Денис Викторович Драгунский

Ночник. 365 микроновелл

Предисловие

Это искренняя книга, читатель.

Монтень

Мне все время снятся сны. С раннего детства. Иногда страшные, иногда интересные, иногда смешные, часто – непонятные. Некоторые повторяются. Например, про большой красивый чужой город; потом я побывал в этом городе. Или про то, что я где-то забыл свой портфель, хотя на самом деле со мной никогда такого не было. Несколько ужасных и загадочных снов я запомнил на всю жизнь; потихоньку пытаюсь понять их значение.

Довольно часто снятся сюжеты для рассказов. Иногда бывает наоборот – напишу рассказ, а он мне потом приснится. Кстати, в моих рассказах действие часто происходит во сне: героям что-то снится, и они, проснувшись, не сразу могут разобраться, где сон, а где «на самом деле». Особенно забавно, что эти рассказы – со снами героев – снятся мне. То есть получается довольно хитрая конструкция. Матрешки своего рода. Или китайские ажурные шары. Но что поделаешь.

В общем, для меня сны – очень важный кусок реальности.

В этой книге записаны все сны, которые мне снились с 1 января по 31 декабря 2010 года. Целый год я спал с блокнотом под подушкой. Спросонья в темноте делал быстрые заметки, отмечал опорные моменты, чтобы наутро вспомнить и записать весь сон. Иногда просыпался, садился в кровати и делал более обширные записи. Особенно когда снилось несколько снов подряд и была опасность, что следующий сон сотрет предыдущий. Такое, кстати, случалось не раз. Было досадно, но, увы, тут ничего не поделаешь. А иногда я шел в другую комнату, садился за стол, надевал очки и записывал все подробности. Бывало, что просыпался утром со свежим ярким сном в голове – и тут же хватал блокнот и ручку.

Получился дневник снов. То есть «ночник», если можно так выразиться.

Здесь записаны все сны, которые я видел и запомнил.

Которые не запомнил – тех, можно сказать, и не было, потому что я про них ничего не знаю: не запомнил, я же говорю.

Вот, например, 1 апреля и 27 апреля мне ничего не снилось. Или я не запомнил, что одно и то же. Поэтому эти дни остались без снов.

Сны записаны так, как они снились.

Безо всяких изъятий, сокращений, исправлений.

Но главное – без расширений, домыслов и дописываний.

Поэтому одни сны оказались длинные и подробные, как целые рассказы. А другие – очень короткие. Буквально две-три фразы. Потому что мне именно так и снилось. В каких-то случаях – полновесные истории, с сюжетом, действующими лицами и обстановкой, с подробностями пейзажа, интерьера и одежды. Иногда даже целые печатные тексты, которые я во сне читал и запомнил, и утром записал.

А в других случаях – какие-то неясные фигуры, голоса.

Смутные ощущения. Что тут напишешь?

Вот, например, сон 31 августа.

Кисейное платье. Тонкое, прозрачное.

Женщина стоит между мной и солнечным светом.

Она молчит, и я молчу. Кажется, она даже не смотрит на меня.

Всё.

Уж поверьте, дорогие читатели и читательницы, у меня достаточно литературных навыков, чтобы раскатать это на полстраницы, а то и больше.

Чтоб было утро в саду, и роса на тяжелых прохладных листьях, и влажный песок на дорожках, и розовое солнце из-за деревьев. И ее зеленые глаза, руки, и вся фигура, которая высвечивается этим бесстыдным сквозным светом. И наши отношения, самое главное. Придумать, кто она, кто я, почему мы встретились утром на этой садовой дорожке. Написать, как я еще вчера приехал к ней на электричке, как шел от станции, мечтая о нашей встрече, и как она сбежала с крыльца, и мы обнялись, и была прекрасная ночь, а на рассвете мы проснулись тайком друг от друга, не хотели друг другу показать, что нам обоим грустно и отчасти тошно. Что мы оба понимаем: ничего хорошего все равно не получится.

Она поцеловала меня в лоб, шепнула «спи, я скоро приду» и ушла. Но я, подождав минуты три, тихонько оделся и бесшумно выпрыгнул в низкое окно, пролез через куст сирени и вышел в сад. И увидел, как она ходит между яблонями, подбирая падалицу, кидая кривобокие недозрелые яблоки в цинковое ведро, а оно отвечает гулким коротким стуком. Глухим колоколом предстоящего расставания.

Или наоборот. Перенести все это в город, чтоб солнце было вечернее, чтоб оно падало в расселину между дальними домами, и она стоит у раскрытой балконной двери, и подробно, вкусно описать комнату, квартиру, цветы на окне, кофейную кружку и ноутбук на столе…

И опять же, рассказать про наши отношения. Но не грузиться среднерусским мелкопоместным эпигонством, как в предыдущем абзаце, а сделать наше свидание веселее, ярче, беззаботнее, страстнее. Обняться, поцеловаться, повалиться в постель – а там уж как выйдет.

А выйдет в любом разе неплохо: ведь мы так молоды, сильны и прекрасны!

Возможно, это было бы мило и даже интересно.

Но это было бы нечестно. Это был бы не сон, а беллетристика.

А моя задача – записать то, что снилось.

Вот как снилось, так и записать.

Теперь несколько технических пояснений.

Если я пишу «женщина», «мужчина», «какая-то женщина», «какой-то мужчина», «кто-то» – то это значит, что речь идет о человеке, которого я только во сне и увидел. То есть о несуществующем, нафантазированном человеке.

Но если мне снится реальный человек, то пусть он и остается сам собою. Я же обещал все записывать честно. Поэтому все имена – подлинные.

Однако в некоторых случаях я предпочел ставить инициалы. Но это уже мое право, дорогие читатели и читательницы.

В угловых скобках – необходимые пояснения. Сведения из реальной жизни, которые помогают лучше понять ситуацию.

И наконец. Если я пишу, допустим, «3 ноября», то это значит, что сон снился в ночь на 3 ноября. То есть ближе к утру. Тем более что раньше половины первого я спать не ложусь.

Наверное, какой-нибудь психолог (или просто умный и проницательный человек) узнает обо мне что-то такое, что я вовсе не собирался рассказывать, выставлять на всеобщее обозрение и анализ. Узнает то, чего я и сам о себе не знаю. Поймет меня лучше, четче, глубже, чем я сам себя понимаю. Но таковы условия игры. Условия, которые я сам себе поставил и выполнил.

Может быть, мои родные и друзья будут недовольны, разочарованы. Надеюсь, что не обижены. Мне остается только уповать на их снисхождение.

В конце концов, это всего лишь сны.

Денис Драгунский

7 января 2011 г., Москва

Январь

Город

В ночь на Новый год мне опять снился город с большими домами и быстрой рекой; река была очень бурная, сильная, она выгибалась жгутом, неслась между гранитными берегами так, что середина реки была выше краев, выше парапетов, и тонкая холодная водяная пыль обдавала асфальт; он был темный от влаги. Кроме этой реки, город прорезали реки и ручьи поменьше, они были в глубоких лесистых оврагах-парках, через эти овраги шли мосты, и иногда так получалось, что мосты оказывались на уровне пятого этажа домов, которые стояли в этих оврагах-парках; получалось, что прохожие могли заглядывать в окна. Окна были очень широкие, трехстворчатые, чисто вымытые, без занавесок. Видны были столы с цветами, картинки на стенах.

Дома были похожи на проекты московских архитекторов тридцатых годов, улицы тоже – всё большое, просторное, ребристое и из хорошего камня. Я видел это на выставках и на картинках.

Опять – потому что такие сны много раз приходили мне в конце восьмидесятых. Приехав в Вашингтон в 1994 году, я с изумлением понял, что мне снилось что-то похожее на этот город. Не весь, конечно, а отдельные места – Фаррагут-сквер, Коннектикут-авеню там, где гостиница «Мэй-флауэр», восьмерной перекресток на Дюпоне…

Второй сон. Песенка

Я сижу на кафедре классической филологии, но не тогда, сорок лет назад, когда учился, а сейчас, в эти дни.

На огромном столе наставлены откупоренные бутылки. Остатки колбасы и сыра на картонных подложках.

Пробки, конфетные бумажки. Подсыхающие лужицы пролитого вина.

Оля Смыка и Оля Савельева поют латинские пословицы на русский, даже на какой-то кабацко-цыганский мотив.

mala herba cito crescit, эх!

epistola non erubescit, эх!

ars longa, эх, да! vita brevis

sit tibi, ой, да! terra levis

Должно быть, оттого, что мне вчера, 31 декабря то есть, звонила Оля Смыка.

Перевод пословиц:

mala herba cito crescit – дурная трава быстро растет

epistola non erubescit – бумага не краснеет

ars longa, vita brevis – искусство вечно, жизнь коротка

sit tibi terra levis – пусть тебе будет земля пухом

Донос

В удобной большой комнате в низких креслах сидят люди. Совещание. Я там не работаю, меня пригласили присутствовать. Ведет заседание Оля, моя жена «к двум Олям из вчерашнего сна никакого отношения не имеет». Может быть, это ее кафедра? Но я точно не знаю, и вообще вида не подаю, что мы с ней знакомы.

Сижу в стороне, наблюдаю. Какой-то очень красивый молодой человек – высокий, изящный, отлично одетый – все время тянет руку. В руке у него листок бумаги. Вот Оля ему предоставляет слово. И он говорит, как все (называя людей по именам) плохо работали в прошлом году. Такой вот «донос вслух». Все очень смущены, но делают вид, что ничего, все в порядке…

Второй сон. В трамвае

Народу довольно много. Я, однако, сижу. Раскрываю портфель, достаю что-то почитать. Вдруг какая-то женщина кричит мне через весь вагон: «Хватит делать бездарные надписи на своей дурацкой книжке!» Я киваю, соглашаюсь. Хотя мне это неприятно, конечно. Тем более что я повода не давал – я достал не свою книжку, и вообще не книжку, а газету.

Снова

Снова трамвай. Холодно, бегу, не успеваю, двери закрылись, трамвай вот-вот двинется, колочу по окну, водитель открывает.

Еду непонятно куда. Рассматриваю людей в вагоне.

Люди все незнакомые, но интересные.

Скользко

Зима, дорога – как будто от метро «Беляево» до метро «Калужская».

Ночь. Длинная улица. Это Профсоюзная улица. Но она совсем другая, чем в реальности. Улица идет вниз и потом вверх, от холма к холму, а поверху – высокий и широкий путепровод, то есть вторая дорога, и машины в основном по ней едут, там, в высоте, а редкие пешеходы и совсем редкие машины – понизу. Мы с Олей идем по этой нижней запущенной дороге, почти по тропинке, – идем в музей какой-то. Идти неудобно – скользкий слежавшийся снег буграми, тротуар нечищеный, иногда попадаются раскатанные темные полосы льда, надо все время смотреть под ноги. Оля говорит: «Давай поймаем такси или сядем на автобус – нам еще очень далеко». И она показывает рукой на здание, стоящее на вершине дальнего холма. В самом деле далеко. И дорога скользкая. И холодно. Но я почему-то настаиваю, что надо идти пешком.

Второй сон. Лестница

Поднимаемся – а если по правде, то не просто поднимаемся, а лезем, карабкаемся наверх по очень крутой и очень неудобной, тесной, скользкой, с высокими ступеньками, бетонной лестнице. Трудно и страшно.

Страшно поскользнуться и упасть, скатиться вниз, страшно вывалиться наружу, потому что у лестницы низкие бетонные перила, а стен нет, холодный мокрый ветер дует в лицо. Лезем на верхний этаж, чтобы попасть в офис, где работает Басилашвили. Да, именно!

Но не актер, разумеется, а какой-то киноперсонаж. Тот, чью роль играет Басилашвили. Сейчас играет, вот как интересно. То есть мы как будто внутри кино. Но – понимаем это. То есть мы актеры на самом деле. Или зрители, вообразившие себя актерами.

Но взбираться по этой лестнице все равно страшно.

Незнакомый человек спускается навстречу. Полутемно, тесно. Едва удается разминуться.

Третий сон. Не входить!

Почти пустая комната. Голая женщина разговаривает со мной. Я при этом одет. Сижу на столе. Она передо мной стоит. Какой-то хороший, дружеский, добрый, даже нежный разговор. Она красивая, стройная. Во время разговора она иногда на секунду обнимает меня за плечи, гладит по руке, я тоже прикасаюсь к ее плечу, но весь разговор совсем обычный, и вообще наше общение – совсем не сексуальное, ни капельки.

Через стеклянную дверь я краем глаза вижу, что какая-то одетая женщина подходит со стороны коридора, берется за дверную ручку и начинает приоткрывать дверь.

Голая женщина вдруг кричит:

– Если эта сука войдет опять…

«Опять?» – мысленно удивляюсь я. Что-то я не помню, как она раньше сюда входила, и вообще я здесь в первый раз. И я спрашиваю:

– А почему опять?

Голая женщина кричит еще громче:

– Если эта сука войдет опять, я просто не знаю, что сделаю!

Так громко кричит, что я просыпаюсь.

Лицо

Смотрю вблизи на женское лицо.

Оно кажется мне чуть больше, крупнее, чем бывает на самом деле. Немного, но заметно. Как будто бы в масштабе один к одному и двум десятым.

То ли я в очках и смотрю с близкого расстояния, то ли просто не знаю что.

Гармоничные, прекрасные черты. Похоже на знаменитую голову Геры из римского музея Альтемпс. На ту, перед которой плакал Гёте. Я тоже ее видел. Но не плакал. Я плакал, взяв тайком за лодыжку Афродиту Книдскую – тоже в палаццо Альтемпс. Плакал я потому, что эту лодыжку показывал нам – в числе прочих бедер, пяток, плеч и кистей рук – преподаватель истории античного искусства Глеб Иванович Соколов. Он показывал нам фотографии таких вот фрагментов, и мы должны были сказать, какая это скульптура. Почему-то я твердо знал – был 1970 год, – что никогда не увижу живую Афродиту Книдскую из палаццо Альтемпс.

И трон Людовизи, где две служанки помогают богине выйти из пены морской, – из того же палаццо – тоже не увижу. Да, я был уверен, что никогда, никогда не подойду, не рассмотрю.

Афродита Книдская мне очень нравилась. Вполне по-мужски. Или ладно – по-подростковому.

Всё это, про Глеба Ивановича Соколова и статую в музее Альтемпс, я тоже вспомнил во сне.

Но это лицо – это была не скульптура. Она была живая, эта женщина крупным планом. Полузакрытые глаза. Непонятно, дремлет она или бодрствует. А если она не спит – смотрит она на меня или сквозь меня. А если на меня – думает сейчас обо мне или о чем-то непонятном…

Врач

Кажется, меня ведут на госпитализацию. Или на консультацию, на экспертизу. В больницу, которая находится там, где Центральный Дом художника. Если стать спиной к Садовой, то чуть правее, за Суриковской школой. Ведут меня – вернее, везут на машине – две женщины. Уговаривают, объясняют, что это очень нужно (но для чего именно нужно, я никак не могу понять-или забыл, когда проснулся). Что меня там проконсультирует одна знаменитая медицинская дама, с которой я буквально вчера встречался на каком-то светском мероприятии, – мне называют ее имя, я ее вспоминаю.

Вспоминаю ее тонкий черный свитер и серебряное украшение на цепочке, и вообще весь ее моложавый вид. Мне объясняют, что всё это для моей пользы, что всё будет хорошо…

Но вдруг становится тоскливо. И ветер на улице тоже тоскливый.

Корыто

Приснилось цинковое корыто, маленькое, как будто игрушечное. Старинное купальное корыто – именно купальное, а не стиральное, – с изогнутыми, как бока виолончели, бортиками, высокими в головах и низкими в ногах. Маленькое корытце, застеленное черным бархатом, и там – разные драгоценности, ожерелья и колье, жемчуга и бриллианты. Я подхожу поближе, хочу взять это корытце в руки и разглядеть эти красивые сверкающие вещицы. Но когда приближаюсь, то оказывается, что маленькое корытце – это на самом деле целое корыто, очень большое, как ребенка купать.

А все драгоценности – фальшивые. Жемчуг – крупная пластмасса, а брильянты – стекляшки.

Смерть

«Тяжелая ночь: около полуночи умерла Э. М., Олина мама, я приехал туда – «скорая», милиция, увоз тела, мы приехали домой в 4, легли в 4.45 – на два часа, т. к. в 9 часов Оля должна была быть в поликлинике и т. д. и т. п. Она ушла, а я остался немного поспать, чтобы встать по звонку Оли и поехать к ней на ту квартиру встретиться с похоронным агентом.»

Приснилось, что я с кем-то говорю по телефону, и тут звонит – по-настоящему, в реальности, – звонит Оля, она звонит на мобильник, и я говорю во сне: «Простите, я сейчас отвечу по мобильному…», – мне там, в трубке городского телефона, говорят: «да, да» – я говорю с Олей, заканчиваю с ней разговор и пытаюсь вернуться в сон, продолжить тот разговор, сонный. Шарю рукой по одеялу в поисках трубки. Трубки, естественно, нет. Тут я наконец просыпаюсь. И совсем забываю, о чем был тот телефонный разговор, который мне снился.

Партия

Я еду в лифте с рыжеватым человеком, у него большие обветренные руки. Он спрашивает, на какой этаж мне нужно, и сам нажимает кнопку, и поэтому я вижу, какие у него руки – широкие, веснушчатые, в коротких рыжих волосках, с потрескавшейся кожей вокруг ногтей. Разговор идет о партии «Союз правых сил» или «Правое дело». Я у него спрашиваю, будет ли эта партия в реальности или так и будут продолжаться какие-то непонятные игры. Он отвечает «Не знаю». Почему я спросил? Потому что вдруг мне показалось, что это Чубайс. Но присматриваюсь – нет, вовсе не Чубайс, ничего похожего, кроме общей рыжеватости.

Кошки и собаки

Просто как будто ничего не снилось. Невнятные журчащие разговоры, мелькание лиц.

Большая лестница. Кошки и собаки сидят на ней и смотрят на меня. Их много. Не очень, но все-таки. Штук по пять. Сидят вперемежку и смотрят.

А я внизу. Какой-то большой холл. Я говорю по телефону и смотрю на них.

Мама

Мама приснилась, как она сидит на веранде и что-то рассказывает. «Что-то вещает», как я зло говорю в уме.

Завтрак закончен. Большой тусклый чайник, из которого доливали кипяток в маленький чайник с заваркой, давно уже остыл. Мы с Л. устали. Нам надоело. Но истома летнего воскресного утра окутывает, оковывает нас. А мама всё повествует – непонятно о чем. Как она ездила в писательский дом творчества Дубулты, под Ригой, и кого там видела, что сказала мадам N и что ответила мадам М, и сама себе смеется, и часы тикают, и кажется, что улетают не просто минуты, четверти часа, часы, утра и полудни – что улетает, стряхивается жизнь. Но я не могу встать – сейчас, во сне, – как не мог встать тогда, наяву, и все сидел часами на этой веранде.

" Ах, наша веранда, «которая тогда еще не была утеплена», как говорили мы дома и с дачными друзьями. Это отдельная история: когда мы затеяли строить для себя дом на нашем участке, то его можно было оформить как пристройку, а пристройку – как «утепление веранды с устройством мансардного помещения над ней». Во как! Поэтому, когда мы вспоминали что-то, случившееся до 1984 года, то шутя говорили: «Это было, когда веранда еще не была утеплена» – то есть когда нового дома-пристройки еще не было.

Ах, наша веранда, квадратная, большая, пять на пять, с трех сторон застекленная широченными, мелко переплетенными окнами, одинарные рамы, то есть в одно стекло, поэтому находиться там можно было, пока на улице тепло… "

Облупившаяся белая краска на оконных переплетах.

Тонкие черные трещины на окаменевшей от времени краске. Замазка, прокрашенная сверху. Старые следы белой краски на стекле. Бузина в окне, в углу между стеклянно-деревянной верандой и желтой оштукатуренной стеной дома.

В этом углу всегда сыро. Круглые камни на земле. Туда льется вода с крыши.

Сырое августовское утро. Мама вещает про Рижское взморье, про писательских жен…

Скоро переезжать в город.

Фигуристка

Советская фарфоровая статуэтка. Просто даже нарисовать хочется. То ли статуэтка, то ли движущаяся куколка, то ли настоящая, живая фигуристка.

Она едет издали, приближается ко мне и уезжает в левую от меня сторону.

Фигурка, в сером полушубке в талию, с красной опушкой, и в красной шапке с серой опушкой, в черных рейтузах, в черных варежках, с накрашенным, бессмысленно хорошеньким личиком, едет на коньках, мерно отталкиваясь ото льда. Едет, выезжая из какой-то дверцы и объезжая меня слева, и вот так – много раз.

Непонятно, она одна или их несколько.

Люстра

Как будто я обвязываю люстру синей изоляционной лентой. Встав на стол, протаскиваю ролик этой ленты между рожками и стеклянными висюльками. Сплетаю вокруг люстры нечто вроде корзинки – непонятно зачем.

Потом иду по длинному коридору. Много дверей. Иду, догоняю какую-то женщину, спрашиваю у нее, куда она идет. Она говорит: «В Молдову». И какое-то еще слово.

Мне кажется, что это фамилия моей знакомой, которая умерла несколько лет назад, но мы – мы с этой женщиной! кто она? – мы не могли узнать точно, когда эта знакомая умерла, и умерла ли вообще.

Странная была история, кстати. Я ей очень редко звонил, раз в год или того реже, она жила в коммунальной квартире, как-то непонятно жила, все время разводилась с мужьями, насмерть ссорилась с родственниками, все время увольнялась с работы, с одной, с другой, везде ее не любили, везде были сплошные подлецы и гады, воры и обманщики… И вот я ей в очередной раз позвонил, к телефону подошла соседка и сказала, что она умерла, и всё, и никаких подробностей, и никаких родных и близких, спросить буквально не у кого. Странная история, это всё я во сне вспоминаю.

И вот я говорю: «Господи, так она, значит, жива и ты к ней едешь? Значит, она не умерла и просто уехала в Молдову?»

Но женщина называет какой-то город, его название звучит похоже на фамилию этой умершей знакомой.

И я понимаю, что просто ослышался.

Карусель

Настоящая карусель, в парке. Скрипучая.

Карусель дверей, турникетов. Круглящийся коридор.

Много дверей. Карусель лиц.

И снова карусель в пыльном парке. На ней кружатся эти лица.

На дачной веранде

Пожилая дама с гладкой прической, очень похожая на дачную соседку Анечку Б., рассказывает:

«Я его любила с четырнадцати лет. Смотрела на него через забор – он был мой сосед, он был старше меня лет на десять, он был ученик моего отца. Я следила за каждым его шагом, знала про него всё. Старалась его встретить на аллее или проводить до автобусной остановки, как бы случайно. Мы были знакомы, да. Мы иногда разговаривали, он мне улыбался. У меня была какая-то своя жизнь, мужья, двое детей, потом с первым мужем я развелась, второй муж умер – или наоборот, я уже не помню. Дети разъехались, а я всё жила здесь и смотрела на него через дачный забор. А потом, наконец, вдруг, в конце концов, получилось так, что у него никого нет, у меня никого нет, он один и я одна, и мне надо было только чуточку подтолкнуть ситуацию, так, случайно встретиться на аллее, поговорить-и мы бы оказались вместе. Я так об этом мечтала всю жизнь. Но вот – не захотела!»

Ампирный лев

Маска льва на желтой стене. Лицом, как мой дедушка Вася.

Смотрю на себя в зеркало и пугаюсь – я стал такой же.

Как белый барельеф на желтой стене ампирного дома на улице Герцена – и как дедушка Вася, который в старости был удивительно похож – мне в детстве казалось, что удивительно похож – на эти маски львов, которые я видел, проходя по улице Герцена; и еще такие львы были на здании университета (старом, «казаковском»).

Рубашка

Снится, что на меня надевают дырявую – вернее, застиранную до дыр, до кружев – бело-желтую рубашку.

Я старик, я лежу на диване. И я прошу только, чтобы верхняя куртка была в порядке. Рубашка бог с ней, а куртку получше, если можно. Кто-то должен ко мне прийти, и я хочу быть аккуратно одетым. Прошу об этом женщин, которые меня одевают.

Очень упорно и отчасти униженно прошу.

Япония

Кто-то громко произносит – «Япония!»

Кусочек японского кладбища.

" Я видел такое, когда был в Токио в 1993 году – на двое суток прилетал, но успел чуть-чуть посмотреть город. "

Длинные плоские дощечки с иероглифами.

Красивая и жесткая темно-зеленая растительность.

Мне кажется, что я туда приду еще не раз, и буду искать чью-то могилу, беспомощно сличая иероглифы на этих дощечках с запиской, которая у меня в руках.

Ощущение буквенного бессилия.

Лифт

Снилось, что я возвращаюсь из Америки с какого-то весьма торжественного мероприятия – с вручения премии целой группе людей, и мне в том числе. Откуда я это знаю? Потому что все вокруг об этом говорят, обсуждают премию.

Но мы еще в Америке. Мы только отправились домой.

И вот мы едем в лифте. Лифт огромный, как целая комната с диваном и пуфиками, на которых сидят люди.

Они постепенно выходят из лифта, остается несколько человек, и тут все начинают ругаться и спорить, кто будет укладывать наши вещи – то, что мы привезли с собою в Америку, какие-то экспонаты. Теперь их надо везти обратно, домой.

Никто не хочет. Все выразительно молчат.

Тетка с красивым портфелем и волосами, собранными в хвост, сидит на пуфике и говорит, что пальцем не притронется к багажу, и вообще гори оно всё огнем, и на самом деле мы ее с кем-то спутали, потому что она не обязана…

Лифт между тем продолжает ехать вверх. В лифте светло – в нем есть окна.

Тоскливое чувство: чужие и неприятные люди вокруг, чужая страна. Надо что-то делать, но непонятно – что, зачем, как, когда. Растерянность.

Гонщик

Сижу на ограждении стадиона, то есть на стенке, которая отделяет беговую дорожку от зрителей.

Лето, ветерок. На стадионе никого. Я один здесь.

По кругу ездит автомобиль спортивного вида, гоняет туда-сюда, то по часовой стрелке, то против. У него открыт капот, а под капотом пусто. Двигателя нет. Или двигатель сзади, а спереди багажник, который открыт, как пасть. И я в эту пасть кидаю камешки, когда автомобиль проезжает мимо. Стараюсь попасть. Иногда удается, и я радуюсь. И совершенно не боюсь, что гонщик остановит машину, выскочит и начнет скандалить.

Кажется, мы с гонщиком приятели.

Сравнение

Пустая, совершенно пустая комната, которую я зачем-то стараюсь запомнить во всех подробностях. Это трудно, потому что подробностей нет, потому что комната совсем пустая и полутемная. Зачем это?

А вот зачем: меня ведут в соседнюю комнату, которая точно такая же пустая и полутемная, и я должен ее то-же запомнить и найти какое-то отличие от предыдущей комнаты.

Пушкин

За столом много народу, мужчины и женщины. Все посылают друг другу записочки с отрывками из стихотворений Пушкина. Пишут, свертывают в фантики, щелкают по ним, фантики летят по полированному столу.

Ловят, развертывают, читают, хохочут. В стихотворных цитатах – какой-то смысл, какие-то намеки.

Такая вот веселая, галантная, старомодная игра.

А я вдруг напрочь забыл все стихи Пушкина, которые знал. Вспомнил только «Отцы пустынники и жены непорочны».

При чем тут отцы-пустынники? И особенно жены непорочны? Люди веселятся, ухаживают, острят… Мне досадно и неловко.

Руки

В гробу лежит покойница. Серые седоватые волосы закручены в пучок. Лежит она как-то неправильно. Я поднимаю покрывало и вижу – у нее руки сложены на левом бедре. Я пытаюсь сложить их по-церковному, на груди. Не получается, руки сами собой складываются слева внизу. А потом – справа внизу. Что делать?

Голос сзади: «Да ладно возиться-то! Сейчас цветочками прикроем, и всё».

Ребята в синих халатах подходят.

Прикрывают цветочками, и всё.

Англичанка

Возвращаюсь в Москву без денег, без документов.

Совсем раннее утро. Пять, начало шестого. Автобус останавливается, я выхожу.

Автобус вроде тех, которые возили пассажиров из аэропортов к аэровокзалу на Ленинградском проспекте. Наверное, сейчас таких уже нет, или почти совсем нет, потому что к аэропортам ходят электрички.

Кстати, в автобус меня посадили из милости: денег у меня не было.

Я стою под эстакадой, которая идет от Остоженки к Комсомольскому, поверх Садового кольца. Жду, когда откроют станцию метро. «Парк Культуры», радиальная.

Денег нет, чемоданов и сумок тоже нет. Хотя нет!

Какие-то сумки всё-таки есть, но нет самого главного – нет портфеля. А в нем бумажник.

Готовлюсь к тому, что сейчас придется просить контролера, чтоб пустил бесплатно, придется рассказывать про свои злоключения…

Начинаю вспоминать, как это случилось. Вспоминаю какую-то внезапную ужасную спешку, какое-то «быстрей, быстрей, а то все здесь останемся!», какой-то бег, чуть ли не на ходу натягивая и застегивая одежду.

Рядом со мной, под этой эстакадой, стоит и тоже ждет открытия метро какая-то женщина. Вернее, обыкновенная тетка. Похожа на простую русскую бабу. То есть самая настоящая простая русская баба: нос картошкой, рыжая крашеная челка, конопатый лоб; закутана в серый шерстяной платок.

Она достает из кармана мелочь и приговаривает: «Сейчас пятачки поищу, вот, вот пятачки на метро у меня».

Люди, которые к тому моменту уже скопились под эстакадой, двинулись к метро, потому что оно открылось.

Я сначала хочу попросить у нее пятачок. Но тут же соображаю, что в метро уже сто лет нет никаких пятачков. Уже давно пятачки заменили на жетоны, а жетоны – на магнитные карточки. И пятачков – таких больших, медных – давно уже нету.

Кто же она такая, обыкновенная тетка, простая русская баба, которая приготовила пятачки на метро? Конечно, она шпионка.

И я кричу этой тетке: «Да ты шпионка! Милиция! Вот шпионка!»

Она злобно зыркает на меня и скрывается в толпе.

Я смотрю ей вслед, вспоминаю ее внешность – и понимаю, что никакая она не русская тетка, а типичная англичанка.

Урок

Учительница иностранного языка грозит мне пальцем.

Какого языка? Не помню. Кажется, английского.

Это частный урок, у нее дома.

У нее очень красиво – в комнате, где мы сидим. Старинная люстра. Тонкий блеклый ковер. Книжные полки до потолка. Книги с красивыми корешками. Да!

Книги английские. Значит, да, конечно, урок английского.

Она черноглазая, яркая, с пышными волнистыми кудрями до плеч.

У нее большие руки с черными волосками на запястьях и выше. Она курит. Когда она грозит мне пальцем-правым, указательным, – я вижу желтое пятнышко никотина на суставе; так бывает у завзятых курильщиков.

И вижу, как вздрагивают слабо сидящие кольца на ее пальцах.

Из чего я делаю вывод, что эти кольца ей достались от ее мамы.

Она как будто понимает, о чем я думаю, и злится, и грозит пальцем еще сильнее.

Она похожа на мою учительницу латыни Валентину Николаевну Ч., только та была добрая и веселая, а эта – злая.

Бездельник

" Очень тяжелый сон, даже записывать не хочется. Но придется. Итак… "

Женщина, немолодая, но очень ухоженная, тщательно одетая и накрашенная, сидит за столом напротив меня, сидит боком, сильно нажимая бедром на край стола-стол очень низкий, так, что столешница глубоко врезается в ее полное бедро, – и говорит мне неприятные вещи. Как будто по списку. Загибая пальцы.

Что у меня нет профессии и карьеры, что я всю жизнь гонялся за небольшими деньгами, именно за небольшими, что особенно смешно, глупо и бесперспективно.

«Тысчонку тут зашибил, тысчонку там перехватил!» – говорит она насмешливо и презрительно. Ничего не планируя, не рассчитывая, ни о чем не думая.

Что пишу я очень средне. На уровне хорошо образованного, начитанного, грамотного человека, но не более того. И что только моя знаменитая фамилия – кстати говоря, полученная мною от отца, который-то и заработал нашу фамильную славу, а я теперь ею пользуюсь, – только фамилия позволяет мне держаться на плаву.

Только из-за этого со мной разговаривают в редакциях, из-за этого меня печатают и читают тоже: «Ну-ка, что там этот младший Драгунский понаписал?»

Что в отношениях с людьми я беззаботен и легкомыслен, что я не умею дружить, не понимаю, что дружба – это тоже труд, душевный труд прежде всего. Что для друзей надо стараться, надо чем-то жертвовать, надо тратить на друзей свое время и, главное, душевные силы. Даже если неохота, некогда, плохое настроение и так далее – надо что-то делать для друзей, да хотя бы звонить им, узнавать, как дела, не надо ли чего… «Потому что иначе это не дружба, а болтовня с собутыльниками!» – говорит она. А я никогда ни для кого не старался, ничем не жертвовал, поэтому и настоящих друзей у меня нет.

А то, что меня зовут в разные компании, – так это потому, что я анекдоты умею смешно рассказывать, и вообще развлекать людей. «Шут, ты только не обижайся, голубчик, ты – шут, тебя зовут в гости, кормят-поят, а ты за это разные байки рассказываешь, развлекаешь».

Что я человек неверный и безответственный, неблагодарный и эгоистичный. Злопамятный, по-мелкому обидчивый, но сам не упускаю случая задеть, уколоть, обсмеять – низачем, нипочему, просто так.

Что я не умею любить. Умею только говорить сладкие слова и дарить сиюминутные ласки. И люблю получать ласки и слушать сладкие слова.

Что я на самом деле не добрый и не щедрый, как мне самому кажется, а просто равнодушный. Если я что-нибудь с легкостью отдаю, какую-нибудь вещь, книгу – да, такое бывает! – то не потому, что я такой бескорыстный.

Не потому, что я хочу помочь или доставить радость, а потому что мне самому это отдаваемое ни чуточки не дорого. Потому что мне наплевать, мне всё равно.

И так далее, и так далее.

И я с тоской понимаю, что эта строгая дама права, в общем-то. Вернее, так – мне нечего ей возразить, потому что она все равно меня переспорит. А еще вернее – мне не хочется с ней спорить, мне это безразлично, мне всё равно… А значит, я на самом деле равнодушный, а именно это она и говорила. В общем, что и требовалось доказать. О, господи!

И тут она добавляет, что я бездельник.

– Бездельник?

– Да, да, бездельник. Если бы не твое (она со мной на «ты») безделье, ты бы даже со своими скромными способностями написал десять, пятнадцать, двадцать серьезных книг! Где эти книги? Ты не желаешь трудиться! Ты, когда жена уходит на работу, ты тут же хватаешь чашку сладкого чая, кусок хлеба с маслом и до обеда читаешь Чехова – в тысячный раз.

– А вы откуда знаете?

– Я все про тебя знаю, – говорит она. – До последней капельки.

Кто она? Какое она право имеет? Откуда знает? Я просто задыхаюсь от возмущения.

Второй сон. Реклама

Читаю объявление в газете: «Секрет вашего успеха-в вашем IQ. Уникальное предложение: услуги по быстрому и надежному повышению IQ! Результат в день обращения!»

Третий сон. Языки

Разговариваю с Олей по-русски и по-английски, попеременно.

Она меняется в зависимости от языка.

То на ней кофточка и юбка в мелкий цветочек в стиле Laura Ashley (деревенско-провинциально-старомодный стиль, рюшечки и кружавчики, «веселенький ситчик») – когда по-английски.

То просто закутана в одеяло – когда по-русски.

А на столе лежит бисерная салфетка, очень яркая.

У шкафа

Переодеваюсь, меняю одежду, но ничего интересного.

То не та рубашка, то не тот пиджак, галстук…

Думаю, как лучше – серый пиджак и черные брюки, или черный пиджак и джинсы, или светлые брюки, или просто без затей – костюм. Но тогда какая рубашка, и еще – с галстуком или без. Когда без галстука, то воротник слишком торчит, выбивается из-за ворота пиджака, ездит туда-сюда. А с галстуком – слишком пошло. И вот так – очень долго. Устал ужасно.

Иван Ильич

Как будто со стороны наблюдаю что-то похожее на инсценировку русской классики.

Но именно «со стороны», а не из зрительного зала. И не просто кусок старинной жизни, в котором я принимаю участие. Нет, именно наблюдаю.

Женщины в длинных платьях. Седобородый мужчина.

Он хворает, но не хочет ложиться в постель, не хочет звать докторов. Потом всё-таки приходит доктор, тоже по-старинному одетый, в сюртуке. Вообще всё кругом темно-коричневое, только белым сияют манжеты.

Женщины шепчутся с доктором, мужчина вопросительно и жалобно смотрит на них.

У меня в голове одна мысль: «Вот сейчас я догадаюсь, что это такое. Сейчас я пойму, что это за сцены, откуда, из какого произведения. Но только бы не «Смерть Ивана Ильича»! Только бы не «Смерть Ивана Ильича»!»

Несколько раз у меня в ушах звучит это название.

Так и осталось непонятно, что это такое. Но у меня остается надежда, что это – другое, не то, не самое страшное.

Опять

Очень короткий и опять неприятный разговор.

Опять – потому что это продолжение или даже повторение сна 27 января. Опять эта женщина говорит мне про меня разные обидные и злые вещи. Может быть, справедливо говорит, но от этого еще обиднее.

Второй сон. Вытрезвитель

Мы с моей дочерью Ирой попадаем в странное здание.

Сначала мы на первом – то есть верхнем, надземном – этаже. Кругом ходят люди в костюмах, похожих на пижамы. Как будто форма хирургов, только не зеленая, а серо-бежевая. Нам говорят, что это вытрезвитель.

– А где вытрезвляемые? – спрашиваю я.

– В нижнем этаже, – отвечают люди в серо-бежевых пижамах.

Мы спускаемся туда.

Это подвал. Длинный коридор, лампы дневного света.

Двери, двери, двери.

Люди в серо-бежевой форме носят туда-сюда длинные носилки. Выносят из одних дверей, вносят в другие двери. На носилках лежат люди – мужчины, укутанные серо-бежевыми одеялами. Видно глазами, каковы эти одеяла на ощупь – бархатисто-шершавые. Грубо-бархатистые.

У людей на носилках красивые восковые лица. Они совсем не похожи на пьянь, которую – как нам кажется – должны собирать на улицах и держать в вытрезвителе. Лица неподвижные и строгие.

– Они мертвые? – спрашиваю я.

– Они пьяные! – убежденно говорит один из сотрудников.

Но мы не верим. Мы с Ирой молча переглядываемся.

Диагноз

Как будто бы продолжение предыдущего сна.

Такое же помещение, но только на носилках – я.

Меня несут, вносят в комнату – это кабинет КТМ, компьютерной томографии. Меня перекладывают на узкие салазки и засовывают в тоннель томографа. Я лежу и слышу эти звуки, стуки томографа, эти громкие щелчки, и я пытаюсь уловить слово, в которое они складываются, что произносят: «папа папа папа» или «трата трата трата» или «тонко тонко тонко», какие-то вот такие, двусложные, с ударением на первый слог, энергичные слова, хореические.

Но вот меня вынимают. Снова перекладывают на носилки. Носилки ставят на стулья у стены.

Ужасный разговор врачей, глядящих на пленку, где в квадратиках сфотографирован мой нашинкованный мозг:

– Объем, видите.

– Вижу. Объем. Опухоль.

– Молодая опухоль.

– Да, совсем молодая…

И я не могу понять: молодая – это хорошо или плохо?

Молодая – то есть сильная и быстрорастущая? Или ее еще можно поймать, вылечить, раз она еще молодая, то есть не успела развиться, разрастись?

Но в любом случае ужасно, страшно.

Сажусь на носилках (почему-то я остаюсь на них, хотя чувствую, что могу ходить). Потом свешиваю ноги наружу. Ребро носилок врезается мне в ноги, в заднюю часть бедер. Больно и неудобно сидеть.

Февраль

Стена

Сначала снится что-то огромное, очень большое, громадное, гигантское – именно «что-то», потому что непонятно, что это на самом деле такое, кусок чего, часть чего эта громадина. Будто бы я стою в поле у стены.

Она уходит вверх и теряется в мареве облаков, она уходит вправо и влево и тает в тумане. Светло. Она полупрозрачная – кажется, что за ней какое-то дальнее свечение, но больше ничего не видно.

Но я знаю, чувствую, что на самом деле это не стена, а сторона – то есть грань – огромного куба.

Второй сон. Великаны

И тут же, рядом с этой стеной – но уже это матовостеклянная стена какой-то комнаты, – вдруг появляется высокая – заметно выше меня – девушка. И еще более высокий парень, почти на голову выше нее. Я ему советую к ней подкадриться – именно такими, как бы чужими, не своими словами говорю: «Смотри, какая классная. Красивая, стройная. Рослая! Как раз по тебе. Подкадрись к ней». Он говорит: «Она мне не нравится». И отворачивается от нее. А она, наоборот, к нему нахально и открыто пристает, пытается его обнять и говорит: «А я хочу с тобой завести романчик!»

Тоже вот именно такими словами. А он ее грубо отшивает. Что-то вроде: «Ты? Со мной? Романчик? Ха-ха!

Ишь, чего придумала!»

Вдруг появляется еще один парень, совсем здоровенный, еще выше ростом, чем тот. Говорит первому:

«Я сейчас тебе бороду вырву!» Хотя тот без бороды. Начинается драка. Просто битва великанов! Они дерутся, тускло отражаясь в матово-стеклянной стене.

Черно-белое

Четыре негра в белых халатах. Врачи. Плавно двигаются вокруг операционного стола.

Похоже на оживший рисунок Бердслея.

Велосипед

Едва ли не первый раз в жизни мне снится, что я еду на велосипеде.

" Хотя все детство, все подростковые годы я просто не слезал с велосипеда. "

Еду с дачи на Тридцать шестой, или на Километр, так мы называем место, где городок у Калужского шоссе и где поворот к нашему поселку. " Остановка «36-й километр». Собственно, поворот у остановки «Школа», она от Москвы следующая. Совсем давно этой остановки не было, был просто поворот. Но потом сделали новую остановку, и вся деловая, так сказать, активность – магазины, рынок, стоянка такси, кафе – переместилась именно сюда. А остановка «36-й километр» пришла в запустение, просто остановка, и все. Но по привычке главный выход на шоссе называют «Тридцать шестой». Мы называем, поселковые старожилы. "

Да, мне снится, что я еду на велосипеде, но никакой радости от езды у меня нет – хотя в детстве я обожал велосипед, просто не слезал с него, – наоборот, мне тревожно и гадко на душе, и я понимаю почему – потому что я вспоминаю, как у моей дочки Иры – ей было тогда лет тринадцать – украли велосипед у магазина.

Вспоминаю, и мне начинает сниться, как она мне позвонила на дачу из автомата – там у магазина были автоматы – и сказала, плача: «У меня велосипед украли».

Наверное, я был отчасти виноват. Я послал ее в магазин, купить какую-то чушь, вроде маникюрных ножниц, она – вроде бы! – куда-то задевала, потеряла маникюрные ножницы, и я сказал: «А раз потеряла, вот теперь поезжай и купи!»

Ножницы она купила очень плохие. За восемьдесят копеек, прекрасно помню. Какие-то тупорылые, нелепые.

А велосипед оставила на минутку около входа – она часто так делала, вообще там всегда стояла гора велосипедов, и никто не брал – а вот в этот раз увели.

Она позвонила, и я пешком быстро пошел ей навстречу, у меня в руках была тяжелая трость, и я смотрел на всех велосипедистов, которые ехали навстречу, бешенство меня охватило, и если бы я увидел какого-нибудь паренька на похожем велосипеде – наделал бы дел, честное слово…

Потом мы даже позвонили в милицию, приехал к нам на дачу наш районный следователь Волков, чудесный человек, майор, кажется. Принял заявление, но сказал, что наш велосипед уже, наверное, развинчивают на запчасти. Очень было обидно. Все это вспомнилось во сне, и проснулся с гадкой мыслью, что вору легче, чем потерпевшему, что если бы я даже свой собственный – то есть дочкин собственный – велосипед стал бы отбирать назад с помощью дубины, то я же был бы и виноват…

А вор бы сказал, что он «просто хотел прокатиться».

Тьфу.

Чай

Я рассуждаю о способах заварки чая.

Сижу за длинным низким столом, передо мной расставлены коробочки с разными сортами чая, на спиртовках в круглых колбах подогревается чистейшая вода. Чайники – железные, глиняные, фарфоровые, стеклянные.

Чашки, ложки, ситечки. Перед столом, на табуретах и подушках, сидят люди и смотрят на меня. Я объясняю – какой чайник подходит для какого сорта, какие нити пузырьков должны быть в закипающей воде, сколько времени заваривать, как переливать из заварочного чайника в сервировочный и прочие секреты.

Все на меня смотрят. Кто-то записывает в блокнот.

А я вдруг понимаю, что притворяюсь. То есть обманываю этих людей. Потому что на самом деле я не разбираюсь в этих чайных тонкостях.

Но продолжаю говорить, на ходу сочиняя красивые подробности.

– Чай знаменитого сорта «зеленый гравий императорского сада» нужно заваривать водой, пузырьки в которой дошли до стадии «дракон поднимает гребень», и наливать ее в глиняный чайник струей толщиною в мизинец младшей сестры воина и высотой в два размаха крыльев бабочки, которой приснилось, что она – философ Чжуан Цзы.

То есть бред, чушь, ахинея. Очень стыдно. Но все записывают.

И я на всякий случай записываю тоже.

Второй сон. Записи

Записываю что-то в блокнот, сидя на унитазе.

Кто-то из домашних вежливо стучит в дверь и спрашивает, долго ли я там буду заседать.

Я говорю:

– Сейчас вот буквально два слова допишу…

Снаружи смеются.

Бабушка

Звонит телефон в нашей коммунальной квартире, в нашей первой коммуналке, где мы жили в бабушкиной комнате впятером: бабушка, папа, мама, няня Ася и я.

Звонит телефон, черный, с тяжелой трубкой на прямом шнуре, с металлическим диском, на котором награвированы буквы, а в дырочках видны цифры. Телефон, прикрученный к стене, в которую вбиты два гвоздя.

Один сверху, и на нем висит карандаш на суровой нитке, которая затянута на прорезанной перочинным ножичком неглубокой бороздке: чтоб не сползало. Второй гвоздь ниже, и на него нацеплено несколько бумажек, несколько тетрадных листочков: для общего блага, записать что-нибудь. Стена покрашена темно-бежевой масляной краской, и на ней всё равно написаны номера и слова вроде «Галина Георгиевна», «домоуправление» и «такси». Такси помню: Б-5 00 00.

Звонит телефон, в квартире никого нет, я беру трубку, я не маленький мальчик, мне не пять и не шесть лет, как тогда. Но и не столько лет, сколько сейчас. Мне лет десять – пятнадцать, я говорю: «Алло, алло!»

Мне говорят:

– Это Денис? Это Денис Драгунский?

– Да, да.

– Это из милиции звонят. Мальчик, твоя бабушка Рита разбилась на машине. Насмерть.

– Бабушка! – Я вскрикиваю, я поражен, я убит, слезы сразу полились, но через несколько мгновений соображаю: какая машина? при чем тут бабушка?

– На какой машине? – спрашиваю.

– На «ЗИМе», – говорят в трубке.

– На каком? – Я ничего не понимаю.

– На собственном, – говорит человек. – На собственном автомобиле марки «ЗИМ». Она не справилась с управлением, выехала на встречную и столкнулась с грузовиком.

– Неправда! – кричу я и вешаю трубку.

Конечно, неправда! Откуда у моей бабушки собственный автомобиль «ЗИМ» – правительственный лимузин? Да, в то время они были в продаже, я даже помню цену – сорок тысяч дореформенных рублей; об этом говорили; их иногда покупали разные академики и народные артисты, но при чем тут моя бабушка?

– Неправда, – говорю я и стукаю по телефону ладонью.

Поворачиваюсь и натыкаюсь на маму с папой.

Папа молчит. Мама гладит меня по голове.

– Правда, – говорит мама. – Папа купил бабушке машину «ЗИМ». Ты же помнишь?

И я вдруг вспоминаю, как прошлой зимой, под Новый год, папа вдруг позвал всех нас во двор, мы вышли, и там стоял новый темно-бежевый «ЗИМ», длинный, великолепный. И папа сказал, что вот, в благодарность за все заботы, в знак любви, он на все заработанные в прошедшем году деньги купил своей маме самую лучшую машину.

Мне радостно за бабушку, потому что она вся сияет. Но немножко обидно за мою маму: видно, что она бы сама не отказалась от такого подарка.

Мама спрашивает:

– Рита Львовна, что же, вы будете сами водить машину?

Бабушка отвечает:

– Я ведь жила в Америке! В Америке все женщины водят!

Она садится за руль и уезжает.

Навсегда.

Портфель

Забыл портфель в троллейбусе. Выскочил очень быстро, потому что зачитался газетой или засмотрелся в окно, не помню – помню лишь, что очень быстро выскочил, а портфель забыл. На сиденье, у окна. Я сидел у окна, а портфель рядом стоял. Я выскочил, троллейбус ушел, и тут внезапно чувствую – в руках легко и пусто, нет портфеля. Черт!

Бросился следом, а троллейбус уже переехал перекресток, и уже снова пустили машины поперек. Троллейбус на той стороне перекрестка стоит на следующей остановке, а я не могу перебежать улицу. Только дали зеленый свет – троллейбус поехал дальше.

Поднимаю руку, ловлю такси, говорю: «Вперед, троллейбус догоним».

Догоняем. Потом обгоняем. Ждем его на остановке.

Я вбегаю в троллейбус и вижу – вот он, портфель. Стоит, где я его оставил. На сиденье, у окна.

Смеюсь от радости, машу рукой водителю троллейбуса, жестами объясняю, что это мой портфель, который я забыл. Хватаю его и вижу, что это не тот портфель. Хороший, из мягкой желтой кожи – но другой. Не мой.

Что за шутки? А где мой?

И тут я вспоминаю, что сегодня специально вышел из дому без портфеля.

И мне совершенно наплевать, чей это портфель в троллейбусе и откуда он взялся.

Машу рукой водителю и выскакиваю из троллейбуса на морозную улицу.

Лекция

Пытаюсь объяснить студентам разницу между модерном и постмодерном.

Не получается. Для начала никак не могу объяснить, что «эпоха модерна», «стиль модерн» и «модернизм» – вещи совершенно разные. До «постмодерна» мы так и не доходим.

Зато мы открываем окно и по одному, человек тридцать студентов и я, самый последний, выходим, а если честно, то вылезаем, выпрыгиваем на улицу. Это Якиманка, которая застроена как музей архитектуры ХХ века. Красивые, чисто отмытые здания. Хрустальные окна. Сияют начищенные до блеска гнутые медные прутья «стиля модерн», стальные брусья конструктивизма, бронзовые дверные ручки и узорчатые накладки сталинского ампира. Я пытаюсь объяснить студентам, что сталинский ампир, как ни смешно, тоже стиль эпохи модерна. Но не «стиль модерн» и не «модернизм».

Тем временем здание, откуда мы вышли – вылезли из окна, – начинает гореть. Желтое пламя, клубы ярко-серого дыма.

То есть мы вовремя убежали, получается. Но мы не знали, что будет пожар. Просто как-то так совпало.

Бренд и фейк

Женщины в одинаковых – ну, почти одинаковых – черно-белых костюмах, с черно-белыми сумками. Костюмы и сумки будто бы в шахматную клетку, хотя на самом деле нет, просто много черного и белого и много прямых линий. Но издалека кажется именно так: все в шахматную клетку. Женщины прохаживаются, косо глядя друг на дружку. Перешептываются. Их передвижения похожи на танец.

Я втираюсь в их толпу – это на обширной террасе над парком – и стараюсь подслушать, о чем они шепчутся.

Они выясняют, у кого костюм настоящий, фирменный, брендовый, а у кого подделка, «фейк». Очень злые у них глаза.

Старинная книга

Ворох суперобложек – прямо на полу, в комнате, в углу. А книги на полках стоят просто в переплетах. Как будто их только что раздели, сняли суперобложки.

Я этого не люблю. Книга должна быть в том виде, в каком она издана. Снимать суперобложки – неправильно.

Поэтому я пытаюсь навести порядок. Поднимаю несколько суперобложек с пола, иду к полкам – а там книг целый стеллаж с пола до потолка – и начинаю искать. Глаза болят от пестроты книжных корешков. Неудобно. Тогда я делаю наоборот – беру наугад несколько книг с полки, сажусь на пол и начинаю искать их обложки. Тоже нехорошо – бывают же книги, которые издаются без суперобложек. Непонятно, что делать.

В глазах все мелькает и прыгает. Раскрываю первую попавшуюся книгу.

Там какой-то старинный переводной текст, примерно такой:

…я рано вкусил горечь унижений, ибо отец мой, скромный чиновник в канцелярии государственных доходов, внезапно лишился места по интригам городского советника господина Делароша. Я не знаю, чем это было вызвано: мы были бедны, и никакого имущества, на которое желал бы наложить свою лапу этот алчный крючкотвор, у нас не было, если не считать дома, который мы хоть и называли «своим», однако же на самом деле взяли его в пожизненную аренду у доброй госпожи Круасет, крестной матери покойного отцова брата, умершего в 17** году от болотной горячки. Все в городе знали, что этот дом нам не принадлежит. Не было тут и любовной истории, которая заставила бы Делароша так вцепиться в нашу несчастную семью и так упорно вредить моему отцу, словно бы требуя от него чего-то. Моя матушка была немолода и некрасива, страдала излишней полнотою ног, а на левой щеке носила след сильного ожога – нетрезвая кормилица едва не спалила ее в камине, когда ей было менее года. Красавицы сестры, на которую мог бы посягнуть распутный Деларош, у меня не было также: я рос единственным ребенком в семье. Так что причина несчастий моего отца была для меня тайной, которая, однако, наполняла мою жизнь. Припоминая первые впечатления детства, скажу, что самым ранним воспоминанием моим были проводы отца холодным сентябрьским утром. Дело в том, что старый король скончался полгода назад, и новый юный монарх должен был ехать в Реймс свершать обряд коронации железной короной франкских королей, хранящейся в тамошнем соборе. Известно было, что Его Величество проедет через городок N, что в пятнадцати лье от нас, и, возможно, там и заночует. По этой причине отец решил поспеть туда, броситься к стопам молодого монарха и попросить о милости и защите. Помню смутно, как матушка вечером зашивала ему камзол и собирала в сумку печеную к урицу и хлеб; помню явственно, как он ранним утром, уже взобравшись на коня…

И я чувствую, что не могу остановиться, что я читаю уже из последних сил, что я устал, что у меня болит голова, мелькает в глазах, но какая-то неведомая сила заставляет меня читать, читать, читать…

Сектанты

Это в каком-то далеком городе.

Я сижу в гостиничном номере, очень дешевом, обшарпанном, неудобном. Чтобы выключить лампочку и включить кипятильник, надо отодвинуть кровать, а для этого попросить сектантов, которые сидят на кровати, – попросить их встать и отойти в сторонку.

Сектанты пришли ко мне рассказать о своей секте.

Я журналист из Москвы, приехал в их город, они об этом как-то узнали и пришли ко мне. Трое мужчин и три женщины. Все высокие, белобрысые, мужчины коротко стрижены, у женщин скромно уложенные тонкие косы. Серые глухие куртки, пуговицы до горла. Мужчины в серых бесформенных брюках, женщины в очень просторных длинных юбках. У всех большие трудовые руки, белые и набухшие, с продольными складками на подушечках пальцев. Пальцы «побобели от воды» (то есть стали как бобы), как говорила моя бабушка. Наверное, они подолгу стирают вручную или моют посуду или полы. Я вижу это, потому что они сидят, положив руки на колени ладонями вверх. Это у них какой-то особый жест, они так показывают свою искренность.

Трудно понять, сколько им лет. Выглядят все одинаково: самое маленькое – двадцать пять, самое большое – пятьдесят. Но точнее – неясно. У них здоровое и бесцветное обличье.

Сначала я решил, что они пришли пожаловаться на утеснения со стороны властей. Но нет! Они приглашают меня вступить в свою секту. Объясняют догматику.

Неторопливо и как-то холодновато. Райского блаженства не обещают, истину не пророчат, грешников не обличают.

Мне становится скучно.

Меж тем закипает вода в трехлитровой стеклянной банке, куда я сунул кипятильник. Непонятно, как разливать кипяток по чашкам. Сектанты говорят, что надо банку обхватить полотенцем.

Одна из женщин идет за полотенцем в ванную – точнее, в ужасный гостиничный санузел, где душевой кабины нет, а просто дырка в полу, и стены просто оштукатурены, и штукатурка уже обваливается, и виден корявый низкосортный кирпич с неаккуратными швами.

Мне неловко, что она туда зайдет, и потом, я же хозяин, я должен ухаживать за гостями, и поэтому я устремляюсь за ней, говоря: «Что вы, что вы, я сейчас сам принесу».

Мы оказываемся в этой, так сказать, ванной.

Вдруг она говорит мне: «Вымылся бы хоть». Смотрит близко-близко. Ее бесцветные глаза сливаются в один, я чувствую ее дыхание. Она снимает с меня рубашку и майку, разом, через голову и спрашивает: «А мыло тут где?» Я говорю: «Должно быть тут где-то». Она снимает с себя свою куртку. У нее широкие плечи и маленькая острая грудь. Я говорю: «Вот оно, мыло». И показываю ей на бесформенный кусок коричневого хозяйственного мыла, прилипшего к стене, как раз к тому месту, где обвалилась штукатурка, где виден кирпич, – и вот на этот кирпич и налеплен большой комок мыла. Руками его не возьмешь и не отковыряешь – плоский и сильно присох.

Мы с нею включаем гибкий душ и пытаемся водой как-то отмочить мыло от стены. Не получается. Но зато оно начинает пениться. «Это они специально так его прилепили, наверное», – говорю я. «Да, наверное, специально», – говорит она. Набирает пену в ладони и моет мне лицо. От ее рук сильно пахнет дешевым хозяйственным мылом.

Лед

Сколотый с дороги грязноватый лед сначала набросали у калитки Натальи Селезневой, нашей дачной соседки.

Она живет напротив, через дорогу, у нас дом номер один, у нее дом номер два. Селезнева недовольна, что-то сердито говорит рабочим, которые этот лед набросали. Я говорю: «А в самом деле, что за дела – заваливать калитку». Тогда этот лед начинают переносить на нашу сторону, но уже не к калитке, а прямо на наш участок, на дорожку близко к крыльцу. Маленький, почти игрушечный трактор толкает эту кучу льда сначала по дорожке, а потом спихивает вбок. Я говорю: «Вы что делаете?» Человек, сидящий на тракторе, отвечает:

«У вас тут клумба, да? Для ваших цветов стараемся. Лето придет, лед будет таять, и клумба будет постепенно увлажняться, увлажняться…»

Второй сон. Газета

Газетная статья, экономический комментарий, что-то про валютно-финансовую политику, ничего не понятно, мелкие буквы теснятся, строки набегают, глаза болят, читаю из последних сил, как будто бы стараюсь успеть, как будто бегу следом за текстом, – мучительное насильственное чтение.

Больница

Умирающий человек просит врача:

– Я скоро умру, я знаю. (Врач кивает.) Скажите моим родным, что я умер, пока я еще не умер. Вот прямо сейчас пойдите и скажите. Они ждут в приемной, я знаю.

И включите громкую связь. У вас есть громкая связь?

(Врач кивает.) Я перед смертью хочу услышать, что они скажут. Как они среагируют.

Врач говорит:

– Хорошо.

Уходит. Возвращается через несколько минут. Больной в тревоге:

– Почему я ничего не слышу?

– Наверное, они подавлены горем, – говорит врач.

– Но я не слышал, как вы сказали, что я умер!

– Я сказал, честное слово!

– Я ничего не слышал! – настаивает больной.

– Но я точно сказал. Может, громкая связь барахлит.

– Черт! – кричит больной.

– Не волнуйтесь, – говорит врач. – Я сейчас вызову электрика, он починит связь.

– На черта мне ваш электрик, если вы им уже всё сказали!

– Извините, – говорит врач и начинает возиться с приборами, которые стоят рядом с кроватью.

Больной засыпает. Или умирает, непонятно.

Сдача

Я прочитал лекцию.

Мне должны 1500 рублей. Мне дают красный пятитысячный билет и просят сдачу три с половиной тысячи.

Сдачи у меня нет. Говорят: «Тогда в другой раз. Вот вы у нас еще одну лекцию прочитаете, и уже накопится три тысячи. А потом еще одну – и будет четыре с половиной. Пятьсот рублей-то у вас найдется, наверное?»

Я говорю: «Нет уж, давайте деньги сейчас!»

Они говорят (какая-то дама-бухгалтер говорит): «Тогда дойдите до метро и разменяйте, а сдачу принесите».

Совсем с ума посходили.

Исторический фильм

Смотрю грандиозный фильм о наших кораблях в Тихом океане. XIX век, кругосветное путешествие, красиво и дорого снято. Настоящие паруса, мачты, весь старинный морской антураж. Главного героя, старого русского матроса, играет Евгений Леонов. Потом он совершает много подвигов. А в начале фильма его порют линьками («кошками») за то, что он – то ли от голода, то ли из баловства – съел жареную курицу, которую нес в капитанскую каюту.

Город Стрый и город Самбор

Мне снится, что два этих западноукраинских городка (в которых я не был конечно же) находятся очень близко друг от друга, совсем рядом, и разделяет их глубокая яма. Ров, оранжевый и глинистый. Перекинуты мостки из досок. Мостки – сильно сказано: просто доски. Толстые, но все равно прогибаются. Я иду из Стрыя в Самбор.

Навстречу мне – из Самбора в Стрый – идет девочка.

Рыжая. Очень похожая на Иру, когда она была маленькая.

Мы не можем разминуться на мостках.

Доски качаются.

Всё.

«Добавление. Соблазн продолжить расстрелом. Что мы с маленькой рыжей девочкой падаем в яму, на кучу шевелящихся умирающих тел.

Потому что под Самбором много расстреляли людей.

Но я честно записываю сны. Расстрел мне не снился.

Но мог бы присниться. Исходя из сна в следующую ночь.»

Гитлер

Гитлер на самом деле не застрелился, а скрылся, уехал в Бразилию.

Женился на креолке. Детей нарожал. Вот он, на фотографии, худой загорелый старик с утиным носом и сутенерскими усиками. В белой шляпе, в рубашке с расстегнутым воротником, в белых брюках. Он стоит на улице. Наверное, это Рио-де-Жанейро. После карнавала, наверное. Кругом остатки праздника – валяются огромные бумажные цветы, флажки и звездочки.

Это фотоснимок. Шестидесятые годы, судя по машинам на заднем плане.

Рядом с ним его жена, толстая старая креолка. Смеется, показывает белые зубы. Он тоже улыбается и как бы шутя выпучивает глаза и смотрит немного вбок, делает этакий выразительный взгляд старого бонвивана.

– Это Гитлер, Гитлер! – говорит какой-то человек и сует мне в руки увеличительное стекло, чтоб я получше разглядел фотографию.

Но я и так вижу.

Две пары

Мы с Олей в Испании. Туристическая поездка. С нами еще две пары, про которые я знаю – сквозь сон понимаю, – что в жизни они женаты наоборот. Не так, как во сне. На самом деле Коля женат на Наташе, а Саша – на Татьяне. А во сне – Саша на Наташе, а Коля на Тане.

Или это они только на время поездки затеяли? Непонятно.

К концу поездки выясняется, что Испанию мы так и не повидали, потому что все время ушло на разбирательства с номерами и с гостиничным персоналом. Сплошные переезды, доплаты, перенос вещей с этажа на этаж.

И еще наши друзья всё время ссорились. И друг с дружкой, и парочка с парочкой. А мы целыми днями их мирили. Бегали из номера этих в номер тех и обратно.

Часами сидели в холлах и выслушивали: «А он мне, а я ему, да как она могла, да он совсем совесть потерял…» и так далее.

Никак не можем решить, к кому пойдем в гости в последний вечер. Каждая парочка накрыла стол в своем номере. Но между собой они уже насмерть поссорились.

Вдруг я вспоминаю, что в день приезда истратил десять евро на стакан сока. Почему так дорого? Всего один стакан сока из картонного пакета. Мне очень жаль этих денег.

Юг

Молодежь, много молодых людей бродит по улице.

Какие-то трущобы, разруха, грязь и яркое солнце.

Носилки стоят на тротуаре. В них кто-то спит. Видно, что это его кровать, а этот кусочек разбитого асфальта – его дом. Банка пива стоит в изголовье.

Подбегает мальчишка, протягивает руку к пиву.

Спящий на носилках начинает рычать, не открывая глаз.

Мальчишка отскакивает.

Второй сон. Отпуск

Л. и О. разговаривают о поездке в Эмираты. «Погреться на солнышке».

Мне странно слышать этот разговор.

Пруды

В Ватутинках, то есть в городке, рядом с которым наш дачный поселок, стройка.

Нечто несусветное, вроде громадной плотины. До неба!

Но это далеко, в двух километрах примерно.

А у нас в поселке почему-то появились пруды.

Иду по аллее и вижу – кругом пруды, почти на каждом участке. Причем довольно высоко. У прудов – насыпные высокие берега, и получается, что они сильно выше уровня земли, выше уровня дороги, по которой я иду. Где-то на уровне моей груди – зеркало бесконечных прудов. Страшно, что насыпные берега вдруг рухнут, и вода польется на дорогу.

Поликлиника. Скучно

Иду записываться к врачу. Регистратура на втором этаже. Поднимаюсь по лестнице, занимаю очередь. Я пришел не один, какая-то женщина ждет меня внизу, курит на крылечке. Кто она такая, кем она мне приходится, я не знаю. Однако она меня ждет, и я раза три спускаюсь к ней сказать, что мне осталось стоять двадцать человек, десять, пять… Она говорит: «Постой со мной, не беги туда, очередь не пройдет, лучше поговори со мной». Хорошо, ладно. С ней – скучный разговор о гриппе, вакцинах, антибиотиках. Я опять поднимаюсь в регистратуру. Записываюсь, получаю талончик.

Иду по лестнице вниз. Внизу стоит парень, очень похожий на Сашу Молчанова, моего знакомого, драматурга и журналиста. Я сажусь на перила и таким манером спускаюсь вниз, очень лихо, по-школьному. Он удивленно смотрит на меня.

Сквозь этот сон: успею – не успею? Вбежал в регистратуру – слава богу, еще два человека до окошечка, не пропустил очередь.

Потерял бумажник, схватился за карман – пусто, ужас какой, что делать? Фу, вот он, во внутреннем кармане пальто. Прямо сердце сжалось сначала, а потом стало стучать медленно и успокоительно.

Женщина, которая меня ждет, – довольна она или недовольна? Спускаюсь вниз, она скупо улыбается мне.

Значит, довольна. Очень хорошо.

Боже, как скучно!

Калининград

В Калининграде еду в автобусе и спрашиваю про странный дом в отдалении: «Что это у вас тут построено?»

Женщина отвечает: «Ничего!»

Она сидит на другой скамейке, через проход.

Спрашиваю ее, сколько стоит проезд, сколько передать водителю.

Она говорит: «Нисколько!»

Едем молча. Я вспоминаю, что мне надо купить что-нибудь к ужину.

Я спрашиваю: «Тут есть магазин поблизости?»

Она отвечает: «Нет!» А потом смеется: «Ах, я шучу!»

И садится рядом со мной.

Писатель

Агатовое белое мужское кольцо очень большого размера.

Вдова писателя показывает мне это кольцо.

Я никак не могу вспомнить, догадаться, сообразить, что это за писатель, как его звали. Я слушаю низкий надменный бас старухи, рассматриваю кольцо, но тайком озираюсь, пытаюсь по портретам на стенах, по книгам на полках все-таки сообразить, кто это такой.

Не получается.

Пансионат

Последний день, вечером автобус. Не хочется уезжать.

Комната, то есть пансионатский номер. Женщина лежит, укрывшись пледом. Почти плачет: ей тоже не хочется уезжать. Говорит: «Погладь, потрогай меня». Я сажусь на край кровати, рукой залезаю к ней под плед, глажу ее ноги, она в брюках, расстегиваю молнию на ее брюках, глажу ее голый живот, сдвигаю вниз ее трусы, глажу ниже. Она закидывает голову и дрожит всем телом, все сильнее и сильнее; кровать бьется о шкаф – старая расшатанная пансионатская кровать громко колотится о кривобокий желтый шкаф.

Я вижу в окне дерево, увешанное скворечниками, похожими на школьные пеналы.

Я говорю: «Смотри! На дереве как будто пеналы висят!»

Она кричит: «Не вижу! Тебе кажется! Какие пеналы?

Ты все выдумываешь!»

Кричит зло, как будто сто лет эту злость копила.

Бесстыдницы

Редакционная комната, столы с кучами бумаг, широкие низкие окна, заставленные жухлыми цветами и канцелярским хламом, низкие дерматиновые диваны.

Редакционные сотрудницы хвастаются друг перед дружкой своим бельем, расстегивая кофточки, задирая юбки, приспуская брюки.

А одна и вовсе лежит под тонким пледом на диване и рассказывает, не стесняясь подробностей, как она провела прошлую субботу на даче «у одного мальчика».

Не стесняясь меня, вот что самое противное.

Я сижу за компьютером, правлю текст, стараюсь втиснуть его в полосу, сокращая буквально по слову, по букве.

Кажется, тот «один мальчик», о котором она рассказывает, это я и есть.

Или не я? Стараюсь уловить подробности.

Потому что я не уверен, она это была или не она в прошлую субботу. Смотрю на нее пристально, она бесстыдно смотрит мне в глаза, продолжая с хохотом говорить:

«А потом мы выпили водочки и пошли прогуляться по улочке, а потом как вернулись с прогулочки, сразу чайку с колбаской…»

Но так ничего и не понятно.

Противно, что она говорит уменьшительные слова: улочка, прогулочка.

Жених

Накануне я смотрел документальный фильм Тофика Шахвердиева про то, как ветераны войны репетируют Парад Победы, в котором они должны участвовать.

И вот одна героиня этого фильма мне приснилась. Медсестра, старуха, но очень бодрая и даже красивая, Людмила Ивановна зовут.

Вот эта Людмила Ивановна в фильме рассказывала, как к ней пришел семидесятилетний – а то и постарше – кавалер. Вроде как свататься. Там у них, у стариков ветеранов, был свой клуб знакомств. Пришел кавалер – она рассказывает со смехом – и вел себя глупо и нелепо. Принес всего-то бутылку пива. А недопитое вино – она-то красного вина купила и на стол поставила, – а недопитое вино попросил разрешения взять с собой. А после обеда говорит: «Я прилягу, подремлю».

И начал брюки стаскивать. Людмила Ивановна кричит:

«Ой, что вы делаете! Перестаньте!» А он отвечает: «Ничего, у меня там тренировочные брюки».

В фильме Людмила Ивановна это рассказывала. А я во сне видел, как это происходит.

Смешно было, но старика тоже жалко. Прямо во сне.

Но ее, Людмилу Ивановну, еще жальче.

Осада

Это какая-то военная игра. Дело на даче происходит.

«Они» хотят захватить «нас». Кто «они» и кто «мы», что это за две команды – непонятно. Но ясно другое: вроде бы всё это шутки-шутки, но черт знает, чем дело кончится. Какое-то опасливое чувство. Мы (вся наша семья) решаем убежать от этого. Выйти из игры. Убегаем: тихонько, часов в пять утра, садимся в машину и уезжаем.

Потом я вдруг вспоминаю, что забыл запереть калитку.

Вернее говоря, я не помню точно, запер я ее или нет.

Забыл запомнить. То есть на самом деле – думаю я во сне – конечно же калитку я запер. Уж сколько лет я ее закрываю за собой, и ни разу так не было, чтоб забыл запереть. Правда, много раз так было, что я боялся, что не запер калитку – иногда возвращался, отъехав метров сто, но оказывалось, что все в порядке. Иногда бывало, что я вспоминал про калитку уже в Москве, и очень маялся, мне точно казалось, что я на этот раз забыл ее запереть. Однако, вернувшись, я видел, что калитка заперта.

Я очень устал от этих рассуждений. Я почти просыпаюсь от этих вязких мыслей.

И сквозь сон думаю: вот, мы убежали от осады. Теперь мы сидим в тесной маленькой квартире, в другом городе, и думаем, что делать дальше. А у меня еще свербит эта мысль о калитке.

И вдруг мы все одновременно решаем: нас в этом городе никто не знает, и мы можем смело ходить по улицам.

И вообще наплевать!

Мне становится радостно и спокойно. Я легко и быстро засыпаю.

Второй сон. Выговор

Какой-то тип отчитывает меня за плохую работу и вообще за неправильную жизнь.

Не ругает, не осуждает, а именно отчитывает, как учитель, как старший.

У него скоро день рождения, а он меня не пригласил.

Я ему намекаю на это.

В ответ он начинает меня отчитывать. Объясняет, что я не заслужил приглашения.

Третий сон. Чулки

В тесной машине на заднем сиденье обнимаюсь с какой-то дамочкой. Она сильно моложе меня, но тоже не очень молодая, так лет 35—0.

У нее очень скользкие чулки. Прямо как стеклянные.

И холодные, как оконное стекло зимой.

Хаммурапи

Миша Ильин, очень молодой и красивый, с холеной бородкой, в отличном костюме, говорит мне, что выпустил новую книгу по политологии. Показывает.

Рядом его жена Лена Мелешкина, тоже красивая и молодая, в изысканном платье с огромными пуговицами.

На пуговицах написано: «Хаммурапи».

Разговор идет в коридоре МГИМО. Рядом огромный, просто необъятный киоск с украшениями, с яркой разноцветной бижутерией.

А до этого я говорю с каким-то человеком через незаметный микрофон в стене. Вокруг люди, останавливаются, смотрят на меня: с кем он там говорит? А потом подошел Миша Ильин со своей новой книгой.

Газета

Читаю статью в газете про историка, который нашел клочок старого дневника, и стал искать дальше, и нашел на свалке еще семь обгорелых листочков, и открыл тайну про какой-то концлагерь времен войны, о котором никто ничего не знал.

И еще статья в той же газете. Про уличное движение и пробки в Москве. Решили, что вся беда от неправильно припаркованных машин. Решили их эвакуировать, тут же, без разговоров. Для этого закупили много-много эвакуаторов и выпустили много-много патрульных машин. И от этого ездить по Москве стало вовсе невозможно.

Март

Лото

Раскладываю странное лото. Коробки разных размеров. Там лежат деревянные фишки с номерами. Я рассматриваю номера и удивляюсь. Потому что там очень много фишек-номеров от одного до десяти и от девяноста до ста. И очень мало «серединных» номеров, так сказать. Чем ближе к середке (к сорока – шестидесяти), тем меньше фишек. Раскладываю их на столе – получается какой-то «антигаусс». То есть распределение как бы «наоборот от нормального»; всегда ведь бывает так, что самого маленького и самого большого – мало, а среднего – много. Никак не могу понять, кто сделал такое лото и что он имел в виду.

Опять!

Опять – в который раз – очень неприятный разговор по поводу всей моей бывшей жизни.

Почти как во сне 27 января, тот же перечень, только еще тяжелее и обиднее.

Тогда меня обвиняли просто в ужасающем легкомыслии, но не более того. Ну, дурачок, ну, мотылек, ну, попрыгунчик. Но сегодня меня обвиняют в том, что я нарочно портил жизнь себе и близким, нарочно обижал людей…

Едва утерпел, чтобы не вскочить и не заорать: «Что вы от меня хотите, это моя жизнь, и я прожил ее так, как мог, умел, хотел! Не хотели жить со мной, с таким глупым и подлым, – так и не жили бы! Отстаньте!» Но я молчу и киваю, киваю и молчу.

Второй сон. Выжимаю тряпку

Выполаскиваю ее в ведре. Воду выливаю в раковину.

Вижу, как в грязной струе длинные черные волосы устремляются в сток. Ненавижу, когда волосы в раковине, на ее стенках и обводах! Ненавижу, когда сток забит волосами! Ненавижу, когда хоть один волос в стоке, залипает на белой крестовине или на серебряной сеточке. Ловлю волосы, икая от омерзения, сдерживая тошнотные движения в горле. Вытягиваю их наружу, ищу бумажку, куда бы их завернуть, чтоб выбросить в помойное ведро или в унитаз. Удивляюсь, почему они такие толстые, черные, жесткие, длинные – неоткуда у нас в доме таким взяться.

Уффф.

Третий сон. Читаю книгу

Читаю книгу про дом, в котором живет наша соседка Анечка и Лариса, ее мама. Но я не сразу догадываюсь, что книга именно про этот дом, про этих людей. Но потом до меня доходит, я начинаю узнавать людей и подробности их жизни. Начинаю узнавать сам дом, в смысле – строение, жилье. Но я удивляюсь, насколько в книге всё не похоже на реальность. Но книга всё-таки про них, вот что интересно.

Дверь

Чинят красную дверь. Это не простая дверь. В нее – то есть в ее раму – вделаны трубы. Через эту дверь – то есть через эти трубы – в квартиру подается отопление, вода, газ и еще почему-то бензин. И вот эту дверь заклинило, и ее чинят.

Кругом расставлены стремянки, разложены инструменты, наборы слесарных вещиц, и я как будто слышу их названия: плашка, кернер, метчик, штангель, пассатижи и всё такое.

– Патрубок, патрубок! – кричит кто-то.

Все бегают, подают друг другу инструменты, держат стремянку, подбирают упавшие винты. Тут же мой товарищ Саша Ливергант, тоже что-то делает, затягивает какую-то гайку и говорит мне, обернувшись, что из-за этой чертовой двери у него отменяется очень важная встреча.

Кольцо

Я пишу книгу о винах.

О сортах, о вкусе вина, о разных урожаях.

Откуда я все это знаю – непонятно.

Но мне не кажется, что я вру или притворяюсь.

Когда я во сне учил людей заваривать чай, я знал, что это ерунда и обман.

А сейчас я пишу со знанием дела.

У меня на пальцах несколько серебряных колец. Больше трех, точно.

Кольца падают и проваливаются в щели между диванными подушками.

Я пытаюсь их вытащить. Чем сильнее я просовываю руку в щель между подушками, тем шире эта щель становится и тем глубже проваливается кольцо. Там какойто мусор, катышки шерстяной ткани, поддон из сухой пыльной фанеры и пыльная пригородная улица, с посеревшими, когда-то зелеными, заборами, со щебнем на обочине разбитой асфальтовой дороги и с тремя бродячими собаками. Бродячими, но здешними. У одной даже ошейник есть.

Две собаки лежат, одна сидит.

Я подхожу ближе. Вижу кольца – все сразу. Вот они, пять штук, красивые, тусклого серебра, перстни, с темными резными камнями, с печатками, и одна «косичка», кажется, – лежат эти кольца на пыльной щебенке, прямо перед собаками.

Я подхожу еще ближе. Собаки лениво встают, дают мне дорогу. Рядом в траве лежит пустая бутылка из-под вина. Старая советская этикетка. Чуть ли не «Белое крепкое» (знаменитое «Бiле мiцне», биомицин, как звали его тогдашние остряки-алкоголики).

Все свернулось в кольцо, все закольцовано. Наверное, вина, о которых я пишу, такая же дрянь, как советский дешевый портвейн. Но их точно так же любят, ценят, жить без них не могут. Разбираются в марках, в оттенках вкуса.

Да, но остаются кольца. Я подбираю их с земли. Собаки смотрят на меня светло-карими немигающими глазами.

Балкон на Каретном

Стою на балконе в нашей старой (родительской) квартире в доме на Каретном. У нас там два балкона было – на кухне и в моей комнате. Вот я на моем балконе и стою: он смотрит во двор. Одиннадцатый этаж, да еще потолки три двадцать – высота страшная.

Мне страшно? Или нет? Я смотрю вниз, как машины медленно объезжают двор по внутреннему периметру.

В середине – нечто вроде сада: газон и кусты. Это крыша подземного гаража, у нас в доме был подземный гараж, редкость по тем временам, вот. Интересно смотреть, как машина въезжает со стороны Каретного ряда, едет против часовой стрелки, сначала вниз, потом направо, потом вверх – это мне с балкона так видно, – и потом останавливается у въезда в гараж. Там на табурете сидит завгар и механик Иосиф Игнатьевич, худой, хромой, лысый старик. Видно сверху, как человек выходит из машины, пожимает руку Иосифу Игнатьевичу, сует монетку ему в ладонь – это, конечно, не видно, это я знаю, что поставить машину на место стоит пятьдесят копеек. Машина – белая «Волга», это наша машина, а человек – это мой папа.

Я чуть припрыгиваю на балконе. Балкон дрожит, но мне не страшно, я знаю, что это бетонная плита, которая тянется до конца комнаты, и на ней стоят стены, и она не вывихнется и не обломится. У балкона тонкая сварная решетка. Она дрожит опаснее – видны тонкие капли сварки на прутьях. Решетка слегка ржавая. Нагибаю голову вниз. Балконы уходят к первому этажу, как рельсы вдаль: самый дальний – на втором этаже – совсем маленький. Сосущий радостный страх – улететь-упасть.

Снизу, с балкона десятого этажа, высовывает голову и смотрит наверх красивая девочка Алла Зернова, моя ровесница или чуть помладше, ученица балетной школы.

– Привет! – говорит она.

– Привет! – говорю я.

Я снова смотрю туда, где въезд в гараж и наша машина.

Где папа? Нет его. Наверное, он уже вошел через двери, ведущие во двор, то есть через черный ход.

Нет. Он просто мне приснился.

Коллекция

Оказывается, у меня есть не только библиотека. То есть не только книги, которые я читаю или которые не читаю, а они себе стоят на полках; книги, которые я сам купил или которые мне подарили, – нет, не только это.

Оказывается, у меня есть книжная коллекция, целый шкаф с разными редкостями в кожаных переплетах с осыпающимся золотым тиснением. Стою перед этим шкафом, думаю – открыть дверцу, не открыть? Что взять?

Ничего не хочется. Никакого желания взять в руки старинную красивую книгу. Неприятное чувство. Как будто аппетит пропал. Как будто пришел домой к накрытому столу, а есть не хочется. Тошно глядеть на миску с салатом, на чистые тарелки, тошно вдыхать запах супа.

Тошно даже подумать, что придется брать книгу, садиться и читать.

Второй сон. Реклама

Скучающие знаменитости в супермаркете. Они торгуют – то есть стоят у полок с разноцветными пакетами, бутылками, шампунями и зубными щетками. Знаменитые актеры, спортсмены, телевизионные персоны.

Узнаваемые лица. Все красиво одеты, причесаны-накрашены, мужчины тоже подгримированы, как перед телесъемкой. Улыбаются, руками делают вежливые приглашающие жесты. Указывают на полки с товарами. Очевидно, это такая рекламная акция. Кругом плакаты: «Купите шампунь у Насти Кругликовой!», «Владимир Брумберг расфасует вам мандарины!» Еще какие-то фамилии. Громкоговорители орут то же самое. Что-то про «незабываемый вечер в нашем супермаркете». Но к знаменитостям никто не подходит. Покупатели стараются обойти их стороной, и я тоже.

Сердца из мяса

Именно так: не коровьи или там свиные сердца, а куски мяса, вырезанные в форме сердечка, в форме червового туза. Мы – какая-то большая компания малознакомых мне людей, – мы их едим, обжаривая на сковороде. Мясо очень хорошее, мягчайшая вырезка.

Но все это не просто так. Нужно часть мяса отдать людям, которые останутся здесь, а часть надо взять с собой и убежать. Об этом спор: кому будет тяжелее и кому нужнее еда – тем, кто останется здесь, или тем, кто убегает? Кто рискует сильнее? Остающиеся говорят, что здесь не будет еды, как минимум, неделю, а то и больше. А может быть, вовсе не будет. А убегающие говорят, что неизвестно, найдут ли они еду в первые дни своего путешествия. И вообще неизвестно, что с ними будет.

Мы все, мужчины и женщины, сидим за большим деревянным столом и делим это мясо. Не только словами, но прямо ножами режем большие пласты: это нам, это вам…

Дело происходит то ли в маленьком доме отдыха в первые дни войны, то ли в тюрьме, которую покинула охрана, но сама тюрьма в безлюдном далеком краю, и бежать некуда. То ли в приюте для эмигрантов посреди чужой страны.

Врач

Большая шумная улица. Много народу. Коляска с ребенком. Ребенку плохо, его мама мечется в толпе, хватает всех за руки, кричит: «Помогите! Здесь есть врач?»

Толпа становится гуще. Врача находят, врач прибегает, протискивается к коляске. У ребенка начинается рвота, сумка врача оказывается испачканной. Врач возмущается и хочет уйти, ругая маму ребенка. Посторонняя женщина по имени Марина пытается врача задержать.

Врач – худая обидчивая женщина. Между нею и Мариной начинается перепалка. «Как вам не стыдно, вы же врач!» – кричит Марина. «Пусть она научится следить за ребенком!» – кричит врач. Толпа сдвигается, и я уже не вижу, чем дело кончилось.

Игрушка

Город-азбука. Смотрю на него сверху. Квартал «А», квартал «Б».

Непонятно, игрушечный город или настоящий.

«Чайка»

Мой автомобиль стоит посреди двора. То есть он не мой, вдобавок я вообще не умею водить, но я за него отвечаю.

Нужно его чуть-чуть сдвинуть с места, буквально на полметра продвинуть вперед. Пытаюсь толкнуть его руками. Не получается – он стоит на передаче.

Отпираю дверцу, сажусь за руль, выжимаю сцепление, ставлю на нейтралку – и тут он начинает двигаться.

Жму на тормоз. Он всё равно едет. Жму сильнее. Останавливается, но не окончательно. Двигается едва-едва, чуть-чуть.

Во дворе шумно. Кругом паркуются другие машины, и еще канаву роют, вскрывают асфальт. Стучат отбойные молотки. И я не могу из-за этого шума понять, работает ли мотор моей машины.

Так продолжается очень долго. Кругом во дворе теснота, люди ходят, машины едут.

Передо мной разворачивается старая «чайка» с деревянным кузовом-универсалом. «Чайка-пикап», как сказали бы в мои детские годы. Были тогда такие «москвичи-пикапы», деревянный кузов был в светлую клетку: темная фанера и бежевые рейки.

Но «чаек» таких не было, я это даже во сне понимаю и удивляюсь, и смеюсь.

Возвращение

Я схожу с поезда на вокзале. Спускаюсь в метро. Теперь в метро новые талоны, их нужно покупать не в кассах, а в автоматах. Автоматы стоят в округлых прозрачных помещениях, туда надо зайти – мне кто-то объясняет, – зайти, опустить в прорезь рубль и получить талон.

– Как? – спрашиваю я. – Рубль?

– Да, рубль. Одна поездка – рубль.

– Что, метро так подешевело?

– Нет, деньги другие.

Боже. Что же делать? Осматриваюсь. Вижу обменный пункт в углу вестибюля. Протягиваю в окошечко деньги, даже не понимаю точно, какой курс. Получаю несколько новеньких рублей.

Иду за билетом. В помещение, где стоит билетный автомат, надо входить строго по одному, там особый турникет. Передо мной – две дамы. Сначала одна долго возится у автомата, потом другая.

Я зеваю, я устал с дороги, я хочу приехать домой и завалиться спать.

Вдруг у меня звонит мобильник. Я радостно кричу:

– Алло! Привет! Как хорошо, что ты звонишь! Я уже здесь! В метро!

Знакомый голос говорит, что я рано приехал. Что у меня нет ключей от двери, и поэтому я не смогу войти.

И что вообще я приехал не туда.

Девочка

Маленький, совсем маленький ребенок, крошечная девочка, просыпается в детской кроватке.

Я улыбаюсь, начинаю агукать, говорю:

– А вот сейчас мы наденем ползуночки…

Ребенок говорит:

– Папа! Хватит сюсюкать! Я сама оденусь.

Говорит совершенно взрослым голосом. Берет с детской прикроватной тумбочки крохотную, но совершенно взрослую одежду.

– Папа, – говорит она. – Выйди, я оденусь.

Выхожу, стою под дверью и думаю: но это не Ира. Или все-таки Ира?

Дорофеев и небеса

Приснился готовый рассказ. Рассказ про сон. То есть сон про сон.

Приснилось синее небо и человек по фамилии Дорофеев.

Дорофеев сидел на кровати в гостиничном номере и старался не смотреть, как его жена переодевается, чтобы идти купаться. Но все равно смотрел. Она была еще довольно молодая, тридцать восемь лет. Она сняла трусики и стала натягивать бикини. Она еще не успела загореть, они приехали только вчера, и попа у нее была еще совсем белая. Довольно красивая, кстати.

Дорофеев удивился, что смотрит на нее как будто через стекло. Как будто это посторонняя тетка с голой белой попой.

«Жена, – подумал Дорофеев. – Женщина. Жребий. Жизнь».

Он удивился, что всё получается на букву «ж». И продолжал в уме:

«Жара. Жалюзи. Жуть».

– Полотенце взял? – спросила жена, обернувшись.

Дорофеев кивнул и вдруг вспомнил три вещи.

Он знает турецкий язык: окончил МГИМО.

Он отлично ныряет: первый разряд по плаванию.

В детстве делали операцию по поводу фимоза: отрезали крайнюю плоть.

Все сходилось.

Поэтому он сильно нырнул и поплыл от берега.

Вынырнул далеко-далеко, у маленького острова.

Выбрался на берег. Лег на камни. К нему подошел мальчик. Дорофеев по-турецки попросил воды. Мальчик принес глиняную чашку. Мальчик был слабоумный. Он жил на этом острове с глухонемой бабкой и слепым дедом. Мать у него умерла, а отец утонул. Мальчик решил, что Дорофеев – это его отец, который выплыл.

Дорофеев остался жить с ними. Он ловил рыбу и жарил на костре, на черной шершавой сковороде. Доил козу и делал сыр. Отжимал масло из оливок. Сидел на берегу, босой, худой и бородатый, и медленно думал на букву «ж»:

«Жажда. Жалость. Желтизна».

Мысли жужжали, как шмели. Потом улетали, и в голове оставалась волшебная пустота старого винного кувшина.

Дорофеев запрокидывал голову и глядел в небеса. Синие и глянцевые, как на рекламном плакате в офисе туристической фирмы.

– Ну что, берем? – сказала жена. – Давай решайся, хорошие ведь путевки. И недорого вроде.

– А? – очнулся Дорофеев. – Нет, нет. Лучше в Египет.

< Я уже напечатал этот рассказ, но вот захотелось его повторить. >

Окна

Через кривые каплевидные окна вижу сельскую улицу.

Белая стена, и в ней много окон.

Непонятно, что это за дом, в котором я сижу посреди пустой комнаты.

То ли лачуга, то ли какой-то суперавангард.

Дельфины

Приснилось кафе в Саратове на берегу Волги.

Берег некрасивый, близко от грузового порта. Баржи, буксиры.

Вдруг вижу: дельфины прыгают из воды по четыре.

Синхронно. Такая забава для публики. Люди смеются и бросают им монетки и объедки. Вода грязная, с нефтяными пятнами. «Как они только живут в такой воде?» – думаю я. «Они привыкли», – говорит кто-то.

Пуговица

В больнице играет самодеятельный джаз.

Певец и гитарист – полноватый мужчина в круглых очках. Отчасти негр. То есть не по-настоящему чернокожий, а полукровка, наверное. Или на четверть. Толстогубый и курчавый, смуглый. Я узнаю в нем знаменитого музыканта. Я никак не могу понять – или это знаменитый музыкант попал в больницу, или же я стал свидетелем того, как он становится знаменитым музыкантом, играя в самодеятельном больничном джазе.

Подхожу к нему поближе.

Вдруг у меня отрывается и падает на пол пуговица от пиджака. То есть не от пиджака, а от моей куртки, в которой я наяву хожу по улице. Подбираю пуговицу, кладу ее в карман.

Я хочу проверить, не потерялась ли эта пуговица.

Просыпаюсь, встаю с кровати, иду в прихожую, смотрю – а куртка-то моя на молниях, нет у нее никаких пуговиц вообще.

Надеваю ее, сую руки в карманы – а в кармане та самая пуговица. Черт! Сон! Значит, сон продолжается, и это я во сне иду снова к кровати, ложусь, засыпаю снова.

Вижу, как играет на гитаре и поет этот музыкант в больничном джазе.

Подхожу к нему еще ближе.

На ободках его круглых очков те же буквы, что на пуговице.

То же самое слово.

Какое слово – забыл.

Перестановка

Комната Оли, где мы вчера двигали платяной шкаф.

Обставлена совсем по-другому. Нет книжного шкафа около ее письменного стола.

Машины

Они спускаются с горы. Вернее, с высокого холма.

Я стою на дороге, на их пути. Они медленно меня объезжают. Старинные советские машины. Они едут вниз и через чугунные ворота въезжают во двор дома № 3 по улице Грановского, где мы с мамой и папой жили в подвальной коммуналке. Черные «ЗИСы» и «ЗИМы» стоят во дворе, у черного хода. Интересно, что их пассажиры иногда с черного хода и выходили.

У «ЗИМа» стартер – без ключа. Просто слева от руля кремовая кнопка. Небольшая, как мебельная ручка в пятидесятые годы. Или как ручка настройки на старом радиоприемнике.

Шофер ждет пассажира. Дверца открыта. Поэтому и видна кнопка стартера.

Настырный мальчик стоит около открытой дверцы и задает шоферу глупые вопросы. Про стартер, например. Про спидометр. Про лошадиные силы.

Этот мальчик – я.

Злой старик

Старик с одним зубом бегает по двору и кричит: «Вам всем нет до меня дела, и мне тоже в таком случае нет дела до вас!»

Это я не вижу, это я рассказ такой читаю, в книге.

Последняя фраза в этом рассказе:

«Клетки головного мозга умерли. Но не все. Поэтому его семья редко-редко, но все-таки встречается. Примерно один раз в году».

Отложив книгу, я смотрюсь в зеркало.

Я сильно оброс.

Это удивительно, потому что я стригся совсем недавно.

Учреждение

Просторное здание, похожее на школьное.

Лестницы, высокие потолки, все крепкое, добротное, чистое. Матовые ламповые шары под потолком, крашеные перила.

Я хожу и ищу нужную дверь, хотя дверей здесь вообще нет. Длинные коридоры с глухими стенами.

Навстречу мне идут мужчина и женщина.

Мужчина говорит своей спутнице:

– Родные люди ощущают огромную привязанность к родным. Родные делают для родных всё, и это естественно. – И кивая на меня: —Пусть он пойдет в верхнюю приемную, там она всё ему выдаст, все справки. – И он показывает мне, куда идти.

Я иду, куда он показал.

Это вверх по лестнице, два марша. В никуда, в тупик.

Сбегаю по лестнице вниз, хочу спросить этого человека, куда мне идти.

Но там уже никого нет.

Обыск

Охрана меня обыскивает.

Я стою, прижавшись животом к рамке металлоискателя.

– Делали операцию? – спрашивает охранник. – Лекарства принимали?

Обстановка – что-то среднее между офисом и больницей.

Второй сон. Пожар

Пожар в доме, где раньше был магазин «Пионер», угол 1-й Тверской-Ямской и Большой Грузинской. Но это не тот самый дом, с большой гранитной колонной, которая подпирает угловой выступ, а какой-то другой. Но стоит на том же месте.

Меня просят помочь оттолкнуть от горящего дома белые старые «жигули».

Из окон идет очень красивый нежный дым.

Самолеты

Из какого-то сибирского города в Москву лететь 4 часа.

Я хочу поменять билеты первого класса – рейс в 13 часов – на билет эконом-класса, рейс в 16 часов. Касса на втором этаже аэровокзала. Крутая лестница. Выясняется, что обменять билеты можно будет только через час. Толчея. Вспоминаю, что меня внизу кто-то ждет.

Вспомнил! Внизу – но не в здании аэровокзала, а на улице – меня ждет Дима Орешкин. Он привез для меня текст рассказа – моего! – который я потерял.

Мне нужно выйти наружу.

Мне снится, что выход – через прихожую какой-то большой и старой квартиры.

Рядом со мной надевает пальто незнакомая женщина.

Она садится на скамеечку, я подаю ей сапоги, они сырые, тяжелые. Не могу найти свои, хотя они только что были, я их только что видел, чуть ли не в руках держал.

Я даже ее спрашиваю: «Вы не видели мои сапоги?» Она качает головой.

Выхожу наружу в летних туфлях, у них стертые подметки, они тут же промокают, потому что на улице дождь со снегом.

Верчу головой, ищу Орешкина, не могу найти.

Возвращаюсь в сон с билетом, бегу опять на второй этаж аэровокзала, сдавать-менять билеты, все как-то плохо, неудобно, но все-таки я получаю нужный мне билет и снова вспоминаю, что Орешкин меня ждет на улице и что мне опять надо искать сапоги.

Просыпаюсь от сна с билетом, с облегчением понимаю, что я в Москве, что никуда мне не надо лететь четыре часа, – но сон с Орешкиным остается.

Только через несколько секунд просыпаюсь совсем.

Пытаюсь вспомнить, какой рассказ он мне должен был передать.

Но так и не вспомнил.

Маскарад

Непонятно, что это – кабинеты офиса или больничные ординаторские. Врачи превращаются в чиновников, и наоборот. Надевают поверх костюмов белые халаты.

И как по команде снимают их и прячут в столы. Я тоже играю в эту игру, включен в этот маскарад.

Америка

Цветочный магазин. Я покупаю семена, подбираю их с помощью продавщицы. Она, по всему видать, недавняя иммигрантка из Латинской Америки. Немолодая и надменная. Я ей объясняю, что мне нужны цветы, «вокруг терраски посадить, когда я вернусь из Америки домой» – вот такими словами.

Она молча ставит мне в корзину какие-то коробки без картинок. Я с сомнением на нее смотрю. Она раздраженно кивает: мол, всё в порядке, это именно то, что вам надо.

Вокруг бесконечные стеллажи с коробками. Самих цветов я не вижу, только коробки с семенами – только названия цветов по-английски и по-латыни, – и еще на полках какое-то канцелярское оборудование. Линейки, ножницы, дыроколы. Присмотревшись, я понимаю, что это миниатюрные садовые инструменты.

Беру несколько лопаток, маленьких граблей, тяпок и цапок, кладу в корзину и выхожу во двор. Из этого магазина выход через двор. Двор довольно грязный, заваленный пожухшей рассадой и завядшими цветами.

Низкий забор. Три выхода для покупателей. Кассы стоят на деревянных столиках. Чуть в отдалении вижу, что в заборе дыра, проход, повалена целая секция. Привычно удивляюсь, что никто из покупателей не пытается выскочить, не заплатив.

Расплачиваюсь, выхожу на улицу.

Грязная улица. Грязный городок. Тоскливо.

Мужчина и женщина

Вхожу в дом, где я бывал много раз. В гости иду. Вхожу в подъезд, удивляюсь, как все отремонтировано и переделано, очень красиво и даже роскошно. Закругленная лестница ведет вверх. Красивые узорчатые двери лифта. Я иду пешком на четвертый этаж.

Запах табака. На ступенях сидит и курит парочка.

Говорю:

– Позвольте пройти, пожалуйста.

Мужчина мне говорит:

– Нет уж, и вы послушайте! – И обращается к женщине: —Вот пусть он тоже послушает! – И говорит ей: —Я не хочу, чтоб у нас в доме было пошлое богатство.

Пусть будет даже грязно, неубрано, невыметено. Но только чтобы не было пошлого богатства!

Женщина худая, красивая, но с серым, измученным лицом.

Мужчина небритый и самодовольный.

Она кивает, глядя на него с покорным восхищением.

Он снова обращается ко мне:

– Ведь правда? Шик, роскошь – это так пошло!

Я соглашаюсь, осторожно между ними протискиваюсь, иду дальше, вверх.

Иду и думаю: потом он будет ее точно так же поучать насчет блеска и красоты в доме, что все должно быть роскошно и шикарно, и она будет точно так же покорно и восхищенно кивать.

Много картошки

Сижу за столом, наворачиваю вареную картошку и громко говорю неизвестно кому: «О! Я теперь ем много картошки!»

Архитектура

Архитектор, которому я дал план новой квартиры в конверте, прячет конверт в портфель, прощается со мной и исчезает в темноте. Уходит вдаль по темной улице.

Это Брестская улица. Очевидно, мы не случайно встретились именно здесь. Брестская улица ближе к Триумфальной – там мастерские «Моспроекта».

Однако надо двигаться домой, к Беговой. Сон из тех времен, когда я жил на углу Беговой и Ленинградского проспекта, напротив гостиницы «Советская».

Троллейбусов нет, машин тоже нет. Поднимаю руку, останавливается такси, там уже есть один пассажир, меня не берут:

– Не по дороге!

– До «Советской» – не по дороге?

– На Лесную сворачиваем, – говорит водитель.

И вот так раз десять, наверное. Все на Лесную, или на Грузинскую, или на Ямское поле – никто не едет прямо по Ленинградке, к Динамо, к Аэропорту, к Соколу и далее. Даже удивительно.

Иду пешком. Дохожу до площади Белорусского вокзала. Она совсем не такая, как теперь. Она – как раньше.

Без этих гигантских зданий, которые стиснули ее со всех сторон.

Тут я сквозь сон соображаю, что уже не помню точно, какая она была раньше. Уже не могу в подробностях вообразить сквер, церковь, двухэтажные старинные дома напротив вокзала…

Ограда

Пытаюсь перелезть через низкий забор, через железное ограждение тротуара, мне нужно перейти через улицу, а идти к переходу, где кончается это ограждение, мне лень, а честно сказать – просто тяжело. Хотя это не очень далеко, метров сто. Пытаюсь перелезть, и мне трудно даже ногу закинуть, мне стыдно, что я так ослабел.

Рядом какие-то бабы в дворницких робах. Я прошу их, чтоб подсобили, подсадили как-то, что ли. Они смеются, не помогают.

Я с трудом переваливаюсь животом. Всё-таки перелез.

Живот болит.

Домик

Что-то изо всех сил объясняю и не могу объяснить женщине в цветастом халате. Она похожа на Иру, но не совсем.

Она сидит на скамейке – это дачная скамейка, самая простая и старая, доска на двух столбиках, сейчас таких не бывает.

Она сидит на скамейке, я стою перед ней. Она спиной к дому, я лицом к нему, я вижу веранду, крылечко, дверь с веранды в дом, лампочку на шнуре без абажура в коридоре за дверью – бедный какой домик! – это отвлекает меня от разговора, я сбиваюсь и продолжаю чтото – но что?! – что-то объяснять этой женщине, она слушает меня равнодушно, но внимательно, а я чувствую, что не могу ей ничего объяснить, и снова гляжу на растрескавшуюся штукатурку фундамента этого маленького, зеленого, так называемого финского дома.

Ругают мою книгу

Незнакомый голос произносит обычный набор слов: плохо, бездарно, глупо, пошло, неизвестно зачем написано…

Я слышу все это, стоя в ванне. Там вода льется из крана, намертво вделанного в стену на уровне головы. Что-то американское (так часто устроен душ в Америке, у нас на квартире в Вашингтоне было именно так, и в американских фильмах тоже так) – и вместе с тем что-то древнеримское (крупные мраморные плиты, старые, покрытые почтенными трещинами и сколами). Из крана бежит тонкая струйка, мыться неудобно.

Домываюсь, вытираюсь, выхожу. Квартира крошечная и неудобная. Коридора нет, кухни нет, прихожей тоже нет. Все в одной комнате. Мы с Олей тут теперь живем.

Любовники

Женщина, лежа на кушетке, что-то мне рассказывает из своей жизни, через каждую фразу говоря: «Когда я была его любовницей…», «Когда он был моим любовником…»

Зачем она это мне говорит? Мне неприятно. Но я не подаю вида.

Второй сон. Культурный фронт

Другая женщина говорит, что надо срочно подсчитать всех учителей, библиотекарей, артистов, художников – и узнать, сколько работников культуры приходится на тысячу человек населения. Срочно! Срочно!

Апрель

1 апрель

В этот раз ничего не запомнил.

Скандал

Концерт в ресторане. Это банкет, который устраивает партия СПС.

Выступает Высоцкий. Он поет песню Окуджавы «Неистов и упрям, гори, огонь, гори».

В зале раздается смех. Высоцкий перестает петь и оглядывает зал. Ищет, кто смеялся.

Чувствуется, что назревает нечто неприятное.

Женщина, которая сидит рядом со мной за столиком, берет меня за руку и выводит в сад. Этот сад – тоже часть ресторана; столики стоят под деревьями. Эта женщина – редактор какого-то журнала. Она говорит:

«Напишите нам статью, комментарий о том, что происходит сегодня». Я говорю: «Я уже давно не пишу о политике». Она: «Я не про политику, я про сегодняшний вечер». Я говорю: «Тем более, я не светский хроникер».

Вдруг я вижу, что кто-то выбегает из ресторана в сад, за ним гонятся какие-то люди. Крики, угрозы, тут же оказывается гардероб, и все пальто брошены наземь, гардеробщик кричит, прибегает директор ресторана (на нем это не написано, но сразу ясно, что он – директор). Женщины визжат, мужчины громко угрожают друг другу, начинается быстрая драка, потом все исчезают. Сад пустой, и только на песчаной дорожке лежит расколотая глиняная статуэтка.

Я возвращаюсь в зал, ищу свой столик, свое место, сажусь, наливаю себе вина.

Высоцкий продолжает петь. Точнее говоря, он продолжает пытаться спеть этот романс Окуджавы.

Но женщина, которая сидит рядом со мной – это она выводила меня в сад и просила написать заметку в ее журнал, – эта женщина хихикает и говорит хорошо слышным полушепотом, что Высоцкий ужасно, просто ужасно поет.

Высоцкий в клетчатом пледе.

Высоцкий говорит, обращаясь к нашему столику, что он знает меня, и просто не в силах поверить, что я нарочно ему мешаю; говорит, что он просто поражен, что у него слов нет. Говорит очень мягко, даже чуточку обиженно. И вдруг он видит женщину рядом со мной, изменяется в лице, гнев и ярость охватывают его, он бежит к ней, размахивая кулаками, и снова начинается погоня и драка всех со всеми.

И опять все возвращаются за столики.

Высоцкий берет гитару, поправляет на плечах плед и снова начинает петь. Все ту же песню.

Вдруг уже совершенно другая женщина – похожая на Наташу Кантееву из аппарата СПС, маленькая, рыжеватая, худенькая, начинает петь ту же песню.

Поет правильно и красиво, сильным, профессиональным, «оперным» голосом.

Высоцкий замахивается на нее гитарой. Она навстречу ему берет такую ноту, что у гитары начинают сами звенеть струны.

Я снова ухожу в сад. Там на всех дорожках лежат битые глиняные статуэтки.

Ребенок

Ребенок лет пяти, непонятно, мальчик или девочка, в руках у ребенка альбом, в альбоме наклеены конфетные серебряные бумажки. На бумажках написаны имена. Чьи имена, неизвестно. Кажется, венгерские имена.

Ребенок их громко читает. Что-то вроде «Миклош», «Шандор», «Дьердь» и так далее…

Сквозь сон вспоминаю, как моему папе приходили письма из Венгрии от какого-то юного читателя – или читательницы? – по-венгерски было написано, и поэтому непонятно. В письма были вложены серебряные конфетные бумажки.

Гадание

Варю овсяную кашу.

Рядом ребенок – почти как из вчерашнего сна.

Ребенок берет у меня ложку и учит меня гадать по овсяной каше.

Надо взять ложку и ляпнуть ее на тарелку.

Растечется или не растечется?

Быстро или медленно?

Направо, налево или вниз?

На что похоже растекшееся кашное пятно?

И так далее.

Мы уже истратили десять тарелок и извели почти всю кашу.

– А что я буду на завтрак есть? – спрашиваю я.

Ребенок смеется.

Магазин

Бывают такие продуктовые магазины в дальних районах Москвы. В отдалении от метро или хотя бы от широкой улицы. Вот я захожу в такой магазин, маленький и задрипанный. Просто какой-то сельмаг. Очень тесно.

Тут же и платежный терминал, и окошечко тотализатора, и пиво в розлив. Захожу не один, а вдвоем с кем-то.

В магазине два продавца.

Я со своим спутником говорю про что-то очень умное.

Ну, не очень, а так, более или менее. То есть не про пиво и футбол, а чуть повыше. Типа в Конго который год идет жуткая резня, а мировому сообществу хоть бы хрен. Но точно не помню, про что именно. Один из продавцов живо участвует в нашем разговоре. Вроде он тоже читал, и даже цифры приводит: мол, миллионы беженцев, сотни тысяч жертв.

Тем временем я вижу, что второй продавец набирает мне целый пакет гнилых, кривых, поганых огурцов и ставит на весы. Называет цену.

Я дергаю за рукав своего спутника, и мы уходим.

Река

Я сижу на берегу реки. Дело происходит под Ригой, я это знаю точно: весь пейзаж такой, латвийский. А река узкая и ровная, похожа на канал.

Женщина, которая сидит рядом, спрашивает меня, какое у этой реки дно.

Я объясняю: «Сначала приятное, галечное. Потом глинистое. А потом – илистое».

Несколько человек – мужчины и женщины – идут по колено в воде и тралят реку сетью. Они все перепачканы илом, глиной, гнилыми водорослями. Вытаскивают сеть. Там бьются две или три рыбки, всего-то.

Останавливаются.

Мы с ними перебрасываемся словами. Что-то вроде «улов-то не того… да уж, не очень-то».

В разговоре мне начинает казаться, что лет 15–20 назад с одной из этих рыбачек мы виделись. Просто виделись. Вот на этом самом месте. Она тоже ловила рыбу, я тоже сидел на берегу.

– Помните? – говорю я.

– Да, да, помню, – говорит она. – Помню, конечно.

Равнодушно улыбается и идет дальше, шлепая по воде.

Я тоже совершенно равнодушно смотрю ей вслед.

У нее сильная, по-народному красивая фигура.

Переплет

Я отнес в театр свою пьесу, машинописный экземпляр в разукрашенном переплете: золото, эмаль, драгоценные камни.

В театре переплет берут, а пьесу ставить не хотят.

История тут вот какая.

Я дал эту пьесу почитать Сталину. Не лично, а через секретариат. Через некоторое время мне ее возвращают.

Звонят, приглашают в Кремль: «Товарищ Драгунский, зайдите для получения пьесы, которую вы передавали для ознакомления товарищу Сталину». Прихожу. Мужчина во френче вручает мне тяжелый газетный сверток. Сквозь газету чувствуется, какой он твердый; я удивляюсь, потому что пьеса была просто в виде машинописи в тоненькой картонной обложке. Разворачиваю – ой-ой-ой! Она в роскошном, потрясающе красивом золотом переплете, с бриллиантами, рубинами, эмалями. Мне говорят: «Товарищ Сталин вам велел передать: несите эту пьесу прямиком во МХАТ!»

Я несу ее во МХАТ, а там на пьесу не обращают внимания, только на рубины-бриллианты; обсуждают, сколько каратов, сколько это стоит, сколько тут по весу золота.

Я спрашиваю, почему они только про драгоценности и говорят, а про пьесу – ни слова.

Мне объясняют, что этот переплет – дотация театру.

Есть такая традиция, о которой я просто не знал. Это означает, что театру дается сумма денег, как раз по цене этого переплета. Вот сколько этот переплет стоит, столько денег и будет начислено на счет театра. На разные необходимые расходы. Поэтому они так и интересуются ценой. Этот переплет тянет на сто тысяч сталинских рублей, и они рады. А сам переплет передадут в Оружейную палату. Такова традиция, понимаете? Так уже давно делается!

Я спрашиваю: «А как же пьеса?» А пьеса, объясняют мне, это так, чисто символически. Нравится – ставим, не нравится – не ставим. «Ваша нам не понравилась.

Ставить не будем. А что принесли переплет от товарища Сталина – за это, конечно, спасибо».

Комната

Покупаю квартиру. Хозяева – муж и жена – водят меня по комнатам. Они только собираются продавать эту квартиру, и поэтому там все их вещи, они еще там живут. «Вот если мы с вами договоримся о цене, мы ее освободим буквально в три дня, у нас все готово», – говорят хозяева, муж и жена.

Квартира большая, хорошая, старая, пятидесятых годов. Высокие потолки, массивные белые двери. Мне такие квартиры нравятся. Захожу в одну из комнат. Детская. На стуле висит девчачья курточка, поверх нее – цветной шарф. На кровати сидит кукла. У кровати тапочки, носками наружу. На столе – раскрытый учебник, тетрадь, карандаши. И все это покрыто толстым слоем пыли.

Я всё понимаю. Молча опускаю глаза.

– Да, – говорит мужчина. – Да, вы правильно поняли.

Хотя я ничего не сказал.

– Да, – говорит женщина. – Вот потому и продаем.

Выдра

Выдра у меня живет в ванной, ну, в смысле, в санузле – он у меня совмещенный. Я слежу, чтобы унитаз всегда был закрыт крышкой. Боюсь, что выдра туда нырнет и провалится в канализацию.

Поэтому, когда я ухожу по делам, беру ее с собой – в портфеле.

Однажды забываю портфель с выдрой в какой-то редакции. Возвращаюсь бегом, бегу по коридорам, ищу.

Нашел, ура!

Лотерея

Разыгрывается квартира, а чтобы участвовать в розыгрыше, надо перевести куда-то какие-то деньги, купить талон… В общем, рядовая афера, тьфу, к черту. Жаль только, мне предлагает эту лотерею какая-то очень милая немолодая женщина, интеллигентная, скромно, даже бедно одетая. Библиотекарь на пенсии. Такой вот у нее приработок, видно.

Второй сон. День журналиста

Сидим с Ирой на скамейке у ворот дачи. Это вроде бы наша дача, но какая-то другая, иначе выглядит. Тем более что у нас нет скамейки у ворот.

Мимо идет сосед – почтенный старик. Идет в гости к другому нашему соседу – через аллейку, калитка как раз напротив наших ворот. Он пьян, он едва держится на ногах. На нем красивый дачный костюм: свободно сидящие брюки и куртка.

Зайдя в калитку, он падает.

Тот, к которому он пришел, тоже пьян. Он сбегает с крыльца, долго поднимает своего гостя.

Потом они оба выходят наружу и начинают с нами пьяный разговор:

– С Днем журналиста! Сегодня День журналиста… Вы журналисты? И мы тоже журналисты! Это надо отметить…

Третий сон. Китай

Наташа И. мне говорит:

– Мой сын хочет жениться на китаянке. Она, правда, не чистая китаянка, у нее мать – француженка. Значит, дети моего сына будут на четверть китайцы, на четверть французы, а наполовину русские.

– То есть, если так считать, они будут русские, – говорю я.

– Это если так считать! – кричит она. – А на самом деле они будут китайцы!

Ребенок

Ребенок, закутанный в полупрозрачную ткань.

Вокруг люди.

Ребенок лежит в кроватке с деревянными решетчатыми стенками.

Непонятно, живой или мертвый.

Цвет и свет – как на средневековых фресках.

Серебряно-лиловый.

Тарелки

В этом доме тарелки не моют, а протирают влажными салфетками, дочиста. Потом сухими салфетками, насухо. Но все равно видно, что они немытые. То есть грязноватые. С разводами жира, с присохшими крупинками гречки.

Какая-то женщина объясняет мне, что именно так и надо жить. Как-то она это связывает с Русской Идеей.

Как именно, я не могу понять. При чем тут Русская Идея? Мне кажется, что все наоборот. Я пытаюсь возразить. Я говорю, что, мол, как раз в России моют посуду проточной водой, это вот в Англии ее мылят, но не споласкивают, что там затычки в раковинах, а у нас щедро течет вода, и что они все напутали. Но рядом стоящий мужчина говорит: «Ну, вы все хотите логически объяснить! Это неправильно!»

Очень хорошая, удобно обставленная кухня, кстати.

Лыжи

Какой-то горный поселок на Кавказе. Начало шестидесятых, наверное.

Все катаются на горных лыжах. А мне ужасно скучно.

Я не катаюсь на горных лыжах – не умею, не люблю, не хочу. Мне здесь не нравится. Неудобно, грязно, тесно жить. Общий сортир, общая умывалка. Горный воздух раздражает. Горное солнце тоже. Особенно злят веселые люди вокруг.

«Жигулевское»

Старое пиво в новом ресторане.

Ресторан современный, дело сейчас происходит, всё очень красиво и вежливо – а пиво в меню только «Жигулевское». В тех самых бутылках, советских, коричневых, без этикетки.

Детский Мир

Праздник, Первое мая, но все магазины работают, и мне нужно в «Детский мир», а я никак не могу попасть на нужную станцию метро. Вообще не могу доехать.

Бесконечные пересадки с троллейбуса на автобус, потом в метро, там запутанные внутренние пересадки.

В метро – необыкновенно большие вагоны. Не просто удлиненные, а именно увеличенные, в полтора раза, наверное. Большие окна, большие сиденья. Звучат старые названия станций: Дзержинская, Проспект Маркса, Площадь Свердлова, Площадь Ногина…

Выхожу из метро посреди улицы Горького – там у Моссовета новая станция метро со стеклянной крышей.

Под эту крышу заезжают троллейбусы и высаживают людей. Люди переходят по платформе и садятся в эти огромные вагоны, а из вагонов идут и, не выходя на улицу, садятся в троллейбусы. Такая вот узловая станция.

Я не могу понять, где я и как мне попасть в «Детский мир».

Третьяковская галерея

Под моим руководством перевешивают картины.

Самые лучшие я приказываю повесить на лестницу.

Там большая и светлая лестница.

– Чтобы сразу видели! – говорю я.

Второй сон. Каша

Кафе, где овсяную кашу заваривают на столе перед клиентом.

Хрусталь, спиртовка, серебряная ложка, фарфор, колпак и даже будильник.

Потому что каша должна настаиваться ровно три минуты.

Редакция

Как будто редакция журнала «Новое время».

Женщина, очень похожая на Любу Цуканову – только крупнее, толще, выше ростом, – не узнаёт меня. Она чем-то занята, говорит по телефону, переходит от стола к столу, перекладывает бумаги, глядит в компьютер.

Сначала я просто, как это обычно делается, стараюсь попасться ей на глаза. Потом хмыкаю, кашляю – она всё равно смотрит мимо. Я говорю: «Люба!», – она как будто вообще не слышит.

Не просто взглянула и не узнала, или сделала вид, что не узнала, или я неправильное имя назвал – нет! Просто не слышит. Вообще не слышит!

Хотя она не глухая, она говорит по телефону и с кем-то перекрикивается, кто по коридору проходит. А меня – не слышит.

Контролеры

«Где ваш билет?» – «Вот мой билет». – «А еще билет?» – слышу голоса.

У незнакомой женщины при входе в музей требуют какой-то дополнительный билет – очень грубо. Она его ищет в сумочке, не может найти. Ее ругают.

Я пытаюсь за нее заступиться. Почему-то говорю: «Это моя мать».

Деньги

< Это первый сон на новом месте, я переехал к Оле. >

Человек, очень похожий на моего американского друга Сережу Хангулова, говорит мне:

– Ну нельзя же все время разговаривать только о деньгах! Как это пошло! Как неинтеллигентно!

Хотя я веду самый обычный разговор. Ну может, проскочили какие-то слова о ценах или о заработке. Нормальное дело. Ничего особенного. Конечно, нехорошо говорить только о деньгах, все время обсуждать цены и доходы. Действительно как-то пошло. Но нельзя же фильтровать разговор тонкой сеточкой! Запрещать слова «рубль», «дорого», «заработок» и вроде того.

Но Сережа всегда такой. Чуть слово «цена» или вопрос «почем?», он сразу: «Фу! Опять про деньги! Хватит уже!»

Я пытаюсь ему возразить, и заодно понять, Сережа это или кто-то другой, похожий.

Но он исчезает. Растворяется в осеннем лесном пейзаже.

Второй сон. Иностранные языки

Разговор с Леной Баркан <школьная подруга Оли; я ее никогда в жизни не видел, но она оказалась моей френдессой в ЖЖ; она в Америке живет>. Я ее спрашиваю:

«А правду говорят, что ивриту научиться легче, чем английскому?» Она отвечает: «Не знаю».

Электричка

Поездка красивая и шумная на пригородном поезде.

Все ярко одеты, все веселятся.

Но куда мы едем и кто эти все – понятия не имею.

Портреты

Перекидной календарь. Там портреты разных деятелей.

Я маленький. Мне лет пять. Я стою на коленках на стуле у папиного стола и раскрашиваю эти портреты цветными карандашами. Голубые точки в глазах. Румяные щеки.

Сон на самом деле неправильный, понимаю я сквозь сон. Потому что портреты были не на перекидных календарях, а на отрывных.

Второй сон. Некрасиво

Метро «Маяковская». Ободрали сталь и мрамор со стен, сбили мозаики на потолке, отковыряли камень с пола.

Застелили полы досками. Не станция, а барак. И красивого входа тоже нет. Надо рукой отодвинуть какие-то жалюзи и войти в это безобразие.

Но зато – новые и красивые поезда.

Третий сон. Вулкан

На Тверском бульваре дворники собирают опавшие листья и веточки – граблями, в кучи. Потом эти кучи поджигают.

Пьяная оборванная баба выливает в горящую кучу листвы ведро какой-то химической гадости. Дым валит.

Все кричат:

– Ты что?! Ты что?!

Баба торжествующе кричит:

– Эйафьятлайокудль!

Капризы

Меня приглашают работать обозревателем в какую-то редакцию. Условия нормальные. Разговор уважительный. Но я почему-то обиделся и говорю:

– Когда у вас в журнале было всё в порядке, когда вы были такие престижные и популярные, вы меня не звали. Теперь, когда у вас проблемы, вы меня зовете. Не пойду!

Человек мне говорит в ответ:

– У всех проблемы. У тебя у самого тоже проблемы.

Наше предложение очень хорошее. Тебе это будет очень полезно, не ломайся.

– Буду ломаться! – говорю я.

Покровка

< Вчера был на Покровке и зашел во двор дома № 29, где мы с бабушкой, папой, мамой и няней жили с 1951 по 1956 год. Вот мне и приснился вчерашний, так сказать, визит. >

Подъезд наш выходил на улицу, а квартира была – когда-то давным-давно была, до революции была – самая что ни на есть роскошная: единственная в бельэтаже. Входишь в парадный подъезд, поднимаешься один марш по пологой каменной лестнице – и на просторной площадке прямо на тебя смотрит двустворчатая дверь в квартиру.

Но не такая, как в старые времена, а утыканная звонками с фамилиями жильцов и увешанная почтовыми ящиками. На ящики, по тогдашней привычке, были наклеены названия журналов и газет. Чтоб облегчить задачу почтальону. То есть это была классическая московская коммуналка.

Мне захотелось посмотреть хотя бы на эту дверь.

Но подъезд был закрыт на кодовый замок, разумеется.

Я подумал, что эту квартиру, да и все квартиры в этом доме, давно уже переделали обратно в великолепные апартаменты. Я решил, что в темноватой двухоконной комнате моей бабушки теперь чья-то спальня. Или библиотека-гостиная-курительная.

Я зашел во двор посмотреть на наши окна.

Боже! Старые, растрескавшиеся рамы. Кособокие форточки. Нелепые занавески. На подоконниках цветочные горшки вперемешку с картонными коробками.

А соседнее окно, где жила богомольная тетка Февронья Федоровна, и вовсе разбито и заколочено фанерой.

Значит, там все еще коммуналка. Беднее бывшей нашей, судя по окнам. У нас там не было разбитых окон и фанерок, во сне вспоминаю я.

Носки

Девушка, молодая и очень красивая, темноволосая, смуглая – но по-европейски смуглая, как итальянка, – разговаривает со мной, лежа поперек огромного дивана, на котором и я сижу, облокотившись о спинку и вытянув ноги.

Разговор о чем-то умном, но рассеянный – с пятого на десятое, от новой книги к новому политическому скандалу, от спектакля к выставке и обратно. Кажется, что мы немного красуемся друг перед дружкой своей утонченностью, осведомленностью, погруженностью в разные этакие высокие материи.

Она в ходе разговора как будто бы машинально снимает – вернее, чуть стаскивает – с меня носки. Потом подтягивает их обратно. То один, то другой.

Второй сон. Снимается кино

Война в Кремле. Стрельба, дым, люди бегают пригнувшись. Гранаты кидают, что-то кричат. А Кремль – на «Мосфильме». А вокруг всё спокойно. Трамваи едут, позванивая. Ходят люди в белых куртках и фуражках.

То есть тридцатые годы.

То есть эти съемки войны в Кремле происходят именно тогда?

Нет. Потому что снаружи – так сказать, еще более снаружи – ездят новые машины по Мосфильмовской, троллейбусы, высокий дом строится. То есть совсем наше время, сегодняшний день.

То есть сон про то, как сейчас на «Мосфильме» снимают фильм про то, как на «Мосфильме» в тридцатые годы снимают фильм про войну в Кремле.

Город

Через незнакомый город, вроде Новгорода Великого, я иду вдвоем с женщиной. Кто она? Немножко похожа на Олю, но точно не она. Идем быстро. Она говорит: «Надо быстрее, быстрее!»

Красивая весна. Листьев еще нет, только почки чуть-чуть набухли. Белокаменный кремль. Сначала мы его видим сбоку, потом сверху.

Город на холмах. Холмы крутые. Чтобы попасть на следующую, более «высокую» улицу, надо пройти через дом. То есть надо войти в подъезд, подняться на лифте на какой-то высокий этаж и через специальную площадку выйти на улицу, которая уже гораздо выше на холме. Так мы делаем несколько раз.

Меж тем в этих «проходных» домах живут люди. Там есть квартиры, лестничные клетки – всё, как в обычном жилом доме. Встречаем немолодую женщину, она несет в руках малиновое драповое пальто. Она слепая.

Это видно по ее лицу, по заведенным кверху глазам, да и по походке тоже. Мы помогаем ей зайти в лифт, нажать нужную кнопку.

Лифт останавливается, слепая женщина выходит на своем этаже, и вдруг моя спутница говорит: «Я останусь с ней. Я знаю, что я должна это сделать!» Слово «знаю» она говорит с напором и значением, с интонацией превосходства и силы. Я говорю: «Как тебе хорошо, ты всегда знаешь».

Она выходит из лифта.

Двери закрываются, лифт едет дальше вверх.

Выхожу на улицу, совсем уже высокую. Сверху красиво видны белокаменный кремль и оранжевые подъемные краны – там, далеко внизу. Ветер. Беспомощность.

Обратный сон по тексту

Так у меня бывает довольно редко.

Вчера вечером написал рассказ «Реставратор». И вот он мне приснился.

Про то, как у одного очень богатого человека – его звали Николай Иванович – было несчастье: у шестилетнего сына отнялись ноги.

К мальчику звали лучших врачей, платили любые деньги, возили по всей Европе. Все без толку.

Сядет Николай Иванович рано утром у кроватки сына, подопрет голову кулаками и думает: «Господи, всё бы отдал, всё бы отдал, всё, всё, всё бы отдал…»

Один раз к ним пришел реставратор, поправить антикварное кресло. А в кресле сидел мальчик и смотрел, как этот старенький столяр своими стамесками ковыряется в резных львиных лапах.

Старик говорит мальчику:

– Эй, паренек, ноги-то убери! Мешаешь!

Николай Иванович как раз проходил мимо открытой двери и увидел, что мальчик поджал ноги.

– Вы… Вы это умеете? – спросил он старика, вытащив его в коридор.

– Ну, – сказал старик.

– Сколько вы хотите? Миллион долларов? Два миллиона? У меня дом на Рублевке. Берите.

– Вот, я услыхал, вы с супругой говорили. Что вы мальчишечку собрались в Аргентину везти. Клиника доктора… это… забыл фамилию. Курс лечения два месяца. Так?

– Так, – сказал Николай Иванович.

– Вот и заплатишь мне, сколько бы истратил на эту Аргентину, – сказал старик, переходя на «ты». – Копейка в копейку. Мне лишнего не надо. А пареньку по утрам ноги растирай, снизу вверх. И потом станови его на пол. И постепенно отпускай.

Мальчик выздоровел. Хотелось отвалить миллион. Но старик зачем-то просил точно. Хорошо, пусть так.

На столе лежали пакет с деньгами и лист бумаги с цифрами.

– Считаем, – сказал Николай Иванович. – Самолет в оба конца. Клиника. Нам с женой гостиница. Машина.

Шофер к машине. Прислуга. Переводчик. Чаевые. Наша зарплата, кстати! Ведь мы с женой два месяца бы не работали, взяли бы отпуск за свой счет, так что неполученная нами зарплата – тоже расход. Видите, все честно.

– А жратва? – спросил старик. – Почему жратву не включил?

– Нет, позвольте, – сказал Николай Иванович. – Да, мы тратили бы на еду в Аргентине, но! Но зато не тратили бы в Москве! Здесь, кстати, еда дороже. Во всяком случае, та еда, к которой мы привыкли. Так что еще неизвестно, кстати…

– Серьезный какой! – засмеялся старик и исчез.

Николай Иванович вздрагивает и поднимает голову.

Мальчик спит, посапывая. Он щиплет его пятку, выглянувшую из-под одеяла. Мальчик не чувствует. Николай Иванович внутренне плачет и снова повторяет: «Всё бы отдал, всё бы отдал…»

То есть опять сон про рассказ про сон.

27 апреля

Ночью болел зуб, и ничего не снилось, или снилось, но я не запомнил.

Обед

Готовлю какую-то еду – кажется, мясное рагу – по рецепту из поваренной книги. Но в этой книге почему-то всё указано в десятках килограммов. Как будто на роту солдат. Я пытаюсь уменьшить объем примерно в 20 раз.

То есть вместо «Мясо – 15 кг» беру мяса 750 граммов, вместо «Картофель – 30 кг» беру полтора кило. Считаю на бумажке.

Второй сон. Общежитие. Снег

Ленинский проспект.

Л., Ира и я. При этом я не один, а с двумя подонского вида девицами. Они хохочут, разговаривают о сексе, обсуждают свои приключения и планы – неприкрыто, неприятно. Мы идем в общежитие, куда я должен поселить этих девиц. Л. ждет в машине. Ира идет со мной, меня провожает. Коридор, дверь в это общежитие. На стене висит старый телефонный аппарат с диском. На приклеенной бумажке написан очень длинный номер.

Надо позвонить коменданту, чтоб открыл дверь. Номер такой длинный, что я все время путаюсь, сбиваюсь, не могу дозвониться. Наконец дверь открывают. Ведут в комнаты. Я говорю: «Вот здесь будете ночевать». Девки не говорят «спасибо», а ругаются, что кровати узкие.

«Не лягу на узкой! – говорит одна и хохочет. – А если ко мне в гости мужчина придет, как он поместится?»

Комендант говорит: «Я тебе покажу мужчину!» И грозит ей кулаком, прямо в нос сует кулачище. Она замолкает, трусливо хлопает глазами, жирно намазанными ресницами.

Мы с Ирой возвращаемся на улицу.

Машину с Л. не находим. Бегаем по Ленинскому – это старая часть, четная сторона, между Первой Градской и площадью Гагарина. Бегаем, ищем – напрасно. Сильно темнеет.

Вдруг сухой и теплый осенний день, который был в начале сна, превращается в снежный, сырой и холодный март. Ира звонит Л. по мобильнику. Дозванивается.

Спрашивает, где она сейчас, в какую сторону нам идти, чтоб ее найти. Поскальзывается. Мобильник падает, попадает под стоящую у тротуара чужую машину. Мы вдвоем его вытаскиваем. Ира продолжает разговаривать с Л. – телефон продолжал работать, пока лежал в снегу под машиной. Вижу, что у Иры расцарапана рука – поранилась, когда лазала под машину. Кровь каплет. Я заматываю ей руку женской шелковой косынкой, Ириной косынкой – снял у нее с головы. Сырой тяжелый снег летит ей на голову, налипает на ее рыжие волосы.

Высоко

Ярославль – и серпантины горной дороги.

Едем в автобусе, поднимаясь выше, выше.

Едем в горный санаторий.

Ярославль как будто в громадном ущелье. По его дну течет Волга. Сверху виден город с круглыми площадями, бульварами, белыми церквами.

Кошка

Бездомная кошка, говорящая кошка.

Она вбежала в квартиру, запрыгнула на шкаф и не хочет слезать.

На все мои вопросы – зачем она пришла, кто она, что ей надо, долго ли она собирается сидеть на шкафу? – она отвечает: «Ты что, дурак?»

Май

Бизнес

Меня приглашают в бизнес. Что-то издательское. Но говорят, что это будет funky business («веселый бизнес»), это так современно, одна небольшая команда, ни начальников, ни подчиненных, так весело, так динамично. Я отказываюсь, и довольно зло. Говорю, что это неправда, что это изощренная форма закабаления.

«В нормально организованном бизнесе, – как по писаному говорю я, – есть какие-то правила и законы. Есть начальник, есть подчиненный. Права начальника все-таки ограничены. А тут, где якобы нет начальников и подчиненных, всё равно будет лидер, вожак стаи, который станет задавать тон и всех гнобить. А на все возражения скажет: старик, ты что, мы же одна команда!».

Даже голова болит от злости.

Второй сон. Спонсоры

Смешное собрание в газете.

Люди обсуждают невыполнимые требования спонсоров: что надо сделать, каких авторов нанять, каких знаменитостей пригласить, чтобы спонсоры дали деньги.

Говорят: «Ну, это они нарочно придумали!»

Шеренга

Люди меряются ростом. Все люди! Никуда не идут, ничего не делают, а только меряются – кто выше, кто ниже.

Улицы заполнены шеренгами людей, они все время перестраиваются, потому что всегда находится кто-то чуть повыше этого, но чуть пониже того. Возникает толчея. Потом шеренги снова выравниваются. Потом опять начинают тесниться и свиваться в маленькие людские водовороты. Я смотрю на это с балкона дома номер 13 на Ленинском проспекте.

– Надо идти мериться! – слышу сзади звонкий и чистый голос.

Это Марина Т. Значит, дело происходит летом 1973 года.

– Да пошли они к черту, – лениво говорю я.

– Надо, надо, – говорит она. – Это обязательно!

Партизаны

Снег. Железная дорога. Остановившийся поезд. Казнь.

Я вижу всё, я смотрю, я свидетель, но мне плохо видно.

Вдали фигурки людей со связанными руками, другие фигурки с автоматами.

Мальчик помогает мне перелезть через забор. Я падаю в снег. Он спрыгивает, становится рядом. Мы оба в сугробе. Но всё равно ничего не видно.

– Партизаны, – шепчет он.

Но я не понимаю: это каратели расстреливают партизан или партизаны расстреливают полицаев? Поворачиваюсь к мальчику спросить, но его уже нет.

Второй сон. Чужая машина

Осень. Я за рулем, еду по дождливой Москве, поворачиваю с Мясницкой на Чистопрудный бульвар – еду от Садовой.

Звонок по мобильному. Незнакомый номер.

– Алло, здравствуй, это Лена В., мы не общались уже лет десять…

Я говорю:

– Да уже лет пятнадцать, если правду сказать. Погоди, сейчас я припаркуюсь, и поговорим.

Останавливаюсь. Стекла запотевают.

Она говорит как-то странно, с экивоками и обиняками, – что, мол, давно мы не разговаривали и что-то в этом роде. Я начинаю осторожно выспрашивать, что ей нужно, зачем она звонит.

Через запотевшее лобовое стекло я вижу, что какие-то мальчишки начинают свинчивать дворники. Я открываю дверцу и кричу «Кыш!» А мальчик зло тянет дверцу на себя и говорит: «Отдавай очки!»

Я с трудом захлопываю дверь, блокирую ее кнопкой – и вдруг вспоминаю, что машина не моя, а мужа этой дамы, Лены В., которая мне позвонила.

Вспоминаю также, что я вообще-то не вожу машину.

Не умею. И водительских прав у меня нет.

Но в мобильнике уже короткие гудки.

Слух и голос

Приснился урок пения в 175-й школе, где я учился.

Петь я не умел. Ни слуха, ни голоса.

Учитель пения очень со мной мучился.

Его звали Рудольф Васильевич Романов.

Приснилось, как все поют песню «Выше знамя советского спорта, шире шаг от рекорда к рекорду!», а я только рот открываю.

Рудольф Васильевич говорит:

– Драгунский! Пой! Пой со всеми!

Я киваю и начинаю петь. Он сам просил, так вот же ему.

Рудольф Васильевич говорит:

– Драгунский! Не ори!

И вот так несколько раз.

Знакомство

Мы с Олей ждем, что придет Олин сын Витя с девушкой.

Накрыт стол. Предстоит как бы официальное знакомство.

Про девушку известно только, что ее зовут Марина.

«Остальное потом узнаете», – говорит Витя.

Второй сон. Очередь

Я должен купить Ире подарок, пальто. Но она, естественно, должна его выбрать и примерить. Такой вот подарок в старом советском стиле. Хотя и сейчас снова стали так делать. По-западному. Хи-хи. Она выбирает, я плачу – вот и подарок. Никакого сюрприза. Но пальто всё-таки не шарфик и не перчатки. Примерить надо обязательно.

Вот с такими мыслями я стою в очереди. Разные тетки и девушки выбирают и примеряют, смотрятся в зеркало. Иры всё нет. Магазин, где продают пальто, на втором этаже большого торгового центра. Я спускаюсь вниз. Ира бежит мне навстречу. Мы быстро поднимаемся наверх. А там – всё уже распродано. Всё-всё. Пустые вешалки.

Третий сон. Не погуляли

На даче. Собираемся – я, Ира и Л. – идти гулять. Мы с Ирой завозились, проволынили до пяти вечера. Уже темнеет. Дождь начал капать. Прогулка отменяется.

Обида.

Газета

Надо выпускать газету в деревне.

Такой вот заказ. Непонятно чей. То ли начальство велело, то ли кто-то денег дал. Длинный разговор о деревенской газете. Ладно, попробуем.

Едем в деревню. Темные избы. Люди идут по раскисшей глинистой дороге.

Вдруг начинается драка. Люди молча и сосредоточенно бьют друг друга кулаками. Расквашенные носы, ссаженные скулы. Всё, подрались. Сплевывают кровь, облизывают разбитые костяшки пальцев, молча идут дальше.

Зачем им газета?

Бывшая комната

Устраиваюсь спать в бывшей маминой комнате на Каретном. Эта комната бывшая моя, потом бывшая Ксюшина, а вот теперь, после маминой смерти, бывшая мамина.

Клетчатый плед. Комодик. Сиротство.

Завтрак

Веранда.

Яркое утреннее солнце.

Долгий завтрак на веранде с мамой.

Мне уже снился такой сон, как мы сидели и слушали неторопливые мамины рассказы, сплетни о писательских женах и вдовах.

Потом вдруг начинается скандал. Непонятно из-за чего. Звенит посуда. Падает чашка. Выливается чай. Все кричат друг на друга, вся семья.

Так громко и отчаянно орут, что я просыпаюсь.

Шкаф

Мы с Ирой встречаемся в кафе.

Я иду через задний двор, а она через улицу.

Из дверей кафе тащат какой-то шкаф, он мешает ей войти. И мне мешает выйти к ней. Я вижу ее, вытянув шею вбок. Машу ей рукой. Она замечает меня, тоже машет рукой. Но протиснуться не удается. Грузчики не торопятся.

Выставка

Вдоль тротуара – много прозрачных киосков разного размера, разной формы. Все цветное, все колышется.

Много людей напихано в эти киоски: сидят, ходят, что-то делают. Что они там делают, вообще – что это?

Это места, где я работал, жил, вообще был.

Школа, университет, академия, разные редакции, родительский дом, квартира Марины Т., и наша квартира с Л., и дача, и так далее.

Выставка про мою жизнь. Шумно, пестро и странно.

Подарок

Огромную, как рояль, деревянную коробку мне принесли. Это подарок. Открывают. Изнутри коробка выстлана бархатом. Там лежат топоры – разных размеров и предназначений. От громадного лесорубного до маленького кухонного с рубчатым обушком для отбивания мяса. Включая плотницкие, туристические, боевые и прочие.

И все они сделаны по моей руке. С углублениями для пальцев, для моих пальцев!

Новый год

Встречаю Новый год в какой-то странной полузнакомой компании, за городом, откуда невозможно выбраться.

Сначала говорят: «Ну еще посиди, еще!» А потом кто-то вдруг незаметно уходит, кто-то вдруг напивается и ложится спать, и это как раз тот человек, который обещал отвезти домой или хотя бы вывезти отсюда, добросить до города, до метро, до такси.

Этот напившийся и уснувший человек похож на моего американского знакомого Илью Левина. С бородой и оранжево-смуглым лицом, но сильно моложе. На все мои вопросы и тормошения он сквозь сон машет рукой в направлении окна.

В окне зимний рассвет, и стоит автобус, занесенный снегом. На нем написано «ЗИС» – очень старый автобус. И вся комната тоже старая. Платяной шкаф с косой дверцей – видно, петли расшатались, – с мутным зеркалом, вделанным в дверцу. Зеркало покрыто черными пупырышками изнутри. Остатки бедного пира на клеенке. Раскладушка, на которой спит Илья – вернее, человек, на него похожий. Кто-то еще спит на диване.

Непонятно, где я, как сюда попал и как отсюда выбираться.

Key Bridge

Мост через реку Потомак в Вашингтоне. Соединяет собственно Вашингтон, округ Колумбия, и город Арлингтон, штат Вирджиния. Точнее, современный район Рослин в Арлингтоне (стекло и сталь, высоченные дома) и самый старинный район Джорджтаун в Вашингтоне (двухэтажные домики, палисадники, черепица, каминные трубы).

Девяносто четвертый год.

Яркая желто-красная осень.

Осень в тех краях очень красивая.

Высота метров тридцать над рекой. Легкий ветер.

Ощущение полноты жизни. Мне почти сорок четыре.

Точка солцестояния, вершина, «акме» – но еще и плато. Сколько оно еще продлится? Как Ки-Бридж – полкилометра? Сколько это, если пересчитать на жизнь?

Мало, наверное.

Но все равно сейчас – сейчас во сне – очень хорошо, уверенно, весело.

А вот было ли такое чувство тогда, на мосту, не помню.

Борис Туманов

Коллега по старому «Новому времени» Борис Туманов прислал мне письмо, письменное подтверждение, что разрешает печатать его статьи в моем журнале.

Письмо написано наполовину на компьютере, наполовину от руки. Сложено в длинный фантик и засунуто в мой почтовый ящик.

Во сне слышу красивый баритон Бори Туманова.

Приснился Питер

Приснилось, что я в Питере и собрался ехать на метро – на станцию Киевская. Мои питерские друзья говорят, что мне нужна именно Киевская. Оказывается, в Питере тоже есть Киевский вокзал. По красной линии.

Схема метро в Петербурге теперь примерно такая: перекрещиваются три линии и еще полукольцевая, которая пересекает три линии на юге, а на севере завершается на обеих диагоналях. В общем, непросто. И очень много пересадочных станций. Одна из главных пересадок называется «Киевская».

Я спрашиваю:

– А где же Киевский вокзал?

– Да в самом центре! – отвечают мне.

Про войну

Фильм про войну, старый, черно-белый, жестокий, как «Проверки на дорогах», и энергичный, как «Пятеро с неба». Я участвую. Я бегу по мосту. Зима, ветер, обстрел, страшно.

«Я спал с Хохловой!»

Ужасно чешется живот.

И сваливается с неба целый ворох, целый обвал газет, листовок, каталожных карточек. На них портреты разных людей, мужчин и женщин, и женщины почти все похожи на Александру Сергеевну Хохлову, великую актрису немого кино.

И все эти газеты, листовки и карточки кричат: «У нас тоже чешется живот!»

Я вспоминаю во сне, как я ночевал у Хохловой один раз.

< В семьдесят первом году. Ей было за семьдесят. Она недавно овдовела, плохо себя чувствовала, боялась оставаться одна. Ее внучка не могла ночевать у нее всякую ночь.

Студенты-вгиковцы, которые у нее учились – в мастерской Кулешова и Хохловой, – ночевали у нее по очереди.

А я дружил с этими ребятами, и часто мы все вместе к ней заходили. Она была поразительная старуха. Худая, большеглазая, выразительная. Лицо специально для немого кино. Я видел, как она показывала студентам, как должен упасть человек, раненный в живот. «Не бойся стукнуться затылком!» – кричала она и падала, и стукалась об пол затылком. На стенах висели ее фотографии – обнаженной; это Кулешов фотографировал. И еще в рамке за стеклом балетные туфельки Улановой. Однажды меня попросили у нее переночевать. Потом я шутил: «Я спал с Хохловой!» >

И вот мне снится – это на самом деле было, – как у меня чешутся ноги, пятки. Наверное, у меня были грязные носки. Скорее всего, так. То есть я лег на диване под пледом – в носках, в которых пробегал весь день.

Но пойти в ванную, постирать носки и повесить их на сушилку, вымыть ноги, вообще принять душ мне было неловко. Едва заснул – во сне.

Деньги есть?

Кто-то меня настырно спрашивает, прямо в ухо, один и тот же вопрос, то шепотом, то громче:

– Деньги есть? Деньги есть? У тебя есть деньги?

Гости

Безобразная нищая халупа. Я там живу. Комната, кухня и сортир.

Сортир – цементные стены, цементный пол, делать по-большому и по-малому надо в неровную неширокую щель в этом полу. И сбоку из стены торчит шланг с краном – смывать.

Окна комнаты и кухни глядят во двор. Окна низкие.

Во дворе толкутся какие-то тетки, даже, верней сказать, бабки. Толстые, в серых халатах.

У меня в гостях мои друзья Галя и Виталий. Они лежат на моей кровати – почему-то улеглись на мою кровать.

Я сижу рядом. Мы о чем-то разговариваем. Я зачем-то выхожу во двор, потом заглядываю в окно – готово!

Мои гости занимаются любовью. Я отворачиваюсь и спиной заслоняю окно от бабок, бегающих по двору.

Бабки стараются заглянуть в окно и кричат:

– Драгунский развел разврат, устроил тут дом свиданий, устроил бардак!

Стихи и проза

Приснилась статья про поэзию, которую надо бы написать.

Приснился вот такой кусок.

Поэт – это человек, выпустивший книгу стихов. Стихи – это текст, в начале которого написано «стихи».

Текст «стихи» – это когда на странице короткие строчки разной длины и разного количества на разных страницах. А вот текст «проза» (то есть текст, в начале которого написано что угодно, но не «стихи») выглядит совсем иначе: на странице длинные строки одинаковой длины и одинакового количества на разных страницах. Это позволяет с первого взгляда отличить «прозу» от «стихов». «Стихи» гораздо легче и приятнее писать, чем читать. «Прозу» – наоборот.

< Месяца через два я написал эту статью, с этим куском. >

Диалог

Ольга, секретарь Пумпянского, главного редактора «Нового времени», еще того, старого «Нового времени». Она сидит за своим столом – всё как всегда, телефоны, факсы, пепельница, – она улыбается мне, кивает, но я ее не узнаю. Стою посреди комнаты – посреди приемной – и думаю: а где же секретарша главного?

Где наша Ольга? А это что за дама на ее месте?

Вдруг слышу странный диалог за моей спиной.

– Ты будешь с утра или к вечеру? – обращаются как будто ко мне.

И ответ – как будто отвечают за меня:

– Он не будет ни с утра, ни к вечеру!

Я оборачиваюсь.

Красивая женщина в джинсах быстро-быстро и часточасто машет – вращает! – кистями рук и называет свои руки «щеточками». Говорит мне:

– Дай-ка я щеточками своими тебя почищу!

Я вижу, что я весь в снегу. Снега на мне столько, что я как сугроб. Она руками, как снегоочистителем, проделывает в этом снегу дорожки – от правого плеча к левому, от подбородка к животу.

«Юность»

Редакция журнала «Юность» на Маяковской. Там коридор по периметру всего здания.

Мы – несколько человек, все незнакомые – ходим кругами уже который раз, поднимаемся и спускаемся по темным лестницам. Ищем нужную комнату.

Находим наконец.

Там сидит человек и придумывает стишки с дурацкими рифмами:

«Ливан – диван. Ангола – голая».

Второй сон. Зубы

Мобильник «нокиа», раскладной. Когда он раскрывается, видны какие-то шестеренки, как зубы. Клавиатура в зубастом кусачем рту.

Президенты

Гравюры XVIII века. Дамы с пышными прическами, зачесанными от висков кверху.

Оказывается, это чилийские президенты. Так мне объясняет экскурсовод:

– В XVIII веке почти все чилийские президенты были женщинами.

Я вежливо говорю:

– О, какие красивые!

Потому что дело происходит в Чили и надо сказать приятное хозяевам.

Экскурсовод отвечает:

– Нет, что вы! Это только на картинках кажется. А на самом деле у них некрасивые щеки. Белые, отечномясистые, с дырочками.

– С дырочками?

– Да. То ли поры большие, то ли следы прыщей, – говорит он.

– А на портретах не видно, – говорю я.

– Да, на портретах не видно, – соглашается экскурсовод.

Урок английского

Группа из четырех человек. Девушки с одинаковыми пучками на макушках. Громко повторяют простые фразы: «This is my book! Where is my book?»

Двадцать лет

Мой день рождения в 1970 году. Мне двадцать лет.

Я пригласил несусветную кучу народу. Человек двадцать пять. Или даже больше. Родители вместе с пятилетней сестрой уехали на дачу. Гости не уместились за столом, хотя он был составлен из двух. Пришлось ставить рядом еще журнальный столик. Мама наготовила целое ведро салата «оливье», целое ведро винегрета, много картошки, селедки, хлеба, сыра – все очень просто и сытно. Водки ребята нанесли просто море – каждый принес бутылку, а то и две. Все курили – дым клубами висел. Но никто не перепился, никто не подрался, было весело и громко, только один парень – он был старше, ему было целых двадцать семь, его звали Гога Анджапаридзе – пытался произносить тосты, но потом махнул рукой и сказал: «Драгунский! Я хотел тебе показать старинное грузинское искусство ведения стола…», – но все заорали «Ура! За именинника!» – так и пили все время, попросту. Бегали по квартире, целовались не поймешь кто с кем…

Последний праздник моей беззаботной юности.

Отец уже тяжело болел, но это было еще не так заметно. Еще держался.

Потом всё накатилось.

Во сне это чувство – «вот-вот всё накатится».

Принес пьесу в театр

Очень смешно – кабинет главного режиссера, а люди – члены художественного совета – полулежат на огромном диване. Как на фламандской картине. Какойнибудь «Триумф Вакха». Некоторые даже полуголые.

Грудастые дамы и тоже грудастые – то есть жирногрудые – мужчины. Виноградные лозы, кубки с вином.

Потом все исчезают.

Я один в пустой комнате, со своей пьесой в руках. Кругом книжные полки.

Старый эстонец

Московский милиционер – старик с сильным эстонским акцентом.

Он мне что-то строго объясняет: «Прохода нет! Обойдите там!»

Я начинаю – совершенно непроизвольно – тоже говорить с эстонским акцентом.

Он говорит, что я его передразниваю.

Я говорю, что ему показалось.

Но произношу: «покасаалос».

Он в бешенстве. Но сдерживается. Машет рукой, чтоб я уходил.

Второй сон. Странная карта

В гостях у человека, который свихнулся на геополитике.

Он говорит, что России нужен еще один океанский порт.

– Где? – спрашиваю.

– Вот, вот! – говорит он, и показывает на карту, которая висит на стене.

Карта большая, яркая и непонятная. Присматриваюсь.

Карта совершенно переиначена. Не только границы государств, но даже материки и океаны совсем не такие, как на самом деле.

– Вот, вот! – кричит он, показывая куда-то между Африкой и Индией.

Я киваю, соглашаюсь, потому что боюсь его разозлить.

Родинка

Ужасно неприличный сон. Снится мне уже не первый раз.

Снится мне, что я обнимаю и ласкаю одну довольно известную журналистку. Немолодая, но стройная и даже красивая дама. Умная, разумеется. Прогрессивных убеждений. Но не в том дело. А дело в том, что я – во сне! – вижу: у нее на ноге, на внутренней поверхности левого бедра, небольшая, но отчетливая розовая родинка.

И я во сне вспоминаю, что уже видел этот сон раза три и что мне всё время хотелось подойти к ней и спросить:

«Ради бога, извините, но я уж который год мучаюсь, скажите – есть у вас там родинка?» Или – думаю я во сне – узнать, ходит ли она в бассейн, и пойти туда же?

Или, может, поехать за ней в Хургаду какую-нибудь?

Храм

Приснился огромный храм, состоящий из многих секций. В середине нечто вроде широкого длинного коридора, а налево и направо – арки, ведущие в эти «секции», то есть собственно в церкви разных конфессий.

Но в конце есть и помещение для неверующих.

Так прямо и написано над аркой: «Церковь неверующих в Бога»

Захожу туда.

Там по стенам развешаны большие фотографии – смуглые мужчины с бородами, женщины в просторных балахонах, босоногие дети, белые домики на горных склонах, узкие улочки с торговцами, с ослами, с тележками. Что-то ближневосточное.

Сидят люди на стульях. Лектор рассказывает, что довольно давно вот в этих местах – лектор показывает на фотографии – жил человек по имени Иисус Христос, добрый и честный, он призывал к миру, к равенству. Потом его казнили. Но люди его помнят.

Кто-то спрашивает:

– Это он на снимке?

Лектор отвечает:

– Это точно не известно.

Ария

Четыре девушки поют, звонко и красиво.

Одеты как карточные дамы – трефовая, червовая, пиковая и бубновая.

Какая-то оперетта, наверное.

Экзамен

Подбираю тексты для экзамена по английскому языку, для сдачи кандидатского минимума.

Листаю толстые старинные книги. Выбираю отрывки потруднее, а шрифт – понепривычнее. Спрашиваю сам себя – зачем это надо? Кому нужен такой английский? Зачем ставить перед людьми лишние препоны? Но сам себе отвечаю: «Так всегда было. Так принято. Значит, и сейчас пусть так будет».

Второй сон. Неловко

Ксения С., школьная подруга Иры, скачивает какие-то драйверы у меня с ноутбука.

Неожиданно на экране появляются фотографии, которые я не хочу, чтобы видели. Например, снимки, где я голый. И вообще мне неловко.

– Ну и подумаешь! – говорит она, словно отвечая на мои мысли.

Третий сон. Старые машины

Знаменитая актриса (я знаю во сне, что эта женщина – знаменитая актриса) жалуется, что не может сдать свои старые машины на утилизацию, на свалку. Говорит, что ее дача превратилась в склад разбитых автомобилей.

Июнь

Выбор водки

Врач сказал, что надо пить 50 граммов водки в день.

Надо купить водки. Но какую водку брать? Не для пьянства же, для здоровья. Мы с моим приятелем Юрой К. стоим у полок супермаркета. Огромный выбор. Ничего не понятно.

В конце концов я достаю снизу, из глубины самой нижней полки – причем оказалось, что там холодильная полка, – ледяную бутылку водки Absolut. Она сразу запотевает. Ах какая прелесть. И вообще это отличная водка. Но потом вижу, что она на смородине. Absolut Curant. Начинается спор, хорошо ли это во врачебных целях или надо искать обычную, чистую водку.

Басы

Говорю с кем-то – несколько человек, мы стоим в коридоре какой-то квартиры – о музыке, об опере, о певцах-басах. Говорю, что пластинка Шаляпина меня совсем не впечатлила. Ну, голос, ну, бас. Ну и всё. Мало ли басов я слышал. Не лучше и не хуже. Нет, нет, отличный, прекрасный голос. Но вот того чуда, волшебства, гения, о котором пишут во всех мемуарах, не почувствовал.

На меня смотрят с осуждением. Потом смеются. Кто-то говорит:

– Ну, зато он честный.

В гостях

Снится, что я пришел в гости к Толе Голубовскому.

Ничего особенного. Реальный поход в гости. Звонок в дверь, здрасте-здрасте, вот бутылка, вот цветочки, большая комната, книжные полки до потолка, накрытый стол, всё очень вкусно, сидим, болтаем, вот и всё.

Потом я во сне вспоминаю, что мы на самом деле должны пойти в гости к Толе Голубовскому.

Просыпаюсь, смотрю в книжке. Да. На восьмое июня записано. А сегодня только третье.

< Но никаких чудес и предвидений. Потому что мы и до того несколько раз у него были в гостях. И я прекрасно помню, как у него всё там выглядит. >

Второй сон. Аландские острова

Катаюсь с горки на санках, на даче, там такой отличный спуск с берега к реке, всегда ребята катаются, а я никогда не катался, но вот тоже решил попробовать, на старости лет.

Сажусь на саночки, такие вот с пестрыми деревянными рейками и алюминиевой спинкой, едва умещаюсь, боюсь эту спинку погнуть, но ничего, вроде нормально.

Беру в руки веревку, натягиваю ее, отталкиваюсь ногой и – вжжихх! – понесся вниз, подпрыгивая, мимо черных замерзших кустов, прямо к реке. Ветер, снег, отлично.

Остановился, слез – смотрю, куда-то не туда приехал.

Совершенно незнакомый вид. Дома на горке стоят – не было там никаких домов.

Однако беру санки за веревочку, тащусь вверх. Иду по аккуратному нерусскому городку. Весь в снегу, на веревочке санки тащу.

Какой-то дядя в шапке с помпоном на меня смотрит.

А я как раз сморкаюсь в два пальца. Потому что лень за платком лезть в карман брюк – я в какой-то длинной тяжелой куртке. Дядя осуждающе качает головой и говорит:

– Ai-ai-ai! – Именно так, не по-русски айайайкает.

Вспоминаю, что у меня был точно такой случай. Высморкался на пустой улице городка Мариенхамн, на Аландских островах, и только высморкался, как из арки вышел толстый строгий швед, покачал головой и сказал «Ai-ai-ai».

Ага. Значит, я на Аланды угодил? Оглядываюсь. Нет, совсем не похоже.

Иду дальше. Санки громко скребут по булыжной мостовой.

И вообще лето.

Лена Щербакова

Улица Грановского, где я жил в детстве.

Фонтанчик, который не работал. Мы вокруг играли.

Строили из песка какие-то гаражи. Играли в воинскую часть, и вот у нас были гаражи для танков.

Лена Щербакова жила на третьем, кажется, этаже. Она была красивая девочка, всем нравилась. Учила мальчиков целоваться.

Вот она высунулась из окна и что-то кричит. Рукой машет. Мы головы задрали, стали ей отвечать. На минутку оставили игру.

И я нечаянно раздавил гараж. И танки внутри, из спичечных коробок.

Ребята на меня обиделись.

А я – на Лену Щербакову. Потому что это из-за нее.

Женщина в бежевом

Еду в метро. Напротив меня сидит женщина в бежевом.

Я вижу, что она очень боится мужчину, который сидит рядом. Он, кстати, со спутницей. Но все время наваливается на женщину в бежевом, а потом сваливается на пол и бегает-ползает по вагону на четвереньках.

Женщина в бежевом смотрит на меня растерянно.

Я смотрю на нее, глазами показываю, чтоб она не боялась. Жестом показываю, что мужчина, который ползает по полу, больной, ненормальный.

Голос в громкоговорителе сообщает, что на конечной станции авария и чтобы мы сохраняли спокойствие.

Но мы уже подъехали к конечной станции. Это Калужская, как она была в середине шестидесятых. Платформа под стеклянным куполом. Правый путь, левый путь.

Тупик. Поезда приходят и уезжают назад. Вот и наш поезд приехал, остановился. Мужчина на четвереньках выходит. Все выходят, кроме женщины в бежевом. Она остается в вагоне, туда еще заходят люди, и поезд медленно едет назад, скрывается в тоннеле.

На платформе толпа. Наш поезд приехал на левый путь, а правый свободен. Толпа стоит растянутым кругом – в середине ничего, только запачканный кровью пол.

А на рельсах – какой-то мясной ошметок.

В толпе рассказывают, что женщину утянула под приближающийся поезд ее пятилетняя дочка. Сильно дернула за рукав, и они обе свалились. Дочка жива, ее увезли на «скорой», вот здесь носилки стояли – какаято тетка тычет пальцем на кровавое пятно на полу, – а мать погибла, мать сразу насмерть.

В толпе ругают детей.

А я думаю – кто же эта женщина в бежевом?

Зачем она приехала и тут же уехала, не выйдя из вагона?

Плебеи

Семейная ссора у каких-то плебеев.

Грязная комната. Лампа с косым картонным абажуром.

Лысый пьяный отец. Пьяная дочь в расстегнутой кофте. Вываливается грудь. Из сосков торчат ниточки.

Отец ей что-то негромко говорит, она орет, что сейчас его убьет.

Потом они оба падают на пол и засыпают.

Второй сон. Окраина

Я в ужасной, грязной, темной, тесной квартире на окраине.

Ира меня уговаривает уехать отсюда. Уговаривает «вернуться» (непонятно куда).

Я возмущенно отказываюсь.

Соврал

Оля Новикова дарит мне свою книгу, надписывает. Говорит:

– А ты мне свою подаришь?

Я говорю:

– Ой, прости, у меня нет. То есть в смысле – нет с собой!

Говорю это, и понимаю, что глупо соврал.

Разговор происходит у меня дома. Я принимаю гостей.

На самом деле у меня, конечно, есть экземпляры. И еще смешнее: что значит «нет с собой»? Мы же не на тусовке. Какое еще «с собой», я же у себя дома. Несколько пачек стоят в другой комнате, около книжного шкафа.

Однако вру в глаза.

Ключи

В узкой комнате без окон разбираюсь в связках ключей. Нахожу ту, которую искал, но от какой она квартиры и зачем мне нужны эти ключи – не знаю. Забыл, не могу вспомнить.

Снаружи меня ждет Ира, громко торопит меня из-за дверей.

Падение евро

Серый металлический цилиндр, как бы патрон, примерно 30 см в длину и 5 см в толщину.

Это цилиндр и есть «падение евро». Не евро, которое падает, а само падение, сам этот факт.

Вокруг цилиндра стоят банкиры – по всему видно, что банкиры: пузатые и в жилетках. Они говорят:

– Мы не скрываем падения евро! Вот оно! Вот!

И показывают на цилиндр.

Он стоит в стеклянном шкафу.

И все вокруг стеклянное – столы, стулья, стены, пол.

Спектакль

Я сижу в кафе.

Несколько человек ко мне подходят и говорят, что на третьем этаже театр и там играют спектакль для детей под названием «Денискины рассказы». Эти люди – немолодые мужчины и женщины – говорят мне, что этот спектакль – по несуществующим «Денискиным рассказам». В смысле, по каким-то другим, неправильным.

Они говорят, что я должен пойти, возмутиться, вмешаться и прекратить безобразие. Но я отмахиваюсь.

Тогда они чуть ли не силой тащат меня наверх, на третий этаж.

Я вхожу в зал на последних минутах спектакля. Дети поют песню со словами «солнце на травинках, солнце на тропинках», на сцене пионерский лагерь. То есть ничего похожего на «Денискины рассказы». Но героев зовут Дениска, Мишка и Алёнка.

Спектакль кончается, артисты кланяются, все аплодируют.

Я стою у входа в зал, у самого последнего ряда, и аплодирую тоже.

Почему-то мне не хочется поднимать скандал.

Изюм

Пересаживаюсь с поезда на поезд; мне кажется, что я уже долго путешествую. У меня тяжелая сумка. Раскрываю: там большой пакет с изюмом, кило на два-три, и сверху – маленькие жестяные баночки с трубочным табаком. Похожие на ту баночку-коробочку табака «Годфри Филипс», которую мне подарила Лариса в 1971 году, кажется (Ларису и ее подарок я вспоминаю во сне, и во сне удивляюсь, что помню). А также похожие на коробочку с чаем, который я заваривал вчера в редакции, – тоже маленькая и круглая.

Я решаю выбросить изюм. Вынимаю из сумки пакет и пихаю его в урну. Урна узкая. Пакет лопается, изюм сыплется. Баночки с табаком тоже вылетают из сумки на асфальт. Думаю – подарить их, что ли, кому-нибудь, кто трубку курит. Потом думаю – да наплевать.

Вспоминаю: я бросил курить в 2002 году. Значит, я до сих пор таскаю с собой табак. Значит, сколько уже лет я езжу с этой сумкой? Неужели восемь лет?

Ногой сгребаю рассыпанный изюм поближе к урне.

Оглядываюсь. Большая вокзальная площадь, все красиво, чисто, стеклянные зеркальные стены домов вокруг.

Академик

Газета, в ней интервью с каким-то академиком Фирсовым.

Вдруг появляется сам академик Фирсов, физик. Пожилой, загорелый, красивый, с молодой некрасивой женой. Она сразу начинает рассказывать, какой у них одаренный ребенок. Тем временем мы все поднимаемся по лестнице – вернее, по наружному карнизу огромной лестницы. Мы идем с наружной стороны перил, вот. В середине большой пустой проем. Так было – во сне вспоминаю я – в доме, где жил мой друг Андрей Яковлев.

Карниз узкий, в некоторых местах обломанный. Мне страшно. Академик Фирсов спрашивает, чем здесь воняет. Я говорю:

– Там внизу кухня, буфет какой-то.

Он говорит:

– Но почему такая вонь?

Я говорю:

– Теплый воздух поднимается кверху. Вы же физик, должны понимать!

Второй сон. Дождь

Старый Тишинский рынок, какой он раньше был. Коричневые большие павильоны, маленькие одежные магазины. Комиссионки и уцененки. Дождь идет. Деревянные решетчатые помосты поверх луж.

Женщина говорит, чтоб я ее подождал, и забегает в такой вот магазинчик.

Я жду. У меня промокли ноги. Вода заливает деревяшку, на которой я стою. Дождь идет так сильно, что грязь брызжет на меня снизу. Холодно. Я бормочу: «Ну, кем это надо быть! Чтоб так заставлять ждать!»

Звоню ей по мобильному. Там механический голос:

«Данный клиент в нашей гостинице не зарегистрирован». Ужас. Под ногами ручьи грязной воды. Я бегу к тому магазинчику – он закрыт. К другому – тоже закрыт. Я промок до колена. Все магазины закрыты, все павильоны, где торгуют разным рыночным товаром, мясом и овощами, – тоже.

Звоню еще раз. Гудки. Что-то щелкает. Мне кажется, что она отвечает, но очень тихо, щелчки мешают, плохая связь.

Я кричу: «Алло! Алло!»

И на всю пустую, затопленную дождем площадь, из всех динамиков, развешанных по фонарным столбам, она отвечает:

– Да! Да! Я тебя слушаю! – Она говорит гулким, низким, почти мужским голосом.

Голос мамы

Дача. Из-за двери слышно, мама с кем-то разговаривает. Кажется, по телефону. Потому что я не слышу второго собеседника.

< 11 июня у мамы день рождения – но вот приснилась на два дня позже. >

Кисея

Опять дача. Кисея, кружева на окнах. Занавески-бризки. Маленькие гвозди вбиты в оконные рамы примерно на уровне глаз. На гвозди натянута леска, то есть не леска даже, а такая белая синтетическая нитка, она держит бризки. Они всегда сдвинуты.

За окном кто-то проходит, идет от калитки и мимо окна. Наверное, мама. Я не хочу смотреть, я отворачиваюсь, делаю шаг в глубину комнаты. Я специально повесил бризки, чтобы она не заглядывала в окна.

Задача

Они сидят в разных комнатах. Они не видят друг друга.

Но я наблюдаю за ними – за каждой из них – через зеркальные стекла. Поэтому меня они тоже не видят.

Они хотят друг друга убить. Причина какая-то странная. Чисто теоретическая. Это психологический эксперимент. Девушки решают логическую задачу. Что-то похожее на знаменитую «дилемму заключенного» – есть такая задача, что выгоднее: признаться, уйти в несознанку или оговорить подельника? Учитывая при этом, что перед твоим подельником стоят точно такие же вопросы. Так вот, девушки решают, что им выгоднее – ликвидировать соперницу, примириться с тем, что у бойфренда есть любовница, или уступить? Каждая принимает решение номер один.

Но тут игра кончается.

Каждая звонит своему киллеру и «заказывает» другую.

У них злые, решительные лица.

Я понимаю, чем дело кончится.

Я стучу в зеркальные стекла и кричу: «Стоп! Всё! Хватит!»

Они не слышат.

Массажист

Хочу договориться с массажистом (у меня болит спина). Но не получается. Он всё время занят. Или у него что-то срывается. Я его спрашиваю:

– Послушайте, может быть, вы вообще заняты, вообще не сможете мной заняться, тогда скажите прямо.

Он говорит:

– Что вы, что вы! Я обязательно вами займусь. Завтра.

Давайте завтра в шесть.

– Хорошо, – говорю я. – Значит, завтра в шесть.

– Только вы мне позвоните часика в три на всякий случай, – говорит он.

Тьфу!

Второй сон. Водевиль

В машине сидит женщина, красивая, темноволосая.

Я тоже сижу в этой машине, мы оба на заднем сиденье.

Она говорит мне:

– Ты теперь мой! – И шоферу: – Трогай!

Машина будто нехотя трогается.

Я говорю:

– Нет, я женат, я люблю Олю.

– Нет, мой! – говорит она. И шоферу: – Едем быстрее!

– Водевиль какой-то, честное слово, – говорю я.

Уже непонятно, ей говорю или сам себе, просыпаясь.

Опера

Я в театре, слушаю «Князя Игоря» в концертном исполнении. Мне снится спектакль, на котором я был когда-то.

Слушаю дуэт Кончаковны и Владимира Игоревича.

То есть дуэт половецкой княжны и русского княжича.

Половецкую княжну поет высоченная блондинка с голубыми глазами. Арийская женщина. Валькирия.

Русского княжича поет небольшого роста жгучий брюнет, смуглый до черноты.

Великолепно поют. Но мне смешно. Я смеюсь, сначала тихо, потом громче. На меня шикают. Потом просто скатываюсь на пол (сижу в первом ряду). Меня выводят.

В коридоре меня ждут певцы. Кончаковна и Владимир Игоревич говорят:

– Как вам не стыдно, вы же специалист по межнациональным отношениям! Это так неполиткорректно с вашей стороны!

– Стыдно, стыдно, – говорю я. – Я больше не буду.

Старуха

Ищу в толпе старуху по имени Алёна Ильинична. Кричу, зову, чуть голос не сорвал. Наконец она отзывается.

Она с коляской, нянчит правнука. Рядом с ней странная какая-то фигура, как будто коротко стриженная девушка. Оказывается, это ее внук. Отец вот этого ребеночка, который в коляске.

Зачем мне эта старуха?

Щенок

Котенок грызет дохлого щенка таксы, объедает ему уши. Отнимаю, рою ямку, закапываю мертвого щенка.

Котенок все время путается под ногами, мешает, я его случайно чуть не рубанул лопатой. Даю ему хорошего пинка. Он летит, кувыркаясь. Жалобно мяукает, смотрит на меня растерянно.

Жалко обоих. Щенка в особенности.

В поезде

У меня в поезде украли чемодан. Украли очень хитро – мой чемодан превратился в чью-то сумку. Точно такую же по фасону, но маленькую. И ничего не докажешь…

Второй сон. Маленькие острые железки

Домработница сдирает бумагу, которой заклеена стена. Это не обои, но и не подклейка под обои. Это как бы «вместо обоев» – проще, грубее, большие серые квадраты бумаги, которая от старости уже пожухла и стала пузыриться, и вот домработница ее сдирает.

К этой бумаге железными скобками пришпилены цветочки. То ли бумажные, то ли матерчатые. Бедняцкое украшение. Пытаюсь их отодрать – и до крови царапаю себе пальцы этими скобками.

Стезя

Мне снится, что я стою на платформе станции метро «Пушкинская».

Рядом со мной стоит мрачноватый молодой парень самого простого и отчасти даже пригородного и хулиганистого вида.

На стене туннеля медный рельеф: свеча, перо, бумага.

И строки Пушкина:

Недаром темною стезей

Я проходил пустыню мира.

О нет, недаром жизнь и лира

Мне были вверены судьбой.

Вдруг этот парень меня спрашивает:

– А что такое «сте́зя»? – с ударением на «е».

Я говорю:

– Дорога, тропа. Стежки-дорожки. Но надо говорить «стезя́».

– Ага, – говорит. – Теперь ясно. А то все время читаю, но нескладно. А так хорошо. «Недаром темною стезей я проходил пустыню мира…» – громко произносит он. – А вы тоже думаете, что недаром?

– Пушкин – точно недаром, – говорю.

– А вообще все люди?

– Не знаю.

– Некоторые, может быть, очень даже даром, – мрачно говорит он.

Подходит поезд.

< Я проснулся и сочинил вот такой рассказ.

Недаром темною стезей. Слово.

Если бы Сергеев умел писать стихи, он написал бы, как они первый раз встретились. Как вдруг пошел дождь и как тонкая футболка облепила ее грудь, всё стало видно, нежное и упругое, и у него сердце заколотилось. И какие у нее добрые ясные глаза и все лицо доброе и хорошее, нет, честное слово, он первый раз видел, чтоб в одной девушке это соединилось – красота и доброта. Длинные ноги, талия, яблочная попа – и при этом все понимает, сочувствует и никогда не злится. И как мало они побыли вместе.

Сергеев написал бы, как она от него уходила. Тоже был дождь, но прошел, жарко было, пар от земли поднимался.

Она уходила от него вдаль по аллее, не оборачиваясь, и вечернее солнце просвечивало между ее длинными ножками. А там, в конце аллеи, ее ждал другой. Подхватил ее и умчал. На мотоцикле.

Кстати, у Сергеева тоже был мотоцикл. Не хуже. И вообще Сергеев был не хуже, а может, даже гораздо лучше, чем тот. Но убить его – все равно не поправишь, не вернешь, и Сергеев это прекрасно понимал.

Стихи не получались. Первые две строчки туда-сюда, даже иногда красиво, а потом не выходило в рифму. Жалко.

Если бы Сергеев умел писать прозу, он написал бы огромный роман о себе, об отчем доме, о родителях и вообще о жизни. Как его пинали, щипали и грызли со всех сторон: и во дворе, и в детском садике, и в школе. Бабка била по рукам, и мать всегда устала, и отец всегда занят и тоже устал, и сестричке надо уступить, и учителям все равно не угодишь, как ни старайся. Он бы по крохам, по камешкам, по отдельным мелким случаям собрал ответ на самый главный вопрос. Почему так больно и нечестно? Почему кому-то всё, а ему ничего? Кто виноват? Жизнь? Какая она, жизнь?

Но он не умел писать прозу, и поэтому жизнь ему вдруг представилась в виде огромной собаки женского рода.

Злая дворняга с отвисшими сосками и колтунами в шерсти. Она расположилась посреди его жизни, она его никуда не пускала. Стоило ему сделать шаг, она начинала рычать и скалиться, показывать желтые зубы.

Вот она, вся жизнь, тоскливо понял Сергеев.

Сука-жизнь.

Всего два слова, и в них всё. Больше, чем в стихе и романе.

Сергеев написал:

«сука».

А слово «жизнь» писать не стал, потому что у него устала рука корябать ключом по скамейке.

Он спрятал ключ в карман. Откупорил вторую банку пива.

Сделал глоток и заел чипсом из пакета. >

Сладкое

Просто булочка с орехами, которую ел вчера. Отдельно.

На тарелке.

Второй сон. Босиком

Незнакомая семья – пожилая мать, старшая дочь лет сорока и младшая лет тридцати. Я у них в гостях.

Большая старая квартира, меня уложили спать в гостиной, я просыпаюсь, смотрю в потолок, вижу гипсовую лепнину вокруг люстры, слышу легкий городской шум за окном. Мне кажется, что это не в Москве и не в Питере, а в каком-то большом областном городе. Вроде Воронежа или Ярославля. И сами стены этой очень солидной квартиры, и особенно шум за окном – все какое-то спокойное, не московское. Слышу, как мать уходит, а дочери ее провожают. Хлопает входная дверь. Меня будят, кричат из коридора: «Вставать пора!», – хотя я уже проснулся.

Сестры – крупные, белотелые, светловолосые и голубоглазые. Голые ходят по квартире, ставят чайник, заваривают чай, отдергивают занавески. Я тоже голый.

Спрашиваю: «Ничего, что я так?» Они: «Ничего, ничего, пожалуйста! Мы ведь тоже «так». Тоже любим дома босиком ходить!» – смеются.

Третий сон. Диссертация

Пионервожатая Валя – вот та самая Валя, которая была у нас в 175-й школе пионервожатой, – предлагает мне за 30 000 рублей написать ей диссертацию. У нее есть целая стопка материалов, она их принесла с собою. Я отказываюсь.

В течение разговора она чистит себе уши английской булавкой. Круглым ее концом, колечком. Засовывает, вертит и вытаскивает. В этом булавочном кольце оказывается желтый кусочек. Она его ногтем сощелкивает на пол.

Разговор происходит в пионерской комнате. Там среди всякой чепухи – портрет Ленина-ребенка, кудрявая головка, как на октябрятской звездочке. Вышито крестом, в рамочке.

Дети

Во сне я читаю дневник какого-то старика, известного русского политика. Дневник написан тонкими круглыми коричневыми буквами. Он пишет, что стар, устал и ни о чем не думает, кроме своих детей от нового брака: они еще маленькие, хочется их вырастить, на ноги поставить, дать образование, обеспечить благополучие, а ему уже за шестьдесят.

Смотрю на дату: 1909 год. «Ах ты, господи, – думаю. – Благополучие…»

Медведи

В нашей ванной рожает медведица. Громко стонет. Потом выходит, держа в зубах крохотного медвежонка.

Входит в кухню. Кладет дитя на табурет, показывает нам.

Потом снова берет его в зубы и уходит.

Слышно, как она спускается на лифте.

Снова театр

Сцена, поклоны, аплодисменты, но непонятно, что за спектакль, всё очень быстро и размыто. Фойе, буфет, вино, пирожные, толпы народу – немного похоже на оперный театр Станиславского.

Пятка

Ира заказывает социологический опрос.

Разговор идет у машины. Ира снаружи, а в машине сидят четыре женщины, они и есть социологи. Я подхожу к самому концу разговора. Говорю, что мне тоже нужен опрос, даже пытаюсь обозначить тему.

– Ладно, подумаем, – отвечают они. – Поговорим потом.

Ира садится к ним в машину. Они уезжают.

Я возвращаюсь в неприятного вида дом – есть такие серые четырехэтажные дома столетней давности. Почти бараки. Фабричное жилье. Поднимаюсь по выбитой каменной лестнице на самый верх. Коридор и двери.

У моей двери группа женщин. Одна из них не подпускает меня к двери и называет Юрочкой. Я кричу: «Я не Юрочка!», отталкиваю ее, мне мешают открыть дверь, я с трудом пробиваюсь в эту то ли комнату, то ли крохотную квартирку, запираю дверь за собой. Дверь очень хлипкая. Накладной замок.

На кровати сидит женщина, надевает носок.

Носок закручен, поэтому его пятка оказывается на подъеме. Она пытается его перекрутить, чтоб пятка стала на место. Я говорю:

– Лучше снять носок и потом надеть правильно.

Она говорит:

– Ага! Значит, ты не Юрочка! Я всё слышала. Я от тебя ухожу.

Хлеб

В гостях у каких-то финнов. Один из гостей – русский – похож на Путина, только очень круглолицый.

Он говорит, что Россия и Финляндия организуют производство искусственного хлеба.

– Как в романе Беляева «Вечный хлеб»? – спрашиваю я.

– Нет, у нас принцип другой, – говорит он. – Сами увидите.

Женщина в цветастом платье нагнулась к столу. У нее очень соблазнительная фигура, крепкая, рельефная.

Из-под недлинного платья видны ее белые сильные ноги.

Второй сон. Неявка

Офис партии «Правое дело». Коридор. Наташа Шавшукова с папкой. Жалуется на какую-то неявку. Идем с ней в кабинет к Лёне Гозману. Наташа говорит:

– Сплошная неявка!

– Да, – отвечает он. – У царя была кругом измена, трусость и обман, а у нас кругом одна неявка.

Печка

По телевизору какой-то знаменитый человек рассказывает, как он трудно жил в молодости. Какая у него была маленькая квартира, где были только книги и узкая кровать. Квартира была на пятом этаже и топилась дровами.

– Печка была маленькая, на одно ведро дров, – говорит он. – И я таскал дрова в ведре на пятый этаж.

Я смотрю на его благородное, умное лицо, слушаю его рассказ и думаю: «Да врешь ты все, и про бедную молодость свою, и про квартиру с печкой, и про книги…»

Район

Русский город, совсем русский, ни одного азиата или негра. Это сразу видно, как пройдешься по улице. Я живу в этом городе в очень плохом районе. Всё ободранное, неуютное. «Почему, – думаю, – мне всегда в таком районе жить?»

Переезжаю в другой город. Та же история. Окраина, хрущевские пятиэтажки, и я там живу. Хотя центр города – красивый, старинный, желтые ампирные дома.

Глина

Купаемся в реке. Илистое дно, ногам противно. Трудно поверить, что мутная, глинистая вода – на самом деле чистая.

Июль

Красавец

Сижу в машине. Надо найти, высмотреть среди прохожих одного человека. Мне сказали, что он высокий, красивый, хорошо одет, самоуверенный.

Все, кто проходит мимо, – высокие, красивые, самоуверенные. Хорошо одетые.

Я в отчаянии.

Но вот он появляется, и я сразу его узнаю.

Я дергаю какую-то специальную ручку в машине.

И всё пропадает.

Статья

Опять, как это часто у меня бывает, «насильственное чтение». Как будто меня заставляют читать какой-то текст – вернее, я его помимо своей воли читаю и никак не могу оторваться, всё быстрее и быстрее, до головокружения. Но иногда это бывает что-то интересное, а сейчас – какая-то совершенно бессмысленная, пустословная статья.

Маски

Лица из пластилина, мятые, исцарапанные. Но с высокими прическами. Женско-японские лица, вот.

Наполеон

Еду на свадьбу – какой-то старик пригласил меня на свадьбу своей дочери. Вроде бы друг моих родителей.

Неудобно отказаться. Хотя я вижу его в первый раз. Мы всей компанией едем из загса в ресторан на большом двойном трамвае. Вдруг этот старик подходит ко мне и говорит:

– Там в заднем вагоне – Наполеон. Позови его к нам на свадьбу. А я договорюсь, чтоб вагоновожатый остановился прямо у ресторана. Дверь в дверь. А ты его затащишь. Хорошо?

– Хорошо! – говорю.

Едем мы себе, и вдруг я вижу: мимо ресторана уже проехали. Какая-то окраина, брусчатка между рельсов щербатая, трава растет. Деревья и кусты ветками шваркают по окнам. Я зову этого старика.

– Вы что? – говорю. – Куда мы заехали? Давайте задний ход!

– Все в порядке, – говорит старик. – Я все перерешил. Мы свадьбу справим у нас на квартире. Наполеону так даже интереснее будет. Ты только его развлекай, пока бабы перетащат закуску из ресторана.

Трамвай останавливается. Дом серого кирпича, послесталинский, года пятьдесят восьмого. Вполне солидный, но без особых украшений. Третий этаж, подъезд пыльный, квартира большая, но ободранная. Хотя кругом шарики висят, и цветы в ведрах.

Наполеон стоит у окна, смотрит во двор. На нем треугольная шляпа и серый походный сюртук. На сюртуке широкая муаровая лента с орденом. А на плечах короткая горностаевая мантия.

Я разговариваю с ним о какой-то ерунде. Он кладет треуголку на подоконник. Проводит пальцем по растрескавшейся белой краске. Но светски улыбается – воспитанный человек.

Жених с невестой бегают, расставляют бокалы. Приносят тарелку бутербродов с ветчиной. Наполеон берет один, жует с аппетитом. Мы продолжаем болтать. Не помню, на каком языке: французского я не знаю. Но точно не по-русски. Я вижу, что Наполеон – нормальный мужик. Умный, приятный, дружелюбный. Очень простой и легкий в общении.

Мне вдруг становится досадно, что сейчас 2010 год, а не 1805-й, к примеру. А то попросил бы у него что-нибудь. Кусок земли. Или должность? Нет, лучше землю.

Где-нибудь на безлюдном побережье, около Ниццы.

Но уже зовут к столу.

У моря

Старый сон, снился много раз, много лет назад.

Приморская улица, переходящая в пляж. Улица ведет к морю, песок набегает, навевается на каменные плиты, плиты покрываются песком, но они еще ощущаются, чувствуется какая-то твердость внизу, но вот еще десяток, два десятка шагов, и под ногами только песок.

Солнце над морем. Вечер. Легко дышится. Счастье.

Река Удай

Опять купальный сон.

Городской пляж в маленьком украинском городе Пирятине. Маленькая чистая река под названием Удай. Она течет через город и потом уходит вдаль, пробегая мимо дома Марины Т.

У Марины был свой дом и кусок берега, мостки и лодка. Дальше река текла среди камышовых плавней. Мы часто там катались. Лодка была узкая, грести надо было одним веслом, сидя на корме. Находили среди плавней твердые островки, причаливали, купались, ели яблоки, целовались под ясным раскаленным небом.

И опять купались. Чистая-чистая вода.

< Мы прожили там длинный летний месяц в 1973 году.

Кажется, это был именно июль. В городе Пирятине часто бывали танцы. В городском саду играл оркестр в маленькой деревянной ракушке. Билет на танцплощадку стоил копеек двадцать. Забор сада был низкий и решетчатый.

Но никто через забор не лазал. «На танцы» – за деньги, по билетам, – ходили отдельные двадцатилетние снобы, были и такие в городе Пирятине. Но все остальные ходили не «на танцы», а «под танцы». То есть стояли, общались, слушали музыку и танцевали по другую сторону забора. Тем более что городской сад – это был маленький огороженный кусок большой площади. Так что танцевать было где.

Мы с Мариной Т. тоже ходили «под танцы». Она меня знакомила со своими друзьями и подругами.

Своим звонким и чистым голосом она говорила:

– Це мiй чоловiк!

Всё на свете кончается, и лето 1973 года не исключение.

Но чудесная река Удай (ударение на «у») осталась. >

Райкин

Вечер в ресторане, большой отдельный кабинет, довольно много народу пьет-веселится.

Вдруг появляется Аркадий Райкин! Обращается к людям с какой-то шуткой. Все смеются, аплодируют.

Он говорит мне своим знаменитым райкинским голосом:

– Ты что пьешь? Водку? Или вино?

А я как раз пью что-то безалкогольное из большого бокала. Что-то красное. Я говорю:

– Нет, это безалкогольный коктейль.

Он говорит:

– Значит, ты трезвый?

– Трезвый, – отвечаю.

– Ну, тогда выходи сюда, поразвлекай людей. А я сейчас.

Я поднимаюсь на небольшое возвышение. Райкин уходит через какую-то дверцу за занавеской. Все на меня смотрят. И я смотрю на знакомые лица. Странное чувство, ужасное чувство: только что я был, как все, был гостем на празднике, и знаменитый артист меня развлекал. А вот теперь я стал артистом, я должен развлекать людей.

Пытаюсь хоть что-то сказать, но ничего не выходит.

Голос

Звоню домой по городскому телефону, подходит Оля и не может меня узнать. Но сначала я удивляюсь, какой странный у нее голос. То есть это ее голос, но она как будто не со мной говорит, все время: «Алло? Алло? Да-да?»

Как будто она пытается меня узнать.

А я как будто не могу (что-то мне не позволяет!) назвать себя.

Редколлегия

Заседание редколлегии – точнее сказать, редакционная летучка – у нас в «Частном корреспонденте». Но в очень роскошном помещении. Огромная комната с удобными мягкими креслами, перед креслами столики, на них вода и чай, орехи и печенье, ноутбуки, блокноты.

Какой-то веселый разговор – что произошло, кто о чем будет писать. В общем, как всегда.

Но я всё рассматриваю комнату.

Помидоры

Снится, что я нанялся в какой-то журнал. Мне говорит редактор:

– Напишите нам про помидоры!

– В каком смысле? То есть в каком аспекте? Я не сельскохозяйственный обозреватель, не кулинарный критик. Что значит «про помидоры»?

Редактор говорит:

– Вы прекрасный колумнист. Мы вас потому и взяли, что вы можете написать авторскую колонку буквально про что угодно. Напишите про помидоры! Сами придумайте в каком аспекте. В каком хотите, в таком и пишите. А не хотите писать колонку, ладно. Тогда возьмите интервью, ну или сделайте беседу.

– С кем беседу?

– С кем хотите. Но чтоб про помидоры.

– А вам обязательно про помидоры? – говорю.

– Обязательно. Это наша редакционная политика. Наша позиция.

– Простите, нас спонсирует что-то помидорное?

– Простите, вам это знать не обязательно.

Смотрит серьезно и отчасти даже зло.

Картина

Приснился случай из жизни.

Художник Владимир Галацкий подарил папе картину.

Холст, масло, на подрамнике. Картина называлась «Культ». Там был изображен идол. С одним жутко косящим глазом. А к его подножию склонялось нечто, похожее на гусеницу. Папа повесил картину в кабинете, он же гостиная. Все говорили: «О! Галацкий! Как называется? «Культ»? О, как это глубоко!» Вижу во сне всех этих замечательных людей, интеллигентов 1960-х годов. Потом они уходят. Ночь. Я засиделся с книжкой в папином кабинете. Поднимаю голову: этот идол страшно на меня смотрит. А эта гусеница прямо жирно так, мерзко переливается. Я встал на цыпочки и пошел к себе.

Утром прихожу из школы. Смотрю, папа на кухне сидит. И говорит мне:

– Как-то мне не работается в одной комнате с этой картиной. Хотел ее в спальню перевесить, а мама против. Давай ее к тебе в комнату? Она твоя будет. Галацкий – известный художник, между прочим! Начнешь собирать коллекцию картин Дениса Драгунского. А?

Я говорю:

– Спасибо папа, но лучше не надо, пожалуйста.

Он говорит:

– Ну, не хочешь – как хочешь. – И идет к себе в кабинет.

Похоже, что он на меня слегка обиделся.

Потом выходит и говорит:

– Кажется, этот «Культ» выживает нас из дома!

Берет газету, заворачивает картину и едет к Галацкому в мастерскую.

И скоро возвращается с другой картиной – очень приятный, немножко абстрактный женский портрет.

Каретный ряд

Я объясняю кому-то, шепчу в телефонную трубку: «Ищи дом, в котором отделение связи К-6». То есть я объясняю, как найти наш дом на Каретном ряду.

Второй сон. Элиза

Гостиница в каком-то африканском городе. Странное правило: если ты не тронул постель, которую горничная застелила рано утром, после того как ты проснулся, то все время до полуночи ты можешь оставаться в номере бесплатно. Хотя check-out, как везде, в полдень.

Но если ты рано утром (например, после душа) снова забрался в постель – нужно что-то доплачивать.

– Так что я должен делать? Доплачивать, не доплачивать, оставаться, выезжать? – спрашиваю шефа, африканца в белом костюме.

– Если постель не перестилали, тогда – да! – отвечает он.

– Что да? – не понимаю я.

Мы разговариваем по-русски. Входит негритянка уборщица, садится на табурет у раскрытой балконной двери, закуривает и шевелит стопами. Двигает их вверх-вниз. Она босая. Ногти у нее выкрашены синим лаком.

Она слушает музыку по радио. Станция называется «Радио для интровертов» (название несколько раз повторяют по-русски).

Шеф внимательно смотрит на постель. Несколько раз обходит ее. Прикасается пальцем. О чем-то на своем языке спрашивает уборщицу. Они что-то обсуждают.

– Вам повезло, что постель не перестилали! – объявляет шеф. – Можете бесплатно жить здесь до позднего вечера. Но постель не трогать. Иначе немедленно check-out, потом сразу check-in, и на прощание снова check-out, по полной цене. Элиза! – кричит он уборщице. – Трах-та-ра-рах!

Я догадываюсь, что он ругает ее на их языке.

Физкультура

Человек с атлетически развитой фигурой говорит, что не худо бы мне заняться спортом.

Большое и маленькое

Огромный торт, нарезанный на крохотные тортики. Не на куски, а именно на отдельные маленькие торты.

Каждый маленький торт фасоном и рисунком повторяет большой. Но все они вместе, складываясь, образуют большой, который похож на каждый из маленьких.

У подноса стоят люди в белых халатах и с лопатками и показывают зрителям, как это получается.

Что-то в этом не кондитерское, а математическое.

Горло болит

< Вечером и ночью болит горло. >

Наверное, поэтому приснился Рафаил Давыдович Богомильский, врач, который вырезал мне гланды и аденоиды, когда мне было семь лет. Я не помню его лица, но знаю, что это он. И вот я сижу в кресле, у меня привязаны руки, мне поставили в рот распорку, сделали огромным шприцем укол прямо в горло, в гланды, два укола то есть, рядом со мной тетя Натуся Богницкая, наша соседка по коммуналке на Покровке, она врач-ларинголог, у нее зеркало на лбу, она меня гладит по плечам, и вот входит прекрасный доктор (как она маме говорила)

Богомильский, он шутит, он говорит, что потом я буду три дня есть мороженое сколько влезет… И лезет мне в рот щипцами. Щипцы, защелкнутые за мою гланду, на несколько секунд остаются торчать у меня во рту, а доктор что-то делает, отвернувшись от меня. Я возмущен, но сказать ничего не могу, только вращаю глазами. Тетя Натуся видит это и говорит «Не бойся, сейчас!»

Доктор выдергивает щипцы. Помню их ужасающее название: «корнцанга». А аденоиды – вообще чепуха, какой-то легкий хруст где-то между носом и глазами, но изнутри головы. И все. Уффф. Я говорю: «Развяжите меня, мучители!» Меня развязывают.

< Мне приснилось, что я сказал эту фразу, но я ее сказал на самом деле. Вернее, так: Натуся рассказывала родителям, как прошла операция, и вспомнила эту фразу. Мама сказала мне, а я запомнил. Так крепко запомнил, что как будто помню, как я это говорил.

А Рафаила Давыдовича я потом приглашал к своей дочери Ире. То есть через двадцать лет с небольшим. Вызывал его на дом. Ему было за семьдесят. Это был сухой, небольшого роста старик в отличном, новеньком сером костюме. Он сказал Ире: «Открой ротик, скажи: ааа…» И нажал ей на язык шпателем. Иру тут же вырвало ему на костюм. Вот сверху донизу. Суп, каша и компот. Старик рассмеялся.

Никаких недовольств не выказывал и дополнительных денег на химчистку не взял, хотя Л. его долго уговаривала.

Через месяц я его снова вызвал. Вечером позвонил, договорились на завтра, на три часа дня. В три его нет, в полчетвертого тоже. Тогда в Москве пробок не было, поэтому опоздание на полчаса – это был повод позвонить, спросить, что случилось. Звоню ему домой, подходит женщина.

Так и так, Рафаил Давыдович обещал приехать в три, вы не знаете, где он. Она говорит: «Он утром умер». Вот оно как. >

Сон

Мне снится, что я сплю, завернутый в простыню, в тонкое полотно, как маленький ребенок или как мумия.

Невероятно легко, приятно, глубоко спится, ощущение отдыха, покоя, безмятежности.

У меня кашель, горло болит, но это не мешает.

Рейх

Приснилось, что я сижу на лекции. Лектор говорит:

«А вот если бы Гитлер был не национал-социалистом, не расовым безумцем, а просто социалистом? Строил бы страну рабочего класса, или страну лавочников.

Рейх рабочих и крестьян, вот так. Ну или рейх трудящихся лавочников. Он бы остался в истории как крупный деятель, и войны бы не было. Или так вообще быть не могло?»

Торгуюсь

Разговариваю с неприятной дамой восточной наружности, которая у меня собирается снимать квартиру.

Никак не можем договориться. Мне ее требования кажутся просто возмутительными. Например, она говорит:

– Я в июле уеду в отпуск, и за этот месяц деньги платить не буду!

Я решил, что всё, не буду ей сдавать, и теперь проблема, как ее выпроводить. А она ходит по квартире и делает какие-то замечания. Тут крючок, там замок…

Кошки

Дождь, две или три кошки (сколько их точно – не видно в траве) бегут под дождем, ищут дырку в заборе. Находят дырку, скрываются в ней.

Кухонный разговор

Слышу, как какие-то тетки жуткими, карикатурно-плебейскими голосами обсуждают какую-то другую тетку и ее мужа: «Что-й-то он у ней такой худой-то?

Что-й-то она своего совсем не кормит?»

Глаза

Женщина у отоларинголога.

Вижу ее запрокинутую голову, широко открытый рот, в котором возятся две руки в резиновых перчатках. Вижу ее отчаянные, полные страха глаза.

Галя

На какой-то выставке все ходят и рассматривают картины.

Вдруг начинается разговор про Галю Старовойтову.

Маленькая, полненькая старушка с лицом в мелких морщинках, в бежевом платье с кружевным отложным воротником, спрашивает: «Кто такая Старовойтова?»

Подходит какой-то мужик с орденскими планками, в синем костюме и галстуке, похожий на сильно постаревшего и обносившегося путчиста Геннадия Янаева < был у нас такой вице-президент и даже и. о. президента на три дня >. Он говорит про Галю гадости. Старушка кивает и идет к двери. Я ее догоняю, заступаю ей дорогу, присаживаюсь перед ней на корточки – она очень, очень маленького роста. Я объясняю, что все не так, все наоборот, Галя была хорошая, честная. Рассказываю, как ее подло убили. Мужчина пытается мне помешать, встревает в разговор со своими гадостями. Дескать, везла в Питер мешок денег, и ее ограбили по наводке и убили в ходе ограбления, и политика тут ни при чем.

Я вижу, что он, несмотря на старомодный костюм и ордена, вовсе не старый. И никакой это не престарелый путчист Янаев или кто-то в этом роде, а молодой парень. Все эти орденские планки и галстук селедочкой – маскарад, на самом деле он совсем молод, просто даже юн, ему лет двадцать пять, самое большое.

Признаки преступления

Шерлок Холмс читает лекцию (кажется, студентам).

Он говорит: «Преступление само по себе – аномалия.

Поэтому преступлению всегда сопутствуют аномальные явления. Неправильные, неожиданные, необычные вещи. Задача сыщика – найти эти неправильности».

Философия

А дальше – макароны!

«Und dann – die Makaronen!» – громко, радостно и немного слабоумно сказал старик в немецком военном мундире.

– Кто это? – спросил я.

– Хайдеггер, – ответили шепотом.

Группа

В детском саду я вместе с другими детьми развешиваю белье, разноцветные простынки – так, чтобы выгородить участок для прогулок нашей группы.

Жара

Во сне пришла такая вот идея: зажечь где-нибудь на Новой Земле огромную газовую горелку, чтобы понизить атмосферное давление и чтобы пошли наконец дожди.

Даже самому во сне смешно стало.

Макс Либерман

Сон, красивый своим цветом.

Женщина сидит и пишет в блокноте. Красивое лицо с большим носом, с желтыми прямыми волосами. Она сидит, закинув ногу на ногу; она в светло-серой льняной юбке и желтоватой кофте. Она живая, настоящая, я вижу, как она пишет в блокноте карандашом, как отбрасывает упавшие на лицо волосы, как покачивает ногой. Но при этом она как будто написана маслом на холсте. Как будто это картина Макса Либермана.

Руки

Женские руки у моего лица.

Подробно вижу пальцы, ногти…

Интервью

Встреча с журналистами назначена в очень богатом и совершенно незнакомом дачном доме. Дом, однако, хоть и богатый, но это именно старая дача, а не новая вилла. Почему-то у меня должны брать интервью именно здесь.

Никак не начнем работать. Антон Золотов из журнала «Неприкосновенный запас» и какая-то неизвестная девушка все время бегают с этажа на этаж, из комнаты в комнату; я бегаю вместе с ними. Мы веселимся, хохочем.

Лампы, ванные комнаты, одежда на спинках кресел.

Постоянная мысль: «Это чужой дом, это чужая одежда».

Второй сон. Театр

Мы с Л. и еще какие-то две пожилые дамы, с которыми мы познакомились в скверике перед театром, – мы опаздываем на спектакль.

Раздевалка. Я снимаю пальто, почему-то вместе с пальто снимаю пиджак, и обнаруживаю несколько цветных рубашек, заткнутых в рукав пиджака. Всю эту кучу я забрасываю за барьер раздевалки. Бежим по темному фойе к дверям зала. Спектакль уже начался. Слышен из-за дверей голос Нины Дробышевой:

– Эдмунд опять ничего не ел за завтраком! Если он не будет есть, он никогда не поправится.

Это «Долгий день уходит в ночь» Юджина О'Нила.

Театр очень роскошный: в фойе мраморные колонны, наборный паркет, ковры.

< На самом деле спектакль по этой пьесе, где Дробышева играет Мэри Тайрон, идет на малой сцене Театра Моссовета. Там, на пятом этаже, нет никаких колонн и паркетов. >

Трава

Берег реки, высокая трава, в траве брошенные велосипеды; кто-то купается. Не могу понять кто – не могу разглядеть сквозь высокую густую траву.

Чувство, что кто-то без меня или не со мной купается.

Неприятно, обидно, и ведь не станешь что-то делать.

Да и что тут сделаешь.

Коридор

Женщина говорит мне, что она – новая молодая жена Симона Маркиша. Она сильно моложе меня, лет на двадцать. Мы с Олей разговариваем с ней в коридоре какой-то квартиры. Она вдруг берет мою дубленку и Олино зимнее пальто в длинную, сверху вниз, охапку и говорит, что это нужно повесить в шкаф. И просит помочь. Мы с ней вдвоем держим эту одежду, и она вдруг прижимается ко мне сквозь пальто и дубленку, и я, зная, что это нельзя, неправильно, невозможно, обнимаю – вернее, просто трогаю – ее талию. Она прижимается ко мне еще теснее, я понимаю, что всё, стоп, разжимаю руки, и охапка одежды падает вниз, на пол.

Я целую ей руку, холодно и вежливо, показывая, что «ни-ни, всё-всё». Потом спрашиваю, сколько лет Симону Перецовичу. Она говорит – «семьдесят восемь».

Я начинаю рассказывать ей и Оле, как познакомился с ним в 1967 году, когда еще только собирался поступить на филфак, на классическое отделение, как он познакомил меня с Юрием Сергеевичем Степановым и с Кларой Петровной Полонской.

< Филолог и переводчик С. П. Маркиш умер в 2003 году в возрасте 72 лет. Я его видел в своей жизни лишь однажды – в 1967 году, когда мы встретились на филфаке; потом один раз звонил ему по телефону в Женеву из Монтрё в августе 1991 года; встретиться мы так и не смогли. Я читал в его переводе «Сравнительные жизнеописания» Плутарха и «Разговоры» Эразма Роттердамского. Никакой новой молодой жены у него не было. >

Август

Четверка

На кафедре классической филологии сидим и обсуждаем какую-то книгу. Скорее даже диссертацию. Или дипломную работу. Обсуждаем очень зло, недоброжелательно, насмешливо.

Эта книга представляется мне в виде толстого живота, толстого на один бок, как будто там что-то неправильное, какое-то инородное тело.

Я смотрю на этот толстый кривобокий живот, и насквозь вижу, что там большая, черная, железная цифра «4».

– Четверку поставим, ладно! – говорит Оля Савельева. – Так и быть, так и быть.

Бердслей

В коммуналке на Комсомольском, дом пять. Большая темноватая комната. Кресла, шкафы, столики. Немытые окна с неухоженными цветами в пыльных горшках.

Подоконники забиты всякой мелкой ерундой: пузырьки, коробочки, чашки, записные книжки. Чемоданы и коробки на шкафах. Раскладушка запихнута между шкафом и окном. Вечер. Лампа над кроватью. Очень широкая кровать – разложенный диван-книжка.

На этом диване мы устроились втроем – я, хозяйка комнаты Алла и ее подруга Лара, которая живет у нее и спит на раскладушке.

Лежим поверх пледа, который поверх одеяла.

Я в середине, девушки с боков. Алла слева, Лара справа.

Мы рассматриваем рисунки Бердслея, очень игривые.

Альбом стоит у меня на животе, подпертый моими коленями.

– Смотри, куда он ее целует! – говорит Алла, тыча пальцем в картинку, и треплет Лару по плечу, перебросив руку через меня. – Видишь?

– В животик, – сухо говорит Лара.

– Ну, по-моему, немножко ниже, – смеется Алла.

Лара утыкается лицом в подушку и говорит:

– Я посплю немного, а вы тут поразвлекайтесь.

И притворяется, что сопит.

Алла смеется еще громче. Очень громко. Так громко, что я просыпаюсь.

Каша

Мужчина в черном кителе кричит молодой женщине:

– Иди ешь кашу!

Мещанская комната с полированной мебелью. Сервант с фарфором. Люстра с висюльками. Диван с шелковыми подушками. Женщина встает с дивана, идет к столу.

Вздыхая, берет ложку.

– Ешь немедленно! – приказывает он.

Я говорю ему:

– Вы чего на нее кричите?

– Я полковник авиации, повелитель неба! – говорит он.

– На вас мундир капитана третьего ранга, – говорю я.

Он улыбается и говорит:

– Ну, повелитель моря.

Чуковский и Маршак

Кто-то говорит мне:

– Корней Чуковский был еврей?

– Нет, – говорю я. – Он был русский или украинец.

– Ага. Значит, он Маршака переводил на русский, да?

– Нет, не он.

– А кто?

– Никто, – говорю я.

– Но ведь вы сказали, что Маршак был еврей? Он еврей был?

– Еврей, – говорю я. – Вот Маршак был еврей. А Чуковский – русский.

– Вот! Значит, Чуковский его и переводил!

Второй сон. Продавец

Купил в ларьке кассету (именно кассету, а не диск!) с порнофильмом. Пришел домой, вставил в плеер – она почему-то не крутится. Что-то в ней заедает.

Подхожу к ларечнику, говорю – так и так, кассета не крутится, бракованная, вот чек, я ее у вас вчера брал, обменяйте, пожалуйста.

Он как заорет: «Вы что? Это же порнография! Я сейчас милицию позову!»

Футбол

В поезде снился сон – футбол среди киосков у станции метро «Университет». Но не баловство, а игра по каким-то правилам.

< 4 августа вечером мы с Олей уехали в Ригу (в Юрмалу), а 25-го утром вернулись в Москву. Уже назавтра было, так сказать, приключение. >

«Уйдите!»

Во сне читаю статью про разведение бойцовых петухов.

Читаю очень внимательно. Там даже картинки есть, изображены петушиные бои. Но статья плохо написана, к тому же по тематике никак не подходит. Я говорю автору, что печатать не буду. Но автор настаивает, уговаривает, напирает. Мне даже нехорошо как-то сделалось от его напора. Я говорю: «Уйдите!» Он не уходит и продолжает доказывать, что статья хорошая, актуальная, оригинальная. Сует мне под нос текст с подчеркнутыми фразами. Мне от этого совсем худо, голова заболела, в груди теснит, я чуть ли не кричу: «Уйдите! Уйдите! Уйдите!»

< Оля потом говорила, что я во сне кричал «уйдите!».

Просыпаюсь, чувствую себя ужасно. Встал. Голова кружится все сильнее. Ноги подкашиваются. Чтоб без подробностей – вдруг выключаюсь. Оля вызывает «скорую». Врач и санитар. Стаскивают по лестнице вниз. Едем с сиреной в клинику Пауля Страдыня. В приемном отделении отрубаюсь снова – асистолия, остановка сердца. Обстановка – как в сериале «Скорая помощь»: туча народу, трубочки и проводки, на морде маска, по груди щелкают током. Больно и трясуче. Откачали. Перевезли в интенсивную терапию.

Мужчина с седым ежиком говорит:

– Кардиостимулятор нужно ставить.

Я говорю:

– А вы кто?

– Доктор Ансаберг.

– Я должен посоветоваться со своим кардиологом, – говорю я. – С доктором Груздевым, если слышали.

– Как же, как же, – говорит доктор Ансаберг. – Конечно, слышал! Но только вам главное успеть.

– В каком смысле? – говорю.

– В прямом, – отвечает доктор Ансаберг.

И тут я отключаюсь снова. Опять щелчки, толчки и прочие манипуляции. Потом включаюсь, понимаю смысл и говорю:

– Да, пожалуйста, если вам не трудно.

– Ничего, это наша работа, – говорит доктор Ансаберг.

В два часа дня я уже был готов. В хорошем смысле слова.

С электрической машинкой в груди и немалым зарядом оптимизма в душе. >

И еще про сон.

На самом деле умирать не страшно, я это понял.

Это просто сон, яркий сон без сюжета, мелькание лиц, фигур, рук. Руки мужские и женские, в перстнях и кольцах, люди бегут вдаль и тянут меня с собою, и я бегу вместе с ними, и всё уходит в сильный оранжевый, чуть зернистый, очень красивый свет-туман, который густеет, темнеет и превращается в тугую искрящуюся тьму.

Наверное, страшно, когда тебе сообщают смертельный диагноз. Когда в тебя целятся из пистолета. Меня два раза грабили на ночной улице – в Нью-Йорке и в Москве. Было страшно – а вдруг ножом ударят?

А так, уходить в оранжевый дым, – нет, не страшно.

Буфет

Вернее, два. Сначала снилось, что я иду в буфет в гостинице «Balta Puce», где мы поселились позавчера. Там завтраки в буфете. Потом я во сне соображаю, что я не в гостинице, а в больнице. Смотрю в балконную дверь – а там тоже буфет, но очень красивый, со стойкой, уставленной разноцветными бутылками, с витриной, где разные яркие коробочки… И тоже во сне понимаю, что нет на балконе никакого буфета.

Второй сон. Бестолковые

Звоню какой-то женщине, своей хорошей знакомой.

Она берет трубку. Прошу позвать ее мужа. Он тоже мой друг, и на самом-то деле я звоню ему. Она говорит:

«А мы развелись. Верней, я его выгнала, он бестолковый!» Я страшно удивляюсь, бросаю трубку и звоню в Америку одному своему приятелю. Натыкаюсь на его жену. «Привет, Таня! Сережу позови». Она отвечает:

«Я его выгнала, он бестолковый!»

Ужас. И главное, совершенно несправедливо. Я не знаю, кто был этот первый, которого выгнала жена. Потому что во сне я все-таки соображаю, что в первом случае это фантазии и сны, нет у меня такой знакомой пары, которая приснилась, а раз это только сон, то вполне может быть, что этот мужик на самом деле бестолковый, и жена его правильно выгнала.

Но во втором случае мне приснились реальные люди.

Я хорошо знаю эту семью. Я знаю, какой Сережа хороший человек, ну просто во всех отношениях: любящий, добрый, заботливый, преданный своей семье; работает на хорошей фирме, много зарабатывает – да и вообще, что угодно, только не бестолковый. Я спрашиваю:

«А ну, честно! Изменил? Или это ты другого полюбила?» Она смеется: «Да где уж в нашем-то возрасте! Я же говорю: бестолковый». Загадки.

Вода

Снилось море, просто море, гладкое и прохладное.

Люди медленно гуляют по пляжу.

Второй сон. Испытание

Снилось, как в палате мужчина лежит в коме, рядом женщина, и врач расписывает ужас положения. Бессильный, прикованный к постели, руки-ноги отнялись – он это показывает, колет иголкой в ногу, в руку больного, но тот не реагирует. Врач говорит:

– Может быть, со временем он восстановится, но это будет чудо, понимаете, чудо, вероятность меньше одной десятой процента… Нет, конечно, через год-другой он научится отвечать мимикой, узнавать вас и других близких. Возможно, к нему вернется речь.

В ограниченных масштабах, так, едва-едва. Возможно – но только в принципе возможно, он даже овладеет навыками самообслуживания. Сам будет в туалет ходить, и даже сам душ принимать. Но таким, как прежде – умным, сильным, талантливым человеком, – он все равно не будет. Хотя, конечно, бывают чудеса… Но можно ли жить, рассчитывая на чудо?

Женщина спрашивает:

– Зачем вы мне это рассказываете?

Врач объясняет, что это его долг – предупредить. Говорит, что тут есть отделение для таких, как ее муж. Очень хороший уход и сравнительно недорого.

– Значит, он не выкарабкается? – говорит она.

– Я так не говорил. Я сказал: «Если он выкарабкается, это будет чудо», – отвечает врач.

– Понятно, – говорит она. – Тогда я его не буду забирать. Пусть лежит в отделении для слабоумных инсультников.

– Это ваше окончательное решение? – строго спрашивает врач.

– Да, – говорит она. – Потому что я видела, как вы мне показывали иголку, а руки-ноги ему трогали мизинчиком!

Она вцепляется ногтями больному в ногу, он шипит от боли и отдергивается.

– Ты, сволочь такая, меня испытывал! – кричит она больному. – Верная ли я жена? Так не будет тебе никакой жены!

Выбегает из палаты, хлопнув дверью.

Озеро

Какая-то занудная беседа с экологами. Меня во время разговора зло берет от их воплей о загрязнении среды, о чистом воздухе, лесах, реках и прочем. Во сне я с трудом сдерживаюсь, чтоб не сказать что-то совсем уж грубое, хамское: «Заткнитесь, надоело!»

Потом выхожу на улицу. Вроде бы обычная московская окраина, панельные дома, розовые от утреннего солнца. А за домами – огромное, сколько глаз хватает, озеро. Другого берега не видно. Но почему-то ясно, что это озеро, а не море. Подхожу ближе. Сверкающая серебряная вода. По берегам – ржавые кузова автомобилей и еще какая-то дрянь, лом и мусор. Редкие кустики травы сквозь асфальт. Асфальт здесь вместо песка, вместо пляжа. Растрескавшийся асфальт уходит под воду. Дети плещутся в этом озере, среди железного и бетонного мусора. Но вода при этом – чистая и прозрачная.

Сквозь воду в дальней глубине видны затопленные многоэтажные дома.

Крым

Купание в коктебельских бухточках. Очень солнечно, очень ярко, жарко. Красное на зеленом. То, что безвкусно в одежде, красиво в жизни, в природе. Кусты красных роз. Красные майки и сарафаны на фоне зелени.

Второй сон. Покаяние

Во сне кто-то громко спрашивает:

– Ну, ладно, ну, хватит уже! Тоталитаризм, репрессии, нацизм, холокост – сколько можно каяться? Господи боже, сколько еще надо?

– Каяться, – отвечает ему Ангел Божий, – нужно всё время. Покаяние непрекращаемо. Как Божественную литургию нельзя изменить, так нельзя и прекратить каяться, – говорит Ангел Божий. – Хороши бы мы были, если бы решили: «Ну вот, Иисус Христос отмучился, воскрес, всё кончилось хорошо. Зачем же об этом все время повторять? О Его земных муках и страданиях, а также об Иуде, Понтии Пилате, о первосвященниках, о римских солдатах, о толпе, которая кричала «распни его!» – зачем об этом повторять каждый год, а то и каждый день? Ведь уже почти две тысячи лет прошло, может, хватит? Давайте теперь про хорошее!» Нет, – продолжал Ангел Божий, – все должны каяться, не переставая. Немцы, русские, и латыши тоже. Хотя их оккупировали сначала русские, а потом немцы, а потом снова русские. Но это не значит, что они ни в чем не виноваты. Пусть покаются за то, что помогали немцам уничтожать евреев во время Второй мировой войны.

Дерзнуть на евреев вообще, то есть не на отдельных нехороших евреев, а на еврейский народ как таковой, в целом, – сказал Ангел Божий ранним утром 10 августа 2010 года, – есть дерзнуть на Бога. В этом причина катастрофы Германии в сорок пятом году. А в безусловном покаянии – причина восстановления Германии.

Ассенизатор

На дачу приехал ассенизатор на своей машине-цистерне. Суровый мужчина, лысый и бровастый, похожий на одного портного из моей ранней юности.

Он недоволен тем, как я чищу колодцы, не одобряет то, как я намерен их перестраивать. Очень подробно снятся сами колодцы, машина-цистерна, толстая гофрированная труба, откачка, шум, хлюпанье, мокрые кирпичные стенки колодцев. Но запаха во сне я не чувствую.

Второй сон. Где Гасан?

Снился Гасан Гусейнов – вернее, разговор о Гасане.

Я спрашиваю: «Он сейчас в Москве?» Мне не отвечают.

Я еще раз спрашиваю, но мой собеседник как будто нарочно уходит от ответа.

Дом науки

Электричка – новенькая, чистая, рижского производства, с табличками «RVR» (Рижская вагонная фабрика), с ярко-желтыми лакированными деревянными скамейками. Сижу у окна справа по ходу поезда, смотрю вперед, мост через Лиелупе. Вижу красное здание пансионата Zinatnes Nams («Дом науки»), где мы с Л. и маленькой Ирой были в восьмидесятом году, наверное. Вижу пристань с лодками, где мы тогда катались. Во сне вспоминаю, что в этот раз я еще не ездил в Ригу и из Риги на электричке.

Газета

Приснилось, что читаю статью в газете. О том, что вся интеллигенция – ученые всех специальностей, естественники и гуманитарии, а также художники, писатели, артисты – все они ушли из политики и из войны. То есть перестали работать в военных институтах и вообще на ВПК, прекратили работать на политические партии и на власть. И что какой-то богач «забрал свои деньги из военной промышленности». Такая вот статья.

Маляр

Кто-то перекрашивает стену, рисует на ней разноцветные квадраты, потом замазывает и рисует – вернее, закрашивает – по-новому.

Человек оборачивается, видит меня.

– Это флагшифт, – говорит он.

Я догадываюсь, что это означает «смена флага». Хотя такого слова нет.

Валюта

В рижской электричке я играю в карты на деньги. Выигрываю довольно много. Выхожу на перрон. В деревянной стене старинного вокзала – небольшое окошко. Написано: «valutas maiņa», то есть «обмен валюты».

Я смотрю на пачки денег, которые держу в руках. Непонятные банкноты, не похоже на латвийские латы. Ну, неважно. Делаю шаг к обменному пункту. Ко мне подскакивает мальчик цыганского вида, говорит: «Дай! Дай!» Я не даю. Он говорит: «Это же просто бумажки, это не деньги, дай их мне!» Я говорю: «А если это бумажки, зачем они тебе? Зачем просишь?» Он кричит:

«Просто так, поиграть! Поиграть!» Я кричу: «А ну, кыш!»

Он убегает, я стою на жарком перроне, в руках у меня пачка неизвестно каких купюр.

Щелчок. Я оборачиваюсь. Окошко «valutas maiņa» закрывается.

Мама

Натягиваю на матрас простыню, разглаживаю на ней складки. Простыня вся в разноцветных квадратах, больших и маленьких. Асимметричный узор.

– Как бы так постелить, чтоб было красивее? – слышу рядом женский голос.

– Надо спросить у мамы, – говорю я.

Женщина смеется:

– Посмотри на себя, сколько тебе лет?!

Вздыхаю.

Крах

Старики режиссеры, в том числе Эльдар Рязанов (остальных не могу узнать, но точно знаю, что это знаменитые режиссеры) говорят о крахе кино.

У них у всех большие жалобные лица.

Второй сон. Кукель

Ира С. – точнее, совсем юная Ира С., ей двадцать лет, а мне – как сейчас, почти шестьдесят. То есть внучка Иры С., и я это прекрасно понимаю. Я ее обнимаю, раздеваю, целую, ласкаю по-всякому – а она не ничего чувствует, я это вижу. И я тоже ничего не чувствую. Как будто она кукла, и я кукла. Кукель, так сказать. Я во сне придумываю это слово, и смеюсь.

Кляксы

Кто-то говорит: «Почему людям богатым и влиятельным легко избежать судебного преследования, вообще избежать ответственности, а людям бедным и ничтожным – наоборот? Чужой собачке лапку отдавишь – и на тебе: полиция, суд, тюрьма. А богатого человека застигнешь, как он труп несет топить в болоте, по простоте своей побежишь в полицию, а полицейский скажет: «Какая чепуха! Лорд Тимблтон – уважаемый человек в нашем округе, как можно беспокоить его по каким-то пустякам! Где доказательства? Ах, вы сами видели? А кто вы такой, сэр? Констебль! Проверьте личность этого подозрительного господина!»».

< Очень банально, разумеется. Но весь этот разговор был в виде клякс. Да, да! Я слышал эти рассуждения, а на стене расплывались и переливались цветные кляксы. Человек богатый и влиятельный был фиолетовой кляксой. Человек бедный и ничтожный – желтой кляксой. >

Ульрих

Будто бы Миша Глобачев просил меня выправить мою собственную статью для какого-то журнала. Я вписываю туда вот такую идиотскую фразу: «Ульрих и Корнелий Тацит вспоминают о старых римских доблестях».

Отсылаю по электронной почте. Тут же спохватываюсь: какой, к чертовой матери, Ульрих? Старинный немецкий сатирик Ульрих фон Гуттен? Ничего подобного он вроде бы не вспоминал. Сталинский судья Ульрих? Да что я, с ума сошел? Ясно, что это безумная описка. Надо срочно исправить. Например, «Цицерон и Корнелий Тацит».

Звоню Мише, не могу дозвониться. Представляю себе, как это появится в журнале, как все будут смеяться. Потом думаю, что Миша всё-таки соображает, он сам поправит или мне позвонит, в крайнем случае. Спросит, что я имел в виду. Да, но вдруг он пропустит?

Просыпаюсь и понимаю, что это был сон. Снова засыпаю, и снова мучаюсь. И так раза три, пока окончательно не проснулся.

Кошки

Что-то мне мешает на пальцах ног. Просто невозможно ходить. Снимаю туфли – боже, там наросла какая-то задубевшая кожа по уголкам ногтей. Беру щипчики и состригаю. Бросаю на пол. Прибегают кошка и два котенка < вчера я видел в кафе вот эту кошку с этими котятами > и начинают грызть эти твердые кусочки кожи.

Я стригу кожу у себя с пальцев, они весело хватают и едят.

Бомба

Мы с какой-то женщиной собираем самодельную ядерную бомбу. Я во сне прекрасно понимаю, как она работает. Надо установить детонатор, он похож на кольцо, сделанное из бумажной ленты. Этой лентой надо обмотать, окружить капсулу, в которой – заряд.

Эта бомба – уже вторая. Первую мы уже взорвали где-то под Москвой, в старой промзоне. У взрыва есть какая-то цель, может быть, даже политическая, но я ее совсем не помню.

Я говорю женщине:

– Не было никакого первого взрыва. Нам это всё снится. Потому что по телевизору в новостях ничего не было.

Она говорит:

– Если бы снилось, то во сне в новостях было бы.

– А если это на самом деле, то почему нет в новостях? – говорю я.

– Они всё скрывают! – говорит она.

Очки

Я сдал в комиссионный магазин два свитера и очки.

Потом пошел получать деньги. Магазин с галереями и огромным пространством в середине. Как «Детский мир». Только галерейки очень узкие, не протиснешься.

Темно и неприбрано. Один свитер продался, другой – нет. Вижу на полу за прилавком мои очки, которые я тоже сдал продавать. Говорю: «Эй, а почему мои очки на полу валяются?»

Продавец показывает мне две пары квадратных наручных часов. Их браслеты пристегнуты друг к другу. Издалека кажется, что это очки.

Охранник

Оля идет со мной в больницу. Меня пускают, а ее нет.

Она достает из сумки белый халат и надевает его. Ее всё равно не хотят пропустить.

Тогда она говорит охраннику:

– Я в списке!

Он, не заглядывая ни в какой список, кивает и пропускает ее.

Ткань

Женщины вокруг меня что-то говорят, что-то делают, я не понимаю или не запомнил. Но запомнил их одежду.

Даже не одежду, а ткань: белая, сверкающая льняная рогожка.

Эстрадники

Приснился реальный случай. Как я возвращаюсь из Минска в 1978 году. Я там был на киностудии «Беларусьфильм». Еду в СВ (за счет студии, разумеется). В соседних купе едут знаменитые артисты разговорного жанра, конферансье и сатирики: Борис Брунов, Эмиль Радов, а также Борис Владимиров и Вадим Тонков (дуэт «Авдотья Никитична и Вероника Маврикьевна»).

Брунова я видел на перроне, кивнули друг другу: он был нашим соседом по дому на Каретном. Вот поезд трогается, и тут же просовывается Брунов.

– Пойдем выпьем чарочку за память твоего папы, – говорит.

Пойдемте, конечно! А у него в купе уже вся компания.

Водка, сардины в консервной банке. Борис Сергеевич сказал что-то трогательное (моего папу и вправду многие любили). Выпили. Потом за меня выпили, за мои будущие успехи. Потом за Брунова, за Радова, за Никитичну и Маврикьевну. Шутки, анекдоты. Брунов курил сигары. Мы очень шумели, нам даже сделали замечание – через проводника.

Я ужасно напился. В купе со мной ехал пожилой минский профессор-медик. Читал «Журнал невропатологии и психиатрии». Когда я вернулся, он уже спал. Во сне я спрашивал его, кто же он такой – невропатолог или психиатр. Во сне тогда! Тогда мне, пьяному, снилось, что я разбудил его, чтобы спросить, – и я просыпался, стыдясь собственного хамства и пьянства.

Но сейчас посмотрел этот сон с удовольствием. Ощущая водку и сардинки, сигарный дым и стук колес.

< Ну, конечно, я же в поезде ехал! Мы с Олей возвращались из Риги в Москву. >

Спор

С ребятами из «Клуба 2015» спорю по поводу нашего проекта «Сценарии для России» и по поводу самих сценариев. Говорим про Институт национального проекта и почему-то про мой журнал «Космополис». Среди собеседников – Андрей Арофикин и его жена Лена Титова.

Не помню, о чем спор. Но я все время возражаю. Чем сильнее и резче я возражаю, тем лучше я себя чувствую – свободнее, легче, увереннее.

– Но разве мы виноваты? – спрашивает кто-то.

– Да! – отвечаю я.

Театр

Много людей в синих костюмах (мужчины) и темно-серых платьях (женщины). Похоже на Русский театр в Риге.

Дача

Мы хотим снять дачу у Аллы Нагибиной. Подробно осматриваем еще ту, старую дачу, с великолепно обставленными комнатами, с верандой, где стекла в пол, с камином в столовой, с кабинетом покойного писателя, и всё такое. Потом переговоры о цене. Потом вдруг выясняется, что речь идет о маленьком домике, в сущности, не домике даже, а о комнате над гаражом. Потому что тот старый, поразительно красивый дом уже продан и сломан.

Второй сон. Бензин и масло

Незнакомые люди – отец и сын – собираются куда-то отвезти меня на машине. Они всё время рассуждают, хватит ли им бензина доехать до заправки, достаточно ли в двигателе масла, тосола и прочего, всё время открывают капот и предлагают мне заглянуть. В конце концов, я залезаю на заднее сиденье, склоняю голову на чемодан, который стоит рядом, и засыпаю. Во сне чувствую, как машина трогается.

Третий сон. Семейный альбом

Мои папа и мама как будто живы.

Я ухожу из дома на целый день. Иду в библиотеку. Эта библиотека – как очень большая квартира. Много людей и много книг. Там еще есть комната, где человек десять или даже двадцать, сидя в креслах – рядами, – слушают аудиокниги. Из их наушников доносятся довольно громкие голоса. Разные голоса, которые вслух читают разные книги. Мне надоело торчать в этой библиотеке, мне очень хочется домой.

Вдруг оказывается, что кабинет моего отца примыкает к этой библиотеке. Я захожу, таким образом, в нашу квартиру, иду в ванную, принимаю душ. В тяжелом махровом отцовском халате иду обратно в его кабинет, сбрасываю халат на пол, одеваюсь. Вижу на паркете свои мокрые следы.

Иду в другую комнату, которая очень похожа на мою.

Беру со стола альбом с фотографиями, сажусь на кровать, рассматриваю снимки, засыпаю.

Меня будит мама:

– Почему ты во сне стонал, плакал?

– Не знаю.

– Ты смотрел альбом?

– Да, – говорю. – Там очень хорошие фотографии.

– От хороших фотографий только тяжелее, – говорит она.

Не помню, что это были за фотографии. Папу в этом сне я не вижу. Но точно знаю, что он еще жив.

Забор

Мы с Эриком Ш. идем по нашему дачному поселку. Залезаем на сугроб, на плотный желтоватый снег, чтобы заглянуть за чей-то забор. Там стройка. Внутри участка рабочие ставят другие заборы, пониже.

Архипелаг

Гид красиво рассказывает:

– Раньше никто из островитян, которых завезли сюда в XVIII веке, не покидал этого, главного острова. Они со страхом взирали на окружающее море и на островки, которые виднелись вдали. Но по прошествии двухсот лет они расселились по остальным островкам и освоили весь архипелаг.

Второй сон. Не успел выпить

Юра Гинзбург пришел ко мне в гости.

Вошел в комнату, сел. Улыбается. Достает из портфеля бутылку.

Вот, думаю, выпьем.

Тут сон и кончился.

Солнце насквозь

Кисейное платье. Тонкое, прозрачное.

Женщина стоит между мной и солнечным светом.

Она молчит, и я молчу. Кажется, она даже не смотрит на меня.

Сентябрь

Портфель

Я встречаюсь со своим другом Толей Голубовским у него на работе.

Прощаюсь с ним, дохожу до конца улицы – это очень приятная улица, вроде Ордынки, так вот, я дохожу уже до набережной, как вдруг вспоминаю, что забыл у него свой портфель.

< Мне очень часто снится, что я забываю портфель, хотя на самом деле такого со мной ни разу не было. Ну, или я не помню. Значит, если и было, то очень давно. >

Звоню ему. Он уже ушел оттуда, из офиса. Он рядом.

Я вижу его в толпе. И тут же Марина, его жена, совсем другая, чем на самом деле, – черноволосая, высокая, плотная. Но это она. Мы начинаем разговаривать, и я забываю про портфель.

Вдруг вижу – мой портфель у него.

Говорю: «А вот и мой портфель!» Он говорит: «Ой! Значит, мне возвращаться…»

И мы вместе идем к нему на работу. Хорошая погода, настроение приятное.

Забор

Дача, забор проломан в двух местах. Следы: полосы на земле, на траве. Как будто через эти проломы что-то тяжелое тащили.

Песок. Разрываю его тросточкой.

Там закопаны горбушки черного хлеба.

Слышу, кто-то из окна меня ругает, обзывает разными словами.

Оборачиваюсь, никого не вижу.

Силуэт мелькает. Женщина у плиты. Не видно кто.

Пальто

Отдал в ремонт синее пальто – подкладку подшить, она разорвалась по шву. Его испортили. Оно стало гораздо у же, и что-то с тканью сделалось. Стало обтерханное и из темно-синего, почти черного стало яркоголубое.

Второй сон. Зубы

Разговариваю с какой-то женщиной. У нее с переднего верхнего левого зуба отвалилась передняя как бы пластинка. Видно гадкое гнилое нутро зуба в ржавой металлической рамке.

Третий сон. На платформе

Ночью в метро – да, да, в метро! – я получаю заказанный мною дачный дом. Сруб. На платформу с грузового поезда сгружают нарезанный брус и еще двери, окна, пластины для крыши… Дают проект, толстую папку, – там инструкция, как его собрать. И я все это должен до утра вытащить с этой платформы, выволочь из метро.

А на проекте, на полях чертежей и инструкций, изображены веселящиеся дачники и дачницы в костюмах XIX века.

Штамп

Библиотека университета. Наша, МГУшная, научная имени Горького. Читальный зал. Сбоку прилавок. Раздают старые книги всем желающим. Желающих немного. Я тоже встаю в очередь. Библиотекарь ставит на книги – как положено, на нижнее поле 17-й страницы, поверх библиотечного штампа, – новый штамп. Рельефный. У него такие щипцы, которыми он выдавливает этот штамп.

Точно такие же щипцы были у нотариуса в Вашингтоне. Чернокожий, бритоголовый, долговязый public notary. У них в англосаксонском праве нотариусы другие. Они просто свидетельствуют, что ты – это ты. Ну и верность копии. Он своими щипцами щелкнул, расписался и подал бумагу. Это стоило какие-то совершенные копейки. Три доллара, кажется. Потому что дело было пустяковое – заверить подпись.

Удивительно, как эта рельефная печать, почти не видимая на свету, ощутимая только на ощупь, четко пропечаталась на ксерокопии.

Да, книги! Чуть не забыл. Но тут и очередь моя подошла.

Посмотрел, что тут за книги раздают.

Книги так себе. Но я взял парочку. Английские, XIX века. Какие именно, про что – не помню.

Второй сон. «Высота»

< На другой стороне реки – если сторону, где наш дачный поселок, считать этой стороной, – так вот, на другой стороне реки был пионерлагерь «Высота». Оказалось, Оля там была, когда ей было 11 лет. Мы туда с ребятами часто ездили на лодке. Мне было 22. И значит, я мог ее там видеть, среди купающихся пионеров. >

Девочка купается в «лягушатнике», то есть в огороженном квадрате воды. Я смотрю на нее с лодки. Смотрю и ничего не думаю. Да и что я мог тогда думать? Но во сне я думаю – почему это тогда я ничего такого не подумал? И сам себе отвечаю: ну, подумал бы, и что?

И ничего. Но все равно очень приятный, нежный сон.

Милая такая девочка, длинненькая.

«Киев-Contax»

Покупаю старый советский фотоаппарат «Киев», первого выпуска, точная копия немецкой камеры «Contax».

Очень хороший аппарат, и сохранность отличная. Дорого. Не помню сколько. Но дорого. Хмыкаю, думаю, подсчитываю. Все-таки решаюсь купить. И вдруг оказывается, что он – цифровой! То есть переделан на цифровой. Коробка та же, а начинка другая. И сзади экранчик. Я страшно возмущен. Хорошо еще, деньги отдать не успел.

Мне говорят:

– Чего вы орете?

Я говорю:

– Вы меня обманули!

Мне говорит продавец:

– Никто вас не обманывал.

– Я так хотел настоящий «Киев-Contax»! – говорю я.

Продавец, кажется, не понимает меня. Но кивает как бы сочувственно. Изображает сочувствие и понимание. От этого я еще сильнее злюсь.

Плетень

Подробно, очень подробно вижу плетень на ждановской даче, на даче Владимира Викторовича Жданова, у которого мы снимали маленький домик, так называемую времянку, в самом углу участка.

Этот плетень был как внутренний забор. Не на улицу, а между участками. Вижу ветки, палки, хворост – кажется, вижу каждую шелушинку бересты на темных жердях. Кажется, смог бы взять карандаш и нарисовать по памяти.

Где-то сзади папа ходит, около крана. Мы тогда умывались на улице. Мужчины всегда фыркали, когда мыли лицо. Слышу, как папа открывает кран, тонкая струйка – я не вижу, а слышу! – тонкая струйка бьет в маленькое звонкое углубление, которое я сам выкладывал плоскими камешками, добытыми в куче песка. Папа умывается, плещется, фыркает. Лето, утро, прохладно.

Ноги мерзнут на холодной траве.

Тверь

Я сижу на каменной тумбе, на границе асфальта и травяного берега.

Набегают низкие облака. Мне душно. Почему-то я знаю, что это – Тверь.

Мне очень душно.

Просыпаюсь, открываю окно, снова ложусь и легко засыпаю.

Снова снится Тверь, ветреная улица, ведущая к Волге.

Там в конце – музей бубликов или что-то в этом роде.

Мы с одной моей знакомой (с Оксаной О.) заходим туда – там самовары, какая-то утварь, столы и чашки.

Просим чаю. Нам говорят: «Нет, надо звонить и заказывать самовар по телефону». Нам делается смешно.

Самовар по телефону! «Да, – говорит музейная бабушка, – именно так: самовар по телефону». Мы смеемся еще громче. Нас просят выйти.

Выходим, смотрим сверху на Волгу. Она здесь еще не очень широкая. Серое небо с синими прогалинами отражается в ней. Катерок идет. Ветер очень сильный.

Велосипед

Сначала приснился велосипед, тяжелый, старый, со старинной маркой-клеймом на раме. Что я с ним делаю? Кажется, протираю оси и обода, чтобы блестели.

Потом я иду по дороге, пешком.

Навстречу мне на велосипеде едет мальчик лет 12–14.

За ним – довольно далеко – едет мужчина, толстый, восточного вида. Мальчик подъезжает ближе ко мне, смотрит мне в глаза, разворачивается, едет назад. Чтото говорит мужчине. Тот тоже подъезжает ко мне поближе, тоже смотрит мне в глаза, разворачивается и уезжает.

Разбитая дачная асфальтовая дорога. Остатки асфальта, дыры и щели засыпаны щебнем и угольным шлаком.

Трава, заборы, ошметки рубероида в канаве.

Качели

Качели в виде бревна на цепях.

Качаются пустые.

Вокруг никого. Всё.

Аллергия

На столе растение в горшке.

Какой-то кустик с длинными толстыми листочками.

Женщина говорит, что оно называется «Spinosa balsamica».

У женщины шея и виски вдруг покрываются узором жилок и пятен, синеют, становятся мокрыми.

Она говорит:

– Не смотри! Это просто аллергия! Но ты всё равно не смотри!

Эти жилки и пятна разрастаются, и вырастает как будто такой кожисто-костистый зонтик над ее ушами и бровями. Ужас.

Второй сон. Женщины

Кто-то показывает мне старую газету, где фотография теток с лопатами и заглавие статьи большими буквами:

«НАШИ МОЩНЫЕ ПОДРУГИ».

Аннаполис

Люди из лодочного клуба – у них на футболках и бейсболках написано «Annapolis Boat Club» – строят лодочную пристань. Все светлые, синеглазые, весноватые, с густыми рыжими волосами на мускулистых руках. Всё очень бодро-весело. То есть дело происходит в Аннаполисе, штат Мэриленд. Я там никогда не был. Один мой знакомый журналист, американец, там жил, всё время приглашал съездить в гости, всего час на автобусе, но я так и не собрался.

Поцелуй

– Ну, привет, пока! – говорит мне какая-то женщина.

Я чмокаю ее в щеку, прощаясь.

Мы стоим в дверях ее квартиры.

– Давай поцелуемся всерьез, – говорит она.

У нее серьезные серые глаза и курносый нос. Она смотрит на меня пристально и туманно, как полагается смотреть в таких случаях.

Мы целуемся всерьез.

Она прижимается ко мне. У нее крепкое тело сквозь платье.

– Ты меня хочешь? – негромко спрашивает она после поцелуя.

Смотрит серьезно и хмуро.

Я молчу.

– Скажи, – еще тише говорит она. – Ведь хочешь?

– Нет, – бормочу я.

Мне очень неловко.

Второй сон. Продавщица

Она странным манером обсчитывает меня. Кстати, я не помню, что покупаю.

Говорит: «112 рублей».

Я ей даю сторублевку, десятку, выгребаю из кармана мелочь и ищу два рубля, разгребая монетки на ладони. Но двух рублей у меня нет. Почему-то там латвийские сантимы и какие-то другие иностранные мелкие деньги.

Вдруг она говорит:

– Вот, подарю вам эту квадратную монетку, хотите? – Показывает, доставая из кассы. – Это монета Папы Римского.

На монете профиль папы Иоанна Павла II и надпись что-то вроде «Pontifex Maximus».

– Спасибо! – говорю я и беру монетку, кладу в нагрудный карман.

– А что с двумя рублями делать? – говорит она. – С вас еще два рубля!

Тогда я даю продавщице еще одну сторублевку.

Она начинает отсчитывать сдачу. Купюра в пятьдесят рублей. Потом двадцать пять одной бумажкой – старая купюра, советская, сиреневая. Потом советская десятка, «красненькая».

– Что это за деньги? – говорю я. – Вы что?

Она начинает визжать, орать, ругаться и вообще ничего не отдает.

Но квадратная монетка все-таки остается у меня.

Мастерская

Я в мастерской художника. Ищу какую-то книгу. Книга вложена в узкий футляр, как деревянный переплет или как икона-складень. Раскрываю его, достаю книгу. Вижу, что на каждой стороне этого складня по три квадратные секции. То есть там должно было быть шесть икон. Но осталась только одна. Остальные квадраты пустые. Икона – новодельная, под Европу XIV века.

Желто-золотые узоры по краям. Я их рассматриваю.

Вижу, что сделаны не из раскрашенного алебастра или левкаса, и тем более не из бронзы, а просто – выдавлена краска из тюбика. Поэтому узоры такие грубые. Трогаю эти узоры пальцем, ощущаю легкий укол. Так колется завиток масляной краски, застывший на палитре.

В комнате нет окон. Дверь заперта снаружи. Никак не могу найти ключи, чтобы выйти.

Потом выхожу, неизвестно как. Оказываюсь на лестнице. Вспомнил, что забыл взять книгу. Хотя приходил именно за книгой. Но не возвращаюсь, иду по лестнице вниз.

Второй сон. Двор

Кружусь по большому двору, ищу то ли нужный подъезд, то ли нужную арку. Всё одинаковое, все красивое, подъезды без номеров, в арках запертые ворота.

Мокрая рубашка

Вынимаю белье из стиральной машины. Мне надо срочно высушить рубашку. Кладу ее на трубу – на сушку для полотенец – в ванной, остальное несу развешивать на балкон. Потом оказывается, что на трубу я нечаянно положил две рубашки, и они не высохли.

Moth – Wig

В большой комнате Ира с какой-то теткой. А я укладываюсь спать. Но я не должен показать, что я – ее отец.

Ира говорит тетке: «Это так, тут один дедушка…»

Во сне мне в лоб стукается жирная ночная бабочка.

Я громко говорю: «Moth!» (это по-английски – «мотылек»).

Ира говорит: «Не «Moth», а «Wig»!»

Несколько раз повторяет громко и резко: «Wig! Wig! Wig!»

Хотя «Wig» – это по-английски «парик»

Второй сон. Дождь

Большая компания на какой-то даче. Две девушки целуются. Говорят мне, что они лесбиянки. Я почему-то очень этому рад. Говорю: «Ах, как это прекрасно!»

Дождь, беготня по дорожкам и газонам. Вбегаем в дом, разжигаем камин. Все веселятся.

Третий сон. Стекло

Он переходит уже на нашу дачу. Несколько домов на участке соединены стеклянными галереями. Дождь идет все сильнее и сильнее. Я хожу по этим галереям < никаких галерей на самом деле нет > и пытаюсь разыскать людей, с которыми только что весело бегал по траве под дождем. Никого, ни одного человека. Только дождь стучит по стеклу.

Буфет

Странное предложение в буфете: очень хорошее, красивое пирожное, с ягодами и кремом, – и к нему бесплатно чашка обыкновенного, слабого и невкусного чая. Или наоборот: чайничек очень хорошего чая – и к нему бесплатно простенький коржик.

Второй сон. Въехать и остановиться

Дачные ворота, въезд на участок – старый разбитый, без асфальта, без ничего. Только подсыпаны две полосы щебня по колее.

Вдруг приезжает Л. на битой «девятке» серого цвета.

Переднего номера нет, вместо него надпись «транзит».

Мне жалко, что у нее такая плохая, старая машина.

Она долго ставит машину. Туда-сюда, взад-вперед. Пытается попасть колесами на эту щебеночную подсыпку.

Никак не получается – то правые колеса съезжают, то левые, а то вообще косо получается. Меня это почемуто очень раздражает, тяготит, бесит – как, бывает, бесит, когда человек долго-долго что-то делает глупое, например ювелирно очиняет карандаш или пристально и самозабвенно прочищает курительную трубку.

Я говорю: «Хватит, всё, уже встала нормально». Она опять сдает назад, потом вперед, опять не так, опять назад.

Я кричу: «Прошу тебя, хватит, всё! Вылезай из машины! Всё, прошу тебя!»

Она смотрит на меня странным взглядом, вроде бы кокетливым и веселым, но нарочито детским. Как будто бы притворяется ребенком.

Гуляю по дамбе

Светлый день, синее небо, дамба узкая, вода слева золотистая, справа – серая, серо-голубая. Слева река, справа море.

Вдруг чувствую, что дамба пустая внутри, и внутренний голос мне говорит: «Там кто-то живет, нагнись, посмотри, дамба только сверху травяная и земляная, а бока у нее стеклянные, и там кто-то живет, нагнись, посмотри…»

Я отвечаю: «Нет!»

Девушка

То есть никакая не девушка, а женщина лет тридцати делает туманные намеки, что она – моя дочь от некоей женщины. Я не реагирую, я делаю вид, что не понимаю, о чем речь. Тогда она говорит прямо. Называет фамилию этой женщины, называет имена – главное и несколько ласкательных. Сообщает подробности. Показывает фотографии. Настаивает на своем.

Я говорю: «Нет, вы ошибаетесь, вы путаете. Или это вы нарочно».

Фильм

Смотрю фильм в обшарпанном зале. Зрители сидят на старых деревянных стульях. Экран на палке посреди зала. Фильм – некий, так сказать, «артхаус», снято нарочито небрежно, плохо, невнятно.

Я шепотом объясняю сидящей впереди женщине, что вот эта актриса, которая на экране мелькает в виде какой-то шалашовки с челочкой, – что на самом деле это очень хорошая актриса.

Сразу встык еще один сон. Кто-то жалуется, что отравился в ресторане.

Блюда и цены

Как будто продолжение хвостика вчерашнего сна. Глупый и длинный разговор о ценах в кафе и ресторанах.

Опять почти то же самое

Подъезжаю на «жигулях» к ресторану «Метрополь».

Подбегает охранник, машет рукой. Говорит, что здесь нельзя парковаться.

Объясняю ему, что я иду в этот ресторан. «Вы? В этот ресторан?» Он так не говорит, но всё его выражение лица задает этот вопрос.

Да, представьте себе, я. Обыкновенный человек, не олигарх, не министр. Здесь будет банкет. Я приглашен на банкет. Вот, если угодно, приглашение. Достаю конверт.

Достаю из конверта длинную узорчатую картонку.

Я говорю: «Видите, это я, я. Это моя фамилия. Паспорт показать?»

Он говорит: «Проезжайте, пожалуйста, я вас прошу».

Я говорю: «Но нигде же не написано, что нужно непременно на дорогой машине…»

Он говорит: «Я вас очень прошу, проезжайте».

Не помню, чем кончилось. Кажется, я сдался. Поехал вперед искать не такую крутую парковку. Думаю – припаркуюсь на Большой Дмитровке и вернусь пешком. Ничего.

< Уже надоело повторять, что на самом деле я не вожу машину. >

Две женщины

Две старые женщины, обе некрасивые, короткие, со свалявшимися шестимесячными, кричат друг дружке:

«Неправда». – «Нет, правда!» – «Нет, неправда!» – и вот так бесконечно, безостановочно, зло и отчаянно.

Белье

Двор, а во дворе, как в старые времена, висит белье, веревки привязаны к деревьям и подтянуты шестами, которые подпирают их снизу, чтобы простыни и пододеяльники не касались пыльной, прибитой дворовой земли.

Я хожу в середине этого сырого полотняного лабиринта, поднимается ветер, белье вздымается и хлопает, шесты качаются, я увертываюсь от мокрых простынок и пододеяльников.

Со мной какая-то женщина. Она показывает на простынку и говорит:

– Вот это шитье называется ришелье.

Домики

Улица из восьми домов. Четыре справа и четыре слева.

Одинаковые или почти одинаковые кубические домики с террасками, на которых одинаковые столики и кресла. Очень похоже на мебель из ИКЕА.

Все очень скромное, аккуратное, уютное. Даже красивое.

Милиционер (или полицейский) идет мне навстречу со стопкой папок. Несет их перед собой на согнутых руках. Я вижу, что это стопка уголовных дел. На верхней папке написано: «Уголовное дело №…»

Он говорит мне:

– Знаете, что там, в этих домиках чудесных? Ой-ой-ой!

Там такие ужасы творятся!

Самолет. Шоколад

Лечу в самолете. Выглядываю в иллюминатор – и вижу, что наш самолет летит по салону другого самолета, совсем громадного.

А в середине салона нашего самолета тоже висит под потолком настоящий самолет, только совсем маленький. Не просто висит, а летит. Он медленно движется от кормы к носу.

– Он шоколадный! – кричит ребенок, подпрыгивает и хватает его за крыло.

Самолетик валится на кресла, разламывается, оттуда выпадают шоколадные человечки.

Пассажиры собирают их.

Человечки все поломались. У кого рука отлетела, у кого голова.

– Давайте, – говорит какой-то старик, – давайте слепим большую шоколадную куклу, в память об этих погибших!

И он показывает на поломанных человечков.

– Из чего? – спрашивает кто-то.

– Из них! Из них! – кричат все.

Стюардесса приносит несколько мисок, все начинают мять этих человечков. Все перемазываются шоколадом.

Всем весело. Из намятой шоколадной массы вылепляют куклу почти в человеческий рост. Из белого корпуса разломанного самолетика – он тоже шоколадный – делают ей платье, туфельки, бант в волосы.

– Ура! – кричат все. – Готово! Ее зовут Дэзи! Ура, Дэзи!

– А теперь давайте ее съедим! – говорит ребенок.

– А тебе не жалко нашу Дэзи? – спрашивает старик.

Вместо ответа ребенок отъедает ей палец.

Все готовы наброситься на куклу и начать ее есть.

– Стоп! – орет старик и вынимает швейцарский нож, красный с белым крестом. Нож щелкает, выкидывается сверкающее лезвие. – Стоп, кому сказано!

Все затихают, замирают.

– Дэзи! – говорит старик, обращаясь к шоколадной кукле. – Дэзи, это жертва. Дэзи, это память. Обо всех погибших, из плоти и крови которых тебя слепили!

Взмахом ножа старик отрезает ей голову, а потом раскраивает ее тело на куски и раздает пассажирам.

Самолет начинает трясти. Самолет начинает разваливаться. Наш самолет тоже из шоколада – я убеждаюсь в этом, отломив кусочек подлокотника.

Как живые

У человека на груди экран.

Всё, что он рассказывает, сначала возникает на экране, а потом взлетает наверх.

Он говорит:

– Вчера мы выпили с ребятами…

И на экране я вижу, как он с какими-то мужиками сидит и пьет пиво.

Небольшое четкое изображение.

Потом живые мужики с пивом пролетают через его голову и повисают над ним в воздухе.

Старик

В кресле сидит старик с ужасными зубами, кривыми и редкими.

Я разговариваю с ним, стараясь не смотреть на его зубы.

Вдруг вижу, что он очень похож на моего отца.

У папы были кривые некрасивые редкие зубы.

Наверное, если бы он дожил до девяноста с лишним лет, он был бы такой.

А вдруг это и есть он?

Я спрашиваю:

– Простите, как ваше имя-отчество?

Он смеется, брызжет слюной, поперхивается, долго кашляет…

Дирижер

Мы в оперном театре. После представления идем поблагодарить дирижера. У него латышская фамилия.

Что и понятно – мы в Риге. Толстый веселый мужчина в белом просторном смокинге. Мы – Оля, Ира и я – дарим ему коробку конфет.

Потом мы выходим наружу, из служебного входа, во двор театра. Ждем машину. Вот она, машина, «Волга» белого цвета. Номер «30 00», и я вспоминаю, что такой номер был у одного человека в нашем дворе.

Машина должна выехать из ворот. Но с воротами какаято незадача. Эти ворота открываются вбок, колесики едут по рельсам. Там что-то заело, застряло. Я помогаю шоферу, толкаю ворота плечом. Вот открыли. Ждем Олю, ее почему-то нет. Звоню ей. Оказывается, она ждет нас у парадного входа. Садимся, выезжаем, нам приходится объехать квартал, вот мы ее видим, она ждет нас. Только это уже не оперный театр, а кино. Не в Риге, а в Москве.

Кинотеатр «Витязь» у метро «Беляево».

Машина

Белая машина, на которой ездил сосед в Москве, богатый человек.

Вижу ее на дорожке какого-то дачного поселка.

Вижу его – бывшего соседа своего – за рулем. А на крыше оранжевая нашлепка «Такси». Он движется очень медленно – наверное, ищет адрес, ищет дом, куда его вызвали.

Я еду на велосипеде и быстро его обгоняю. Не хочу его смущать.

Смотрю, он меня нагоняет, выходит из машины.

Говорит:

– Думаешь, я стесняюсь?

Мы смеемся, жмем друг другу руки, даже обнимаемся.

Но видно, что на самом деле ему неприятно. Он очень постарел, у него немножко дрожит голова. Он лысый и смуглый – старческой смуглотой.

Второй сон. Воспитание

Какая-то женщина выговаривает своей взрослой дочери:

– Раз ты спортом занимаешься, значит, можешь учиться на тройки? Раз у тебя ребенок, значит, можешь не стричься вовремя? Раз ты в Бога веруешь, значит, можешь за ребенком не следить? Дудки-с, барышня!

Очень строгая мамаша.

Росомаха

Смотрю в театре спектакль под названием «Росомаха».

Какие-то шекспировские страсти про любовь и политику, но действующие лица – животные.

Волки, медведи и росомахи – злые, но простодушные.

Какую-то особую роль там играли именно росомахи.

Я думаю: «А почему бы не сделать то же самое, но про людей?»

А в коридоре на меня налетает красиво одетая некрасивая дама и орет: «Вы ничего не поняли! Вы ничего не поняли!»

Как будто прочитала мои мысли.

Октябрь

Книги

Шкафы, старинные книжные шкафы, красного дерева, с витыми колонками, со стеклянными дверцами, с резными карнизами, огромные и глубокие, на три ряда книг. В заднем ряду крупноформатные редко доставаемые тома, фолианты, ближе – обыкновенные, а спереди – самые маленькие, вроде изданий «Academia» тридцатых годов; и спереди еще есть место для безделушек: статуэток, колокольчиков, граненых красносиних флаконов старинного стекла, для трубок, лежащих просто так, торчащих в глиняных стаканах или покоящихся в специальных креслицах. А также для серебряных карманных часов, медных подзорных труб, толстых перочинных ножиков с перламутровыми щечками, портсигаров и бесцельных крохотных шкатулок.

У меня был такой шкаф, купленный в антикварном магазине, я помню, как его покупали, везли, поднимали, втаскивали в квартиру, потом на другую квартиру перевозили, и сейчас он стоит у Иры, и я это вспоминаю во сне, потому что это не тот самый шкаф. Тот пошире, повыше и один – а здесь они поменьше, но зато их много, целый ряд, целая стена книжных шкафов.

Шкафы набиты чудесными книгами, о которых я когда-то мечтал – даже не мечтал, мечтать не мог: замечательные авторы, завлекательные заглавия, всё невероятно интересно и желанно. И опять во сне я вспоминаю свои старые сны про книги: мне снилось, бывало, что я прихожу в книжный магазин, и вижу какие-то чудесные россыпи книг, недоступных, неизвестных. Сны эти приходили мне в конце семидесятых годов, и снились книги по философии, истории, социологии, психологии, снились книги запрещенных русских писателей-эмигрантов, снились переводы непереведенных еще европейских авторов, и был страх, что денег не хватит купить всё, что хочется, и что сил не хватит унести.

А сейчас, в сегодняшнем сне, все эти книги вот они, передо мной, и жалко только, что я их уже не успею прочитать.

Арка

Проход между Пушкинской площадью и Козицким переулком, параллельно Тверской и Большой Дмитровке.

Арка, а за ней приятный такой проулок, заполненный ресторанами и офисами, с красиво мощенным тротуаром, вывесками и крылечками, я знаю, какой он на самом деле – вот именно такой, как я сказал.

Но я сворачиваю туда из Козицкого переулка, и вдруг вижу широкую улицу. Восьмиэтажные дома из серого кирпича. Очень похоже на старую московскую окраину. То, что считалось окраиной полвека назад. НовоПесчаная улица. Газоны, деревья, редкие машины. Дождик идет.

Делаю шаг назад: опять Козицкий, сзади Тверская шумит, сухой теплый вечер, ясное небо.

Опять шагаю туда – снова широкие тротуары в лужах, дождь идет сильнее, грузовик промчался по луже и облил водой людей на автобусной остановке. Грузовик какой-то не теперешний. С деревянными зелеными бортами и номером, который написан белой краской на корме.

Попугай

По комнате ходит женщина в халате. Она только что вымыла голову. Волосы подколоты деревянными шпильками на макушке, небрежный мокрый узел. Она собирается делать прическу. Это не просто женщина.

Она мне кто-то. Но кто? На секунду кажется, что это моя жена. Какая-то во сне жена.

На отдельном столике стоит большая клетка с большим белым попугаем. Попугай что-то лопочет, женщина подходит к клетке, дает ему кусочек яблока. Попугай продолжает лопотать. Женщина открывает дверцу клетки, протягивает попугаю руку, тот взбирается к ней на плечо. Что-то насвистывает ей на ухо, клювом нежно перебирает выбившуюся из пучка мокрую прядь.

– Какой он у вас умный, – говорю.

– Это не он, а она, – отвечает женщина. – У нас очень хорошие отношения. Это бывшая любовница моего любимого человека. Ну, в смысле – его бывшая любимая женщина.

– Бывшая жена вашего мужа?

– Нет. Они не были расписаны. И мы с ним тоже не расписаны.

Я облегченно вздыхаю. Раз у нее есть «любимый человек», с которым она хоть и не расписана, но живет, значит, это не моя жена. Потому что она мне не очень понравилась, хотя на первый взгляд вроде бы красивая.

Так сказать, объективно.

Кирилл

Мужчина хочет выйти из ресторанного сортира.

Там, как это часто бывает в ресторанных сортирах, общий тамбур, с умывальником и дверями «М» и «Ж».

В общем, он вышел из двери «М», вымыл руки и хочет выйти. Но ему дорогу преградила полная дама в длинном и пышном шелковом платье. Она громко и возмущенно говорит ему, почти кричит:

– Читайте Кирилла! Читайте Кирилла!

Какого Кирилла – непонятно.

Она и мне тоже преградила дорогу, своей спиной. Потому что я как раз открыл дверь в сортир и хочу пройти к двери «М». Но дама не дает мне пройти. Я говорю:

– Простите, эээ…

Она оборачивается. У нее красивое, гладкое, злое лицо.

– И вы тоже читайте Кирилла! – кричит она так громко, что я просыпаюсь.

Окладистая семья

Иначе и не скажешь. Сидят вокруг стола папа, мама, две взрослые – но еще очень молодые – дочери с мужьями и два сына-школьника. Стол большой, восьмерым не тесно. Скатерть толстая, в серую клетку. Посреди стола – судок, то есть набор хрустальных бутылочек с маслом и уксусом, с солью и перцем в серебряном обхвате. Приземистый графин с водкой и маленькие рюмки вокруг: ежели кто хочет перед супом для аппетита двадцать пять граммов – милости просим. Хлеб под салфеткой. Младшая дочь встает, идет на кухню, возится там. Зять кладет на белый хлеб кусочек селедки. Папа берет кусок черного хлеба и солит его. Наливает себе и зятю по чуть-чуть. Спрашивает другого зятя:

– Миша?

– Спасибо, не стану, – говорит тот.

– Ну, ура, – говорит папа.

Они с зятем выпивают. Другой зять, который Миша, делает им «рот-фронт». Они ему улыбаются, закусывают.

Младшая дочь – жена этого Миши – приходит из кухни с супницей. Миша помогает ей поставить супницу на стол. Мама разливает суп. Папе, безымянному зятю, зятю Мише, старшей дочери, младшей. Потом младшая берет у нее половник, наливает маме и двум мальчикам.

Мальчики едят, осторожно дуя на суп, подставляя под ложку кусочек хлеба.

Я смотрю на это как бы из угла комнаты, с дивана.

Хочется посмеяться, но почему-то не смешно. Хочется иронически обсудить – не получается. Сижу, молчу и смотрю, как они обедают.

Вода

На кухне какая-то авария – льется вода, заливает пол.

Я при этом стою у раковины и отмываю от остатков еды эмалированную миску, пальцами, ногтями отскребаю засохшую кашу и соус, тру мочалкой, споласкиваю, потом пальцами пробую, оттерлось ли, гладко ли.

При этом время от времени тряпкой собираю воду с пола, отжимаю тряпку в ведро, но продолжаю мыть миску, добавляю моющее средство, взбиваю пену.

Вода льется, ее много – вижу, она сейчас зальет низкие электрические розетки. Выключаю кран и соображаю, что весь этот потоп случился из-за мытья миски.

Собираю воду в ведро и вижу, что на белых боках холодильника – красные потеки. Как будто кисточкой. Но не краска. Смываю это мокрой тряпкой.

Красная Москва

Экскурсия по Москве. Все дома – буквально все, до единого, на всех знакомых и незнакомых улицах, в центре и на окраинах – из красного кирпича. Только такие. Краснокирпичный город.

При всех

Сижу в ресторане, ужинаю, и вдруг что-то маленькое и жесткое – кунжутное зернышко, наверное, – попало мне под съемный зубной протез. Есть невозможно: очень больно надкусывать. Я пытаюсь языком справиться, выковырять это зернышко, выслюнить его оттуда, из-под протеза. Ничего не получается. Тогда я достаю протез изо рта и протираю его салфеткой.

Оля сидит за столом напротив меня.

Она изумленно спрашивает:

– Ты это делаешь при всех?

Я тоже удивляюсь. Да, конечно, это неприлично до невозможности, но разве она сама не видит, что я это делаю при всех, мы же с ней сидим в ресторане, где полно народу. Я пожимаю плечами. Она переспрашивает:

– Ты это делаешь при всех?

И тут я вижу, что мы не в ресторане, а какой-то крохотной кухне, за маленьким пластиковым столом.

– Да, – говорю я. – То есть нет. Или так, иногда.

Рига – Родос

Длинный скучный сон про то, как я выписывался из больницы имени Страдыня в Риге. Как мы с Олей ждали, сидя в коридоре, пока подготовят документы, выписки и все прочее. Как шли потом к такси, везя сумку на колесиках с моей одеждой. Красивая больничная территория. Фонтанчик. Скамейки. Красные дома с заостренными фронтонами. Кошки, много кошек.

Громкий голос повторяет слово mallia, то есть «волосы» по-гречески. «Ну да, – соображаю я сквозь сон, – ведь я в Греции сейчас». Да, но почему именно это слово?

Непонятно. И кошки – может быть, это уже не рижские, а родосские кошки? Вот где кошек прорва, так это на Родосе. Не знаю, запутался.

< С 7 по 11 октября мы были на Родосе. >

Жирафы

Передо мной тарелка с макаронами. Макароны толстые, как в старое время. Видно, что они чем-то набиты, нафаршированы. Чем-то неровным. Это «что-то» даже как будто шевелится. Я осторожно, зубцом вилки, распарываю макаронину. Батюшки! Там жираф. Маленький, меньше «киндер-сюрприза», ярко-рыжий с черными пятнами. Живой! Вскрываю другую, третью – там тоже крохотные, в полсигареты размером, жирафы. Они шевелят ножками.

Мне кто-то говорит:

– Их можно есть. Это такое блюдо.

Но я не могу есть живых жирафов.

Янайна

Выставка работ художницы-эмигрантки по имени Янайна. Потом я понимаю, что ее зовут Янина – вижу ее имя на первой странице буклета: Yanina. Картины у нее сквозные, на стекле или на прозрачном шелке, в толстых рамах из металла. Их можно смотреть спереди и сзади. Поэтому они свешиваются с потолка, чтоб можно было обойти. Все ходят и восхищаются. Сама Янайна тоже тут, принимает восторги. Она – старушка.

Полутемный зал, подсветка. Картины слегка искрятся.

Булыжник

Стойка администратора в гостинице – она же барная стойка.

На стойке древний проломленный череп, в черепе – булыжник.

Вот такой дизайн.

Подвожу к стойке целую компанию. Я знаю, что могу заказать что угодно, у меня all included. Командую администратору, он же бармен: «Каждой твари – по кампари!» Все хохочут. Нам наливают шесть, наверное, высоких стаканов, бросают в них лед, соломинки.

– Запишите на мой номер, – говорю я.

– Но вы уже выехали из отеля, – говорит бармен.

То есть надо платить.

– Карточки принимаете? – говорю.

– Да, разумеется.

Но карточка в портфеле. А портфель в камере хранения в аэропорту. Еду туда, приезжаю – ключ от ячейки забыл. Или потерял? Ищу в карманах, не могу найти.

Приходится возвращаться в гостиницу. Только вошел, вижу – ключ лежит на стойке рядом с черепом и булыжником. На булыжнике что-то написано. Стараюсь прочесть – не могу.

Предупреждение

Женщина говорит мне: «Давайте постараемся сделать так, чтоб этот чисто семейный случай не стал страховым случаем!»

Зеркало

Общественный туалет в Александровском саду, около выхода к Манежу. Очень чистый: мытые полы, круглые матовые лампы, ничем не воняет. На раковине маленькие пакетики с мыльным порошком. Много зеркал. Так было в самом конце пятидесятых. Хотя на самом деле – и во сне я это соображаю – этот замечательный сортир был около Никольской башни, напротив угла Исторического музея.

< В детстве мы с ребятами ходили гулять на Красную площадь – благо жили рядом – и заходили туда по малому делу и обсуждали, как там чисто и красиво. «Кремлевский сортир!» – гордо говорили мы. >

Итак, сон. Там еще большая душевая. Я раздеваюсь, гляжу на себя в зеркало. Какое у меня старое, грузное, дряблое, некрасивое тело.

Поезд

Я бегу по поезду назад, потому что поезд со всего разбега втыкается в вокзал. Долго и мягко втыкается, бесконечный поезд, а я бегу-бегу по пустым вагонам, к окошку, к стеклянной двери в торце последнего вагона, и никак не могу добежать.

Воск

Я в комнате, где на огромной постели лежит – спит? – большая, красивая, совершенно неподвижная женщина. Я ложусь рядом. Входит другая женщина, мы с ней раздеваемся и начинаем заниматься любовью. Все очень подробно: всякие утонченные эротические ласки и нормальный традиционный секс. А та женщина, рядом, неподвижна, как будто бы она восковая. Я трогаю ее рукой. Действительно, восковое ощущение, тепло-прохладное, как свечка стеариновая, и на ощупь такая же.

Потом я встаю и выхожу из комнаты.

Второй сон. Стекло

Выхожу на крыльцо.

Подъезжает длинный многоосный грузовик, целая фура. С некоторых колес слетела резина, остались только сдвоенные металлические диски. Я удивляюсь, как машина доехала.

Из кабины грузовика выходит Олин отец – я его никогда не видел живым, но видел фотографии, поэтому сразу узнаю – и помогает выйти Э. М., Олиной маме.

Она совсем молодая. Он говорит ей какие-то ласковые слова.

Я веду их внутрь дома, где нас ждет Оля. Дом – такой вот авангард второй половины ХХ века. Стеклянные до пола двери, стеклянные стены в холлах.

Из радиоприемника громко звучит песня про дружбу народов, как все кругом помирились, – на какой-то простецкий мотив, и слова смешные:

Турки и армяне сидят, выпивают;

Евреи и арабы друг друга не ругают,

и еще про кого-то – про осетин и ингушей и даже про тутси и хуту.

Входим в комнату, и тут я вдруг понимаю, что это примерно 2007 или 2008 год (хотя Олин отец умер гораздо раньше).

Ужас ясновидения охватывает меня: я понимаю, что сейчас, в этот момент, то есть в тот момент, который мне снится, все происходит за год-два до того времени, когда Э. М. пошла к врачу и ей поставили рак на четвертой стадии. Это было летом 2009 года, а 7 января 2010 года она умерла. Я понимаю, что должен предупредить. Но все веселятся, и я не могу сказать, произнести вслух. Тогда я пишу на бумажке – рука налита свинцом, едва вывожу буквы: «У Э. М. рак, надо срочно к врачу». Протягиваю Оле – она выбрасывает, не читая. Пишу еще раз, протягиваю ее отцу – он выбрасывает, не читая. Пишу в третий раз: «Э. М.! У вас рак!

Срочно бегите к врачу, еще есть время!»

Она читает, хохочет красивым глубоким смехом и выкидывает записку.

Потом уходит, громко цокая высокими каблуками по стеклянному полу.

Деньги

«Почему-то раньше просто было получить деньги.

В кассу приходишь, и все дела. И зарплата, и гонорар в издательстве или на киностудии. А сейчас такие сложности, какие-то бланки, счета, обязательно перевод на карточку…» Говорю об этом с каким-то рыжим стариком, сидя в очереди в Сбербанке.

Бедные дети министра!

Я читаю статью в газете о каком-то министре, который был чрезвычайно жесток к своим детям.

Второй сон. Из гостей

Мы с Ирой в гостях. Много народу. Прощаемся, уходим.

Выходим из квартиры вместе с каким-то приятным мужчиной. Пробираемся через какие-то ремонтные завалы. Я натыкаюсь на ведро грязной воды. Злобно опрокидываю его. Вода выливается на грязный, в опилках и цементной пыли, пол. Становится еще грязнее.

Я возвращаюсь, потому что забыл портфель. Ира идет со мной. Этот мужчина говорит, что подождет нас внизу.

Мы снова выходим и не можем узнать его среди людей, толпящихся во дворе.

– Как он выглядит? – говорю я Ире.

– Забыла, – говорит она.

– Эх ты, художница! – говорю я. – Человека запомнить не можешь.

Она снисходительно смеется.

Красивые книги

На ковре, очень красивом – пристально рассматриваю и подробно запоминаю его узор, – стоит стопка книг, тоже очень красивых.

Второй сон. Зритель

Сижу в кресле перед диваном. На диване молодая женщина и мужчина, тоже молодой. Женщина слева, мужчина справа от меня. Они целуются и собираются заняться любовью. Женщина вот уже только в кофточке, все остальное снято. Мужчина снимает штаны, достает презерватив, пытается надеть. Не получается – нет достаточной эрекции.

Говорит – не ей, а мне:

– Просто я не могу в присутствии, так сказать, зрителя. Наверное, у вас тоже не стоит?

Я говорю:

– Нет, у меня стоит.

Женщина ногой трогает меня сквозь брюки и говорит мужчине:

– Да, у него стоит, правда!

Львы

С дороги виден простой деревянный дачный дом. Но – с мраморными львами у крыльца. Во сне вспомнилось, как по телевизору показывали дачу Собчака и как его жена объясняла, что львы у входа вовсе не мраморные и куплены по 10 евро штука.

Штучки

Маленькие, почти кукольные наряды. Накидки, блузочки, чепчики – шелковые, подбитые птичьим пухом, от этого почти упругие на ощупь. Их целый шкаф. Я их перебираю. Вижу, что они очень старинные.

Атеист

В сельском клубе, как на картинах художников тридцатых годов – бревенчатые стены с плакатамипортретами, лампочка на проводе с дощатого потолка свисает, – мужичок читает стишок о том, как он порвал с религией.

Его спрашивают:

– Егорыч, ты чего? Правда, что ли?

Он отвечает:

– Да ну вас! Шутю, конечно!

Часы-грибы-глаза

Часы, как грибы, под забором. Все мои старые наручные часы. Все часы, которые у меня были за мою жизнь.

Тихо тикают в траве. Глядят в небо циферблатами.

Мужчина и женщина

Мужчина должен поговорить и уйти.

Вижу это как бы с точки зрения женщины.

Но он уходит, не поговорив.

Во сне думаю – а кто я в этом сне? Всё сразу: мысли этой женщины – я; мужчина – тоже я; ну и сторонний наблюдатель – конечно, я.

Внук

Большое восточное семейство нянчит внуков. Один из внуков – белый. Ну, не совсем белый, но явно белее остальных ребятишек.

Вспоминаю, как моя знакомая Таня Н. рассказывала, что ее сын одно время собирался жениться на афганской девушке. И она заранее горевала, что внук будет воспитываться в большой афганской семье, будет говорить только на их языке и не сможет – не захочет – выучить русский.

Всё сначала

Бедная прибрежная деревня, где все время начинают всё сначала. Где все время строят новые домики и лодки – вместо смытых бурей и утонувших.

Знак

Человек читает вслух перехваченное письмо: «Приеду к вам, будем играть на фортепьяно».

– А фортепьяно-то у них нет! – говорит он. – Значит, это что-то значит. Что ж это такое? Наверное, рация!

Все вокруг смеются:

– Ага! Радистка Кэт! Русская пианистка! Ладно тебе!

– Нет, нет, – говорит он. – Это точно какой-то знак.

Поездка

Мы живем в деревне. Надо съездить за водкой.

Едем на машине, разбитая сельская дорога, все время крутые повороты, много встречных машин, очень узко.

Потом перед нами скала. Она перегораживает дорогу.

Надо бросать машину и лезть наверх. Скала вся заросла шипастыми растениями, пятки колет даже сквозь подошвы. Даже проснулся на секунду от боли в пятке, как будто укололся.

Снова заснул и вспомнил, что в этой деревне вообще все растения, все кусты – в шипах.

Перелезаем через скалу. Мы уже без машины, идем пешком. Вдруг оказывается, что по этой заброшенной ухабистой дороге едет троллейбус. Садимся в него.

Приезжаем на железнодорожную станцию. Там огромный базар. На прилавках – буквально всё, любые товары. Водка, вино, что хочешь. Но темновато и грязновато.

Для сердца и для легких

Выхожу из кафе. Там остались мои друзья. Стою у входа и болтаю по мобильному телефону. Я вышел специально, чтобы поговорить, потому что там внутри плохая связь. Вдруг вижу – какая-то женщина входит в кафе, и мне ужасно не хочется, чтобы она туда вошла и увидела моих друзей. Я ее громко зову, она не слышит, я зову еще, еще. Наконец она оборачивается и неохотно подходит ко мне.

Я расстегиваю рубашку и показываю ей, что у меня на груди две крышечки. Справа и слева. Они отвинчиваются. Одна «для сердца», другая «для легких». Это я ей объясняю.

– Ты заболел? – спрашивает она.

Видно, что она не очень-то мне сочувствует.

– Да, – говорю. – Как видишь.

Мы молчим.

Какой-то маленький мальчик смотрит на мою оголенную грудь, на эти крышечки, хочет потрогать их грязными руками. Бью его по рукам.

Тесно, неудобно

Человек сидит в самолете у прохода. Опустил столик, поставил на него компьютер, достал газеты. Другой сидит у окна и все время выходит – то в туалет, то просто пройтись по салону. Первый с трудом дает ему выйти – защелкивает столик, берет компьютер на колени, складывает газету. Но сам не встает, не идет размяться или в туалет. Это повторяется несколько раз. Я сижу через проход и наблюдаю эти мучения. Говорю:

– А что бы вам, господа, не поменяться местами?

Но оба отказываются.

Рассказ

Старуха рассказывает мне (я кто-то вроде социального работника): она жила с финном. Она начала с ним жить, когда была у него домработницей. Забеременела, родила ребенка. Ребенка забрали в детдом. Финн скоро умер, у него есть свои дети, которые ее не признают.

Потом она продолжала работать уже на фабрике. У нее из зарплаты вычитали на содержание ребенка в детдоме. А теперь она уже старуха, и ее хотят выписать из Финляндии в Россию. Говорят, что она на самом деле незаконная иммигрантка. Ребенка ей не показывают.

Но она уже не помнит, было это всё или не было.

Ноябрь

Ярославль

Надо ехать в Ярославль на скоростном поезде; где его найти? Ищу вокзал, не знаю, на какой он улице.

Приехал, и сразу: много людей в какой-то большой комнате и на веранде, много столов. Люди едят хлеб, обсыпанный сахарной пудрой. Большие, несуразные белые караваи.

Потом вижу книжный шкаф.

Там одна книга – по виду, какой-то устав, какое-то руководство – напечатана по-армянски, но русскими буквами. Потому что на обложке внизу написано: «Советакан Хайастан» (Советская Армения). В этой книжке лежат фотографии мужчины и женщины – несколько фотографий двух людей. Отдельные, маленькие, как будто отодранные от пропусков.

Второй сон. Котенок

На даче. Второй этаж, входит женщина, про которую я знаю, что это моя любовница и сожительница. Безумно похожа на мою маму – но молодую, когда ей было лет двадцать или двадцать пять. А мне – столько, сколько сейчас. Я знаю, что мы с ней в давней и тяжелой ссоре.

Она входит, очень красивая, ярко одетая, в каком-то нарочитом «народно-греческом» наряде – широкий красный шелковый кушак поверх платья, – и накрашенное смуглым тоном лицо. Зачесанные назад белые волосы. Яркие белые зубы.

Она говорит:

– Я тебя обожаю! (произносит «а! – ба! – жа! – ю!»). Но на даче нет света, и если ты позвонишь в контору и сделаешь, чтоб на даче был свет, я стану обожать тебя еще сильнее! А сейчас я уезжаю, и буду, может быть, завтра, но не знаю точно.

Тут в сером окне – оно серое, потому что дождь идет, – показывается полная блондинка. Она взобралась по лестнице. Лестница прислонена к стене дома. Блондинка заглядывает в комнату, вытянув шею и повернув голову. Похожа на актрису Галину Польских. Короткая белая стрижка-каре.

Мама (то есть первая женщина, но она уже точно мама) видит ее и говорит:

– Боже! Это что? Я не одета!

– Да ты прекрасно одета, – говорю я.

– Не спорь! – говорит она.

Тут во второе окно – комната угловая, и в ней два окна на разные стороны угла, – во второе окно впрыгивает котенок.

Полная блондинка кричит, сунув голову в окно:

– Он хороший! Он мальчик! Он ласковый!

Я беру котенка на руки, показываю маме-любовнице.

Она кричит:

– Выброси его сейчас же!

Я подхожу к окну. Там внизу лежит огромная трехцветная кошка. Имперских цветов – черно-желто-белая.

Я вижу, что тут совсем не высоко, и хочу бросить котенка вниз, к кошке.

Котенок изворачивается, вцепляется мне в рукав и говорит:

– Ни хтю, ни хтю!

То есть «не хочу, не хочу» – тонким детским голосом.

Старик не понимает

Сидит то ли старик, то ли старуха, и не понимает того, что я объясняю. Беспомощная улыбка. Ускользающий взгляд. Жалко.

Изюм и орехи

Мы с Олей ищем, где бы попить кофе. Находим кофейню, там отличный кофе, зато нет никакой еды. Но можно принести с собой. Рядом находим кондитерскую.

Там свежие рулеты с изюмом и орехами. Очень большие.

Я спрашиваю: «Вы можете отрезать половину?» – «Пожалуйста»

Отрезают, кладут в пакет. «С вас четыре тысячи рублей».

Я отказываюсь платить такие деньги, отказываюсь от покупки. Все вокруг меня стыдят. Но я упираюсь – нет, и всё тут. Какой-то джентльмен говорит: «Я возьму, я возьму. А вы странный человек, что не берете».

Я грубо говорю ему, чтобы он отстал.

Мы с Олей выходим. Уже сумерки. Мы идем под строительными лесами. Там почти совсем темно. Кругом раздается стук-звон и сразу стон – это прохожие ударяются лбами о металлические стойки лесов.

Я говорю:

«Нет, сто тридцать пять долларов за половинку рулета – да такого нигде в мире нет».

Мы заходим в какое-то очень дешевое и шумное место.

Я поворачиваюсь в дверях и говорю:

«Давай пойдем еще поищем».

Оля говорит:

«Я устала, я хочу где-то сесть наконец».

Девиз

Молодой человек покупает какую-то висюльку в ларьке. Продавщица говорит: «Девяносто девять». Он кидает в лоток монеты. Продавщица кричит: «Вы что это мне даете?» Смотрю – правда, не десятки, а какие-то кривые медные бляшки. Продавщица возмущается. Он кидает висюльку обратно.

Я смотрю на висюльку – она красивая, треугольная, но неровная, с синей эмалью. Эмалевыми буковками написано «Liberté, Egalité, Fraternité».

Рядом со мной Ира. Она прикладывает эту штучку к уху. Ей нравится. Она покупает.

Запутался

Потерял папку, в ней документы и деньги. Потом соображаю, что не потерял, а мне ее не вернули. Еду в такси.

Вижу, что папки у меня нет. Звоню кому-то и кричу:

– Почему ты мне не отдал папку с документами и деньгами! Меня сейчас таксист высадит из машины!

Таксист останавливает машину и говорит:

– У вас нет денег? Тогда выходите.

Я говорю:

– Да что вы! Я пошутил! Есть у меня деньги, езжайте!

И продолжаю орать по телефону, требовать, чтоб мне вернули папку, потому что там деньги и мне нечем расплатиться с таксистом. Чувствую, что совсем запутался.

Формат

Голоса: «Тебе никто не поверит! Ты не сможешь уложиться в три тысячи знаков!»

Какие-то люди – редакторы, наверное, – сидят за компьютерами. Они все в темно-вишневых свитерах.

Они говорят:

– Об этом написать невозможно!

– О чем об этом? – спрашиваю я.

– Не валяй дурака, – говорят он. – Сам знаешь!

Тост

Мужчина в кафе сидит за столом и рассказывает своим друзьям, как он расстался с одной из двух любовниц.

Сначала постоянно жил в квартире у одной, а с другой время от времени встречался. Но потом с первой расстался, а ко второй переехал жить. И только переехал, как встречает первую. Они в гостинице встретились.

Он приехал в какой-то город со второй любовницей, они поселились в гостинице, и только он вышел в коридор вечером, а там – бабах! – первая. Он ей «здрасьте-здрасьте» и так легонько в щеку чмок! А она прижимается и говорит: «Приходи ночью ко мне в номер, вот эта дверь…»

– И мне так неудобно стало! – говорит он.

Все за столом громко хохочут. И я тоже, за соседним столом, засмеялся. Он оборачивается ко мне:

– Чего ржешь, дурак? Ты думаешь, это к тебе имеет отношение?

– Да нет, не думаю, ты что!

– Нет, думаешь! Ты думаешь, что ты тогда был с моей первой?

– Да как же я мог с ней быть, – говорю я, – если она тебя в свой номер приглашала?

– А вдруг ты бы ушел на это время? И пошел бы к моей второй бабе?

Назревает драка.

Тут официанты уводят меня в другой зал.

Там накрывают стол для банкета.

Я вспоминаю, что пришел именно что на банкет. Случайно пришел раньше и поэтому уселся в общем зале выпить чаю.

Официантка спрашивает:

– Вы какой тост будете произносить?

– А какая разница?

– У нас рассадка в зависимости от тоста, – говорит официантка. – Расскажите мне подробно, какой у вас будет тост, а мы уж вас посадим на нужное место.

Поминки

Мне снится, что я должен пойти на похороны какого-то человека, которого я едва знал. Его должны отпевать в церкви, а потом должны быть поминки.

Я опаздываю, быстро иду. Я прихожу в церковь, и вижу, что его укладывают в гроб, прямо в церкви… нет, в каком-то домике около церкви. Человек пять или шесть возятся у гроба. Голова покойника болтается, гроб очень короткий. Мне объясняют, что у покойника нет ног. Как-то всё бедно, мрачно, равнодушно. Я спрашиваю: «А где люди, которые должны прийти на похороны?» Мне говорят: «А они уже пошли в ресторан, сейчас так принято».

Я говорю: «Да как такое может быть, вы что?» Мне отвечают: «А вот так, такова реальность нынешнего дня».

Прямо такими словами говорят, я запомнил.

Иду в ресторан, это на соседней улице. А там, вижу, много залов, и в каждом – поминки. Но тут я понимаю, что забыл спросить фамилию покойного. Что мне делать? Я думаю, что смогу узнать людей, которые пришли на эти поминки. Тем самым я найду нужный зал, найду, так сказать, свою компанию, и разузнаю, кого хороним. Кого там, в домике около церкви, так небрежно и грубо укладывают в гроб. Я вспоминаю о нем, жалею его, ругаю себя за то, что забыл, как его зовут.

Но я хожу по лабиринту ресторанных залов и зальчиков, и не вижу ни одного знакомого лица.

Вдруг оказываюсь в жарком кафельном коридоре. Толкаю дверь, думая, что там кухня, – но вижу, что это большой бассейн, и сбоку вход в раздевалки и душевые.

Думаю: ну, хоть поплаваю. Иду в раздевалку, снимаю с себя костюм, в одних трусах иду в душевую – там несколько кабинок, – моюсь под душем, и вдруг входит здоровенная, толстенная черноволосая бабища в белом халате. Как будто повариха или судомойка – какой-то у нее кухонный вид. На секунду я думаю, что это уборщица в бассейне, раз она сюда пришла. Но она снимает с себя халат, при мне, я пугаюсь, но вдруг вижу, что это очень толстый мужик. И халат у него не поварской или уборщицкий, а очень даже купальный, махровый. Он спокойно моется, полощет свои причиндалы. Там еще какие-то дети вокруг, тоже моются под душем. Но я уже бегу в бассейн.

Плаваю и вспоминаю покойника в том домике около церкви.

Сын

Я жду в гости Андрея Лебедева, мы с ним учились на отделении классической филологии один год: он приехал из Ленинграда, а потом обратно уехал. Вот он приходит. Во сне он очень, просто невероятно длинный < на самом деле он не такой уж высокий >. Я хочу его обнять – ему приходится нагнуться.

Вдруг вбегает мальчик лет восьми. Я говорю Андрею Лебедеву: «Это мой сын» < на самом деле у меня никакого сына нет >. Мальчик – с выпавшими молочными зубами. Он говорит, шепелявя: «Мы будем ужинать наконец?»

Второй сон. Зять

Жора Зыков, муж моей дочери Иры, идет по двору.

Я смотрю на него с балкона. Он идет ко мне и что-то несет – во сне я знаю, что у него в сумке, и я жду, когда он принесет «это». Дождь капает. Жора идет под большим зонтом.

Почему-то мне не хочется, чтобы Жора думал, что я его дожидаюсь. Значит, решаю я, мне надо быстро выскочить и намочить под дождем свой зонт. Тогда Жора подумает, что я только что пришел. Двор очень большой, думаю я, и пока он дойдет от арки до подъезда, я успею.

Тут я вспоминаю, что мой зонт лежит в багажнике машины. Я выбегаю, открываю багажник, достаю зонт, и всё это делаю, спрятав лицо, засунув голову в багажник, чтоб он не увидел меня, когда будет проходить мимо. Слышу, как хлопает дверь подъезда. Вот, думаю, вот и хорошо. Я сейчас его догоню, и получится, как будто бы я возвращаюсь откуда-то. Взбегаю на крыльцо, вхожу в подъезд – Жоры нет. Это соседка вошла, вот она стоит, дожидается лифта.

Я понимаю, что Жора просто ошибся подъездом.

Подымаюсь наверх, захожу в квартиру и жду, когда он позвонит в дверь. Звонка всё нет и нет. Высовываюсь из окна – Жоры нет. Ищу его глазами по всему периметру нашего огромного двора. Ага, вот он где – у самого дальнего подъезда. А может быть, он шел вовсе не ко мне? Как странно! – думаю я.

Литература

Две фигуры на лестнице в нашем подъезде. Нежная барышня и грязный бомж.

Подходит дамочка в пиджаке и кофточке, со шнурком, повязанным как галстук. По виду – типичная училка.

Она говорит мне:

– Денис, это два воплощения великой русской литературы!

Второй сон. Сердце

Мне разрезают грудь, чтобы обвязать сердце красной лентой, как конфетную коробку.

Доктор Ансаберг, который в августе вставлял мне кардиостимулятор, стоит тут же.

Но всё решает не он, а кто-то другой, какая-то тетка.

Непонятное

«Ты написал что-то непонятное! – говорит кто-то. – Надо написать так, чтобы было понятно!»

Стекают капли со страницы, как потеки жидкого теста, как кусочки мягкого теста. Потом застывают.

Дом

Я стою под аркой старого дома. Пытаюсь понять, какого размера квартиры в этом доме. Смотрю – очень старые перекрытия в арке, своды выложены кирпичом.

Внимательно смотрю на то, как заделаны швы между конструкциями. Смотрю, как этот дом примыкает к другому дому, тоже старому, но уже советскому, тридцатых годов, а первый дом вообще начала двадцатого века.

Мы с Ирой обсуждаем, стоит ли ей покупать квартиру в этом доме.

Второй сон. Глянец

Я листаю глянцевый журнал. Там картинка – землетрясение в каком-то курортном городке. Синее небо, пальмы, кусок ярко-синего моря и разрушенная гостиница.

Я сижу на стуле – и вдруг этот стул превращается в инвалидную коляску, и я въезжаю в эту картинку.

Крики, люди, запах – ужас. И я не знаю, как оттуда выбраться.

Газеты

В супермаркете продаются советские газеты. Но – на старые советские рубли. А я все советские рубли истратил, я даже задачу себе поставил – истратить их все, и специально подбирал покупки, чтоб у меня не осталось ничего. А тут на выходе, уже после кассы, – советские газеты. «Известия», «Правда» и «Литературка». Но советских денег уже нет, и непонятно, как их раздобыть.

Продавец говорит, что обменного пункта нет. А газеты покупают на те советские копейки, которые у людей случайно остались. Но у меня ни копейки не осталось.

Вдруг вижу – на «Правде» написано: «Газета основана в 1880 году Димитром Благоевым». Понимаю: тут что-то не то.

Пришелица

Сижу и рассуждаю о новой пишущей машинке на основе технологии ксерокса. Долгие технические споры, довольно глупые.

Вдруг в коридоре – почти в дверях комнаты – девушка-девочка лет четырнадцати, в странном старомодном наряде. Серое пальто колокольчиком. Рейтузы.

Беретка. Светлые волосы лапшой. И с беретки тоже свешивается драповая лапша – стиль сороковых. В руках портфель.

Мы все – Оля, Витя (Олин сын) и я – немножко остолбенели.

Вдруг чей-то голос говорит: «Она в окно влезла».

Она тоже на нас остолбенело смотрит, и вдруг бросается бежать к двери, к выходу из квартиры. Я кидаюсь ей вслед, не зная, что буду делать – надо ее задержать, да? Я хватаю ее за руки. Она лениво, но сильно отбивается. Я чувствую «запах девочки», запах немытой восьмиклассницы.

Барельеф

Мы с Андреем Колесниковым делаем нечто вроде барельефа из фигур-кукол. Прибиваем их мелкими гвоздями к фанере. Не за руки-ноги, а за одежду. Две куклы – милиционер и пионер. Потом оказывается, что они живые.

Комедия

Вышел купить овощей на лотках, случайно взял с собой Олину сумку. Купил что-то, кладу в сумку – вижу, там ее ключи. Звоню ей сказать, чтоб не искала ключи по всему дому, – я знаю, что она собиралась уходить. Хочу сказать, чтоб дождалась меня, я очень скоро буду.

Звонок ее мобильника раздается в сумке, которую я держу в руках. Никакой досады, просто смешно.

< У меня довольно давно уже был такой случай: человек ушел, забыв портфель в редакции. Я набираю его номер, чтоб он вернулся, – и слышу, как звонит мобильник в его портфеле. >

Притча

Приснилось, что орехи и цукаты просыпал из пакета на пол.

Думаю, надо ли их подбирать, и как это сделать, и не лучше ли их веником на совок и в ведро? Я потому сомневаюсь и колеблюсь, что они не рассыпались по всему полу, а лежат небольшой горкой. То есть, думаю я, те орехи и цукаты, которые на вершине этой горки, которые не коснулись пола, вот их можно подобрать и спокойно съесть.

Во сне я вспоминаю переводчика Игнатия Ивановского, как он рассуждал про переводы Киплинга. Он сказал так: «Киплинга можно читать в любом, самом плохом переводе, и всё равно будет неплохо. Вот, представь себе, целую телегу душистой лесной земляники высыпали кучей в грязную помойку. И некоторое время эту землянику можно будет есть. Из середины кучи».

Второй сон. Был ли Сократ?

На кафедре классической филологии обсуждают диалоги Платона. Кто-то говорит, что и Сократ, и все его ученики – это художественные образы, чистый вымысел Платона.

Лебедь и Путин

Путин говорит Лебедю:

– Будешь президентом после меня. Если любишь Россию – соглашайся!

Лебедь извиняется, объясняет, что он уже умер.

Второй сон. На вырост

Девочка лет десяти в клетчатом бело-красном платье.

Видно, что платье ей мало.

< Это мне снится в поезде; еду в Воронеж. >

Дисциплина

Кто-то дает мне почитать рецензию на книгу «Любовь, дисциплина и телесные повреждения». Из рецензии совершенно неясно, что это за книга, о чем она. С тоской думаю, что эту книгу придется прочитать или хотя бы проглядеть. И тут вспоминаю – во сне! – что это сон.

И спокойно сплю себе дальше.

Ночь

На конференции в другом городе. Женщина с короткой стрижкой спрашивает:

– У тебя одноместный номер или ты с кем-то живешь?

– Одноместный, конечно, – гордо отвечаю.

– Тогда сделай мне ночь. Ладно?

– Ладно.

Прошла мимо, прикоснувшись грудью. Проехав крепкой грудью, ощутимым сквозь ткань твердым соском, по моей руке выше локтя. На ней тонкий серый свитер.

Что она в виду имела? Что значит «сделай мне ночь»?

Что я должен делать? Зачем я сказал «ладно»? Идиотская привычка говорить «да» на любое предложение.

Я не хочу с ней спать. Что же теперь делать-то?

Театр

Комната с лампой под жестяным абажуром.

В этой комнате сидит Сталин, но в русском варианте – русый, с прямым носом, со светлыми усами, без акцента, без трубки. Но это Сталин, тем не менее. Входит человек по фамилии Кузнецов, автор книги о Станиславском и русском театре. Всё это я знаю во сне.

Сталин обнимает и целует вошедшего Кузнецова и говорит:

– Табаком пахнет!

Сталин велит Кузнецову бросить курить.

Кузнецов клянется, что бросит.

Сталин говорит:

– Вот! Табачный дым проникает сквозь клеточные мембраны. Сквозь оболочку генов! Представляешь себе, какие у тебя будут дети? И почему у тебя в книге о Станиславском столько матерных слов?

Непонятно, что я здесь делаю. Смотрю, как зритель, сидя на жестком скрипучем табурете.

Второй сон. Крыса

Старая квартира. Все говорят, что я пришел домой. Но я не узнаю своего дома. Вижу, над люстрой облачко пыли. Вижу, что там, в никелированном колпачке, который скрывает провода и крюк, – там сидит и ворочается рыжая крыса. Мне не хочется об этом говорить, не хочется портить всем настроение.

Вижу, крыса вылезает из этого колпачка и прыгает через всю комнату в щель над дверью. В полете она уменьшается до размеров мыши, потом мухи, потом до размеров муравья – и скрывается в этой щели.

Кошка со шкафа лениво смотрит, как крыса летит мимо нее.

Руины

Темнота. Пытаюсь нашарить тапочки. Стукаюсь о шкафы. Слышу смех и разговоры. В темноте вижу светящееся тело: голая фигурка женщины прыгает сквозь кольцо своих рук, как сквозь короткую скакалку. Обходя ее, выхожу из комнаты.

Молодого человека (кажется, своего внука или племянника) веду показать дом на Покровке, где я жил в раннем детстве с бабушкой Ритой.

Почему-то оказывается, что наша старая коммунальная квартира – в пристройке. Это как бы донжон, отдельное строение внутри двора, которое соединено с фасадной частью узким переходом. Мы заходим во двор. Ужасный разор. Посреди двора огромная железная кровать, четыре на четыре, с полосатым матрасом.

На кровати лежат, подпрыгивая на пружинах, какие-то коренастые люди, как будто дворники. Они ругают нас – меня и моего племянника-внука. Зачем, мол, пришли, сюда нельзя, здесь стройка, и всё такое.

Они нас отвлекают своей руганью, а когда я от них отвязываюсь, то вижу – та часть дома, эта пристройка, где была бабушкина квартира, она уже разрушена совсем, один остов стен остался, и он на глазах осыпается.

А ведь еще полчаса тому назад всё было цело. Была развалюха, но она еще стояла. А теперь всё. «Всё, тютю!» – говорю я своему внуку-племяннику.

Кто-то

Забыл взять купальные принадлежности в поездку. Обсуждаю это с кем-то – непонятно с кем. Стриженая голова. «Я тоже хотела бы – или хотел бы? – поехать туда». – «Ну, поедем», – говорю. «Нет, не поеду», – говорит мне он – или она?

Непонятно, кто это.

Лютер

Женщина сидит, обняв голые колени, сильно впечатав в них свои пальцы.

Я говорю ей: «Назовите пять признаков лютеранства».

Тут же соображаю, что сам не знаю ответа. И почему их пять? Кто это сказал?

Рядом со мной вдруг оказывается даос в китайской одежде. Похож на Бронислава Виногродского. Он пытается меня выручить. Сравнивает лютеранство с даосизмом. Говорит про благодать, про священство, про оправдание верой.

Женщина молча смотрит на нас, разминая колени пальцами.

Лес

На даче летом – прогулка в лесу. Этого леса теперь нет – там дачные поселки. А когда-то были старая-престарая лесная дорога и два оврага, один побольше, другой поменьше, которые надо было пройти – сбежать вниз и потом взбежать вверх, – чтобы выйти на опушку леса, увидеть поле со стогами и крыши деревни вдалеке. Всё это снится. Чистый и подробный пейзаж. Листья, ветви, стволы. Корни, выступающие из земли. Притоптанная трава на стежках, идущих вглубь леса, вправо и влево от дороги.

Красивая

Приснилось, как много лет назад, в Дипломатической академии, одна преподавательница, Ирина Кульбицкая, говорила мне про молодую женщину, работавшую на другой кафедре, Лена Максимова ее звали: «Посмотрите, какая она необыкновенно красивая. Просто Грета Гарбо!» Я присмотрелся, и увидел – правда.

Второй сон. Стеклянный паровоз

Дама, похожая на Лилию Дубовую (а может быть, это она и есть?), подробно рассказывает о принятии какого-то издательского решения. Она сидит за столом, перед ней стеклянные стопки, она двигает их по ходу разговора, выстраивает из них как бы железнодорожный состав. Впереди получается стеклянный паровоз, с трубой в виде самой длинной и узкой стопки.

– Ну вот, все логично! – говорит она.

Имя

Я – автор книги. Вернее, ее главный редактор. Мое имя на титульном листе.

Меня должны посадить, а то и расстрелять. Но книга уже вышла. Назначена презентация.

Я говорю следователю (или адвокату, не знаю точно):

– Значит, меня не посадят, не расстреляют? Раз книга вышла?

– Это неважно, – говорит тот. – Вашу фамилию вырежут, выскребут. Так всегда делалось.

– А те люди, которые купят или получат книги на презентации? – говорю я.

– Их догонят и книги заберут, – говорит он.

– И что?

– Вырежут ваше имя и отдадут назад.

Свобода

Старый грузин говорит, что у шашлыка целебный запах.

У меня кашель, меня подводят к мангалу, оттуда сначала идет дым, я кашляю еще сильнее, потом вдруг начинает пахнуть мясом. Кашель отпускает, становится легко дышать.

Потом снится ужин в грузинской харчевне в семидесятом году. Студенческая конференция в Тбилиси, хозяева повели нас в замечательное место. Просто, грубовато, шумно, накурено, дешево и вкусно. Угощение называется «тройной барашек». Три огромные сковороды – мозги, глаза и яички барашка. Горячие лепешки. Дешевое игристое вино – хоть залейся.

Запомнил канавки в каменном полу, по всему залу, туда бросали окурки.

Нереальная свобода, как во сне, – тогда было такое чувство, и вот сейчас она снова приснилась.

Хлеб и ветчина

Иду по бедной и темной улице. Пригород, деревянные низкие дома. Со мной женщина – кто она, я не знаю.

Плохо одетая, но очень мне дорогая, очень любимая, и мне стыдно, что она так плохо одета, голодна, что нам с ней некуда идти.

Окно. Там люди. Мы останавливаемся, смотрим. Кто-то знакомый подходит к окну, видит меня и ее, приглашает зайти.

Входим. Скудно обставленная большая комната с темными вылинявшими обоями. Шкафы, низкий абажур над столом. За столом сидят человек десять, одетые небогато, но прилично: старые лоснящиеся костюмы, застиранные светлые рубашки, тусклые узкие галстуки.

Стол устроен так: круглый, пустой, с круглой скатертью, как бублик – кольцом, только по краям стола, а в середине пусто, темное дерево. Скатерть – с толстыми кисточками. На ней стоят большой хрустальный стакан с водкой и тарелка с закусками вроде ветчины, сыра, хлеба. Человек отхлебывает из стакана чуточку водки, отщипывает крохотные кусочки хлеба и сыра. Потом все берутся за кисточки на скатерти и двигают ее по кругу, так, что водка с закуской переезжает к другому человеку. Двигают против часовой стрелки.

Мы с женщиной садимся. Она сидит слева от меня.

Вот к ней подъезжают водка и закуска.

Она мне шепчет:

– Я очень хочу есть. Я очень проголодалась.

Я было хочу сказать, шепнуть ей: «Неудобно. Видишь, как все берут по чуть-чуть. Скажем спасибо, что хоть так…» Но смотрю на нее, вижу, какая она несчастная, исхудавшая, бедная, мне становится ее жалко, и я говорю ей:

– Ешь! Бери что хочешь.

Она берет кусок хлеба, кладет на него кусок ветчины.

Все на нее косятся и шикают. Она кладет хлеб на место.

Я говорю:

– Ешь!

Она робко и поспешно жует.

Все возмущены. Говорят:

– Наглецы! Их позвали в приличную компанию! Они вести себя не умеют!

Я говорю ей:

– Доедай, и пошли отсюда!

Беру себе бутерброд, и мы уходим. Вслед мне что-то кидают. Чувствую удар по затылку.

Официантка

Странные названия блюд в меню обыкновенного кафе.

Невозможно понять, что это. Невозможно сделать заказ.

Официантка тоже называет блюда как-то по-своему.

И всякий раз по-другому. Картошку с селедкой называет «херинг-потэйто». А потом «рыбка под водку». Ничего не понятно.

Кажется, она издевается надо мной.

Я говорю ей: «Вы что, нарочно?!»

Она чуть заметно пожимает плечами.

А рядом женщина спокойно ест какой-то десерт из чашки.

У официантки треугольное безгубое лицо.

Декабрь

Красивая зимняя ночь

Поздно вечером иду по Неглинному бульвару, поворачиваю в Рахмановский переулок, потом налево на Петровку. Там меня должна ждать Оля – у начала Столешникова. Вдруг на этом месте оказывается выход из метро. Совсем новая станция, аккуратный стеклянный козырек и лестница вниз. Оля видит меня, машет рукой и идет ко мне. Очень всё красиво: ночь, снег, огни.

Встреча

Еду в поезде, разговариваю с соседом по купе. Рассказываю ему всякие истории про свои молодые годы. Про то, как дружил с одним парнем в университете, Саша его звали. Он уезжал учиться в другую страну, по обмену. Мы писали друг другу письма. «Целый том переписки накопился, – рассказываю я, – самый настоящий том, потому что он все эти письма переплел в книгу, я их писал на одинаковых писчих листах, вот он их переплел, и мне потом показывал. А я его письма не переплетал, потому что он писал на разных листочках – писчих, тетрадных и даже из маленьких блокнотов. Так что его письма у меня просто в коробке лежат».

Попутчик равнодушно кивает.

Но меня разбирают воспоминания.

Этот мой товарищ как живой стоит у меня перед глазами.

– Вот, – говорю я. – Потом у него были разные неприятности и несчастья, разошелся со своей подругой, можно сказать, с невестой, с которой он был со студенческих лет, и все считали, что они уже практически поженились. Но вот все рассыпалось в последний момент.

Потом сошелся с другой женщиной. Она совсем другая была, во всех смыслах. Не похожа на первую, ни лицом, ни манерами, ни семейным, извините, происхождением. Та была из высших сфер, дочь министра, а эта – совсем простая. Как будто нарочно другую искал. Но тоже разошлись в итоге. Потом наконец нашел себе жену. Тут мать у него внезапно заболела и умерла, просто сгорела за полгода, непонятно от чего. Мы встречались все реже и реже, потом у него ребенок родился, потом он уехал работать за границу, я даже точно не знаю куда. А потом мне сказали, что он умер. Жалко человека.

– Чего же жалко? – спрашивает мой сосед.

– Жалко, и всё. – Я отвечаю сухо и почти зло. – Бывает, знаете.

Он смеется.

– Да это же я! – говорит он. – Ну, Дениска! Ты чего?

Разуй глаза!

Я не могу его узнать. Он называет имена общих знакомых, свой старый адрес (этот деревянный дом в Сокольниках сломали, еще когда мы дружили, так что все очень убедительно). Я соглашаюсь. Мы пожимаем друг другу руки. Даже обнимаемся.

– Куришь? – спрашивает он.

– Бросил, – говорю я.

– А я начал, – говорит он. – Пойду покурю.

Он выходит из купе. Я сижу, смотрю в окно. Фонари мелькают все медленнее. Поезд останавливается. Гулкий голос снаружи: станция такая-то, стоянка столькото. Через минуту поезд трогается. Я вижу на пустом перроне одинокую фигуру.

Он стоит и курит. Я машу ему рукой. Он отворачивается.

Мясо

Девушка Катя – это у нее на бейджике написано: «Катя» – режет мясо и говорит:

– Я учительница! Я учу детей. Мы учим детей переживать разные чувства. Короче, мы учим детей эмоциям, понимаете? Но сексуальные эмоции – это только двадцать процентов! Одна пятая от всех эмоций! Вы понимаете?

Она отрезает большой кусок мяса и отодвигает его вправо по столу. Как будто это и есть сексуальные эмоции, одна пятая всех переживаний.

Второй сон. Стихи

Поэтический вечер в небольшом зале. На черном заднике пустой сцены – фотографии людей в профиль.

Профили слегка шевелятся.

Присматриваюсь, и вижу, что это никакие не фотографии, а видеопроекция. Съемка людей, которые сейчас сидят в зале. Но только в профиль. У сидящих в зале – листы бумаги. Они пишут на этих листах отдельные слова. Потом эти слова тоже проецируются на задник сцены, рядом с портретами. Эти слова вразбивку читает голос из-под потолка. Довольно невнятно получается. Просто разные слова.

Фотографии начинают вращаться. Профили переворачиваются и принимают положение лежа на спине. Как будто это головы лежащих в гробу.

На сцене появляется длинный картонный ящик.

Голос из-под потолка:

«Нарисуем гроб, было страшно чтоб!»

Кулинария

Громадная кухня какая-то. Несколько поваров что-то готовят: режут, месят, жарят, все шумно-весело, очень много народу, все смотрят на поваров, переговариваются. Сильный запах жирной жареной рыбы, довольно противный.

< Наверное, оттого, что я первого декабря был на книжной ярмарке «Non-Fiction» в Доме художника, и там, напротив гардероба, была целая площадка, целый зал кулинарной школы.>

Гранты и откаты

Старый солидного вида чиновник объясняет мне, как красть деньги. Например, получать от разных организаций гранты на одно и то же исследование.

– Все равно никто не проверяет! – посмеивается он. – А станут проверять – тоже не страшно, откатишь проверяльщику, обычное дело. Все так делают.

У него доброе, открытое, симпатичное лицо.

Второй сон. Халява, или Free food

< Но сначала предыстория.

Я работал в Вашингтоне, в Институте мира. Там была внутренняя электронная почта. Бывало, тенькает в компьютере, и выплывает письмо:

«Hey everybody! Free food on the fi fth fl oor!!! («Эй, народ, халявная жратва на пятом этаже!»)

Значит, кончился какой-то семинар или конференция, и осталась куча пиццы и тарталеток.

И сразу слышится топот по лестнице. Народ бежит за фрифудом. Причем вполне солидные люди бегут, пи-эйч-ди и всё такое.

Я поначалу брезговал. Континентальное воспитание. Но потом пару раз ходил, чтоб не отрываться от коллектива.

Тем более, какой там фуд? Ухватишь пиццы ломтик или колбасу с оливкой на шпильке, и все дела. >

Итак, сон

Сначала снилось то, что было на самом деле. Я пошел на семинар в центр Карнеги. Сижу, слушаю, вопросы задаю. Потом легкий ланч – та же пицца и тарталетки.

Ну, салат. Чай, кофе, пепси.

Стою у стола, закусываю. Подходит какой-то незнакомый дядя.

То да се, вы откуда? «Из России». А здесь что делаете?

«В ЮЭсАйПи работаю».

И он вдруг говорит с гадкой улыбкой:

– You came here for free food?

То есть пришел поесть на халяву.

Я сухо отвечаю:

– Меня пригласил господин такой-то… – Называю фамилию важного человека. – Мы с ним давно знакомы. Он у меня не раз бывал в Москве.

Дядька сказал: «Оу, оу» – и стушевался.

Так все кончилось в реальности. Но всё это мне снится.

А дальше во сне – продолжение (чего на самом деле не было).

– Ну да, – говорит он. – Господин такой-то пригласил вас на фри-фуд.

– Вы что? – говорю я. – Зачем мне этот фри-фуд?

– Как зачем? – смеется он. – Вы сэкономили десять долларов. Вы же сегодня не пойдете на ланч?

– Послушайте, – говорю. – У меня очень хорошая стипендия. Мне оплачивают страховку. Я ничего не должен банку. Что мне эти десять долларов?

А он не может успокоиться:

– Десять долларов тут, десять долларов там, два-три семинара в неделю, и на каждом фри-фуд! К концу месяца сто долларов, к концу года – тысяча… Великое дело – фри-фуд!

Беру вилку, пробую целую пиццу – ура, она не разрезана! Подхватываю ее и с размаху надеваю на голову этому дяде. Начинкой вниз!

– Вот тебе фри-фуд!

Топленый сыр вперемешку с красным перцем и кусочками ветчины сползает по его серому пиджаку. Он протирает очки и говорит:

– Ваша ярость только лишний раз доказывает, что вы действительно пришли сюда ради бесплатной еды. You really came here for free food!

Третий сон. Телеграмма пришла на рассвете

Во сне вспоминаю фамилию: Паустовский. Константин Паустовский.

Был такой хороший писатель. Очень популярный. Любимый.

А сейчас никто его не читает, не помнит.

А я помню. Вот, вспомнил его рассказ «Телеграмма».

И еще вспомнил фразу – не помню откуда. «Телеграмма пришла на рассвете». Шаблонно-старинное начало для чего угодно. Для детектива, для военной повести, для любовного романа.

Теперь, думаю я во сне, всё совсем не так. Где эти телеграммы? Теперь эсэмэски вместо телеграмм. И только я это подумал, как пискнула эсэмэска в мобильном телефоне у меня на тумбочке. Едва светает. Посмотрел на часы – три часа ночи. Циферблат еле виден в слабом свете из окна. В окне – посеревшее небо между деревьями. Соображаю, что я на даче. Открыл эсэмэску. Там написано: «Залезь в мою почту, вот пароль». Я поднимаюсь, иду к компьютеру, на ходу нашариваю выклю чатель, чтобы зажечь свет. Щелкаю – света нет. Черт.

То есть компьютер не включишь. Возвращаюсь, сажусь на кровать, беру мобильник, хочу послать ответную эсэмэску или позвонить. Нажимаю клавишу – выплывает: «батарея разряжена», дисплей темнеет. Ложусь в постель, засыпаю, наутро электричество дали, втыкаю зарядник, звоню:

– Привет, это я, что ты хотела сказать?

И объясняю ситуацию: электричество ночью вырубили, а мобильник сел.

Она говорит:

– Ничего.

– Как это ничего? Зачем тогда в три ночи слать эсэмэску, просить залезть в почту?

– Ничего, проехали, – говорит она.

Я понимаю, что я уже не прочту, что она написала. Потому что это ее почта, и она уже, разумеется, сменила пароль. Мне страшно тоскливо от этого. Мне кажется, что она хотела сказать что-то самое важное, главное.

Может, хотела попросить приехать. Но увы.

Да, и вот вопрос. Кто она? Что это за «она»?

Не забыть

Снится, что Оля мне говорит: «Ты не забудь поздравить Катю с днем рождения!» Я говорю: «Сегодня еще рано!»

Второй сон. Карточка

Я ищу реквизиты чужой банковской карточки. Туда должны перевести деньги, это часть долга, хозяин карточки мне должен, и я имею право ею распоряжаться, пока долг не будет погашен.

Мне почему-то звонят из банка и просят назвать сумму перевода. Я говорю. Потом просят назвать номер карточки. Я диктую из записной книжки. И тут соображаю, что я продиктовал ПИН-код. Меня сбило с толку то, что просили не весь номер, а именно четыре последние цифры номера. Господи, думаю, а вдруг это какие-то мошенники?

Ищу карточку, не могу найти, перерываю письменный стол. Огромный стол-бюро с глубокими ящиками. Оттуда лезет женская одежда. Тонкая длинная юбка на резинке в серый легкий цветочек. Эту юбку мы с Л. покупали в Швейцарии в девяносто третьем году, в магазине «Мигро», господи, как ужасно всё помнить, особенно всякие мелочи, думаю я во сне.

Карточки нет.

Я пытаюсь позвонить той девушке из банка, ее телефон определился на моем мобильнике, но она не берет трубку. Я еще сильнее убеждаюсь, что это мошенничество. Карточку надо срочно заблокировать, но для этого надо знать ее полный номер. Я вспоминаю, что карточка у меня лежит на другой квартире, а тут где-то в книжном шкафу есть ее ксерокопия. Опять всё переворачиваю вверх дном, ксерокопии нет.

Чувствую, что я влетел в неприятную историю, но вдруг вспоминаю, что это сон, и успокаиваюсь, и сплю себе дальше.

Папа

Кафе, столик на четверых. Сидит женщина, рядом с ней, на соседнем стуле, лежит длинная узкая сумка – видно, что из очень мягкой кожи. Я почему-то за этой сумкой присматриваю.

Потом я – я теперешний, без одной недели шестидесятилетний, – вдруг оказываюсь в коридоре нашей старой квартиры на Каретном, где я жил до семьдесят четвертого года.

Я поднимаюсь на лифте, отпираю дверь своим ключом, вхожу в квартиру. Я легко одет. Лето.

Папа выходит мне навстречу, он такой, каким он был в 1965 году примерно, едва за пятьдесят, совсем здоровый, веселый. Он меня обнимает, гладит по голове, целует в обе щеки. Говорит: «Какой ты вырос… Ох, а мне жена твоя говорила, что у тебя на носу прыщ! Дай-ка гляну… Ага! Ну ничего, ничего, ерунда, пройдет!», – и он снова гладит меня по голове, по плечам, по животу и даже касается тыльной стороной ладони, пардон, ниже живота, и смеется: «Экий ты мужик вырос!» – добрый и радостный папа.

И вдруг он тревожно спрашивает:

– С тобой в кафе была женщина, а у нее была сумка, вот такая. – Показывает руками длинное и узкое. – Где она? Где сумка?

– Где сумка? – кричу я и просыпаюсь.

Отрез

В магазине на полках лежат штуки материи. Я покупаю себе, как в старое время, отрез на костюм.

Рядом стоит мой покойный тесть Дмитрий Абрамович.

– Вот это хороший материал, – говорит он, – настоящий «инглиш».

Темно-серая, почти черная ткань в тонкий и редкий синий рубчик.

Дача

Наш дачный дом переделали в церковь. В большой комнате, гостиной с книгами, в «библиотеке», как мы ее называем, теперь помещение для молитв. Иконы, алтарь, подсвечники – всё как положено.

А еще к дому пристроили бассейн. В прихожей дверь, ведущая в кладовую, – вот там и вход. Заглядываю туда. У кромки бассейна сидят две женщины, мои знакомые, – молодая и совсем не молодая. Обе голые. Молодая – бесформенно жирная. От подбородка до бедер что-то розовое и колышущееся. А у старшей, которая всегда гордилась своими прекрасными стройными ногами, волосатые икры. Не просто волосатые, а покрытые густой и плотной шерстью, как у собаки.

Вопрос

На какой-то встрече выпускников я встречаю толстую старую тетку.

Она спрашивает прямо и строго:

– Почему ты на мне не женился?

– Правду сказать? – отвечаю я.

– Скажи правду! – говорит она еще строже.

– Потому что ты мне не дала, – говорю я. – Я же хотел! Я же приставал к тебе, помнишь? О, как я к тебе приставал! А ты забоялась, захотела гарантий. А ведь дать – самая лучшая гарантия. Я же совсем мальчик был, у меня никого не было. Ты бы мне дала, я бы к тебе очень привязался, и женился бы. Даже если бы мне родители стали запрещать, я бы такой крик поднял:

«Я ее люблю! Я не могу без нее! Она уже фактически моя жена!» Обязательно бы женился.

– Ну, женился бы, а потом? – сощуривается она.

– А потом не знаю. – Я развожу руками.

Финансы

Я что-то продаю. Не помню что именно. Какую-то небольшую вещь в коробке. Приношу ее в специальное учреждение. Скупка товаров у населения. Вроде комиссионного магазина, но все очень современно оформлено. Не старая советская комиссионка, куда там! Стекло и сталь, компьютеры, кожаные диваны для ожидающих.

Вот моя очередь подходит.

– Что вы желаете получить в уплату? – говорит девушка за стойкой.

– То есть? – Я не совсем понимаю вопроса.

– За свой товар вы можете получить рубли, морковь или общественные секции.

– Может быть, акции? – переспрашиваю я.

– Нет, именно общественные секции, – терпеливо объясняет она. – Это новый финансовый инструмент.

– Подскажите, посоветуйте – что лучше?

– Вот смотрите сами, – говорит она. – Рубли. Рубли вы можете обменять на валюту в специальном обменном пункте. Но курс очень невыгодный. Морковку вы можете сразу съесть. А общественные секции принимаются в любом магазине. Но в магазинах ничего нет, пусто.

Я чувствую, что придется брать морковку.

Второй сон. Сдача

Мой друг Андрей Колесников, какая-то совсем незнакомая дама, еще одна дама, похожая на Эльвиру Набиуллину, и я – мы вчетвером идем в буфет. Дело происходит на конференции. В голову влетает недостойная, жлобская мысль: это весьма высокопоставленные дамы, их положено вести обедать в дорогое место, а тут так сложилось, что мы пойдем в очень демократичный, чуть ли не студенческий, буфет. В недорогое место. Поскольку конференция проходит в каком-то институте.

Эти дамы все время весело повторяют: «Будет так демократично, так по-студенчески!»

Мы идем по громадному институтскому зданию, с лестницами и переходами.

Вдруг по дороге вижу – книжный киоск. Книги новые и старые, все очень яркие. Подхожу буквально на секунду, бросить взгляд. Вижу книжку: «Кто для кого работает». Пособие для 5-го класса. 1964 год. В отличном состоянии. Листаю – книга о разделении труда и структуре занятости с первобытных времен до наших дней. Цена 140 рублей. Хочу купить, по-быстрому.

У меня только пятитысячный билет.

Продавец ищет сдачу с убийственной медлительностью. Долго считает. У него не хватает. Он пожимает плечами. Тогда я сам лезу в его чемоданчик, отдираю подкладку, нахожу целую кучу денег и сам себе отсчитываю сдачу. Хватаю книгу, отбегаю от киоска, ищу своих спутников.

А они уже ушли. Я мечусь по коридору, не могу их догнать, не могу понять, куда, в какую сторону они ушли, не знаю, где буфет, – и никто, кого я спрашиваю, тоже не знает.

Пластинки

Старик покупает виниловые пластинки и пишет на бумажке глупые стихи. Рифмы такие: «винила – любила», «звукосниматель – ты снимаешь платье».

Огромный магазин, где продаются старые пластинки.

Много народу.

Второй сон. Цены

Мне подают счет за съеденное вчера в клубном ресторане. То есть как будто я вчера там ужинал, а сегодня зашел в этот клуб выпить кофе, и вот официант приносит счет. Несусветно, нереально дорого. Двадцать семь тысяч рублей за скромный ужин на троих без спиртного.

Необычная бумажка, которую дает мне официант, – из такой бумаги были сделаны старые советские пакеты с сахаром. Светло-коричневая, плотная, глянцевая. И в самом деле, это разорванный пакет. Сзади написано:

«Сахар-песок рафинированный». Счет написан от руки, неразборчиво. Зато сумма – крупными цифрами.

– Вы что, с ума сошли? – говорю я. – Сколько насчитали!

– Это клубные цены, – отвечает официант.

Я говорю с некоторой угрозой:

– Вот сейчас скажу Глебу (это какой-то мой приятель, который здесь всем заправляет, то ли хозяин, то ли председатель совета клуба). Скажу Глебу, он разберется!

Официант отвечает:

– Глеб сам стонет от этих цен!

Третий сон. Мензурка

Старик – тот, который в первом сне покупал виниловые пластинки, – заказывает в ресторане пол-литра вина. Ему приносят графин. Он говорит: «Как-то маловато!» Ему объясняют: «У нас вино продается бокалами по сто пятьдесят грамм. Мы вам налили три бокала».

«Итого четыреста пятьдесят?» – спрашивает он. «Да, итого четыреста пятьдесят».

Тогда он заказывает бутылочку пепси 0,33 и стакан.

Выливает пепси в стакан и начинает переливать вино из графина в бутылочку. Официанты, сгрудившись, наблюдают за ним. Уже видно, что вина едва-едва хватит – то есть его обсчитали на один бокал.

Старший менеджер говорит: «Кто?»

Официантки начинают визжать.

Так громко визжат, что я просыпаюсь.

Сократ

Приснилась история, как у нас появился – погибший потом – котенок по имени Сократ.

Приснилась во всех подробностях. Как 2 мая 2009 года к нам с Л. приехали Лола и Андрей. Пошли гулять, мы с Андреем скоро обогнали Л. и Лолу, идем, болтаем о чем-то, вдруг видим – три девочки, и у них в ногах, на обочине аллеи, рыже-бежевый котеночек. Девочки – им лет по 12–14 примерно – говорят: «Возьмите котенка!» Я говорю что-то вроде: «Ну, вот еще!», – и мы с Андреем идем дальше. Делаем круг, потом возвращаемся уже к нашей калитке, не очень скоро, минут через сорок, – и видим такую картину: у калитки стоят эти три девочки, Лола и Л. с котенком на плече. Я говорю:

«Ты что! Отдай немедленно! Вы что! – Это я тем девчонкам. – Вы что котенка втюхиваете? А ну забирайте, забирайте!» – и хочу его снять у Л. с плеча. Она резко отшагивает в сторону и довольно зло мне говорит:

«Только посмей его забрать!» Ну, раз такие серьезы, пожалуйста.

Здесь сон кончился.

< Котенок остался. Купили ему все, что положено: еду, лоток, домик. Свозили к ветеринару. Хороший был котик. Назвали Сократ. Потом его отдали кому-то. И он вывалился из окна с пятнадцатого этажа. Жалко. >

Имя

Желеобразная, но довольно плотная полупрозрачная плита. Примерно пятьдесят на семьдесят сантиметров.

То ли холодец, то ли цукат, то ли очень легкий, зыбкий и мягкий камень, кварц. Но я почему-то уверен, что это не пластмасса.

У меня в руках резец.

Мне диктуют:

– Пиши: «Дорогой Юра!»

Я говорю:

– Я с ним недостаточно знаком, чтобы называть его просто Юра. Давайте напишем полное имя.

– А полное имя у него какое? – спрашивают меня. – Юрий или Георгий?

– Я не знаю, – говорю я.

– Тогда пиши «Юра».

– Не могу! – говорю я и ухожу.

Что за Юра и что за плита – непонятно.

Арифмометр

Кто-то считает на старинном арифмометре «Феликс».

Считает и с каждым поворотом рукоятки приговаривает: «Ну, ты дурак! Ну, ты дурак!»

Этот человек сидит за столиком в саду. Вижу, что я ему мешаю. Отхожу от него, иду по садовой дорожке.

Две светлые женские головы склонились друг к дружке, негромко разговаривают. Это скамейка в саду, я стою сзади. Оборачиваются. Одна из них – Маша Бочарова, студентка нашей кафедры, на курс младше меня. Я здороваюсь с ней. Она мне кивает, и снова начинает шептаться со своей подругой.

В дачном доме книжный шкаф. Чей-то голос: «Вот эти книги надо бы перечитать».

Я открываю шкаф, но достаю не книгу, а газету.

Там статья про женщин, которые уходили от мужей.

Эти женщины появляются у меня перед глазами, как бы вырастают из газетных строк.

Они красивые и очень веселые.

Заложники

Едем с Олей в машине, в такси.

Нас останавливают. Сначала кажется, что это милицейский патруль. Потом становится ясно, что это бандиты.

Но не в смысле грабители, а хуже – какая-то незаконная армия. У одного из них автомат на груди, у других из карманов – из-за поясов? – торчат рукоятки пистолетов.

Сразу отчаянная и глупая мысль: вот выехали бы мы раньше или поехали бы другой дорогой или на автобусе – и ничего бы не было.

Нас просят выйти из машины, ведут через поле, там дом за оградой, отворяют железную калитку, ведут в подвал, запирают там.

Там, в подвале, я читаю книгу, в которой рассказывается наша история. Что мы – заложники. Но заложники зряшные. Нас захватили, и теперь не знают, что с нами делать. И мы еще долго тут просидим.

< Вчера мне исполнилось 60 лет. Были гости, подарки, тосты. Весело и приятно. >

Снег

Приснилось, как мы с Наташей Холендро – была лет пятьдесят назад такая девочка на даче, чуть постарше меня, – убежали со скучного взрослого праздника. Мы обежали вокруг нашего поселка, пришли в чужой поселок, прошли на пустой по случаю зимы участок какойто чужой дачи. А оттуда хотели перелезть через задний забор обратно на свой участок – это была дача писателя-чекиста Михаила Маклярского, мы у него снимали две комнаты, – но не смогли. Забор, разделяющий два поселка, был очень высокий. Хотя редкий.

Но протиснуться сквозь брусья тоже не смогли. Потому что были в толстых зимних пальто. Наташа говорила, что знает в заборе дырку. Но дырку мы не нашли, и завязли в снегу просто по горло. Ни туда ни сюда. Пришлось звать на помощь. Долго звали. И видели сквозь окна, как взрослые там пьют из бокалов и машут руками. Мы орали изо всех сил. Но вот кто-то выбежал на крыльцо. Нас едва разглядели – темно, зима, уличный фонарь далеко. Дырка в заборе нашлась, нас откопали лопатой, привели домой, стали отогревать, переодевать.

А до этого, вчерашним вечером, мы с ней точно так же ушли гулять, шли по аллее, дошли до выхода из поселка. Последний фонарь. Дальше – темная дорога. Мы взялись за руки и прошли несколько шагов в темноту.

Вдруг Наташа говорит:

– Мертвая лошадь!

Я смотрю – между деревьями у дороги лежит мертвая белая лошадь. Глаз черный. Нос черный. Ноги с копытами. Раздутый живот.

Мы еще крепче схватились за руки и побежали назад.

< Конечно – мы поняли уже на бегу, – это был снег. Снег так лежал в лунном свете. Но назавтра мы туда пришли и немножко поспорили – снег это был или мертвую лошадь утром увезли? >

Комбинезон

Я надеваю на женщину комбинезон. Чувствую ее теплое тело, ее плечи, локти. Но вместе с тем это – книга, на которую я надеваю суперобложку.

Парикмахер

Мне предлагают сделать прическу с более длинными и густыми волосами, чем у меня были, когда я сел в кресло. Как это парикмахер собирается сделать, не знаю.

Но волосы в самом деле получились густые и темные.

Но главное – в результате у меня оказалась довольно пушистая челка, из которой торчат ярко-черные сосульки закрученных волос.

– Креатив! – говорит парикмахер. – Креативчик, а?

– Да, да, – говорю я.

Хотя на самом деле я в ужасе. Что скажет Оля? Что скажут друзья-товарищи? Надо срочно стричься, как было раньше. Но – у нового парикмахера. Потому что перед этим почему-то неудобно.

Второй сон. Превращения

Чукча – охотник и проводник охотников. То есть егерь.

Потом он ненадолго принимает облик того, кому помогал охотиться. Если к нему приезжал профессор, чукча оказывается в круглых очках и с большим потрепанным портфелем. Если богатый финансист – на чукче появляются дорогой костюм, галстук, модные туфли.

Но – именно потом. После отъезда гостя. То есть по виду чукчи можно догадаться, кто у него был.

Вот к чукче приезжает какой-то пожилой господин в хорошей синей куртке, в меховом шлеме, с дорогими ружьями. Они уезжают на лодке охотиться. Возвращаются. Господин несет мешок с трофеями, пожимает чукче руку и уезжает на большом снегоходе. Чукча скрывается в своем чуме, и через минуту выходит в длинной горностаевой мантии. Улыбается во весь свой щербатый рот. На голове у него – сияющая бриллиантами корона.

Кто-то сзади меня шепчет: «Значит, это к нему приезжал норвежский король!»

Ваганьково

Зима, вот примерно как в эти дни. Ваганьковское кладбище, могила отца. У него на могиле очень простой памятник – продолговатый гранитный прямоугольник, невысокий, горизонтальный. Бронзовый барельеф и надпись «Виктор Драгунский», в виде его подписи. Он очень разборчиво подписывался. Теперь там сбоку написано «Алла Драгунская», то есть моя мама там же похоронена. То есть урна с прахом зарыта; папу, кстати, тоже кремировали.

Но я вижу это без маминого имени. То есть, значит, до ее смерти.

Памятник занесен легким снегом.

На верхней кромке, по всей длине, рядком сидят воробьи.

Я жалею, что у меня нет с собой фотоаппарата.

Но если был бы и я стал бы его доставать, то воробьи бы всё равно улетели.

Потом я жалею, что на папиной могиле думаю о хорошем снимке.

Чай

На стол ставят чайник. Но я понимаю, что это значит: это значит, что для еды не хватит места. Не на столе, а у меня в животе. Мне очень хочется чаю: я замерз и хочу пить. Горячий крепкий чай соблазнительно сияет в стеклянном чайнике. Но поесть я хочу тоже: я сильно голоден. И вот почему-то вынужден выбирать между чаем и едой. Не знаю, что делать.

Второй сон. Банкет

Женщина мне рассказывает о себе, но я при этом все вижу сам, своими глазами. Как будто смотрю голливудский фильм про роскошную жизнь высшего света. Героиня готовится ехать на банкет. Огромная квартира, гардеробная с окнами в сад. Окна длинные, от потолка до пола, почти балконы. Все бело-золотое. Она выбирает себе платье, перебирает одежду, висящую в шкафу.

На столике лежат пригласительные билеты, красиво напечатанные, с золотым тиснением.

Лето, жарко. Ветерок из полуоткрытого окна вздымает кисейную занавеску.

Большая открытая машина. На банкет едут две пары: муж и жена и отец со взрослой дочерью.

Вот она-то – взрослая дочь – мне это всё и рассказывает.

На банкете ее тошнит. Рвота, скандал. Она беременна.

Ее выгоняют из Америки в Россию. Ей говорят, что она должна найти отца своего ребенка (который у нее еще в животе).

Рассказывая это, она ласково берет меня за руку.

Я отдергиваю руку.

Голова

Античная гипсовая голова, разрисованная цветными квадратами. Очень занятно.

Кончик носа отколот. Видно, только что откололся – свежий белый гипс на сколе.

Я говорю:

– Господа, подлепите хоть алебастром кончик носа и подкрасьте, нельзя же так!

Эти господа (пожилые мужчина и женщина) говорят:

– К носу сходятся цветные линии. Мы не знаем замысла художника. Какой должен быть самый кончик носа?

Синий? Или оранжевый? Пусть остается так.

Художник, однако, это Ира. Это она раскрасила гипсовую голову.

Я зову ее, спрашиваю:

– Ну, художник, каким цветом нос будем закрашивать? Каков был твой замысел?

– Я забыла, – говорит Ира. – Пусть остается так.

Второй сон. Игра

Игра в перетягивание скатерти. Два человека сидят за столом и тянут скатерть, каждый к себе. Посредине скатерти – доверху налитые чашки с чаем. Задача в том, чтоб перетянуть к себе, но не пролить. Столпившиеся люди зорко смотрят, кто виноват в пролитии чая – тот, кто слишком резко дернул, или тот, кто слишком резко отпустил.

Варенье

Стол в осеннем саду. Ведра антоновских яблок. Щекочущий десны, сводящий с ума аромат. На кострах, на открытых кирпичных печурках, стоят старинные медные тазы с длинными деревянными ручками. Варится варенье. Женщины с белыми тонкими лицами, с узкими проборами на темно-русых гладких головах. Длинные платья. Негромкие милые голоса. Внезапный смех.

И запах, запах. Кислый запах свежей антоновки превращается в сладкий запах густого варенья.

Варится яблочное желе.

Желе остужают.

Из него вылепляют голову Чан Кайши.

Чтоб потом снова растопить ее в медном тазу и перелепить в голову Мао Цзэдуна.

Только после этого Тайвань вернется к Китаю.

Осенний русский сад, антоновские яблоки, мелкопоместная идиллия, чистый Бунин – и вдруг такая штука: Китай, Тайвань…

Плакаты

Весь город в плакатах: «Кто будет хорошей матерью?», «Ты будешь хорошей матерью?»

С плаката сильная, красивая, молодая женщина протягивает левую руку ладонью кверху. Кулак правой руки подставлен под локоть левой. Виден локтевой сгиб с тонко прорисованными жилками – и с небольшой родинкой.

Два старика – такие ильфо-петровские «пикейные жилеты» – разговаривают, глядя на плакат. Плакат большой, они отошли на десяток шагов, но все равно задирают головы. Они говорят с сильным одесским акцентом.

– Что это она показывает? Зачем она так показывает руку?

– Это значит, что она не колется. Поэтому она хорошая мать. Хорошая мать не должна колоться.

– А почему родинка?

– Родинка – это знак, что она не колется.

– А издалека поймут, что это наоборот, след от шприца.

– Кстати, да!

– Не могли нарисовать, чтобы было понятно! Идиоты!

Второй сон. Тарелки падают

Застолье, шум, все перебивают друг друга, чокаются, пьют, тянутся чокнуться и обняться через стол.

Со стола падают тарелки. Но суп из тарелок странным образом не выливается. И сами тарелки не разбиваются. Они пляшут-крутятся на полу, как упавшая кастрюльная крышка, и суп крутится в них – но потом пляска тарелок утихает, и суп ложится на свое место.

Вист

Игра в вист или что-то в этом роде. Похоже на преферанс, но не преферанс. Все вроде бы просто – но я смотрю из-за спин игроков, и никак не могу понять правил.

Второй сон. Кларнет

Сидят люди за столом – то ли на веранде, то ли в комнате с большим окном, – пьют чай, курят. Кто-то показывает соседу газету. Там объявление о продаже кларнета. Кларнет электронный, но может использоваться как обычный. Все начинают обсуждать кларнет, смотреть на картинку. Там, под изображением кларнета, написано: «Г.О.Б.»

Один человек говорит:

– Что это значит – «Г.О.Б.»? Гарантия Отличной Безупречности?

Другой говорит:

– Не знаю (смеется). Лучше было бы: «Безупречно.

Отлично. Гарантировано». Получается «Б.О.Г.» Кларнет-Бог. Вот это да. Я бы такой купил.

Все вокруг с серьезными лицами говорят:

– Нет! Это кощунство!

Третий сон. Потемкин

Сижу в конференц-зале Дипломатической академии, где я работал в середине семидесятых. Кто-то читает доклад с трибуны. Мне скучно. Я рассматриваю портреты на стенах – там развешаны фотографии известных советских дипломатов. Среди них – Владимир Петрович Потемкин. В пенсне, с глубокими залысинами.

Полпред в Греции, Франции, Италии. Я всматриваюсь в его лицо. Он мне интересен. Я знаю, что он потом, после дипломатической работы, был министром просвещения и пытался ввести латынь в школьную программу. Хотел восстановить классические гимназии хотя бы отчасти.

Человек, сидящий рядом, ловит мой взгляд и говорит шепотом:

– Потемкин раньше был актером. Но плохим. Понял это и пошел в дипломаты.

Четвертый сон. Роман

Я читаю переводной роман. Немецкого автора. Его фамилия Хайнц Хофман. Название не помню. Роман написан от первого лица.

Так и начинается: Я, Хайнц Хофман, сотрудник третьего отдела четвертого управления по делам мирного населения, сижу за своим рабочим столом – если только этот пластмассовый четырехугольник на складных алюминиевых лапах можно назвать столом – в своем рабочем кабинете – если только эту палатку, стены которой гнутся от влажного морского ветра, можно назвать кабинетом – и допрашиваю беженца. Он кореец. Его только что вытащили из воды, он плыл на пенопластовой доске. Ему дали проглотить стакан питательной смеси, воткнули профилактический укол от всей возможной заразы, надели на него брюки и куртку и привели ко мне. Беженцев надо допрашивать сразу, в первый час, а лучше в первую минуту, когда они еще не пришли в себя, не расположили в уме свои будущие показания, не сочинили убедительный жалобный рассказ и, упаси боже, не пообщались с товарищами по несчастью, которые уже прошли допрос. Смотрю на него. Он нечеловечески худ. У него подпухшие от воды складки на коже. Как он попал сюда, на балтийское побережье, в рукав Эльбы в полусотне километров от Гамбурга?

Я говорю: «Здравствуйте, меня зовут Хайнц Хофман, я буду заниматься вашим делом, расскажите – как вы здесь оказались?» Переводчик переводит. Кореец что-то отвечает. Переводчик говорит: «Он сказал, что он не знает». Я говорю: «Вы спрыгнули с корабля?» – «Не знаю». – «Может быть, вы приплыли на своем пенопласте из Кореи?» – «Не знаю».

Ну, и так далее.

Я примерно представляю себе, о чем будет этот роман, и закрываю книгу.

Язык

Молодые люди разговаривают на непонятном языке.

Вроде английский, но слов не разобрать. Прислушиваюсь. Ух ты! Они говорят по-русски, но особым манером. Очень похоже на английский. Спрашиваю: «Извините, простите, пожалуйста, у меня такой вопрос, вы так интересно говорите… Откуда вы?» (Я думаю, что это какой-то областной диалект.) Они смеются, объясняют – тут есть такие специальные курсы, учат вот так разговаривать. Вежливые молодые люди, всё объясняют уже на нормальном русском. Говорят: «Хотите адрес?»

Нет, спасибо, не хочу.

Вижу рядом поэта Льва Рубинштейна. Он хихикает:

– Что, тебя не поняли?

– Да нет, – говорю, – поняли.

– Ну, это пока, – говорит он. – Скоро перестанут. Тебе осталось года три-четыре. Вот я старше тебя, и меня уже почти не понимают.

Лева, грустный, худенький, цепляет на спину разноцветный детский рюкзачок, машет мне рукой и скрывается в толпе.

И прямо встык второй сон

Стою у афишной тумбы. Не там, где разговаривал с ребятами и с Левой, но где-то недалеко. Читаю объявления о спектаклях и концертах. Что-то даже интересное.

Знакомые фамилии режиссеров, незнакомые названия театров.

Спиной чувствую, что сзади кто-то стоит и на меня смотрит.

Хочу повернуться. Слышу женский голос:

– Не поворачивайся, пожалуйста.

Хоть и «пожалуйста», но очень решительно.

– Ладно, – говорю. – Не буду. Это ты?

Я не знаю, кто она на самом деле. Но во сне я как будто очень близко с ней знаком. Даже более чем близко. Но не в любовном смысле, а просто – уже много лет плотно общаемся. Поэтому я рад нашей встрече. И не очень удивляюсь ее просьбе не поворачиваться к ней. Она всегда такая, со всячинкой. Может, она плохо накрашена, откуда я знаю. У нее такое бывает.

– Я, я, – говорит она. – Ты что, по голосу не узнал?

– Узнал, конечно. Ну, как ты? – спрашиваю.

– Уезжаю, – говорит она. – В Албанию.

– Зачем?

– Жить, – говорит она.

– Но почему в Албанию? Ты не знаешь албанского языка. Он очень трудный. Ты его не выучишь.

– Так даже лучше, – говорит она. – Буду жить, как глухонемая. Всё забуду, всех забуду.

Цензура

Разноцветные круги на льду обозначают, что писать и публиковать можно, а что – нельзя. В середине круг метрового диаметра – это совершенно точно можно.

Вокруг – полоса шириною тоже в метр, обозначает «скорее всего, можно». И вот так – десять кругов. Все круги разных цветов, причем бессмысленно разных. Не так, чтобы самое разрешенное – бело-розовое, а самое запрещенное – черное, к примеру. Нет, вперемешку.

Получается такая как будто бы красивая круглая мишень двадцатиметрового диаметра.

Она нарисована на льду Москвы-реки, под Крымским мостом.

Второй сон. Шампиньоны

Мне говорят:

– Твой друг Юра теперь выращивает шампиньоны.

У него самая большая фирма по этой части.

< Во сне я прекрасно понимаю, о ком идет речь, но проснувшись, забыл начисто. >

– Вот это да! – говорю я. – Самая большая в Москве?

В России?

– Нет, в Гаване, на Кубе. Там вообще-то мало едят шампиньонов. Так что она небольшая. Самая большая в Гаване, но вообще-то маленькая.

– Что он там вообще делает, в Гаване? – спрашиваю я.

– Ждет, когда его пригласят главным редактором.

Я удивлен. Ведь мой друг Юра никогда не был ни главным, ни просто редактором отдела. Ни даже журналистом. Говорю это своему собеседнику.

– Любой может стать главным редактором! – вдруг кричит он. – Простым редактором отдела – нет, а главным – да!

– Да неужели? И вообще, ты что разорался?

– Да как ты не понимаешь, – кричит он, чуть ли слюной не брызгая, – ведь главный редактор – это так, общее руководство! Пахать за него будут шеф-редактор, исполнительный редактор и ответственный секретарь.

Ну и редакторы отделов. А он будет раз в неделю приезжать и говорить: «Ну-ну, все очень мило, а не запланировать бы нам интервью с кем-нибудь этаким, а?

И еще не заказать ли материал про что-то вот растакое, чтоб ни у кого не было? Жду ваших предложений к следующей редколлегии».

– Ерунда, – говорю я. – Это совсем не так.

– Нет, так! – говорит он. – Любой может быть главным редактором, или директором большого банка, или министром. Особенно министром! Вот я, например, я смогу быть министром чего угодно!

– А я не смогу, – говорю я.

– Ты завидуешь! – непонятно почему вдруг вспыхивает он. У него горят щеки. – Это зависть! Ты полон зависти!

– Я чего-то другого полон, – говорю я. – Надо бы в сортир сходить, от греха…

Просыпаюсь и иду в сортир.

Секретарша

Зачем-то звоню на Таллинскую киностудию. Очень долго диктую свое имя и фамилию секретарше. Я должен представиться, иначе она меня не соединит с нужным человеком. Она все время переспрашивает, путает буквы. Я устаю и вешаю трубку.

Второй сон. Музыка

На Каретном ряду, где я раньше жил, стою на балконе своей комнаты. Она выходит во двор. Дом буквой «П».

Балкон близко к углу. Наша квартира на одиннадцатом этаже. Я вижу, как в квартире на десятом этаже – как бы наискосок и ниже – девушка играет на рояле. Слышу красивую музыку. Рядом с ней – учительница.

Очень красивая, живописная сцена, как на салонных картинах XIX века. Рояль, ковер, свечи, ноты на ажурном пюпитре, пышные занавески, длинные платья, длинные завитые волосы у обеих женщин.

Сначала все хорошо, потом учительница начинает таскать ученицу за волосы.

Потом девушка опять начинает играть.

Хочу сфотографировать ее, достаю камеру, но окно, которое только что было совсем прозрачным, вдруг начинает сильно бликовать и отсвечивать. Ничего не видно.

Третий сон. Янаев

Худой старик с редкими, гладко зачесанными назад волосами, в старом синем костюме со скромным рядом орденских планок. Такой вот советский ветеран войны и труда, которых в мое время полно было в любом учреждении. Смотрю на него – это путчист Геннадий Янаев.

Запреты

Женские злые, как будто учительские, голоса кричат:

«Запрещается, запрещается, запрещается!» Мелькание синего и белого. Как будто белые занавески и яркое небо.

Баланс

Я готовлю круглый стол по межнациональным конфликтам, ксенофобии, расизму и прочим милым материям. Должно быть четверо ведущих, я должен их подобрать. Важно соблюсти национальный баланс. Чтоб было поровну русских и нерусских. И чтобы обязательно было хоть одно «лицо кавказской национальности».

Я говорю: «Во-первых, «лицо кавказской национальности» – неправильное выражение. А во-вторых, поровну – это не баланс. Русских гораздо больше чем нерусских».

Мне говорят: «Все равно ищи». Говорю: «Ладно». Звоню разным людям и говорю одно и то же: «Выручай, тут «круглый стол» по ксенофобии…» Все отвечают, не дослушав: «Нет, нет, извини, нет».

Я звоню и звоню. В конце концов мобильник разряжается. Ставлю его на подзарядку. Вижу, что он вдруг стал прозрачным. Внутри что-то вроде часового механизма.

Видно, как крутятся колесики и рычажки. Так бывает в часах с прозрачной задней крышкой. Слышу оттуда какие-то тихие голоса. Становлюсь около серо-голубого дивана на корточки – потому что он именно на таком диване лежит и заряжается, – прижимаю мобильник к уху – и слышу: «Он ничего не понимает. Он совсем ничего не понимает». Мне кажется, что это про меня говорят люди, которым я только что звонил.

Второй сон. Эксперт

Мой собеседник все время показывает, что он умнее, образованнее, влиятельнее, богаче. Мы сидим за столом у меня дома.

Я наливаю ему и себе коньяк, мы выпиваем, я говорю:

– А неплохо!

Он говорит, что позовет меня к себе и угостит настоящим коньяком.

Он спрашивает, что я смотрел в театре. Я отвечаю. Оказывается, он этот спектакль видел в прошлом году в Лондоне. Что я читал? Я отвечаю. Он говорит, что читал этот (французский) роман три года назад в подлиннике. Он спрашивает, какие у меня часы, и говорит, что это прилично, но на грани ширпотреба. Я спрашиваю, почему он вчера не был на какой-то тусовке. Он отвечает, что ужинал у немецкого посла.

Не так уж сильно всё это меня задевает. Но хочется дать ему по башке.

Каустик

Раковина, пожелтевшая и треснутая, грязная. Вода едва стекает. Сток засорен волосами, они покрыты слоем ржавчины – наверное, от ржавой воды, – так что сразу не поймешь, чем засорен сток. Трогаю пальцем. Гадость. Под раковиной ящик с инструментами, ищу плоскогубцы, чтобы вытащить эту дрянь. Не могу найти.

Зато вижу средство для прочистки раковин – круглая длинная коробка с крышкой-колпачком. Внутри мелкие разноцветные шарики. На этикетке написано: «Каустик растворяет любые засоры, включая волосы». Ну и конечно: «Обращаться с осторожностью».

Сыплю туда, в сток раковины, полный колпачок этих шариков. Они начинают шипеть, чувствуется едкий кислотный запах, над раковиной поднимается легкий дымок.

Мгновенный страх-соблазн. Страх, что попадет на губы, в глаза. Соблазн – проглотить горсть…

Все это время слышу, как чей-то голос читает стих Некрасова:

Люди холопского звания —

Сущие псы иногда:

Чем тяжелей наказания,

Тем им милей господа.

Сначала я слышу: «чем тяжелее призвание». Потом во сне вспоминаю, как будет правильно: не «призвание», а «наказания», – и думаю, почему это я так странно ошибся.

Мне снится, что мне обидно. Почему в канун Нового года мне снится такой мерзкий сон?

Я просыпаюсь, записываю сон в тетрадку.

Мне и наяву досадно. Последний сон в этом году – вот такой?

Потом я снова засыпаю, легко и приятно.

Я дал зарок записать все свои сны за целый год, я выполнил его, и теперь могу спать беззаботно и легкомысленно.

Мне снится, что я засыпаю без сновидений.

Content

Денис Викторович Драгунский
Ночник. 365 микроновелл

Предисловие

Январь

Город

Второй сон. Песенка

Донос

Второй сон. В трамвае

Снова

Скользко

Второй сон. Лестница

Третий сон. Не входить!

Лицо

Врач

Корыто

Смерть

Партия

Кошки и собаки

Мама

Фигуристка

Люстра

Карусель

На дачной веранде

Ампирный лев

Рубашка

Япония

Лифт

Гонщик

Сравнение

Пушкин

Руки

Англичанка

Урок

Бездельник

Второй сон. Реклама

Третий сон. Языки

У шкафа

Иван Ильич

Опять

Второй сон. Вытрезвитель

Диагноз

Февраль

Стена

Второй сон. Великаны

Черно-белое

Велосипед

Чай

Второй сон. Записи

Бабушка

Портфель

Лекция

Бренд и фейк

Старинная книга

Сектанты

Лед

Второй сон. Газета

Больница

Сдача

Исторический фильм

Город Стрый и город Самбор

Гитлер

Две пары

Юг

Второй сон. Отпуск

Пруды

Поликлиника. Скучно

Калининград

Писатель

Пансионат

Бесстыдницы

Жених

Осада

Второй сон. Выговор

Третий сон. Чулки

Хаммурапи

Газета

Март

Лото

Опять!

Второй сон. Выжимаю тряпку

Третий сон. Читаю книгу

Дверь

Кольцо

Балкон на Каретном

Коллекция

Второй сон. Реклама

Сердца из мяса

Врач

Игрушка

«Чайка»

Возвращение

Девочка

Дорофеев и небеса

Окна

Дельфины

Пуговица

Перестановка

Машины

Злой старик

Учреждение

Обыск

Второй сон. Пожар

Самолеты

Маскарад

Америка

Мужчина и женщина

Много картошки

Архитектура

Ограда

Домик

Ругают мою книгу

Любовники

Второй сон. Культурный фронт

Апрель

1 апрель

Скандал

Ребенок

Гадание

Магазин

Река

Переплет

Комната

Выдра

Лотерея

Второй сон. День журналиста

Третий сон. Китай

Ребенок

Тарелки

Лыжи

«Жигулевское»

Детский Мир

Третьяковская галерея

Второй сон. Каша

Редакция

Контролеры

Деньги

Второй сон. Иностранные языки

Электричка

Портреты

Второй сон. Некрасиво

Третий сон. Вулкан

Капризы

Покровка

Носки

Второй сон. Снимается кино

Город

Обратный сон по тексту

27 апреля

Обед

Второй сон. Общежитие. Снег

Высоко

Кошка

Май

Бизнес

Второй сон. Спонсоры

Шеренга

Партизаны

Второй сон. Чужая машина

Слух и голос

Знакомство

Второй сон. Очередь

Третий сон. Не погуляли

Газета

Бывшая комната

Завтрак

Шкаф

Выставка

Подарок

Новый год

Key Bridge

Борис Туманов

Приснился Питер

Про войну

«Я спал с Хохловой!»

Деньги есть?

Гости

Стихи и проза

Диалог

«Юность»

Второй сон. Зубы

Президенты

Урок английского

Двадцать лет

Принес пьесу в театр

Старый эстонец

Второй сон. Странная карта

Родинка

Храм

Ария

Экзамен

Второй сон. Неловко

Третий сон. Старые машины

Июнь

Выбор водки

Басы

В гостях

Второй сон. Аландские острова

Лена Щербакова

Женщина в бежевом

Плебеи

Второй сон. Окраина

Соврал

Ключи

Падение евро

Спектакль

Изюм

Академик

Второй сон. Дождь

Голос мамы

Кисея

Задача

Массажист

Второй сон. Водевиль

Опера

Старуха

Щенок

В поезде

Второй сон. Маленькие острые железки

Стезя

Сладкое

Второй сон. Босиком

Третий сон. Диссертация

Дети

Медведи

Снова театр

Пятка

Хлеб

Второй сон. Неявка

Печка

Район

Глина

Июль

Красавец

Статья

Маски

Наполеон

У моря

Река Удай

Райкин

Голос

Редколлегия

Помидоры

Картина

Каретный ряд

Второй сон. Элиза

Физкультура

Большое и маленькое

Горло болит

Сон

Рейх

Торгуюсь

Кошки

Кухонный разговор

Глаза

Галя

Признаки преступления

Философия

Группа

Жара

Макс Либерман

Руки

Интервью

Второй сон. Театр

Трава

Коридор

Август

Четверка

Бердслей

Каша

Чуковский и Маршак

Второй сон. Продавец

Футбол

«Уйдите!»

Буфет

Второй сон. Бестолковые

Вода

Второй сон. Испытание

Озеро

Крым

Второй сон. Покаяние

Ассенизатор

Второй сон. Где Гасан?

Дом науки

Газета

Маляр

Валюта

Мама

Крах

Второй сон. Кукель

Кляксы

Ульрих

Кошки

Бомба

Очки

Охранник

Ткань

Эстрадники

Спор

Театр

Дача

Второй сон. Бензин и масло

Третий сон. Семейный альбом

Забор

Архипелаг

Второй сон. Не успел выпить

Солнце насквозь

Сентябрь

Портфель

Забор

Пальто

Второй сон. Зубы

Третий сон. На платформе

Штамп

Второй сон. «Высота»

«Киев-Contax»

Плетень

Тверь

Велосипед

Качели

Аллергия

Второй сон. Женщины

Аннаполис

Поцелуй

Второй сон. Продавщица

Мастерская

Второй сон. Двор

Мокрая рубашка

Moth – Wig

Второй сон. Дождь

Третий сон. Стекло

Буфет

Второй сон. Въехать и остановиться

Гуляю по дамбе

Девушка

Фильм

Блюда и цены

Опять почти то же самое

Две женщины

Белье

Домики

Самолет. Шоколад

Как живые

Старик

Дирижер

Машина

Второй сон. Воспитание

Росомаха

Октябрь

Книги

Арка

Попугай

Кирилл

Окладистая семья

Вода

Красная Москва

При всех

Рига – Родос

Жирафы

Янайна

Булыжник

Предупреждение

Зеркало

Поезд

Воск

Второй сон. Стекло

Деньги

Бедные дети министра!

Второй сон. Из гостей

Красивые книги

Второй сон. Зритель

Львы

Штучки

Атеист

Часы-грибы-глаза

Мужчина и женщина

Внук

Всё сначала

Знак

Поездка

Для сердца и для легких

Тесно, неудобно

Рассказ

Ноябрь

Ярославль

Второй сон. Котенок

Старик не понимает

Изюм и орехи

Девиз

Запутался

Формат

Тост

Поминки

Сын

Второй сон. Зять

Литература

Второй сон. Сердце

Непонятное

Дом

Второй сон. Глянец

Газеты

Пришелица

Барельеф

Комедия

Притча

Второй сон. Был ли Сократ?

Лебедь и Путин

Второй сон. На вырост

Дисциплина

Ночь

Театр

Второй сон. Крыса

Руины

Кто-то

Лютер

Лес

Красивая

Второй сон. Стеклянный паровоз

Имя

Свобода

Хлеб и ветчина

Официантка

Декабрь

Красивая зимняя ночь

Встреча

Мясо

Второй сон. Стихи

Кулинария

Гранты и откаты

Второй сон. Халява, или Free food

Третий сон. Телеграмма пришла на рассвете

Не забыть

Второй сон. Карточка

Папа

Отрез

Дача

Вопрос

Финансы

Второй сон. Сдача

Пластинки

Второй сон. Цены

Третий сон. Мензурка

Сократ

Имя

Арифмометр

Заложники

Снег

Комбинезон

Парикмахер

Второй сон. Превращения

Ваганьково

Чай

Второй сон. Банкет

Голова

Второй сон. Игра

Варенье

Плакаты

Второй сон. Тарелки падают

Вист

Второй сон. Кларнет

Третий сон. Потемкин

Четвертый сон. Роман

Язык

И прямо встык второй сон

Цензура

Второй сон. Шампиньоны

Секретарша

Второй сон. Музыка

Третий сон. Янаев

Запреты

Баланс

Второй сон. Эксперт

Каустик