Сергей Боровский

Уроки английского

История эта произошла со мной и моим боевым товарищем Шурой в ту золотую пору, когда строительство коммунизма на территории СССР перешло в завершающую стадию, но еще не оформилось окончательно. Массовый отъезд советских граждан за рубеж только начинался, поэтому можно понять нашу радость, когда мы получили из Испании приглашение посетить «международный молодежный лагерь», причем, за счет принимающей стороны. К слову сказать, приглашений нам прислали целых два: одно — в Мадрид, на участие в пикетировании здания испанского правительства за его грехи перед европейским сообществом, а другое — в средневековый замок где-то в «пригороде» Барселоны для восстановления ослабевших в последнее время контактов между человеком и природой.

Мы справедливо решили, что дубинкой по голове от стража порядка, в случае чего, мы можем получить и дома, а зАмки на дороге не валяются. К тому же, второе приглашение состояло из длинного, если не сказать, исчерпывающего списка всевозможных удовольствий, укорачивающих человеческую жизнь, а именно: алкоголя, табака, мяса, разврата и т. п. Список, правда, предуведомляла непонятная фраза «we will try to avoid»[1], но поскольку мне было лень заглядывать в словарь, я перевел ее, положившись на свои здоровые инстинкты. У меня получилось что-то типа: «мы обеспечим вас». Познания моего друга в данной области были еще скромнее, поэтому он целиком доверился мне.

Сборы в дорогу прошли молниеносно, как это и заведено у советских парней, годных к строевой службе. Шура взял с собой одну бутылку «Пшеничной», завернув ее в «семейные» трусы, а я — бутылку «Русской», которую, несмотря на концептуальное отличие от первой, пришлось заворачивать в то же самое. О том, что Шура прихватил с собой еще и тушенку, мне на момент отъезда не было известно, поскольку мой скрытный товарищ боялся, что я его отговорю от контрабанды стратегического запаса страны. И совершенно напрасно — я и сегодня не перестаю удивляться его дальновидности.

Особо следует упомянуть о нашей финансовой ситуации. По меркам того времени мы не подпадали под определение бедных, но иметь тогда наличную валюту было так же хлопотно, как угонять самолеты в Израиль. Поэтому нам с большим трудом удалось раздобыть лишь десять британских фунтов, пообещав знакомому фарцовщику[2] вернуть их через пару недель с процентами. Где мы собирались раздобыть искомую сумму через такое короткое время, для меня до сих пор остается загадкой, но, так или иначе, при пересечении нами границы деньги лежали в Шурином носке, прижавшись к натруженной ноге, с трепетом ожидая разоблачения. Вкупе с водкой и мясной консервой отечественного производства это тянуло лет на десять. Не знаю, вышел ли сегодня срок давности, но можете считать данную часть произведения нашей запоздалой таможенной декларацией.

В общем, мы отправились в чужую страну, экипированные, как нам казалось, словно первопроходцы Крайнего Севера. И поначалу всё складывалось на удивление замечательно.

В самолете, хлебнув дармового аэрофлотовского вина, мы познакомились с двумя престарелыми испанскими дамами, возвращавшимися из турне по развалинам социалистического заповедника. Узнав наше подданство, они подарили нам двадцать пять праведных рублей, пояснив свой благородный поступок невозможностью израсходовать советскую валюту у себя в селе. Дамы были словоохотливы и пьяны, и мы обязательно согласились бы на их приглашение в гости, если бы нас не встречала в аэропорту Мадрида «принимающая сторона» — две девушки настоящей испанской породы, Адела и Бланка, и в жилах их текла отнюдь не вода. Они накормили нас, напоили и уложили спать, как это принято в русских народных сказках, а на утро посадили в автобус, следовавший прямехонько до солнечной Барселоны.

Я намеренно употребляю здесь страдательный залог: «посадили», «накормили», «уложили», поскольку в первые часы пребывания на родине Сервантеса и Бунюэля мы действительно напоминали неодушевленные предметы, которые кто-то трогал и передвигал с места на место.

В состоянии легкого голода и головокружения от долгой езды мы прибыли в мать городов каталонских уже под вечер. Коренные барселонцы, Жуан и Жавье, с которыми мы познакомились еще прошлым летом у себя на Родине, встретили нас на автовокзале и попотчевали в ресторанчике, ни названия, ни расположения которого, мы, конечно, не запомнили. После трапезы мы все вчетвером погрузились в машину Жавье и поехали в «пригород» к месту проведения лагеря.

Авто, надо заметить, было сущим корытом. Оно чихало и кашляло, дергалось и тряслось, и это доставляло определенные неудобства, как пассажирам, так и водителю. А вот к скрипу колес и отсутствию амортизаторов мы привыкли быстро. Жавье, слывший большим шутником, утешал нас всю дорогу тем обстоятельством, что у Жуана тачка — еще хуже, и мы не едем на ней только по причине ее полной непригодности. Шутки прокатывали, потому что представить себе нечто худшее наша фантазия отказывалась. Больше всех смеялся сам Жуан. Забегая вперед, скажу, что все глумливые замечания, отпущенные Жавье в сторону мифического автомобиля Жуана, отображали его точную техническую спецификацию.

Через пару часов Жавье выдохся, а Жуан уснул, и нам с Шурой ничего другого не оставалось, как всматриваться с тревогой в сгустившиеся сумерки и прикидывать, сколько километров мы уже отмотали. Как нельзя кстати вспомнились байки советской пропаганды о кровожадных акулах империализма и почему-то граф Дракула.

Наконец, проехав немного по горному серпантину, мы свернули с асфальтового покрытия и углубились в настоящие дебри. Ветви стоявших на обочине деревьев нещадно захлестали по стеклам и корпусу, а возросшая ухабистость разбудила даже самого Жуана. Зацепив брюхом огромную грязную лужу, машина куда-то уперлась и заглохла. Жуан, явно матерясь по-каталонски, нехотя вылез из нее. И мы, подумав, что настал момент вернуть машине долг и вытолкать ее из трясины, рванулись за ним. Каково же было наше удивление, когда оказалось, что мы всего-навсего достигли цели. Никаких очертаний средневекового замка на фоне звездного неба не угадывалось, а из темноты раздавалось чье-то бодрое хрюканье. В следующее мгновенье площадка озарилась неким подобием электрического света, и к нам приблизилась группа людей. Я с облегчением отметил, что на них не были надеты длинные плащи с треугольными капюшонами, и мы начали знакомиться.

Активней всех вел себя прыщавый и долговязый отрок по имени Ким. Меня так и подмывало спросить его, означают ли эти три буквы «коммунистический интернационал молодежи», или его так назвали в честь вождя корейского пролетариата. Еще бросалась в глаза его худоба — он не просвечивал только благодаря тому, что солнце уже закатилось, но я был уверен, что утром рассмотрю все его внутренности, если, конечно, посчастливится застать его без одежды.

Девушка наружности католической монахини, но почему-то неглиже, имела куда более привычные формы и ласковое имя — Алисия. Она, напротив, все время молчала и, как выяснилось позже, имела на то веские причины — Шура мог бы спокойно дать ей уроки английского, не рискуя быть разоблаченным.

Но главным персонажем каталонской комедии теней выступал, безусловно, бородатый индивид с томным взглядом капитана Немо. Имени своего он не назвал и поэтому тут же получил от нас с Шурой кличку — «Гуру». Безошибочно угадывать в людях начальство нас научили долгие годы на ниве строительства светлого будущего в условиях всеобщего равенства и братства. «Гуру» явно был переполнен собой и своими идеями — не исключено, что ему даже приходилось читать Карла Маркса.

Предварительно уточнив состояние наших желудков, нас привели в комнату размером с хороший актовый зал, где посередине стоял длинный деревянный стол и вдоль него — такие же длинные скамейки. Мы присели, а Алисия по-быстрому сгоняла на кухню и наставила вокруг нас всяческих заморских яств, разглядеть которые в подробностях нам не удалось в виду тусклости освещения. В общих чертах угадывался хлеб и что-то белое в глубокой тарелке. Хозяева, дабы воодушевить нас, сотворили себе по бутерброду из этих двух компонентов, и мы с невозмутимым видом профессиональных намазывальщиков последовали их примеру. Укусили мы с Шурой одновременно, как по команде.

Вещество, которое растеклось у меня по языку, еду не напоминало, и я посмотрел на друга, чтобы сверить наши вкусовые ощущения. Не знаю, какие черты моего характера Шура недолюбливал больше всего, но в его арсенале хранилась одна, которая меня сильно раздражала — по выражению его лица никогда нельзя было сказать, делают ли ему сейчас минет или загоняют под ногти иголки. Поэтому я совершил большую глупость, когда, не найдя ничего подозрительного в мерных движениях его нижней челюсти, откусил повторно. Мне почему-то вспомнилось, как однажды зимой, будучи ребенком познавательного возраста, я лизнул на морозе подшипник. Мужественно подавив рвотные позывы, я плеснул в горло вполне себе настоящего молока, протолкнув тем самым ядовитую биомассу в желудок. Шура же схватил лист зелени и сделал вид, будто кусает его, но на самом деле просто использовал его в качестве носового платка.

Окинув грустным взглядом стол и не найдя там ничего привычного русскому глазу, я допил молоко и объявил себя сытым. Шура поддержал мое намерение отказаться от дальнейших гастрономических экспериментов на сегодня. Мы, наивные, полагали, что при дневном свете сумеем если не убить здешнего повара, то хотя бы отредактировать его меню.

Хозяева возражать не стали, вывели нас во двор и указали на чердак сарая, стоявшего неподалеку, предложив найти там свободное место, пригодное для сна. Жавье пожал нам руки и вручил по пять тысяч песет[3] каждому. В ответ на вопрос, сколько это денег, он закатил свои базедовы глаза и удалился вместе с Жуаном в сумрак ночи. Раздался визг стартера, потом рев мотора, и мы, оставшись одни, поплелись к сараю.

Поиски матраца, на котором бы никто не храпел, оказались делом непростым, но советским людям к трудностям не привыкать. Уже через пять минут мы беспечно дрыхли без задних ног, совершая рутинное путешествие во времени — из дня вчерашнего в день завтрашний.

Утром, когда я открыл правый глаз и увидел перед собой обнаженную женскую грудь, я попытался отмахнуться от этого видения и протер мысленно несуществующие линзы. Видение, однако, не исчезло, но натянуло на себя футболку и назвалось Эстер. Имя мне тоже понравилось. Завязался светский разговор, во время которого я, каюсь, был слегка рассеян, поскольку пытался на ощупь определить, не один ли у нас матрац. Видя такого невразумительного собеседника, обиженная Эстер удалилась по своим делам.

Знала бы родная Партия, в какой лагерь попал ее сподвижник!

Лучи утреннего солнца осветили еще около двадцати матрацев вместе с их обитателями. Все они являлись людьми и, в моем понимании, иностранцами. Перечислять их здесь полным списком нет никакой возможности, но, к счастью, и необходимости в том тоже нет.

Умывшись в ушате ледяной воды, стоявшем во дворе, и почистив зубы, от чего они сразу испуганно заныли, мы с Шурой помчались вприпрыжку на камбуз, надеясь убедиться, что вчерашний импровизированный ужин — это всего лишь досадное недоразумение. Нас встретили ласковые улыбки «старожилов», восседавших на скамейках вдоль стола. Всем предложили взяться за руки, чтобы совершить небольшую медитацию перед приемом пищи. Требовалось хорошенько сосредоточиться, почувствовать, так сказать, спинным мозгом рядом сидящего товарища и передать ему тепло своей души по невидимым проводам любви. Не знаю, к кому ушла моя энергия, но в меня явно никто не целился.

Когда процедура группового духовного соития завершилась, взор мой устремился в сторону накрытой поляны, и тихая паника овладела мной. Расставленные для общего пользования пиалы были полны вчерашней белой дряни. Кое-где виднелись тарелки с разложенной на них зеленью, сильно смахивающей на ту, с которой ведут неравную борьбу на своих огородах российские крестьяне, а по всему столу кто-то заботливо разложил ломти блокадного ленинградского хлеба с опилками. Я налил себе в стакан проверенного вчера молока и стал его пить мелкими глотками, пытаясь сообразить, что все это значит, и что ответить первому любопытному на вопрос об отсутствии аппетита. Шурино стандартное «I don’t speak English» тут явно не годилось.

Тем временем поляна быстро пустела. Наблюдая, как наделенные разумом существа с аппетитом уписывают этот силос, я все больше мрачнел, и самые нехорошие подозрения закрадывались в мое сознание. С Шурой, судя по всему, творилось нечто похожее — он меланхолично прихлебывал молоко и двигал желваками.

Наконец, покончив с завтраком, мы снова взялись за руки и совершили очередной намаз. Готов поклясться, что по минимуму тридцать процентов всей доброты и тепла мира в этот момент прошли через нас с Шурой и провалились в некое подобие черной дыры. Мне даже показалось, что в помещении запахло паленой серой.

Выдержав предусмотренную регламентом паузу, мы дружно поднялись из-за стола и гурьбой отправились к стенке, где висели какие-то детские рисунки. С первого взгляда на них стало ясно, что это — сегодняшний график выполнения работ по лагерю, и я вспомнил, что он называется «трудовым международным». Согласно расписания в мою задачу входило снабжение лагеря питьевой водой, а Шуру ждала вырубка леса. Мое воображение, обостренное голодом, тут же нарисовало безрадостную перспективу таскания воды из колодца двенадцатилитровыми оцинкованными ведрами, но я представил Шуру на лесоповале с бензопилой в руках, и мне полегчало.

До начала выполнения трудовой повинности у нас оставалось примерно полчаса, и я решил провести это время с максимальной пользой — достал то злополучное приглашение, перечитал его еще раз внимательно и сверил свой вольный первоначальный перевод со словарем. Меня ждало потрясение, сравнимое по своей силе разве что с известием о смерти очередного Генерального Секретаря. Там, черным по белому, напротив слова «avoid» было написано — «избегать, уклоняться». Размышляя, как потактичнее сообщить о сделанном открытии Шуре, я съел недельную порцию ногтей и выкурил пачку «Беломора».

Здесь самое время описать окружавший нас пейзаж как полноправное действующее лицо трагикомедии.

Вокруг нас возвышались горы, щедро усыпанные лесом, а на относительно ровной проплешине, размером с гектар, уместились: обширный луг, засеянный непонятно чем, несколько фруктовых деревьев, беспорядочно торчавших в самых неожиданных местах, и непосредственно «имение», расположенное на краю всего этого безобразия. Упоминания достоин сарай, на чердаке которого мы провели прошлую ночь, и у которого, к слову сказать, кроме чердака, ничего больше-то и не было, и сам «зАмок», в дневном свете оказавшийся просто большим двухэтажным домом. Был он «срублен», тем не менее, из приличного древнего камня и имел крутую черепичную крышу. Портило его одно обстоятельство — полуэтаж-полуподвал с торца здания. И даже не факт его наличия, а способ эксплуатации — в нем жила корова, козёл, пара свиней, несколько гусей и индюков, куры, а также две стаи хищников: одна состояла из кошек, другая — из собак.

От дверей «встроенного» в зАмок хлева в сторону «большой дороги» вела тропа, по которой мы вчера прибыли, украшенная лужами и свисающими ветвями деревьев. Вот ее-то и предстояло очистить от лишней растительности моему другу Шуре. Для достижения этой грандиозной цели ему выдали не бензопилу, как я ошибочно предположил, а самое настоящее мачете, правда, тупое, как нос бегемота. Расстроенный последними новостями, Шура безмолвно принялся калечить невинные деревья, сдирая с них кору и сбивая листья — на большее мачете не годилось.

Мне же, как выяснилось позже, повезло. Я поехал за водой на джипе с двухметровым гигантом по имени Августо — никаких тебе коромысел или вёдер.

Вообще, надо сказать, в зАмке процветали неуставные отношения: обязанности, не очень привлекательные, назначались иностранцам, а местные жители обходились более благородными поручениями. Тот же Августо «джиповал» за водой каждое утро, а потом остаток дня дрых под какой-нибудь ракитой. Алисия выгуливала на поводке корову и доила ее, не доверяя данного занятия никому. Кстати сказать, молоко мы пили из магазина, потому что своего хватало только котам. А «Гуру»… Что ж, оно и в Африке гуру. Двадцать четыре часа в сутки оно проводило на втором этаже зАмка, занимаясь любовью с некой Натали, по слухам — истинной парижанкой. Если оно выходило к народу, то всегда либо до, либо после «этого», а постоянные вопли Натали, эхом гуляющие в горах, надоели даже индюкам.

Между тем, первый день неумолимо превратился в вечер. Намахавшись вволю своим мачете, Шура пребывал в настроении нелюбви ко мне и моему английскому. А в лагере назревало новое действо. Нас всех собрали у разведенного костра, и «Гуру» достал дудочку. Я не знаю, сколько он в ней просверлил дырочек, но играл на ней так, будто имелась всего одна. Более того, этот новоявленный каталонский Лель напрочь игнорировал одно из величайших музыкальных изобретений — длительность нот, от чего мелодии получались у него такие же разухабистые, как тиканье метронома. Народу, однако, нравилось, и все принялись танцевать, если можно назвать танцами хоровод вокруг костра, да ещё под такую нудятину. Потом состоялись задушевные беседы о мировом устройстве и пользе вегетарианства, а потом дали отбой, на который мы с радостью согласились.

Второй день получился точной копией первого, за исключением того, что нас с Шурой обоих назначили на сенокос. Не медля ни секунды, мы отправились за необходимым инструментом к Августо, выполнявшим по совместительству функции директора по административно-хозяйственной части. Легко догадаться, что выданные нам орудия производства, одинаково тупые со всех возможных сторон, заострению не подлежали. Если бы смерть ходила с такой косой, то все наши предки были бы до сих пор живы.

Мы отправились на указанный Августо луг, чтобы явить миру чудеса русского трудолюбия. Ни о каком «коси коса пока роса» речи, конечно, не шло — солнце уже слишком высоко взобралось на небо. Но даже не этот прискорбный факт привел нас в подавленное состояние. Просто вместе с травой по всему лугу вытянулись длинные ветви какой-то ползучей разновидности ежевики. Шипы, острые и длинные, как колючая проволока ГУЛАГа, безжалостно вонзались нам в кеды. Взбешенный Шура, бросив косу, отправился искать «Гуру», чтобы высказать ему свои соображения.

Через пять минут хмурый хозяин зАмка, вырванный из цепких когтей Натали, стоял посреди поля и внимал Шуриной страстной речи на русском языке, богато сдобренной жестами и матами. От услуг переводчика они оба отказались.

— Как же они будут это есть? — возмущался Шура. — От такой жратвы вашим коровам настанет кирдык, — говорил он, изображая сначала руками рога, а потом сжимая себе горло.

«Гуру» оказался на редкость понятливым. Он успокоил нас, что бояться за коров не надо. Сено предназначено не в корм, а для подстилки, говорил он. Я представил корову, лежащую на сухих колючках ежевики, и меня первый раз в жизни пронзило сострадание. Дальнейшие препирательства ни к чему не привели, и можно смело утверждать, что советская дипломатия в тот день потерпела полное поражение.

До вечера мы выкосили добрую половину луга, повергнув в изумление своей работоспособностью, без преувеличения, весь лагерь, поэтому у нас появилась железная отмазка от обязательного костра и дудочки. Лежа на чердаке сарая и рассматривая звездное испанское небо сквозь дыры в крыше, я решил с завтрашнего дня делать зарубки в календаре. А на соседнем матраце, словно малое дитя, спал Шура, подсунув под голову кулак, и лишь легкие судороги иногда сотрясали его изможденное тело.

На третий день у нас появились отчетливые синяки под глазами, щеки ввалились, и заострились носы, включая мой, который от рождения выглядел картошкой. Мы объели недозрелую грушу, стоявшую в поле, и принялись, было, за сливу, но бдительная Алисия вместе с Августо устроила плодоносящему дереву преждевременные роды. Стоит отметить, что сделала она это очень качественно, вследствие чего наш повышенный интерес к фруктовой собственности «Гуру» охладел.

Что касается работы, то с утра нам выдали грабли и вилы, а «Гуру» объяснил, что с их помощью мы можем приступить к немедленному стогованию. О том, что сено, пусть даже на половину состоящее из железных колючек, сгорит в стогу по причине сырости, он, наверное, не знал. Мстительный Шура пообещал ему, что все будет в самом лучшем виде, и с энтузиазмом принялся за дальнейшее разорение вверенной ему части хозяйства. Он стоял наверху, а я подавал ему колючие плети и все никак не мог найти разгадки преуспевания Испании в области сельского хозяйства.

Кое-как дотянув до конца недели, мы немного взбодрились, узнав о том, что вечером всем лагерем поедем на дискотеку в город Олот, находившийся в десяти километрах от зАмка. Хотя это и противоречило заявленной в приглашении программе, да и самой сути происходящего, возроптавшая общественность вынудила «Гуру» пойти на уступки. Не скрою, нам было приятно узнать, что не только у нас есть с хозяином идеологические разногласия, и с этого момента в лагере начал формироваться некий узкий круг, оппозиция. Назовем их поименно: гречанка Лица, итальянка Федерика, австрийка Анита и финка Вирпи. Такие разные, они стали одинаково милыми подругами наших суровых испанских дней.

На дискотеку ехали, как в советской деревне: набившись по десять человек в открытом джипе, и еще столько же — в фургончике типа нашего «Москвича», называемого в народе «воровкой». Лежали друг на друге и, как потом выяснилось, не без последствий — аборигенка по имени Анна едва не изнасиловала Шуру по дороге, невзирая на крутые повороты и множество свидетелей. Выглядела девушка весьма экзотично: один ее глаз закрывала черная пиратская повязка. Вторым же она ухитрилась разглядеть в моем друге его достоинства.

Дискотека нам понравилась: приветливые молодые люди на входе с телосложением Шварцнегера, фонтаны, подсвеченные разноцветными мигающими огнями, улётная, по тем временам, музыка. Отплясав пару-тройку номеров, все бросились к бару, включая и нас с Шурой, с пятью тысячами песет на брата. Там нас поджидал очередной неприятный сюрприз: смешная бутылочка пива емкостью ноль целых тридцать три сотых литра стоила пятьсот песет. Произведя необходимые арифметические вычисления и посовещавшись со своими жабами, мы решили следовать и дальше целомудренной тропой воздержания. «Гуру» гордился бы нами, будь он рядом.

— Почему ничего не пьете? — спросила Лица, отхлебывая из своей пробирки.

Я уже собрался соврать, что не пью вообще, как вдруг Шура изрек одну из своих немногих английских фраз:

— Нету money.

Лица как-то странно на нас посмотрела и объяснила, что платить придется по-любому. На выходе. Те же пятьсот песет. За вход. А если мы возьмем что-нибудь в баре, то вход получится бесплатный.

Никогда еще в моей жизни пиво не было таким омерзительным и безвкусным.

На субботу наши каталонские затейники запланировали поход в лес под предводительством юннатов из местной школы. Рано утром нас разбудили их звонкие, наполненные энтузиазмом голоса, и мы, наскоро перекусив, кто стаканом молока, кто пучком лебеды, выехали на позиции.

«Лесом» они называли городской парк наподобие Сокольников, только чище и с меньшим количеством растительности. Дружной толпой мы подошли вслед за экскурсоводом к внушительному дубу, на котором красовалась медная табличка с гравировкой, свидетельствующей о том, что данное дерево является именно дубом. Причем, ценность вышеозначенного экземпляра заключалась целиком и полностью в том, что он, во-первых — дуб, а во-вторых — дерево, но никак не в доказанном историками факте, что, к примеру, на него мочился центральный полузащитник «Барселоны». Чуть погодя мы полюбовались клёном, и нам даже посчастливилось лицезреть ясень, но, честно говоря, восторга это не прибавило никому. Даже на лицах ко всему привычных империалистов угадывалось некоторое недоумение.

Побродив до обеда от дерева к дереву, мы расстались со школьниками большими друзьями, и те пообещали в следующие выходные непременно сводить нас в горы. Что они имели в виду? Пятый этаж городской мэрии?

А к вечеру у нас с Шурой созрела гениальная идея: мы объявили о создании клуба «любителей русского языка». Членом клуба мог стать каждый желающий. Никаких условий или требований к кандидатам, никаких ограничений. Лишь бы он предпочел общение в рамках нового клуба дудочке великого «Гуру». Результат превзошел все ожидания — к костру никто не пришел, и сердитый хозяин зАмка со своей пассией поневоле присоединился к нашей компании, сгорающей от любопытства.

Концепция клуба нарисовалась у меня только в общих чертах, поэтому приходилось много импровизировать и сочинять текст по ходу пьесы. Не возникало сомнений лишь в одном — в способе донесения до членов клуба всего богатства русского языка. Мы освободили «Пшеничную» из плена Шуриных трусов и первое заседание началось.

Так как нормальной закуски не имелось, а людей было много, решили наливать в пробку из-под бутылки. Я вывел на доске куском мела нашу родную букву «А», продемонстрировал, как она произносится, заставив всех многократно повторить, а Шура обошел с бутылкой аудиторию, словно доктор Айболит по прибытии на берег реки Лимпопо к больным обезьянам. Напитка в пробку помещалось настолько мало, что никто поначалу и не сообразил, каким зельем русские опаивали народ. И лишь после честного ответа на прямо поставленный вопрос «Гуру» в бешенстве удалился, увлекая за собой самых верных соратников.

Мы успели изучить четыре буквы, когда бутылка закончилась. Хмель (кто пил из пробок, тот знает) потянул на откровения, и я рассказал жаждущему информации собранию, как мы в России делаем бизнес. Неподдельный интерес отражался в глазах слушателей — в ту пору им еще не надоели пьяные кутежи русских нуворишей, скупивших сегодня добрую половину Средиземноморья. Особенно их потрясло мое признание о том, что деньги в русской коммерции — это не главное. А когда я поделился опытом кадровой работы на нашем предприятии, произошел конфуз. Черт меня дернул сказать, что девушек мы не берем, так как профиль у нас специфический, и женский менталитет для него не подходит. Лучше бы я где-нибудь в Гарлеме устроил лекцию о превосходстве белой расы! Лучше бы я открыл частную школу «только для русских» где-нибудь во Львове! При попустительстве со стороны мужской половины лагеря, впавшей в ступор от моей наглой откровенности, на меня всей своей немощью обрушилась женская. Тем самым моя девственность в вопросах феминизма была безвозвратно нарушена.

Как известно, даже в советской армии последний день недели — банный. В воскресенье с утра, быстренько прокатившись до кратера потухшего вулкана и ничего там не найдя, кроме таблички с надписью «кратер потухшего вулкана», мы решили заняться чисткой пёрышек. Для этого в нашем распоряжении оказалась ванна. Отличие ее от настоящей заключалось в том, что она располагалась в зарослях ежевики на расстоянии ста метров от зАмка, и никакой водопровод её не наполнял. Весь день мы помогали девчонкам таскать воду, так что к концу дня у нас не хватило сил не только для собственного омовения, но и чтобы потереть Федерике спинку, несмотря на все её убедительные просьбы.

Ограничившись обычным опрыскиванием из лохани, мы отправились на очередное заседание нашего клуба. Прошли ещё четыре буквы, но пили на этот раз греческий национальный напиток, содержавший анисовые капли от кашля. Порцию увеличили, и поэтому пробрало всех. Об отличии мужчин и женщин я не проронил ни слова, хотя некоторые злопамятные слушатели провоцировали меня на это.

С начала следующей недели стало совершенно ясно, что хозяева решили не баловать нас с Шурой разнообразием трудовых повинностей, и сенокос превратился в нашу торговую марку. Мы брали в руки тупые косы, становились бок о бок и, напевая во все горло «Косив Ясь конюшину», удалялись в чащу, где бросали инструмент и шли в горы искать пропитания. Ружья мы с собой взять не догадались, поэтому обходились дикими сливами, довольно-таки приличными на вкус, иногда ежевикой. От такой диеты мы превратились в два ходячих скелета, сдуваемых ветром, а какали один раз в три-четыре дня. Причем, этот интервал увеличивался в арифметической прогрессии.

Мы не жаловались и стойко переносили все тяготы и лишения лагерного быта. Но до сих пор остается выше нашего понимания, как этот агроном-диверсант додумался приучить к своему образу жизни многочисленных животных, населявших зАмок. Он искренне полагал, что нелюбовь к мясу можно привить даже хищникам. Частично ему это удалось. Каждое утро мы наблюдали, как Алисия вываливала посередине двора кучу банановой кожуры, картофельных очисток, гнилых фруктов и прочей ботвы, и на её «цып-цып» сбегалась вся имеющаяся в наличии живность. Свиньи и козел приступали к трапезе сразу, а вот собакам и котам приходилось чуть сложнее. Идея мирного сосуществования всех животных земли отражалась на их истощенных мордах в виде явного отвращения. Они неуверенно обнюхивали эту помойку, пробовали на зуб, затем, видимо, входили во вкус и начинали с остервенением рвать в клочья помидоры и баклажаны — только брызги летели во все стороны. Однажды меня прошибло до слёз, когда овчарка подралась с козлом за капустный лист.

Естественно, «Гуру» не вел с животными никакой воспитательной работы, а об использовании последних достижений в области «планировании семьи» не могло быть и речи. Поэтому в стаде присутствовала многочисленная молодёжь, и численность его неуклонно росла. Будучи любителем четвероногих, я попытался погладить одного котенка, но он повел себя неадекватно: начал лизать мои руки, а потом попытался откусить палец. С нежностями пришлось покончить.

Как-то раз, для проформы заглянув в расписание, я обнаружил, что на сенокос Шура отправляется один, а меня назначили дежурным по кухне. Наряд вне очереди обрадовал нас. Мне представлялась уникальная возможность попытаться состряпать что-нибудь съедобное из имеющихся продуктов. Мне дали коды доступа в кладовую, и я устроил там ревизию. На мясо, конечно, никто не рассчитывал, но кое-что найти удалось. Я сварганил салат из известных цивилизации овощей, заправил его оливковым маслом, посолил и положил одну ложку на язык — получилось вкусно. Осмелев, нажарил картошки, сервировал стол и стал ждать сигнала к обеду, гордый собой, как автомобилист, уклонившийся от взятки гаишнику. И в это время откуда ни возьмись в помещении нарисовалась Алисия. В позе злой волшебницы Гингемы она склонилась над тазом с салатом, достала буквально из-под подола маленький флакончик и в одно мгновенье посыпала каким-то порошком мой драгоценный салат. То же самое она сделала с картошкой. Предчувствуя недоброе, я обмакнул ложку в таз и лизнул её — салат больше в пищу не годился. Знакомый отвратительный привкус навел меня на разгадку рецепта превращения любого блюда в вегетарианское.

Дожив до следующей субботы, наша оппозиция наотрез отказалась идти с «юннатами» в горы и вместо этого отправилась в самоволку — на родину Дали, в город Фигерес, расположенный на побережье Средиземного моря. Наш греко-австро-итало-русско-финский коллектив, уже закаленный к тому времени в боях против гегемонии «Гуру», довольно-таки легко отстоял свое право на самоопределение. Хотя Лица, мне показалось, была близка к тому, чтобы немного проредить его нечесаную бороду. Августо, соблюдавший швейцарский нейтралитет, любезно отвез нас на автостанцию.

Выяснив, что до Фигереса есть беспересадочный автобус, мы стали покупать билеты. Каждый не только платил за себя сам, но и говорил кассиру пункт назначения. Мы встали в очередь последними, чтобы получше выучить каталонское произношение слова «Фигерес» и, когда подошел наш черёд, произнесли его. У меня со слухом и дикцией оказалось всё в порядке, а вот Шуре пришлось изрядно помучиться, прежде чем кассирша его поняла. Пересчитав сдачу, Шура обрадовался, что она ошиблась, поскольку денег дала ему больше, чем всем остальным. Однако миф о некомпетентности кассирши развеялся сразу, как только мы попытались сесть в автобус. Водила, проверив Шурин билет, указал ему рукой на другой экипаж. Выяснилось, что билет взят не туда, и сдать его обратно запрещают правила. Оказавшись на грани преждевременного финансового краха, Шура собрался вернуться назад, но тут наши девчонки взялись за дело и продали билет какому-то местному крестьянину, который ехал в нужном направлении.

Фигерес встретил нас пятидесятиградусной жарой. Выйдя из автобуса, мы словно попали в духовку, поэтому первым делом решили освежиться в море. И оно оказалось восхитительным — чистым и студёным. Наши девчонки, не особо стесняясь мужского присутствия, переоделись в купальную униформу. Нам лишь оставалось последовать их примеру, поскольку кабинки для переодевания принципиально отсутствовали. Но уже в следующий момент я понял, что мы, по сравнению с отдыхающей публикой — сущие пуритане. Пляж буквально наводнили женские особи, у которых не хватило денег на лифчики. Для советских холостяков это, безусловно, явилось тяжким испытанием. Чтобы смыть с себя позор от соприкосновения с буржуазной действительностью, я рванулся к воде и там чуть не околел — навстречу мне из моря выплыла русалка. На ней, кроме следов юности, счастья и загара, имелись только трусики, да и те — не справлялись со своей задачей. Или, наоборот, слишком хорошо её выполняли.

Уроки Фигереса не прошли для Шуры даром, но понял он их как-то слишком прямолинейно. Когда мы собрались уходить, он решил помыться под бесплатным душем из пресной воды, расположенном здесь же, на пляже. Для этого он полностью разделся и стал тщательно скрести своё молодое тело. Не сомневаюсь, будь у него мыло, он воспользовался бы и им. Увлечённый осмыслением мужественного поступка друга, я не сразу заметил, что весь пляж буквально отвернулся от моря и теперь смотрел в сторону Шуры, приводящего в надлежащий порядок свои гениталии. Лица пассажиров в проезжавших по набережной автобусах тоже светились неподдельным интересом.

Потом мы погуляли по восхитительному курортному городку и провели половину дня в музее маэстро. Там было на что посмотреть. Говорят, Дали сам создал этот музей ещё при жизни, дав тем самым лишнее доказательство своего культа личности и сумасшествия в руки завистников. Но кто осмелится бросить в него камень? Ощущение того, что мы вошли внутрь одной из его сюрреалистических картин, не покидало нас ни на секунду. Каждым штрихом интерьера, каждым предметом он откровенно издевался над посетителями, но делал это мастерски и со вкусом. Быть обсмеянным, понимать это и получать от этого удовольствие — вот моё, оставшееся на всю жизнь, впечатление от музея.

Вернувшись в лагерь в потрепанном материальном состоянии, но превосходном расположении духа, мы застали там нового участника программы. Звали его Химун, и прибыл он на нашу голову с Алжира. Путешествие его в Испанию происходило не иначе как на верблюдах, потому что чем ещё можно объяснить явление Химуна народу за два дня до церемонии опускания занавеса? Он привез с собой барабан и великолепные туземные ритмы. «Гуру» смотрел на него с любовью и полными от слёз умиления глазами. Я представил вечерний концерт для дудочки с барабаном, и мне захотелось повеситься.

Концерт к счастью не состоялся. Вместо этого «Гуру» собрал нас на спальном чердаке, где заботливая Алисия наставила парафиновых свечей и зажгла их. Какие-то палочки, источавшие благовония, дымились тут же. Весь этот антураж служил предисловием к речи «Гуру». Умытый и причесанный в таком стиле, будто следующим пунктом повестки дня являлось его укладывание в гроб, он поведал нам об антропософии[4], как о единственно возможном способе выживания человечества, а себя назвал продолжателем дела самого Штейнера. В доказательство своих слов «Гуру» показал нам толстый гламурный журнал, где на обложке стоял он сам в обнимку с козой и смотрел вдаль из окна замка. Едва услышав о том, что у всей этой ерунды есть не только предводитель, но и теоретическая подоплёка, Шура оживился, поскольку любил всякие философские штучки за их оторванность от жизни и иммунодефицит по отношению к критике.

Разгорелся настоящий бой, в котором я помогал Шуре своим окрепшим английским, и антропософия бы потерпела самое унизительное за всю свою историю поражение, если бы не ультразвуковой женский визг, повисший над лагерем. Кричала Федерика, и было от чего. Она указывала пальцем на свою постель, где, грозно вращая мандибулами, восседали два тощих скорпиона. Еще парочка нашлась у меня, а на Шурином матраце развлекались любовными играми целых пять особей.

Повисшее гробовое молчание нарушил Августо. Он заявил, что скорпионы не опасны, и что по статистике только каждый тысячный умирает от их укусов. И вообще, мы все эти ночи спали с ними в обнимку. Химун поддержал его, рассказав, как умер один его знакомый, но исключительно потому, что оказался тысячным.

Ни слова больше не говоря, Лица сгребла в охапку весь свой скарб и спустилась с чердака.

— Я буду спать в зАмке, — сказала она стальным голосом, спровоцировав на аналогичные действия всех остальных.

Августо пытался лечь костьми, чтобы не допустить нашего исхода с чердака, но его едва не растоптали, и даже аборигены во главе с Кимом и одноглазой Анной пустились наутёк, отказавшись от дальнейших поисков гармонии со всеми живыми существами. Мы буквально вломились на второй этаж зАмка, куда прежде нас не пускали, и одеяло выпало из моих рук — этот бородатый засранец имел там ванну, унитаз и нормально функционирующий водопровод.

Утром мы все, как один, отправились-таки в горы с юннатами. Надо отдать им должное, горы оказались настоящими. Около двух часов мы карабкались по тропинке вдоль бурлящей речки, получая удовольствие от пейзажа. А когда речка закончилась, упершись в скалу в виде маленького ручейка, мы повернули обратно.

После «сытного» обеда Шура завалился спать, а я один пошел проветриться. Но не успел я протопать и пяти шагов, как меня догнала Анна, испросив разрешения присоединиться к моей прогулке. Не придумав возражений, я уступил её просьбе, и мы углубились в чащу. Она расспрашивала меня про далекий Советский Союз, про Сибирь, про медведей на улицах, про Горбачёва. Я вдохновенно врал ей и всячески потакал её представлениям, почерпнутым из газет. Верила ли она всей этой ахинее или придуривалась, изображая различные эмоции на своем лице, мне было по барабану, и от этого вралось удивительно легко.

Она вдруг остановилась, схватила меня за руку и прилипла своими губами к моим. Будь я женщиной, я бы стал сопротивляться, но, как существо противоположного пола, сделать подобного кощунства не мог. Целуя её в ответ, я пытался извлечь из ситуации максимальную пользу — всё норовил разглядеть, что же находится под повязкой на её глазу, но качественная темная материя чужие взгляды внутрь не пропускала. Вспомнился Шурин рассказ о приставании Анны к нему по пути на дискотеку, и теперь он казался мне весьма правдивым.

Тем временем Анна терлась об меня всё сильнее, и я, как честный человек, пытался сообразить, придется ли на ней жениться, если наша «прогулка по лесу» перейдет опасную черту. Но всё кончилось так же неожиданно, как и началось. Она отстранилась от меня и изобразила на лице некую смесь из неподдельного удивления и праведного гнева. Казалось, она вот-вот закричит, чтобы призвать на помощь всю каталонскую полицию, но в следующую секунду она снова прижалась ко мне. Таких странно-импульсивных девушек на Родине мне встречать не приходилось.

Мы присели на пенёк и продолжили светскую беседу. Она очень сожалела, что лагерь подходит к концу, что в Барселоне не подают такой замечательной и вкусной еды, что будет скучать обо мне. Потом, узнав, что завтра за нами должны приехать Жуан и Жавье, она предложила взамен свои услуги. Её папа мог взять нас с Шурой до Барселоны, а Жуану она сегодня вечером позвонит сама из автомата в Олоте. Никакого смысла отказываться от её услуг я не видел. Шура, к сожалению, тоже.

А вечером мы всем лагерем поехали в Олот. Власти города решили порадовать своих жителей и на главной площади города установили большой экран, чтобы продемонстрировать документальный фильм об ирландской группе «U2», бывшей в те годы настоящим музыкальным откровением Европы. Зрители уселись прямо на асфальт в своих белых штанах, что было для нас полной дикостью. Но, видя, что никто не испачкался, мы осмелели до того, что легли тоже, сохраняя белизну своих рубашек. Сам фильм поразил нас куда меньше, чем чистота тротуара.

Наступил последний день лагеря. Никто ничего не делал, и даже приёмы пищи были пущены на самотек. Кто-то спал, кто-то просто слонялся без дела. Химун барабанил, мы же, вместе с Лицой, Федерикой, Анитой и Вирпи, расположились в тени чердака, опустевшем после нашествия скорпионов, и пили виски, любезно предоставленный Анитой. Легкая грусть висела в воздухе — мы понимали, что вряд ли когда-либо увидимся снова. Лица предложила провести очередное заседание «русского клуба», но энтузиазма это ни в ком не нашло.

— Слушай, — с детской непосредственностью спросил я, — а как будет по-гречески «я люблю тебя»?

Лица подозрительно посмотрела на меня, но, не увидев подвоха, расслабилась и произнесла:

— Муа ресес.

Я записал услышанное русскими буквами к себе в блокнотик, не забыв поставить ударение.

— А по-австрийски?

— По-немецки, — поправила меня Анита. — Австрийского языка в природе не существует. Их либе дих.

Я записал и это.

— Ти амо, — сказала Федерика, не дожидаясь приглашения.

Все посмотрели на Вирпи, и она, помедлив, добавила:

— Миина ррраканстансинуа*.

Шура только и смог выдохнуть по-русски:

— Ну, вы, батенька, наглец.

Он просто завидовал, что мне признались в любви сразу четыре женщины. Да ещё каких! В знак благодарности мы научили девушек русскому варианту. В устах Лицы это прозвучало примерно так:

— Крашаветс мущщина. Я лублу тебиа.

На первую часть фразы она напросилась сама — мало ли, где пригодится.

В этот момент нас позвали пить «шампанское». Вся компания расположилась на свежем воздухе у накрытого стола. Естественно, на нем лежала всё та же несъедобная фигня. Шампанское тоже оказалось «вегетарианским», что нас уже совсем не удивило. По сути это был сильногазированный виноградный сок из концентрата. И тут Шура признался мне в том, что всё это время в его сумке лежала банка тушёнки, и предложил по-тихому смыться от праздничного угощения и перекусить по-настоящему. И он ещё спрашивал моего согласия!

Дождавшись удобного случая, мы незаметно покинули «попойку», отправившись в горы любимой «тропой сенокоса». С такими торжественными лицами люди могут улетать к далеким звёздам или получать правительственные награды. Мы же шли в лес, чтобы, укрывшись от любопытных глаз вездесущих антропософов, съесть банку тушёнки, навеки осквернив мясными запахами вегетарианские окрестности. За нами, было, увязалась стая собак и кошек, черт знает как унюхавших поживу, но мы бросили им огрызок груши и они ускакали за ним наперегонки.

Открыв банку перочинным ножом, мы стали медленно есть её содержимое, тщательно разжевывая каждый кусочек и прислушиваясь к реакции организма. Вели себя во время трапезы достойно, словно перед нами лежал косяк конопли, а не варёная с лавровым листом говядина. Не чавкали и локтями не толкались. Примерно на половине банки Шура вдруг отложил ложку и сказал, что сыт, растрогав меня до глубины души. Я принялся его уговаривать съесть ещё ложечку, мысленно надеясь на отказ, как вдруг почувствовал, что тоже наелся. Невероятно! Две недели в вегетарианском режиме сжали наши желудки до размера детского кулачка. По возвращении на Родину нам предстояла долгая и кропотливая обратная работа.

Мы с болью в сердце вывалили остатки консервы на землю, резонно полагая, что бедным животным оно всё равно не принесет счастья. Пустую банку зашвырнули в заросли ежевики и вернулись к зАмку, где компания продолжала восхищаться небывалыми свойствами виноградного суррогата.

По мере приближения вечера компания стала разъезжаться по домам. Уехали наши девчонки, грудастая Эстер и ещё целая куча народу. Одних Августо отвозил на джипе до автостанции, за другими кто-то приезжал на машине, у третьих в распоряжении имелся личный транспорт. Многие посчитали своим долгом предложить нам услуги извозчиков, но мы с достоинством отказывались, ссылаясь на любезность Анны. Последним это сделал прозрачный Ким, но мы оказались глухи как к нему, так и к внутреннему голосу. Наконец, когда из гостей в лагере остался только Химун, и мы уже начали волноваться, приехал Анин папа. Взглядом опытного свёкра он пробежал по нашим исхудавшим фигурам и начал долгую воспитательную беседу с дочерью по-каталонски. Мы сразу почуяли что-то неладное, но в ответ на наши законные вопросы Анна только улыбалась и отшучивалась.

В конце концов, мы все-таки погрузились в их драндулет и доехали до Олота, где папа притормозил у автостанции, а мило улыбающаяся одним глазом Анна поведала нам душераздирающую историю о маломощном двигателе и разбитой подвеске их Боливара. «Одна побелка, купорос», — угадывались в её голосе знакомые интонации. Я слушал её и мысленно разрабатывал план, как мы пригласим её в наш международный лагерь в Сибири с ответным визитом, как напоим её паленой водкой, разденем до самой повязки на глазу и бросим на съедение комарам.

Мы остались на автостанции одни. Сверив наши финансы, купили два билета на автобус до Жироны и уже через час слонялись по тамошнему вокзалу, ожидая электричку до Барсы. Звякнули Жуану по телефону, и он обещал нас встретить у «змеиного бара». Чтобы зря не тратить мелочь, с бешеной скоростью исчезающей в щели автомата, я не стал уточнять, почему не у «волчьего». Электричка скоро подошла, и мы погрузились в неё, спросив у разных граждан (для верности), что это именно тот поезд, который нам нужен.

Путешествие наше неумолимо приближалось к концу, но только не приключения. К нам вдруг подрулила приветливая тётка в униформе и попросила предъявить билеты, после чего сразу принялась без остановки тараторить по-своему и размахивать нашими квитками в воздухе. Я потребовал англоговорящего адвоката, и она на секунду осеклась, но тут же среди пассажиров нашелся доброволец-переводчик, и нам стало ясно, что в очередной раз мы попали на бабки — поезд шёл и вправду до Барселоны, но являлся экспрессом и поэтому стоил дороже. Тетка требовала денег, много и сразу, в противном случае грозилась рвануть стоп-кран, высадить нас, вызвать полицию, наших родителей и русского консула. Суровый страж порядка нарисовался сзади неё. Мы выгребли наши кошельки и всю мелочь из карманов. То ли денег оказалось достаточно, то ли милосердие одержало верх, но она отстала от нас и пошла дальше по вагону. Больше нас никто не трогал, но мы вздрагивали от каждого взгляда в нашу сторону.

Найти «змеиный бар» оказалось не просто, хотя бы потому, что его не существовало в природе. Обойдя здание вокзала десять раз и собираясь на одиннадцатый круг, мы вдруг увидели Жуана, истуканом стоявшего возле какого-то кафе. Мы упали к нему на грудь, как к родному брату. Он успел уже изрядно поволноваться и спросил нас, где мы шлялись. Услышав про «змеиный бар», Жуан со свойственным каталонцам ехидством указал на надпись, под которой стоял. Там было написано «Snack Bar»[5], что в переводе с английского означало «закусочная».

Мы не надолго задержались в Барселоне у Жуана, проводя поучительные беседы с его папой, который откуда-то знал русский язык. Запомнилось ещё, как местные цыганки (да, они есть и там) сперли у меня из кошелька подаренные в самолете двадцать пять рублей, и как Шура долго хихикал, фантазируя на тему, что они будут с этим добром делать. Я же не сомневался, что цыганки им применение найдут.

Оставшуюся бутылку «Русской» мы распили с каталонскими парнями перед самым отъездом. В жару, без закуски и после двух бокалов пива. Растаявший Жуан выкрикивал всё время по-русски «папа дома, мама дома» и «поехали!», причем, первое выражение ему досталось явно от родителя, а второе он подцепил в СССР, и вовсе не от Юрия Гагарина.

Мы проделали обратный путь на автобусе до Мадрида, где собирались провести последнюю ночь на гостеприимной испанской земле. Адела и Бланка познакомили нас с ночным образом жизни настоящих испанцев. Он заключался в посещении баров. Встречаясь с друзьями, они считали, сколько заведений поменяли в этот вечер, и тот, у кого цифра выходила больше, становился самым крутым. Выслушав нашу печальную историю о вегетарианском лагере, девушки всё время порывались купить нам что-нибудь мясное, и мы до сих пор благодарны им за это. Особенно нам понравились жареные свиные уши под пиво. Наша неплатёжеспособность девушек больше веселила, чего нельзя было сказать о нас — мы испытывали прямо противоположные чувства. Лишь в шестом часу утра неугомонные испанки протрубили отбой, и мы провалялись в постели до самого самолета.

Пройдя регистрацию и паспортный контроль, который, в отличие от шереметьевского, больше напоминал проверку чистоты рук в детском саду, мы стали бесцельно слоняться по аэровокзалу, убивая время в ожидании самолёта. Вдруг Шура замер на месте. Он одними глазами показал мне на пол и приказал не шевелиться. На полу лежала какая-то монета. Как опытный разведчик, он наклонился завязать шнурок и незаметно сунул её в карман. Она оказалась достоинством в двести песет, что в переводе на американский язык означало два доллара. Шура был безмерно счастлив.

— Хоть куплю что-нибудь на память, — размечтался он.

Если вы захотите наказать провинившегося, дайте ему двести песет и заставьте сделать покупку в «Duty Free». Через полчаса Шура вышел из магазина, прижимая к груди конусовидную бутылку, наполненную какой-то зеленой густой жидкостью. Внимательно изучив наклейки, мы пришли к радостному заключению, что в бутылке находилось спиртное, пригодное не столько для заживления царапин, сколько для употребления внутрь. Иначе, что могли обозначать проценты в правом верхнем углу? Ошибались мы или нет, история молчит до сих пор, поскольку во время набора самолётом высоты с бутылки почему-то сорвало крышку, и её пенистое зелёное содержимое, сильно напоминающее антифриз, вылилось на Шурино многострадальное нижнее бельё. От дегустации продукта путем вылизывания внутренностей сумки мы оба категорически отказались.

Родина встретила нас многочисленными окурками на доисторическом мраморном полу, суровыми пограничниками, бдительно рассматривающими наши небритые физиономии, наглыми и оттого милыми сердцу таксистами, свежим ветерком и лёгким матерком, да мало ли, чем ещё…

Через пару часов мы очутились в Домодедово, чтобы пересесть на другой рейс, в киоске купили палку полукопченой колбасы, сели прямо на немытый пол аэровокзала и, упиваясь свободой, стали уписывать отечественный мясной деликатес, запивая мутным и теплым «Жигулевским».

Мы были дома.

Неожиданно у меня что-то хрустнуло во рту, и я осторожно извлек оттуда сломанный зуб. Шура не успел порадоваться за меня, как с ним случилось то же самое. Кого винить в том, двухнедельную диету или производителя колбасы, я судить не берусь.

Сергей Боровский

Москва, 2005

Примечания

1

Если вам не терпится узнать, что скрывается под словом «avoid» на самом деле, вы можете запросто посмотреть в английский словарь, однако в таком случае я не гарантирую вам полноценного эстетического наслаждения от прочтения рассказа.

2

Интересно, знает ли сегодняшнее поколение об этой древней советской профессии?

3

песета — национальная валюта Испании, сто песет — примерно один доллар.

4

антропософия — мистическое учение о человеке, включающее методику самоусовершенствования и развития предполагаемых тайных способностей человека к духовному господству над природой.

5

snake (англ.) — змея, snack — закуска.

Content

Сергей Боровский
Уроки английского

Примечания