Алина Егорова

Рубины леди Гамильтон

20 апреля 2010 г

Утро выдалось ясным и теплым, с легкой апрельской свежестью и запахом сырости. Вода в Разливе стояла спокойная, с едва заметной рябью молочного цвета. Когда-то это место считалось глухоманью, берег покрывали заросли камыша, дороги были непроходимыми. Теперь здесь организовали зону отдыха близлежащего города Сестрорецка. Лес стал лесопарком с асфальтированными дорожками, скамейками, пикниковыми лужайками и удобными спусками к воде. Прежними остались только заросли камыша. Они шуршали сухими листьями, что-то нашептывая ветру, ветер отвечал им тихим завыванием. Если бы камыши умели говорить, они многое бы рассказали и тем самым очень помогли бы следствию. Тогда бы стало ясно, кто побывал на этом берегу и кто засадил нож в голову лежавшему в камышах мужчине. Но камыши продолжали шуршать, ничуть не желая прояснить картину, и следственной группе приходилось работать, как обычно, – без посторонней помощи.

Пенсионер Федор Цветков каждое утро совершал забег вдоль озера. Рядом с ним бежал его фокстерьер Кеша. Кеша был большим лентяем и все время норовил рвануть напрямки, сокращая дистанцию. Еще он любил всюду совать свой нос – то за птицей погонится, то к велосипедисту прицепится, – в общем, компаньон для спорта из Кеши был сомнительный. Этим утром Цветков, как всегда, трусцой бежал по дорожке, Кеша скакал рядом, то отставая, то забегая вперед. В какой-то момент песик перестал попадаться на глаза, и пенсионер почуял неладное.

– Кеша, сукин сын! Куда ты делся?! – выругался Цветков. Он был очень недоволен, что приходится прерывать тренировку.

Со стороны Разлива послышалось тявканье. Смачно сплюнув, пенсионер неохотно свернул с дорожки на свежую весеннюю грязь и направился к побережью.

– Кеша! – позвал он еще раз. Питомец на зов не шел, он стоял на песке и лаял на камыши.

– Я подхожу, а там этот лежит. Вроде прилично одет, на бомжа не похож, – объяснял позже Цветков прибывшим по его звонку милиционерам.

– Дня три он тут примерно, – предположил эксперт Николай Потемкин, осмотрев покойника.

Убитому было тридцать четыре года, звали его Александром Леонидовичем Рыжиковым. Все это стало известно из водительского удостоверения, обнаруженного в его нагрудном кармане. Рыжиков был одет в добротную спортивную куртку поверх тонкого свитера, в синие фирменные джинсы и легкие итальянские туфли. Нож, которым его убили, был не простым, в том смысле, что такие ножи не продаются в обычном хозяйственном или охотничьем магазине. Деревянная ручка с наклейкой из органического стекла, на ручке выжжен узор, напоминавший африканские мотивы – то ли буквы, то ли просто какие-то каракули. Определенно, нож самодельный.

– Хоть что-то, – пробурчал капитан Юрасов. Он знал, что дела вроде этого, когда труп обнаруживают где-нибудь в безлюдном месте, легко не раскрываются, а самодельный нож – это какая-никакая, но подсказка. Выделялась еще одна деталь – нож всадили ровнехонько в переносицу покойного.

– Чтобы так метко швырять ножи, нужна особая сноровка, – сказал Потемкин, словно читая мысли Антона.

– Что ты имеешь в виду? Его убил профессионал?

– Не обязательно. Хотя, возможно, убийца имеет отношение к цирку, скажем, работает – или работал – метателем ножей. А может, он военный из специального подразделения, где требуется отличное владение холодным оружием. Но чтобы воткнуть нож таким образом достаточно просто хорошей тренировки. Вполне вероятен и любитель. Силы тут особенной не требуется, надо лишь обладать поставленной рукой. Убийцей может быть и женщина, но тогда рост у нее не ниже, чем у Рыжикова, то есть метр восемьдесят.

– Это уже фотомодель какая-то получается, они все долговязые. – Юрасов сам имел рост под сто восемьдесят и поэтому девушек выше себя считал долговязыми. – Такую дылду и найти легче. Среднестатистические женщины гораздо ниже… А это что? – прервал он собственные рассуждения, увидев, как эксперт извлек нечто из кармана убитого.

– Колечко с рубинами, семнадцатый размер, – определил на глаз Николай.

Он показал Юрасову кольцо из белого золота с тремя крупными камнями темно-красного цвета, похожими на слезы, выплаканные раненым сердцем. Их обрамляла звездная россыпь сверкающих бриллиантов. Кольцо было красивым и изящным. Несомненно, оно предназначалось для женщины.

– Точно. Дело не обошлось без фотомодели, – утвердился в своей догадке Юрасов.

Андрей Владимирович Левашов, подтянутый, но с уже обозначившимся брюшком, шатен, с едва заметной проседью на висках, сидел в коридоре РУВД, ожидая назначенного времени. Он явился заранее и вид имел крайне обеспокоенный и печальный.

– Кто же мог подумать, кто же мог подумать… – запричитал Левашов на манер деревенской кликуши, когда Юрасов пригласил его в кабинет и завел разговор о Рыжикове.

– Как вы думаете, что его могло привести на берег озера?

– Не знаю. Он был непредсказуемым, и если мы не назначали совместную встречу, он о своих планах никогда не извещал.

– Когда вы его видели в последний раз?

– В прошлую пятницу. Да, именно тогда. Мы встретились в нашем офисе, обсудили один проект, а потом я поехал по своим делам, а он остался работать.

– И с тех пор вы ему не звонили?

– Нет, а зачем? Мы с ним все срочные рабочие вопросы уже решили.

– Что вы можете сказать о личной жизни вашего друга?

– Он никого, и меня в том числе, в нее не посвящал. У него всегда были женщины, но долго они не задерживались.

– При нем было найдено кольцо. Вот это. – Юрасов положил перед Левашовым кольцо с рубинами. – Для кого оно предназначалось?

– Не знаю. Никогда раньше этого кольца не видел. Может, для очередной подружки? Саня был нежадным и легко делал дамам подарки.

Из наведенных справок следовало, что Александр Рыжиков вырос в интернате, куда отдали его любившие выпить родители. Отец Александра умер одиннадцать лет тому назад, а мать, Зоя Ивановна, до сих пор проживала на станции Горская. Раньше Горская была поселком, с одинаково бедными деревянными домами, с водопроводом на улице и печным отоплением. Теперь она превратилась в дачный поселок, из-за своей близости к городу и Финскому заливу ставший весьма престижным. Богатые многоэтажные коттеджи постепенно вытесняли старые деревянные домики, их оставалось все меньше и меньше. Но избушка Зои Ивановны упрямо продолжала торчать среди новостроек, как сорняк на розовой клумбе. Старая, с пустыми глазами на испитом лице, в туфлях со стертыми до пятки каблуками и в мужской рабочей фуфайке, женщина сама напоминала никому не нужный сорняк, который не раз уж выкорчевывали, а он вопреки всем законам жизни продолжал существовать.

Спрашивать о жизни сына Зою Ивановну было бесполезно. На явившегося к ней с расспросами Кострова она отреагировала равнодушно, лишь бессмысленно хлопала выцветшими глазами и бормотала что-то невнятное. Разговор наладился только после того, как Михаил достал из портфеля бутылку «Столичной» и поставил ее на засиженный мухами стол в кухоньке-живопырке с засаленным крохотным окошком.

– Сразу видно, приличный человек, – похвалила Зоя Ивановна гостя. – Не с пустыми руками пришел!

Хозяйка мигом «организовала» две замызганные рюмки. Подумала немного и протерла их сомнительного вида полотенцем, больше походившим на тряпку. Рюмки от этого чище не стали, но это ее ничуть не смутило. Аккуратно, чтобы не расплескать, Зоя Ивановна наполнила их водкой.

– Земля пухом! – произнесла она тост и махом опустошила рюмку. Костров лишь пригубил напиток.

– Стоп, – остановил он вошедшую во вкус хозяйку. – Потом допьете. Вы давно видели вашего сына?

– Ой, давно. Совсем давно! Сколько я его нянчила, сколько бессонных ночей провела, а он мне чем ответил? Продукты привезет раз в месяц – и поминай, как звали. Разве я, старая, больная, ему нужна? Столько ночей бессонных, столько ночей…

– Так когда он вам продукты в последний раз привозил?

– Не помню. Да ты сам посмотри в холодильнике, если он полный, то сына мой на днях и был, а если там пусто, то уж, значит, недели три как прошло, не меньше.

Миша открыл новый двухкамерный холодильник, выделявшийся своим чистым обликом среди прочего кухонного хлама. Холодильник был забит до отказа всякой снедью. Он взял пакет с помидорами, на котором белел ценник с датой – семнадцатое апреля и время – двенадцать двадцать две. Рыжиков был убит около шестнадцати часов того же дня. Горская находилась рядом с Разливом. Получалось, что Рыжиков в субботу закупил продукты, отвез их матери, а потом зачем-то приехал на берег озера.

– Скажите, Зоя Ивановна, в котором часу у вас был сын, приехав сюда в последний раз?

– Не знаю, я его не видела. Спала, наверное. Или к Савельевне на станцию ходила. Сын со мной разговаривать не желает, о чем ему со старой больной матерью говорить? Приедет, как кот, сам по себе, выгрузит харч и уедет. Вон холодильник какой огромный купил. Откупился! А мать ему не нужна. Зачем ему мать?

Александр Рыжиков был зарегистрирован в Петербурге, на Малой Посадской улице. Там же он и проживал. Он совместно с Андреем Левашовым являлся совладельцем туристической фирмы «Удача». Фирма процветала, и никаких претензий со стороны госслужб к ней не имелось. После смерти Рыжикова его часть капитала переходила к Зое Ивановне, поскольку никаких других родственников он не имел. Левашов был не только партнером Рыжикова по бизнесу, но и его другом. Поэтому и стал первым подозреваемым.

– Бизнес без трений не бизнес. Наверняка они что-нибудь не поделили. Наша задача – выяснить, что именно. Оттуда и плясать, – размышлял вслух следователь Тихомиров. – То, что доля Рыжикова достанется его матери, наводит на мысль, что Левашов постарается ее выкупить. Пожилую женщину, неискушенную в финансовых вопросах, легко обмануть и завладеть фирмой целиком. Наверняка Левашов преследует именно эту цель.

Оперативники были согласны со следователем. Мотив у Левашова, хоть и завуалированный, но имелся налицо. Доля Рыжикова, выраженная в цифрах, выглядела внушительно. «За такую и убить не грех», – подумал Антон.

Одно обстоятельство портило все дело. У Левашова на момент убийства было стопроцентное алиби. В то время, когда Рыжикову всадили нож в переносицу, он находился в ресторане на площади Победы. У него там была назначена деловая встреча. Партнер не пришел, и Левашов прождал его больше часа. Это подтвердили официант и метрдотель ресторана. Если допустить погрешность во времени определения наступления смерти, то все равно Левашов не успел бы – от площади Победы слишком далеко, чтобы оказаться в Разливе в момент убийства. Разве что долететь на вертолете.

– Киллера нанял, собака, – резюмировал Юрасов.

– Угу. Только киллер этот должен быть весьма специфическим, раз использовал такое приметное оружие. Дождемся экспертизы, может, она что-нибудь прояснит.

Эксперт с заключением не торопился, ибо, кроме ножа, проходившего по делу Рыжикова, у него на очереди был еще вагон и маленькая тележка вещдоков. И тоже срочных, и тоже неотложных. Нетерпеливый Юрасов, бессовестно пользуясь своей давнишней дружбой с экспертом Потемкиным, основанной на проживании в одном доме, постоянно ему названивал, напоминая о своей персоне, и взял-таки Николая измором.

– Ладно, приезжай, – сказал он по телефону. – Заключение не дам – не готово еще, но кое-что расскажу.

Антон не заставил себя ждать. Через полчаса он сидел в лаборатории и внимательно слушал Потемкина.

– Нож довольно-таки старый, ему как минимум лет двадцать. Изготовлен кустарным способом, можно сказать, на коленке. Такие ножи раньше делали пацаны для своих дворовых игр. Сейчас дети во дворах не играют, все больше за компьютерами сидят и по Интернету общаются. А вот раньше собиралась детвора разных возрастов и затевала игры: салки, прятки, казаки-разбойники – во что только не играли. В ножички, фантики, в карты по подъездам дулись на интерес и на деньги. Ножички – это отдельная история. Каждый уважающий себя пацан имел ножик. Их делали сами, выменивали друг у дружки, покупали. Начертят на земле круг, поделят его на сектора по количеству игроков, каждый стоит на своем секторе и по очереди «грабит» соседей. Воткнется ножик в землю – значит, можно грабить и присоединить отвоеванную территорию к своей. Чтобы воткнуть нож в землю, нужен навык, это только кажется, что все просто. Существуют разновидности бросков: с ладони, с плеча, левой рукой… Пацаны часами оттачивали мастерство, чтобы побеждать в игре.

– А родители? Как же они позволяли им играть с холодным оружием?

– Во-первых, в большинстве случаев ножи эти на холодное оружие не тянули: лезвие короткое. Во-вторых, пацаны обычно свои ножички от родителей прятали. Это сейчас мамы-папы своих чад аж до совершеннолетия всюду за руку водят, а раньше малышня во дворах одна гуляла, мамаши только в окна иногда поглядывали. Или поручали малышей старшим детям, и считалось, что те за ними присматривают. Я сам с четырех лет гулял под присмотром старшего брата. У нас с ним разница – два с половиной года. Какая из него нянька? Тем не менее мать не боялась нас вдвоем на улицу отпускать. Мы гуляли в своем дворе и в соседний на карусели ходили, а как подросли, так и вовсе по всему району бродить стали. И ничего с нами не случалось.

– То есть ты хочешь сказать, что этот нож родом из детства?

– Похоже на то. И еще хочу обратить внимание на рисунок на рукоятке. Скорее всего, это надпись. Такие буквы я видел на одной картине, привезенной моим знакомым из Африки.

– Ну и что же там написано?

– Ишь, какой быстрый! Я тебе не переводчик с черт-те какого на русский. Хочешь получить результат, наберись терпения.

– Ладно, ладно, я все понял. Как бы нам ускорить процесс? – льстиво улыбнулся Антон.

– Всем бы вам ускорить. Через десятку!

– Понял – не дурак.

Ближайший к управлению гастроном находился в десятом доме по Подьяческой улице. Его оперативники и прозвали «десяткой» и часто покупали там всякую съестную всячину для экспертов, чтобы побыстрее получить от них заключение.

– Ну, это не обязательно, – театрально изобразил смущение Николай, когда Юрасов вернулся с подношениями. Капитан держал в руке бутылку «Старого Кенигсберга» и пачку печенья с малиновой прослойкой. – Печенье не обязательно, говорю.

– Это я себе к чаю взял, – пояснил Антон.

Вика

Вику считали слегка придурковатой. Всегда. Нет, она не обижалась. Во-первых, уже привыкла, а во-вторых, на правду не обижаются. Для мужчин Вика была «прелесть, какая дурочка», дамы же, наблюдая рядом с ней очередного поклонника, язвительно говорили: «Дурам везет!» В жизни Вике скорее не везло, чем везло. Отец отсутствовал напрочь, мать работала посудомойкой в школьной столовой. И, что совсем плохо, в столовой той школы, где училась Вика. Сначала девочка этим очень гордилась – не каждый мог на перемене сбегать к маме, а она могла. Когда их класс обедал, Вика всем гордо говорила: это моя мама! Она показывала ручонкой в сторону приемки грязной посуды, где стояла женщина в белом халате работника общепита. «Ну и дура!» – сказала Маринка. У Маринки мама работала бухгалтером и с утра до позднего вечера пропадала в офисе. Ее даже на линейку в первый класс привела бабушка. Тогда Маринка назвала Вику дурой из обиды, но оказалась не так уж не права. Позже, когда Вика стала постарше, она узнала, что быть посудомойкой плохо. Ей этого никто не объяснял, она сама все поняла – по интонациям, с которыми взрослые и подражавшие им дети отзывались об этой профессии. Стало понятно плохо скрываемое брезгливое отношение учителей, которое они проявляли к Вике. Она-то думала, что это все из-за ее не слишком смирного поведения и плохого прилежания в учебе. А оказалось… Так мерзко, горько и ужасно больно. Ее словно бы при всех отхлестали по лицу! С этим пониманием весь мир для Вики вдруг перевернулся и из радостно-светлого стал неуютным и колючим. Краснов – еще тот оболтус, разгильдяй, с вечно невыученными уроками, забытыми тетрадями и формой для физкультуры, а вот его Светлана Николаевна любит и ругает как-то по-особенному. Вика не раз слышала, как в очередной раз, отчитывая Краснова, учительница говорила: «У тебя мама с высшим образованием, а ты…», или: «Мне жалко твою маму, такую умницу, с высшим образованием…» Она всегда делала упор на этом словосочетании – «высшее образование». Тогда, в пятом классе, Вика смутно понимала, что такое высшее образование. То есть, что такое образование вообще, она знала, и слово «высшее» тоже было понятным. Даже что такое высшее образование, она догадывалась, а вот почему из-за него такой ажиотаж поднимают, ей было непонятно. «Все профессии нужны, все профессии важны», – учили их в начальных классах, а потом выяснилось, что нужны-то нужны, но не все одинаково уважаемы.

Вика пришла домой и спросила у матери, какое у нее образование, и получила короткий емкий ответ – среднее. «Иди, делай уроки», – сердито добавила она, но девочка не отставала. «Почему?» – последовал невинный детский вопрос. «Потому», – весомо ответила мать, давая ей понять, что разговор закончен. Раиса Александровна, когда-то красивая, рано постаревшая женщина, достала из холодильника мясо, затем стала выбирать овощи для супа. С готовкой можно было повременить – оставались еще борщ и котлеты, которых хватило бы на три дня. Но нужно было отделаться от дочери с ее неудобными расспросами, а для этого ничего другого, кроме жуткой занятости, Раиса Александровна не придумала. «Почистить картошку?» – предложила свою помощь Вика. «Не надо. Я сама. Лучше учи уроки». Вика ушла, как ей было велено, учить уроки. Вернее, сидеть над раскрытым учебником и заниматься чем угодно, только не уроками. Она рисовала на клетчатом тетрадном листе принцесс и не знала, как тяжело сейчас на душе у матери. Она своим вопросом об образовании наступила на ее больную мозоль и даже не заметила этого. Вика не понимала, почему для матери так сложно все рассказать, а не ограничиваться многозначительным «потому», словно она маленькая и объяснять ей еще рано. Если бы она знала, какая горькая судьба стоит за этим «потому», сколько разочарований пришлось пережить ее матери, то больше не приставала бы к ней, но мать ничего не говорила, а сама Вика догадаться не могла.

Раечка Грановская – дочь директора целлюлозно-бумажного комбината и заведующей центральной городской библиотеки. Ей, отличнице и красавице из прекрасной интеллигентной семьи, все пророчили большое будущее. Волнистые каштановые волосы, черты лица утонченные, резкие, но красивые. Киноактрисы с такой внешностью обычно играют роковых красавиц с трагической судьбой. Они не могут играть мягких, домашних женщин. Такие и в фартуке с рюшами выглядят царственными тигрицами или жестокими стервами. Никто и не ожидал от Грановской, что после школы она выйдет замуж и осядет дома. Она готовилась к поступлению в университет, на факультет иностранных языков. Любые учебники, репетиторы – Грановские ничего не жалели для дочери. Раиса не сомневалась в своих силах, она уже представляла себя в загранкомандировках в роли переводчицы. У нее обязательно появятся цветастые жакеты и туфли с открытой пяткой, большие, на пол-лица, очки в белой оправе и клетчатая юбка в складку, как она видела в одном американском фильме. Но поступить в первый год Раечке не удалось. На второй – тоже. Потом у нее опустились руки, завелись женихи и любовь, как лекарство от скуки.

Викин будущий отец был парнем красивым, статным, престижным. Он доучивался на последнем курсе политехнического института и подрабатывал на стройке. Впереди маячило место в конструкторском бюро с хорошими перспективами и приличным окладом. В общем, парень был видный. Он даже предложил – надо им пожениться. Свадьба не состоялась – жених как-то не так себя повел, не то сказал, не подал вовремя руку, как требовали правила этикета, чем вызвал у «девочки из хорошей семьи» недоумение. «Я не хочу выходить замуж за плохо воспитанного человека», – с пафосом сказала Раиса. Далее, по ее идее, должны были последовать извинения и обещания исправиться, но Викин отец был мужчиной гордым. По два раза он руку свою не предлагал. «На нет и суда нет», – сказал он и откланялся. О том, что скоро появится Вика, он не знал. Впрочем, Рая тоже ничего еще не знала. Когда ее скорое материнство стало заметно всем, она продолжала держаться царевной. «Если любит – вернется, я за ним не побегу!» – заявила она. Наличие заботливых родителей гарантировало достаток с дитем на руках и без мужа. Имея крепкий тыл, легко изображать гордую барышню. Грановские не одобряли поведение дочери, но укорять ее не стали. Ее жизнь, ей и решать, рассудили они.

Раису словно кто-то сглазил. Черная полоса началась с того дня, когда она провалилась на вступительном экзамене по русскому языку. И ведь ошибка была глупейшей. Она написала слово «шел» через «о». А потом из-за волнения еще в двух словах допустила непростительные ошибки. Да никогда в жизни она не писала «прекрасный» с двумя «с»! И то, что «незваный» пишется слитно, Рая тоже отлично знала, а вот написала почему-то раздельно. Преподавательница, читавшая ее работу, смерила ее недобрым взглядом, подозрительно посмотрела на пятерку за сочинение в экзаменационном листе и влепила рядом «неуд» за русский устный. Вызубренные Раисой правила она и слушать не стала – зачем, если и так ясно, что сочинение списано? Подруги ее все поступили, кто куда. Их закружила веселая студенческая жизнь, в которой Раиса чувствовала себя чужой. Дружба их потихоньку таяла. Рае было стыдно, что она не сумела поступить. Даже некоторые безнадежные троечники из ее класса пополнили собою стройные ряды студентов, а она осталась неприкаянной. Самолюбие заставляло ее ограничить встречи с приятельницами и не выходить в свет, пока не настанет момент, когда можно будет в компании непринужденно поддерживать беседу об учебе и прочих студенческих делах, а не отмалчиваться, сидя в сторонке.

У отца на работе что-то не ладилось. Он всегда был очень ответственным человеком и переживал за службу. Руководить огромным коллективом – дело не простое. За свою трудовую жизнь он получил множество наград и, увы, заработал гипертонию. Однажды вечером, когда Грановские ждали к ужину главу семьи, раздался телефонный звонок. «Александра Борисовича увезла «Скорая». Он в больнице…» На похоронах было много людей, цветов; проникновенные речи, награды на бархатной подушечке. «Он всей душой был предан работе. Такие люди – огромная редкость», – говорили о нем. Семье безвременно ушедшего товарища обещали поддержку. Сначала все так и было. Материальная помощь, путевки в санаторий, место для ребенка в детском саду для «своих». Потом звонки стали звучать все реже и наконец прекратились. Неожиданно слегла с болезнью мать Раисы. После смерти мужа она сильно сдала. У нее и раньше был непорядок с сердечно-сосудистой системой, но за последний год здоровье очень уж сильно пошатнулось.

Родители Раисы ушли из жизни друг за другом. Молодая женщина сидела в кухне и думала, как свести концы с концами при своей скудной зарплате лаборанта НИИ с малолетним ребенком на руках. «Трешка» Грановских оказалась ведомственной, и Раису попросили съехать из нее в положенную ей по закону «однушку». Вика подрастала, ее на что-то нужно было кормить и одевать. Сама Рая давно уже не носила модных цветастых жакетов и лакированных туфель, которые раньше ей покупали родители. Она готова была помириться со своим несостоявшимся мужем, но того в городе не оказалось. Поговаривали, что он уехал за полярный круг, на заработки. Лаборанткой было работать удобно и не тяжело – всего четыре часа в день и, что немаловажно, среди интеллигентных людей. Когда были живы родители, Рая работала в НИИ для стажа и чтобы бывать на людях. Она продала все, что только сумела: книги, хрусталь, украшения, но все равно на жизнь не хватало. Персонал школьной столовой и детей персонала кормили бесплатными завтраками и обедами, зарплата посудомойки была выше, чем у лаборанта, рабочий день тоже укороченный, а также удобно было приводить дочку в школу и уводить домой. На этом плюсы новой работы заканчивались. Никому из знакомых Раиса не говорила, что работает посудомойкой. Она, девушка из хорошей семьи, знала, какая это низкая социальная ступенька, и ей было очень стыдно, что она оказалась здесь. Конечно же, временно! Раиса никогда не переставала верить, что скоро все изменится. Встретится тот самый, достойный ее мужчина, возьмет ее за руку и отведет в хорошую жизнь. Она, наконец, поступит в институт. Пусть не на факультет иностранных языков – бог с ним, главное, что поступит, и появится у нее диплом о высшем образовании, как у всех интеллигентных людей. Не для того, чтобы работать на любимой работе, а просто потому, что так положено.

Время летело быстро. Казалось, еще вчера она носила приталенное платье из кримплена. Раиса приложила к себе синее в мелкий цветочек платье и убрала обратно в шкаф. Оно вышло из моды и стало ей мало. «Пусть лежит. Может, Вика когда-нибудь наденет». Черные туфли с узким ремешком. Красивые, но ношеные, хоть и недолго, сзади царапина. Рая взяла у дочери черный фломастер и закрасила царапину. В комиссионке их взяли охотно, приемщик сказал, что продадутся туфли быстро, но деньги обещал выплатить только после реализации.

С Викой что-то происходило. Она стала замыкаться в себе и просила перевести ее в другую школу.

– Куда я тебя переведу? Поблизости других школ нет.

– А та, что через сквер?

Через сквер была отличная новая школа, она находилась даже ближе той, в которой училась Вика, но их дом был приписан не к ней. А главное, что она называлась гимназией и обучение в ней требовало немалых затрат.

– Там нет мест.

– Ага, нет, – обиженно засопела девочка. – А Маринка и Вовка туда перешли, еще и Краснова после каникул туда перевести собираются.

– Ну, значит, они успели, а теперь мест нет.

Соседняя школа была престижной, в программе числились полезные дополнительные занятия, имелись интересные кружки, проводились экскурсии. Но все – за деньги. Кто мог платить, тот устраивал своих детей в гимназию. Каждый желал для своего ребенка лучшего, поэтому родители не скупились на образование, последнее отдавали, но за гимназию платили. Такое положение царило повсюду. Это были не поборы, а официальная плата: за ремонт, за охрану, в фонд класса… В обычных школах деньги с родителей тоже брали, но не так много. И там можно было нормально выучиться при желании, пусть не так эффективно, как в гимназиях, без углубленного изучения иностранных языков, основ экономики и прочих наук. Самое неприятное, что в обычных школах в основном оставались дети из неблагополучных семей. Полное отсутствие интереса к учебе, сквернословие, дикие нравы дворовой шпаны. И в этой среде – Вика. Раиса Александровна при всем желании не могла бы оплачивать приличную школу. Она сама перешла работать в гимназию – там посудомойке больше платили, и Вике уже не приходилось ее стесняться. Ничего другого для дочери она сделать не могла.

Как ни странно, Вика не связалась с дурной компанией. Со своими одноклассниками она не дружила, но и не враждовала. К шестому классу, когда все благополучные дети перешли в гимназию, Викин класс поделился на две враждующие группировки.

Две девочки – Кира и Рита – два лидера. Вместе они были невозможны. Во время любой совместной внеклассной работы между ними обязательно возникали ссоры. Все, что смогла сделать классная дама, это разделить класс на звенья. Два звена девчонок и оставшиеся три – мальчишечьи. Это как-то спасало ситуацию: игра в волейбол – первое звено против второго, субботник – первое звено собирает листья, второе моет окна и так далее.

У каждой девочки-лидера были особо приближенные друзья. У Риты – Кристина и Вера, у Киры – Лиля и иже с нею. Однажды в рекреации на ровном месте возникла драка. Вера с Лилей лежали на полу и дрались как бы понарошку, с улыбками на лицах. За каждую из них, как на соревнованиях по боксу, болели «трибуны», где самыми активными болельщицами были звеньевые. Было заметно, что драка давно перешла грань «понарошку», но никто девочек не разнял.

Можно переходить из звена в звено, но не состоять ни в каком вообще – нельзя. При смене звена автоматически меняется и круг «друзей». Мальчиков в классе было больше. Они в девчоночьи разборки не вмешивались, но тоже разделились на своих и чужих. Если кто-то из них общался с девочками из первого звена, он становился врагом для звена второго. Все это знали, все с этим мирились. Две девочки сумели заставить вращаться вокруг себя всех, включая мальчишечье большинство и классного руководителя. Несомненно, они были сильными лидерами. Им бы на баррикады…

И ведь обе – не первые красавицы в классе! И даже не вторые. Кира училась на «четыре» и «пять» (на одни пятерки во всей школе не учился никто), имела зычный командный голос, была плотного телосложения. Не толстая, а именно плотная, с широкой костью и тяжелая. Насколько тяжелая, Вика ощутила на себе. Как-то, оставшись после уроков, они с Лилей и Кирой играли – переворачивали друг друга. Располагались друг напротив друга и сцепляли скрещенные руки. Между ними вставал третий участник игры, который при движении рук переворачивался сначала вниз головой, затем вновь оказывался на ногах. Лиля была стройной и перевернулась легко. Вика и подавно. Ее Кира могла перевернуть и в одиночку. А вот с Кирой дело не заладилось. Вика с Лилей перевернули ее вниз головой и не удержали. Звеньевая сползла на пол, но не ушиблась. Она была отходчивой – ругнулась, но зла держать не стала. Учителя ей симпатизировали за хорошее прилежание и за ее положительность. Она была положительнее Риты.

Рита прыгала с «тройки» на «четверку», по мнению учителей, была неглупой девочкой, но с ленцой. Очень обаятельной, но обаяние это, будь она взрослой, назвали бы порочным.

Высокая, стройная, с плоским лицом. То, что лицо плоское, подметила, конечно же, Кира. Риту так и дразнили враги – плосколицая. Кирино телосложение в сочетании с ее простой фамилией, производной от слова «козел», давали множество вариантов для кличек. Ритина фамилия тоже была простой, но происходила от мужского имени и ничего обидного придумать не позволяла.

После девятого класса Рита из школы ушла. Кира, как ни странно, тоже. С уходом лидеров разделение на звенья упразднилось, но разрозненность осталась. Мальчиков в классе стало еще больше, чем девочек, – один к трем, но они по-прежнему оставались в моральном меньшинстве.

Вика умудрилась занять нейтральную позицию – она была не за «наших» и не за «ваших», при этом со всеми поддерживала одинаково ровные приятельские отношения. Если бы учителям было до нее дело, они разглядели бы в Вике дипломатические способности. Не каждый взрослый сумеет на протяжении нескольких лет балансировать между двух огней, а она, девочка с неокрепшей психикой, – смогла. Выжить в непростом подростковом мире ей помог легкий характер и качество, называемое окружающими – «с придурью». Школу Вика окончила на «четверки». На фоне остальных учеников она училась неплохо, хотя и без желания. Вопреки наставлениям матери в институт она не пошла. На дворе давно уже пышным цветом цвел капитализм, а Раиса Александровна продолжала жить прошлым. Она верила, что в высшей школе можно учиться бесплатно. Учатся же некоторые! О том, что ее дочери с весьма посредственными знаниями на бюджетное место не пробиться, она думать не хотела. Зато Вика оказалась куда реалистичнее своей матери. Она объективно оценила свои шансы, решила, что пока в институте ей делать нечего, и беспечно заявила: «Потом поступлю». Ей не терпелось поскорее вырваться во взрослую жизнь, а студенчество казалось продолжением учебы в школе.

Очень скоро Вика поняла, что взрослая жизнь – далеко не сахар, особенно в самом начале, когда у тебя нет собственной ниши и приходится метаться в ее поисках. Оказалось, что в семнадцать лет не так просто найти работу – никто не хочет связываться с несовершеннолетними. Поработав распространителем рекламных объявлений и зазывалой в салоне обуви, Вика угомонилась и пришла к мысли, что неплохо бы продолжить образование. Где и какое именно, она пока определиться не могла. Не было у нее с детства мечты вроде: «Хочу стать балериной (врачом, учительницей младших классов…)». Со временем мечта о будущей профессии так и не появилась. Вике было интересно многое, но интерес этот оставался очень поверхностным – вроде бы и то дело ее привлекает, и это, но ненадолго и не настолько, чтобы посвятить ему всю жизнь. Тем не менее следовало куда-нибудь приткнуться, чтобы не терять зря время. Ей стало уже все равно, где учиться, главное, чтобы учеба оказалась не слишком трудной и скучной. Но учебный год уже давно в разгаре, и получалось, что она всюду уже опоздала.

Однажды, поднимаясь по эскалатору, Вика услышала по радио объявление. Низкий женский голос вещал о том, как приятны на ощупь ювелирные изделия и как радует глаз сияние драгоценных камней. Не обязательно быть состоятельной особой, чтобы каждый день находиться среди драгоценностей, любоваться ими и перебирать их в руках. Все, что требуется, чтобы подарить себе золотую жизнь, – это поступить в ювелирный колледж, объявлявший дополнительный набор.

Вика загорелась. Она представила себя в роли Кощея, который чахнет над златом. У нее никогда не было ни единого дорогого украшения – ни самых малюсеньких золотых сережек, ни колечка. Они ей вроде были и не очень-то нужны, но обзавестись ими не помешало бы. Пусть драгоценности будут не собственные, но от этого их блеск не тускнеет. Сама судьба звала ее в ювелиры. Ведь она случайно оказалась в метро, в этот день ехать никуда и не собиралась. Не спустилась бы в метро, не услышала бы этого объявления. Как ни крути – судьба!

Сначала Вике в колледже понравилось. Первым делом их группе устроили экскурсию на ювелирную фабрику и в Эрмитаж, где проходила выставка драгоценностей российских императоров. Студентам объяснили, что их колледж выпускает мастеров широкого профиля, то есть работников конвейера. Чтобы стать ювелиром, специализирующимся на эксклюзивных изделиях, нужно иметь дар божий и приложить немало усилий. Вика как-то сразу сникла – конвейер она не любила. Скоро ей пришлось на себе ощутить, что это такое. На практических занятиях они должны были собирать из звеньев цепочки. Вика опустила пальцы в лоток с мелкими – мельче бисера – позолоченными звеньями. Рассыпчатый металл ускользал, как песок, девушка его собирала и выстраивала из него горки. Это было необычное ощущение – набирать полную ладошку золота. «Вот это как, оказывается, – грести золото руками», – подумала она. Наигравшись с сырьем, она принялась выполнять задание. Первый блин вышел комом. Цепочка получилась неравномерно закрученной и смотрелась коряво. Нечто подобное состряпали и остальные студенты. Мастер указал каждому на его ошибки и попросил переделать. Работа шла медленно, она требовала усидчивости и постоянного напряжения глаз. Не случайно в колледже учились одни девушки. В Викиной группе сначала было трое парней, но двое ушли через неделю – поняли, что эта профессия не для них. Остался один – невозмутимый очкарик с наружностью интеллектуала, которого назначили старостой. Коллектив походил на тот, в котором Вика училась в школе, – такие же грубые девицы, только еще более развязные. «А чего ты ожидала? ПТУ – оно и есть ПТУ, хоть и называется колледжем», – резюмировала мать. Раиса Александровна желала для дочери иного будущего. Знания, конечно, никогда не лишние, пусть и полученные в ПТУ. Но окружение! К сожалению, подавляющее большинство учащихся – далеко не сливки общества. Вика была не такой неженкой, как ее мать, когда надо, она могла и сама сказать крепкое словцо, но и ей претили постоянные потоки грязных речей, которые она слышала во время учебы. Девушки, юные, но уже вульгарные, подражающие героиням скандальных телешоу, будто никогда и не слышали об этикете. Одеваться элегантно – это считалось каменным веком. Чтобы прослыть «прогрессивной девчонкой», требовалось носить яркую, аляповатую одежду нелепых, но модных фасонов, прически предполагались экстравагантные, пирсинг на лице приветствовался.

Скучная практика, неинтересная теория, перекуры и разговоры об одном и том же на переменах – прошло полгода, а Вике казалось, что тянется все тот же бесконечный день. Колледж, метро, трамвай, компьютер, опять метро, трамвай дом, ужин, телевизор. Утром вставать, вечером ложиться. В воскресенье – прогулка, уборка, магазины, продукты, книга. И снова – учеба, компьютер, дом… Никак не вырваться из замкнутого круга. И это – в восемнадцать лет!

Единственной отдушиной были лекции, которые читал Павел Аркадьевич Горинелли. Он был великолепным мастером, о нем ходили легенды. Что-то там случилось, глубоко личное, и он больше не занимался изготовлением ювелирных изделий, а только читал теорию. Но как он читал!

Он входил в класс немного шаркающей, присущей только ему одному походкой. Поднимался на кафедру, откуда оглядывал учеников хитрыми, с прищуром, глазами. Глаза у Павла Аркадьевича были необыкновенные: ясные, пронзающие насквозь. Когда он так пристально на кого-то смотрел, ученики цепенели. В такие моменты Горинелли больше не походил на шаркающего ногами старика – напротив, это был очень сильный и энергичный человек, способный подчинить себе одним лишь взглядом. Горе тому, кто пытался его обмануть, будь то не выучивший урок ученик или коллега-преподаватель. Словно читая чужие мысли, Павел Аркадьевич улавливал малейшую ложь. Об этой его неудобной для окружающих особенности знали все и поэтому даже не пытались ему врать. А если не соврать было невозможно, старались не попадаться ему на глаза. В остальном же, по мнению большинства, Горинелли был милейшим человеком. Руководство и коллеги его ценили за профессионализм, а ученики – за те потрясающие истории, которые он иногда рассказывал на занятиях.

– Павел Аркадьевич! – раздался голос старосты. – Помните, вы нам обещали рассказать о броши леди Гамильтон?

– Да, расскажите! Расскажите, пожалуйста, – поддержали его остальные.

– Хорошо, расскажу, – добродушно улыбнулся Горинелли, согревая учеников теплом своих волшебных черных глаз. Теперь они смотрели ласково, словно присутствующие были его родными детьми.

Эми Лайон, впоследствии ставшая известной как Эмма Гамильтон, родилась в бедной семье кузнеца, проживавшей в английском графстве Чешир. После смерти отца она, четырнадцати лет от роду, уехала в Лондон и работала прислугой. Бог щедро одарил Эмму умом и красотой, кроме этого, девушка обладала особым шармом, который сводил мужчин с ума.

Юная прелестница не считала зазорным пользоваться своими чарами, она умудрилась стать любовницей сразу нескольких знатных мужчин. Работа служанки была не для нее. Эмма не хотела всю жизнь прозябать в нищете, как ее мать, которая тоже когда-то блистала красотой, а потом из-за работы от ее восхитительной внешности не осталось и следа. Эмма понимала, что ее капитал – это молодость и красота, и этим капиталом нужно правильно распорядиться, пока его не обесценило беспощадное время.

Скандальную славу Эмме принесло ее участие в представлениях шотландского шарлатана. В обнаженном виде девушка изображала богиню здоровья. И люди шарлатану верили, так как ее округлые формы, прекрасная кожа, блестящие волосы просто излучали здоровье. Они охотно скупали склянки с «эликсиром молодости и красоты» в надежде обрести такую же прекрасную внешность, как у «богини».

Она называла себя актрисой. Для знатной публики Эмма проводила представления живых картин, изображавших классические произведения искусства, ее рисовали знаменитые художники, даже сам Гете был поклонником ее красоты. Вскоре неординарную куртизанку заметил весьма состоятельный сэр Чарльз Гревилль и пригласил ее к себе в качестве метрессы. Впоследствии Чарльз не раз пожалел о том, что имел глупость представить ее своему дяде, Уильяму Гамильтону. Лорд был немолод, но очень богат и знатен. Он был ослеплен ее красотой и очарованием. Однако происхождение и репутация Эммы были небезупречны. Наплевав на все общественные устои, сэр Гамильтон предложил ей стать его женой, чем вызвал большой скандал в кругах английской аристократии.

Мечта Эммы сбылась – она богата, живет в роскоши, вращается в кругах высшего общества, все мужчины оборачиваются ей вслед и смотрят на нее с восторгом, она – настоящая английская леди, у нее популярность первой красавицы света. Нет только счастья.

Живые картины уже в прошлом – ей больше незачем выступать на публике, зарабатывая на жизнь. Из развлечений остались только светские приемы и случайные адюльтеры, в которые она впутывалась из-за мужского бессилия старого лорда.

Однажды, явившись во всем блеске на очередной светский прием, Эмма увидела его. Статный красавец в форме морского офицера не сводил с нее восхищенных глаз. Между ними вспыхнула страсть, и такая сильная, что им не смогли помешать никакие общественные каноны. Лорду Гамильтону отнюдь не понравилось увлечение его жены адмиралом, но он решил не замечать происходящего. Идя на брак с Эммой, он не рассчитывал на то, что эта яркая красавица превратится в добропорядочную женщину, хранящую верность мужу. Тем не менее сэр Гамильтон все же надеялся, что пройдет какое-то время, и его жена оставит наскучившего ей Горацио Нельсона, как оставляла она всех своих любовников. Но любовь между леди Гамильтон и адмиралом Нельсоном оказалась прочной. Они даже стали жить как муж и жена, а родившуюся от любовника дочь Эмма назвала Горацией, в честь отца.

На годовщину их знакомства Нельсон преподнес своей возлюбленной брошь. Он заказал ее у неаполитанского ювелира. Он хотел, чтобы брошь изготовили в виде букета тюльпанов. Для этого Нельсон принес ювелиру несколько небольших бриллиантов и крупные розовые рубины. «Цвет нежной любви», – пояснил он. Джузеппе был ювелиром неопытным, но очень старательным. Ему во что бы то ни стало требовалось удовлетворить прихоть заказчика, ибо Нельсон тогда уже был знаменит, а хорошо выполнить работу для знаменитого клиента значило стать известным самому. Мастер рассчитывал, что эта брошь приведет к нему в будущем немало знатных заказчиков.

Так и вышло. Изготовив редчайшей красоты изделие, ювелир обеспечил себя клиентурой на всю жизнь. К нему стали обращаться богатые люди. Он набил руку и стал настоящим профессионалом.

– Согласно одной легенде, считалось, что в бутоне настоящего тюльпана спрятано счастье. До этого счастья никто не может добраться, ибо нет на свете такой силы, которая открыла бы бутон. Но однажды по лугу шли женщина и ребенок. Мальчик вырвался из рук матери, со звонким смехом подбежал к цветку, и бутон раскрылся. Беззаботный детский смех совершил то, чего не смогла сделать никакая сила. С тех пор и повелось дарить тюльпаны только тем, кто испытывает счастье. Я надеюсь, что наша встреча сделала тебя счастливой. Поэтому я решил подарить тебе эту брошь. Пусть она приумножит твое счастье, – и с этими словами Горацио развернул платок, на котором лежала рубиновая брошь для Эммы.

1940 г. Львов

– Запомни, ты – Лева Гамильтон. Га-ми-льтон! Повтори.

– Но почему?!

– Не спорь. Повтори!

– Я Лева Гамильтон.

– Молодец. Твой отец – английский матрос.

– Матрос, – кивнул мальчик.

– Английский матрос. Запомни, это очень важно.

Лева Гамильман смотрел на свою измученную страхом и кочевой жизнью мать и не понимал, зачем ему все это внушают.

Гамильтоном его дразнили соседские мальчишки, и Лева считал свое прозвище обидным, а теперь, оказывается, он должен сам так себя называть. И еще – при чем тут английский матрос, который к его происхождению никакого отношения не имеет? Его отец, Моисей Гамильман, был владельцем ломбарда, это Лева знал точно. От мест, где они жили, до ближайшего порта очень далеко – какое море, какие матросы? Но мать настаивала на матросе. Ей было виднее.

Моисей был интеллигентным евреем и жил по своей еврейской совести, никому зла не делал, а что у него деньжата водились, так это благодаря его деловой жилке и практичному уму. В смутные двадцатые годы он сумел сколотить приличное состояние и был весьма уважаемым паном в городе Кракове. Его красавица жена Анета носила модные манто, кожаные сапожки на тонких каблуках, длинные приталенные платья и умопомрачительные шляпки, сшитые у самой лучшей варшавской модистки. Ах, какой же она была элегантной пани! Какими красивыми были ее прически, какими потрясающими наряды, какими дорогими украшения, какой прекрасной была ее жизнь! Рядом с ней шел мальчик, одетый, как королевич, с кудряшками и лучистыми голубыми глазками – не ребенок, а картиночка!

Моисея убили на второй день после взятия немцами Кракова. Солдаты вермахта немедленно приступили к одной из основных своих миссий – уничтожению евреев.

Анета взяла сына и с одним чемоданом двинулась к восточной границе. Шли тысячи человек, тысячи иудеев и поляков, вынужденных покинуть свои дома в надежде обрести пристанище на чужой земле. Страна Советов принимала эмигрантов прохладно, но все же принимала. Беженцев не пугали ни коммунистическая чума, ни железная рука всемогущего НКВД – все лучше, чем господствующий в Европе фашизм.

Анете удалось добраться до Львова. Большой старинный город, с мощенными булыжником мостовыми, раскидистыми платанами, холмистыми извилистыми улицами был тих и печален. Здесь уже побывала война. Она заглянула в город оборванной старухой, коснулась его горем, дохнула на него холодом смерти и разрухи. После передачи части польских территорий Советскому Союзу война отступила на запад, но далеко не ушла – переминаясь с ноги на ногу, она осталась ждать под дверью, и горожане слышали ее шаги. С каждой новой партией прибывающих эмигрантов город наполнялся тревогой. Ежедневно советская пропаганда призывала трудиться и строить коммунизм, по радио людей приободряли новостями о высоких урожаях и удоях, о новых стройках, о героических экспедициях в арктические льды, и ни слова – о войне. Вопреки всем увещеваниям львовичане знали – война будет. Они ее чувствовали звериным чутьем. Ее призрак витал в напряженном воздухе, она читалась в глазах эмигрантов, которые столкнулись с ней у себя на родине.

Люди старались уехать в глубь страны, подальше от границы. Ежедневно с вокзалов уходили переполненные поезда. Люди бежали, оставляя все, лишь бы спастись. Бежать дальше у Анеты не осталось сил. Она очень вымоталась в скитаниях, а во Львове ей удалось найти неплохое жилье. Хотелось передохнуть, хоть немножко пожить нормальной жизнью. Пусть без модных шляпок и платьев, без изысканных причесок и украшений – бог с ними, была бы крыша над головой, своя постель и какая-нибудь еда. Авось войны и правда не будет, и весь этот кошмар закончится.

Анета поселилась в одной квартире с семьей Кожевских – Ядвигой и ее сыном Яцеком, с которыми и бежала из Кракова. Мужа Ядвиги тоже убили немцы, хоть тот и был поляком. Именно Ядвига и предложила соседке бежать вместе с ней, пока еще не стало слишком поздно. У Кожевских во Львове была родня – весьма уважаемый врач, Бронислав Леховский, его степенная супруга Мария и сын-подросток Сигизмунд. Сначала беженцы собирались разместиться у Леховских, но соседняя квартира оказалась свободной, и они поселились в ней.

Леве было девять лет, Яцеку одиннадцать. Мальчики ссорились, но были вынуждены держаться вместе. Рослый Яцек был умнее и ловчее Левы, он его дразнил, мухлевал в играх и задирался. Несносный, противный Яцек! Это из-за него Леву прозвали Гамильтоном.

Еще до того, как Германия напала на Польшу, когда был жив отец и они жили в Кракове, Анета как-то по-соседски зашла к Кожевским поболтать с Ядвигой и похвастаться подарком, полученным от мужа. Это была брошь с рубинами, выполненная в виде букета тюльпанов. Пять бутонов из светло-красных камней, искусной огранки, с золотыми упругими стеблями и продолговатыми листьями. Бриллиантовая роса на листьях придавала им свежесть и одновременно печаль, будто была не росой, а слезами этих удивительных цветов.

– Какая прелесть! – воскликнула Ядвига. Ее глаза полыхнули завистливым огоньком, а рука сама потянулась к броши, чтобы рассмотреть ее лучше. Муж Ядвиги был не столь богат и не дарил ей таких украшений, все его подарки – это обручальное колечко из серебра и серьги с фианитами на их первое Рождество. А у соседки все время появлялись новые побрякушки, и не к праздникам, а просто так – даром что у ее мужа свой ломбард, ему драгоценности обходились за сущие гроши. И эту брошь он тоже небось за бесценок купил.

– Дорогая, должно быть, вещь, – со вздохом произнесла она.

– Да разве в цене дело?! Она необыкновенная! И история у нее необыкновенная! Украшение это моему Моте принес один итальянец. Старый, похожий на бродягу в своем потрепанном костюме, с длинными спутанными волосами. Я сначала так о нем и подумала, когда он появился на пороге. К Моте часто заходят бедные люди, чтобы заложить вещи. Обычно они ничего ценного не приносят и уходят восвояси ни с чем. Я иногда им денег немного подаю, если вижу, что совсем уж дела у них плохи. Только украдкой, чтобы муж не видел, а то он ругается, говорит, что я так по миру нас пущу. Так вот, смотрю я на этого старика и думаю – сейчас он снимет с себя что-нибудь из одежды и попросит за свои обноски сущие гроши, а Мотя, как он обычно это делает, ласково возьмет его за плечи, проводит к выходу и скажет: «Мил-человек, ничем я не могу тебе помочь, ступай с богом». Но ничего подобного не произошло. Итальянец подошел к прилавку, за которым стоял Мотя, и неспешно достал из кармана эту брошь. Возьми, говорит, для пани и посмотрел на меня своими черными глазами, да так, словно угольями меня обжег. Я увидела, что он вовсе не старик – у стариков не бывает такого сильного взгляда, и не бродяга он. Лицо у него аристократичное, а руки холеные, с длинными пальцами, как у музыканта. Говорил он тихо, но так, что ему хотелось немедленно подчиниться, потому что от него шла невероятная энергия власти. И мой Мотя, который всегда сам диктовал условия, не торгуясь, отдал ему столько злотых, сколько тот попросил.

Напоследок итальянец сказал, что брошь эта принадлежала леди Гамильтон, а теперь ей пора обрести новую хозяйку. «Пани такая же красивая, как леди Гамильтон. Forse la sua fortuna e la sua vita non sarа cosм tragic».

– Он сказал, что я похожа на леди Гамильтон, и добавил что-то по-итальянски. Слышишь, Ядвига, я – леди Гамильтон! – рассмеялась Анета, любуясь собой перед зеркалом. Ее роскошные каштановые кудри качнулись, одна прядь упала на лицо. Анета привычным жестом поправила прическу, а заодно уж подкрасила свои пухлые губки и напудрила маленький хорошенький носик.

– Гамильтон, – тихо повторил Яцек. Он играл во дворе и как раз зашел в дом попить воды.

Мальчик мгновенно оценил сияющий вид гостьи и расстроенное мамино лицо. Он не раз слышал, как его родители ссорились. Мать жаловалась, что ей нечего надеть, в то время как у других от обновок ломится шифоньер. Отец возражал, что он и так пашет на фабрике, как проклятый, а вместо благодарности получает одни упреки. После этого он хлопал дверью и уходил в кабак. Мама еще больше злилась, и дом превращался в ад. Из-за этого Яцек не любил соседку и ее сына.

– Добрый день, пани Анета! – буркнул он и убежал по своим делам. С того самого дня мальчишки начали дразнить Леву Гамильтоном.

* * *

Племянник Николая Потемкина, Иван, был страстным поклонником Африканского континента. Все началось с невинной сказки про доктора Айболита, которую ему прочли в детстве. С тех пор он и увлекся Африкой.

В его доме повсюду висели картины с пестрыми африканскими мотивами, которые Николай нашел очень интересными. Кроме картин, интерьер украшали всякие экзотические вещицы – бесполезные, но занятные: бубны, веера, перья, амулеты и прочая этническая утварь.

– Любопытная надпись, – сказал Иван, когда дядя показал ему фотографию ножа, которым был убит Рыжиков.

– Думаешь, это надпись?

– Несомненно. Чтобы ее прочитать, мне нужно заглянуть в справочник. Подождешь?

– Валяй. Я пока чайку соображу.

Пока Николай возился в кухне, Иван углубился в чтение файлов. Это занятие увлекло молодого человека, и он не заметил, как перелопатил все свои справочники в поисках ответа на вопрос. Дядюшка его не торопил. Он успел уже допить вторую чашку чаю, приготовить горячие бутерброды, съесть их и снова заварить чай. После второй партии чая Николай не выдержал, подошел к племяннику и встал «над душой», заглядывая в монитор.

– Ну? Есть что-нибудь?

– Ерунда какая-то получается, – развел руками Иван. – Написано на языке племени волошу, живущего в центральной части материка, в низовьях реки…

– Так ты прочел надпись или нет? – перебил его Николай.

– Прочел. Только она, эээ… неприличная. Здесь написано: «Катя». А дальше слово, у волошу обозначающее падшую женщину.

– Потаскуху, что ли?

– Не совсем. У волошу нет такого понятия, как потаскуха. Есть гораздо хуже, но зато такого выражения нет в русском языке, даже в матерном. Сказывается различие моральных ценностей. Что для нас терпимо, для них – неприемлемо. В общем, эта дама до того падшая, что, если ты прикоснешься к ней, сам станешь таким же – всеми отвергаемым и презираемым.

– Как к опущенному на зоне.

– Возможно. Тебе виднее. Зоны – не моя епархия.

Допив чай, Николай поблагодарил племянника и отправился домой.

– «Катя – последняя б…», – задумчиво произнес Юрасов, выслушав Потемкина. – Спасибо, удружил! Только теперь я ума не приложу, что мне с этой надписью делать и каким боком она касается убийства.

– Может, и не касается вовсе.

– Нет, погоди. А вдруг эта Катя и есть та самая фотомодель?

– Которая всадила в Рыжикова нож? – усмехнулся эксперт. – Только почему ты считаешь что она фотомодель?

– Из-за роста. Рост убийцы не ниже ста восьмидесяти. А что убийца – фотомодель, то мне так думать приятнее. Все же лучше иметь дело с фотомоделью, чем с каким-нибудь уродом. Должно же быть хоть что-то приятное в моей работе?

– Здесь ты прав. Что-нибудь приятное в работе, безусловно, должно иметь место. Кстати, у меня для тебя есть еще кое-что. Кольцо, найденное в кармане убитого, весьма любопытное. Если посмотреть на него сбоку, то на одном из рубинов можно заметить небольшое углубление. И углубление это не простое. Этот дефект был получен путем механического воздействия. Смею предположить, в результате соприкосновения со снарядом стрелкового оружия. Нет, нет, не надо делать таких испуганных глаз! Огнестрел вам расследовать не придется, по той простой причине, что если он и имел место быть, то очень давно.

– Ну, слава богу, хоть в чем-то повезло. Ты хочешь сказать, что кольцо с биографией?

– Не совсем так. Само кольцо изготовлено недавно. А вот рубины – с биографией. Камни вообще имеют свойство жить дольше людей. И еще. На обратной стороне кольца стоит отметка – авторский знак. Некоторые ювелиры таким образом помечают свои работы. Вот, полюбуйся, – Потемкин достал кольцо и поднес к нему лупу. – Видишь?

– Ну, загогулина какая-то.

– Это для тебя загогулина, а в цеховом сообществе ювелиров – это нечто весьма значимое. Если с ними пообщаться, думаю, они расскажут нам массу интересных вещей.

* * *

Катя еще раз перечитала досье своей основной соперницы. Светлана Горшкова, менеджер холдинга «Каравелла».

– Менеджер холдинга, – произнесла она с усмешкой. – Написано так, будто Горшкова – руководитель компании! Ага, аж два раза руководитель! Какими бы близкими ни были их отношения с Ринатом, он никогда не назначит тупую девицу на должность выше секретарской. Ринат – бизнесмен, умеющий делать деньги. Верх глупости держать в руководстве ничего не смыслящую в управлении любовницу. Да она все дело под откос пустит! Нет, Светик, ты не топ, а офис-менеджер, и это – лишь в лучшем случае! Что там дальше? Два иностранных языка! Интересно, каких и где она их успела изучить? В баре, когда официанткой работала, по бутылочным этикеткам?

Дальше все было еще круче.

– Это Горшкова университет окончила?! Ну-ну! Школьную программу не могла осилить, едва в девятом классе отучилась. И то «тройки» ей нарисовали, закрыв глаза. Хотя Ринат не жадный, деньги на диплом мог ей дать. Пожалуй, Светка могла обзавестись высшим образованием, минуя среднее.

Вот так: ты учишься, курсовые пишешь, коллоквиумы сдаешь, а другие получают точно такой же диплом, но даже не знают, где находится институт, который они «окончили». И эти другие потом самозабвенно врут про свое образование, да так, что и сами верят в свою ложь.

Кате было все равно, пусть Светка хоть еще пять дипломов себе купит. Ее возмущала наглость, с которой Горшкова врала, прорываясь к званию «бизнесвумен».

А ведь прорвется! Такие всегда всюду пролезают – благодаря своей наглости и гигантской самоуверенности. У Светки ни образования, ни опыта, ни богатой родни, да и внешности особой тоже нет, а вон как в жизни устроилась: непыльная работа, которая ей нужна только для иллюзорной финансовой независимости, хороший автомобиль, шмотки, курорты, салоны красоты. Если бы она, Катя, имела такой набор данных, она бы больше, чем на работу уличной торговки, и рассчитывать не посмела бы, ну и на все соответствующие сей «должности» удовольствия, разумеется, тоже. Жила бы с каким-нибудь продавцом мороженого, а не с женатым учредителем холдинга, ездила бы на трамвае и носила бы китайский трикотаж.

Но это – Катя! У нее с детства самокритика – выше некуда. Ей все кажется, что она мало работает, мало чего добивается, мало знает. Два высших образования, три иностранных, два из которых – на уровне «носителя», а ей все равно мало. Это у нее яркие синие глаза и гладкие темно-русые волосы, правильные черты лица и призывно пухлые губы, крупные ровные зубы с небольшой сексуальной щербинкой, которой она всегда стеснялась (но от этого щербинка не переставала быть сексуальной), красивые стройные ноги, изящные руки, тонкая талия. Она одевается элегантно, но не броско. Держит спину прямо, красиво говорит и никогда себя не «подает». Ей это попросту не нужно, да и не умеет она это делать, потому что никогда так себя не вела.

Кате требовалось непременно победить в конкурсе. Не ради тщеславия, конечно же. Победа открывала перед ней большие возможности. Во-первых, это мощная реклама для бизнеса. Во-вторых – и это главное, – в компанию, которую представляет победитель, будут вложены инвестиции. «Каравелла» и так прочно стоит на ногах, а Катиному салону деньги отнюдь не помешают.

Она пролистала конкурсные фотографии Горшковой. Не без досады отметила их великолепное качество – что ни говори, а профессионалы способны сотворить чудо. На фото Света выглядела потрясающе, что, вероятно, и повлияло на число голосов, отданных ей. Роковая женщина в красном атласном платье, откровенный взгляд карих глаз под пушистыми длинными ресницами, яркие губы накрашены в тон красивым ногтям. На другой фотографии – милая домашняя девушка в пастельного цвета футболке, с пушистой кошкой на коленях. Мягкое и пушистое всегда к себе располагает. И как только кошка ее не поцарапала? Светка никогда не любила кошек, и они отвечали ей взаимностью. На следующем фото Горшкова воплощала собой деловую женщину. Строгий костюм разбавляло фривольное кружево блузки, слишком нарядной для офиса. Она сидела за столом и касалась пальчиками клавиш. Взгляд сосредоточенный, на лице – улыбка. Ее словно оторвали от важных дел, чтобы сфотографировать для конкурса.

«Ничего, – подбодрила себя Катя, – нас тоже не на помойке нашли!»

Катины фотографии были не столь качественными, хоть их тоже снимали в студии. На полноценную фотосессию у нее времени не хватило. Конечно, при желании на нее можно было бы выкроить полтора часа, но приоритеты она тогда расставила в пользу работы.

Все-таки решающим моментом станет интервью, а не фотографии и красивые рассказы «о себе», написанные под заказ журналистом-фрилансером. В финале конкурсанткам предстоит экспресс-собеседование. Придется быстро отвечать на вопросы, которые будут задавать из зала. Здесь не помогут никакие заготовленные речи, только сообразительность и обаяние. Это был Катин конек, уж что-что, а быстро реагировать она умела. Вся ее работа заключалась именно в этом. Директор и собственница салона свадебных и вечерних платьев Екатерина Абрамова просто не имела права туго соображать. Ежедневные бесконечные звонки, вопросы, требующие немедленного решения, сложные ситуации, из которых она с блеском выходила, давали ей основание не сомневаться в собственных силах.

И все же она сомневалась. Здравый смысл твердил, что она справится, как справляется со всеми делами, которые были куда сложнее, чем конкурсное выступление, но где-то в подсознании сидели страх и неуверенность. Они не покидали Катю никогда. Она с ними боролась с давних пор, но окончательно победить их так и не смогла.

Она, привлекательная успешная женщина, порою словно заставляла себя играть роль уродливой неудачницы. И, что парадоксально, ей это удавалось. Люди чувствовали в ней неуверенность и воспринимали ее так, как воспринимала она саму себя, – ее явные красота и успешность непостижимым образом тушевались. Лишь в экстремальных ситуациях, не допускающих слабости и сомнений, Катя поднималась на положенную ей высоту. В таких ситуациях она, владелица и руководитель салона, находилась почти постоянно, и это позволяло ей в глазах окружающих выглядеть сильной.

* * *

– Надоело! – сказала однажды Вика. – Ювелирка – это не мое. Все, забираю документы.

– Чем же ты займешься? – встревожилась мать, в душе соглашаясь с тем, что ювелирка – «не ее». – Как я, в посудомойки пойдешь?

– Ну уж нет! На худой конец стану продавцом. А что? Отбарабанил смену – и два дня свободна, аки птица. И зарплата нормальная.

– Умыкнут что-нибудь покупатели, или хозяин товар не допоставит, а спишут с тебя.

– Ты пессимистка! Каждого продавца подставлять – так это продавцов не хватит, кто же тогда работать будет? Да и не хочу я торговать. Я стану… стюардессой!

Вика это сказала – и сама поразилась. Какая стюардесса?! Что это ее так торкнуло? Никогда ведь даже не думала она о небе, а тут слово прямо под язык подвернулось.

– Стюардесса, – мечтательно произнесла она, оставшись одна в своей комнате. – А что, профессия романтичная и не скучная. Можно попробовать!

Сказано – сделано. Вика была не из тех, кто мечтает пассивно. Она тут же принялась листать справочники для абитуриетов и нашла нужную информацию. Стюардесс выпускал лицей гражданской авиации. Два года обучения после одиннадцатого класса – и вперед, то есть вверх, в небо. Вику это вполне устроило. Летом она забрала документы из колледжа и отнесла их в лицей. Поступить было не сложно – чтобы завалить вступительный экзамен в лицей, надо быть совсем уж дурой, а Вика была дурой лишь чуть-чуть.

– Мама, я поступила, – объявила она, вернувшись из лицея после объявления итогов экзаменов.

Летная карьера у Вики начиналась совсем не так, как она себе это представляла. Вика, как и все выпускницы лицея, мечтала работать на международных рейсах, но туда попасть было непросто. В первую очередь требовались хорошие знания иностранного языка, и лучше – не одного. Вика, движимая желанием стать стюардессой-международницей, подтянула свой не очень хорошо усвоенный в школе английский. Но таких, как она, желающих летать за рубеж, было пруд пруди. Ей досталась другая заграница – место в экипаже борта Санкт-Петербург – Ереван. По словам людей сведущих, Вике повезло – другие летают на «Анах» где-нибудь между Курганом и Нижним Тагилом или вообще не могут трудоустроиться по специальности.

На борту царила почти военная обстановка. Главным – богом, царем и отцом родным – для экипажа был командир воздушного судна. С командиром им повезло – Георгий Ашотович оказался величайшей души человеком. На непосредственную начальницу, бригадира бортпроводников Наташу, Вике тоже было грех жаловаться. Наташа обладала покладистым характером, но нервная работа давала о себе знать – она могла обматерить похлеще армейского сержанта. Поначалу Вику ставили на самую неинтеллектуальную работу: приносить-уносить воду и пледы, ну и, конечно, она всегда была на подхвате. Опаздывать на работу – такое ни в коем случае недопустимо, поэтому Вика выходила из дома заблаговременно и порой не успевала толком ни причесаться, ни накраситься. «Приведу себя в порядок в аэропорту», – думала она, беря с собой набитую до отказа косметичку. Но, к ее удивлению, во сколько бы она ни явилась в аэропорт, сразу начиналась беготня, прямо-таки ни минуты покоя. Однажды ее вызвали по громкой связи, когда она стояла в туалете перед зеркалом и наносила макияж. Один глаз она уже накрасила. Стирать все – жалко, а быстренько накрасить второй не получилось. Селектор нетерпеливо повторил вызов. Чтобы не испытывать на прочность нервы начальства, пришлось ей сунуть в косметичку кисточки и бежать, куда требовалось. Забегалась, закрутилась то с багажом, то с бортовым питанием – так и вошла в самолет, совершенно забыв завершить макияж.

Рейс с самого начала пошел наперекосяк. Сама была виновата – следовало бы одежду подготовить заранее, а не зашивать колготки утром. Если бы кто-нибудь из экипажа узнал про то, что она шила перед вылетом, ей оторвали бы руки. В летной профессии существовали свои неписаные правила, которые следовало выполнять. Например, перед и во время полета нельзя было шить – иначе в рейсе зашьешься.

Перед вылетом начальству позвонил бортпроводник Ваня и сказал, что у него пищевое отравление. У Тамары заболела дочь, а бабушка уехала на дачу, и оставить ребенка оказалось не с кем. Замену им найти не смогли, и по согласованию с руководством самолет отправился в рейс с неполным составом бортпроводников.

Вику поставили на кухню, ответственной по тарелочкам, стюардессы Наташа и Лена хлопотали в салоне. Вика уже выложила на тележки контейнеры с горячим, приготовила стаканчики, салфетки… Самолет мотнуло. Она вцепилась в поручень, в ужасе глядя, как с тележек во все стороны разлетается еда. Курица, говядина, рис, макароны – все оказалось на полу. На рейс порции выдавались по количеству пассажиров, плюс члены экипажа – лишних не было. Если пассажиров не покормить, разразится грандиозный скандал, за который могут и уволить.

Пока Вика соображала, что делать, на кухне появилась Наташа.

– Какого хрена, твою мать! – заорала она диким голосом, поскользнувшись на курице.

– Я сейчас приберусь, – умоляюще взглянула на нее Вика, хватаясь за веник.

– Отставить! Мало того, что на полу все изваляла, так еще с веника пыли добавишь! Руками собирай! Собирай и по контейнерам раскладывай. Что смотришь?! Чем ты пассажиров кормить будешь?

Вика опустилась на корточки и полчаса ползала, отделяя курицу от говядины и рис от макарон. Совсем уж замусоренную еду подсунуть пассажирам ей совесть не позволила. Она урезала уцелевшие порции, чтобы наполнить испорченные контейнеры. Свой обед она отдала в пользу пассажиров. Потом ей рассказали, что еда с пола – частое явление: самолет есть самолет, и трясет его в самые неподходящие моменты. Все равно Вика чувствовала себя неловко. Она старалась отдать плохие порции молодым мужчинам, рассудив, что их организмы покрепче, чем у кого-либо другого. Мужчины брали еду, ни о чем не подозревая, одаривая ее улыбками. С такими же улыбками они возвращали грязную посуду. Вообще в этом рейсе пассажиры попались на редкость улыбчивыми – Вике улыбались все. Шире всех улыбался высокий шатен. Вика обратила на него внимание еще на посадке: ладный, плечистый, с благородной лепки скулами и глубоко посаженными глазами – не парень, а мечта! И теперь у этой мечты по ее вине может случиться завороток кишок. Сгорая от стыда, после кормежки Вика околачивалась то в хвосте, то около пилотской кабины.

Наконец объявили посадку, неудачный рейс подошел к завершению. Вика, согласно инструкции, уселась на свое откидное кресло и пристегнула ремень. Самолет шел уже над взлетной полосой, когда из-за шторки появился тот самый шатен. Видимо, он посчитал, что просьба «пристегните ремни» его не касается, и направился в туалет. Следуя той же инструкции, Вика подскочила со своего кресла, усадила в него нерадивого пассажира, затем плюхнулась к нему на колени и пристегнула ремень. Если инструкции придерживаться точно, она должна была усадить парня к себе на колени, но, здраво рассудив, что в таком случае она рискует отдавить себе ноги, решила от инструкции слегка отойти. Молодой человек, судя по ошарашенному выражению его лица, свода летных правил не читал.

– Феликс, – представился он, расценив поступок стюардессы с эпатажным макияжем, как приглашение к знакомству.

– Виктория.

– Я в Ереван на три дня. В пятницу полечу обратно. Предлагаю встретиться на выходных. Вы не против?

Вика была против. Она считала дурным тоном заводить знакомства с пассажирами. Это все-таки ее работа, и неэтично, будучи на службе, заниматься устройством личной жизни. Но она чувствовала свою вину перед ним, а еще у него были такие выразительные глаза, что ради них можно было послать к чертовой бабушке принципы.

Вернувшись из очередного рейса, Вика, как обычно, первым делом залезла под душ. Она смывала с себя «небесную пыль» и отогревалась от холода автобуса, неторопливо курсировавшего между аэропортом и станцией метро. Пока он добрался по плохо очищенной от снега дороге, Вика, беспечно одетая в легкие вещицы, успела основательно продрогнуть. Она щедро намылилась ароматным гелем и, стоя под горячей водой, грызла яблоко. Вика любила яблоки и любила принимать душ, и ей ничто не мешало совместить оба эти удовольствия.

Телефонный звонок застал ее, когда она доедала второе яблоко. Мама была на работе, снять трубку некому. «Перезвонят», – решила она. Звонок повторился спустя десять минут.

Вика уже вылезла из душа, обмоталась полотенцем и, гонимая любопытством, поспешила к телефону. Ноги вытереть она не успела, а мочить тапки было жалко, и она вышла в коридор босиком, оставляя за собой дорожку мокрых следов. Вика схватила трубку и тут же свалилась, больно ударившись коленом.

В трубке молчали – услышав матюги, звонивший, похоже, забыл, что он хотел сказать.

– Простите, я, наверное, не туда попал, – извинился приятный мужской голос.

– А куда вы звоните?

– В квартиру. Вике.

– Это я, – призналась она.

Феликс пригласил ее в кино на какую-то комедию. Потом он сказал, что собирался пойти с ней в театр, но, услышав, как она матерится, передумал и выбрал вариант попроще.

– Ты так ругалась, я даже не ожидал!

– Мне очень стыдно. Это я от Наташи на работе научилась. Если бы мама от меня что-нибудь подобное услышала, замучила бы нравоучениями. Она мне не то что матом ругаться, слова грубые употреблять запрещает. Я при ней однажды произнесла слово «фигня», так она мне: «Виктория, ты разговариваешь, как уличная торговка!» Целую неделю потом читала мне мораль о культурной речи.

– Правильная у тебя мама, одобряю, – улыбнулся Феликс.

Ему нравилась бесхитростная прямота Вики, ее легкий, слегка взбалмошный характер и особенно – притягательная внешность. Было в ее красивом лице нечто дерзкое, наводящее на мысли о роковых страстях. «Ей бы на большой экран, играть княгиню Тимиреву», – думал он, любуясь Викой.

Феликс красиво ухаживал, на каждое свидание приносил букеты цветов. Он приходил на встречи заранее, потому что не мог дождаться заветного часа. Вика смотрела в глубокие глаза Феликса и читала в них нечто гораздо большее, чем он произносил вслух. От этого ей делалось очень тепло на душе, словно на улице стоял не промозглый март с его серым городским снегом, а гулял буйными красками лета июль.

Потом он признался ей в любви – очень трогательно и робко, как мальчишка. Это были искренние слова, за которыми стояли настоящие чувства.

К лету влюбленные переехали на съемную квартиру и зажили в своем гнездышке. Они мурлыкали друг с другом, устроившись на старом диванчике, и в этом мире им больше никто не был нужен. Когда Вика уходила в рейсы, он очень скучал и к ее возвращению готовил для нее что-нибудь вкусненькое. По выходным, пока любимая еще спала, он тихонько выходил в магазин за свежими пирожными. Вика тоже с нетерпением дожидалась его после работы или университета. К его приходу у нее всегда дымилась на плите еда – она ее по нескольку раз подогревала, если Феликс задерживался, чтобы к тому моменту, когда он перешагнет порог, подать на стол. Он называл ее Зайкой, а она его Котиком, он писал ей стихи и трогательные, любовные записки, дарил подарки неожиданные и цветы – просто так. Это была идеальная нежная любовь, обещавшая жить вечно.

Феликс сделал ей предложение без традиционных роз и кольца, но это не имело никакого значения, потому что Вика его безумно любила.

Вика мечтала о красивой свадьбе с нарядным платьем, банкетом и лимузином. Если без лимузина и банкета она еще обошлась бы, то без свадебного платья – ни в коем случае! Она заранее стала искать себе наряд и, как полагается, делала это без жениха. Феликс должен был увидеть платье именно на ней, а не на вешалке, и не раньше торжественного дня. Во-первых, потому, что это плохая примета, а, во-вторых, ей хотелось его поразить, представ пред ним во всей красе, с прической и макияжем.

Вика сделала для себя неутешительное открытие: оказывается, свадебные платья в большинстве своем шьются из тюлевых занавесок. Красивые платья – из красивых занавесок. Она уже вторую неделю ходила по магазинам, но никак не могла выбрать подходящее для собственной свадьбы платье. Ей, конечно же, хотелось найти нечто восхитительное, чтобы стать самой ослепительной невестой, чтобы быть для Феликса еще желаннее, и чтобы он навсегда запомнил, какой прекрасной она была в день свадьбы.

Издалека все платья выглядели потрясающе, но стоило к ним приблизиться, как вся их красота пропадала. Грубо сшитые из самых дешевых тканей, наряды невест смотрелись отвратительно. На ощупь они были еще хуже – стеклянные, как называла вещи из подобных тканей мама. Имелись в продаже, конечно, и платья из качественных материалов, но они продавались в элитных салонах и стоили слишком дорого. Вика уже смирилась с мыслью, что ей придется выходить замуж в тюлевой занавеске, и она пыталась найти занавеску попривлекательнее. В салон «Аврора» Вика зашла случайно. По стильно оформленной витрине она решила, что здешние платья ей не по карману. У входа ее встретила приветливая продавец-консультант. Она поинтересовалась, какое платье хотела бы Вика. Вика описала ей свою мечту: в испанском стиле, приталенное, цвета шампанского, с непышной юбкой в пол, украшенное розами. Она ничуть не сомневалась, что такого платья просто нет на свете, а если и бывает, то за бешеные деньги. Девушка записала ее пожелание и куда-то ушла, предложив Вике пока посмотреть каталоги.

Оказалось, что ничего невозможного нет и кажущееся недостижимым получить куда проще, чем предполагалось. Такого платья в наличии не имелось, но его можно было заказать. «Есть такой вариант», – сказала продавец, показывая рисунок. Вика ахнула: это было то, почти то, что она хотела, только еще лучше! И стоимость его оказалась вполне божеской.

– Только, скорее всего, его придется укорачивать, так как все платья шьются с максимально длинными подолами. Подгонка по фигуре у нас бесплатная, – заверила ее продавец. – Вам нравится?

Конечно же, нравится! Это была любовь с первого взгляда: облегающий крой, подчеркивающий тонкий стан, оригинальная драпировка лифа, украшенного пепельными розами, летящая юбка, как она и хотела, до пят. Вика себя так и представила – с распушенными волосами, куда вплетены алые розы, и в руках – алый букет.

1941 г. Львов

Постепенно Анета оттаяла душой и почти совсем успокоилась. Она умела шить, и ее взяли на швейную фабрику. Работа была тяжелой, монотонной – приходилось стачивать детали одежды. Она не всегда знала, что именно шьет – брюки ли, пальто, детали поступали к ней бесконечным потоком, и она все строчила, строчила, строчила… Под конец дня у нее болела спина и слезились от напряжения глаза. Как ни странно, эта монотонность пошла ей на пользу. Анета, сидя за работой, словно проваливалась в нирвану и оказывалась где-то в потустороннем мире. Тревога и черные мысли, мучившие, точившие ее изнутри, утекали из ее сознания, оставляя вместо себя пустоту. Сил оставалось лишь на то, чтобы добраться до дома, приготовить ужин и уснуть глубоким сном. После двух лет такой жизни в ее душе все перевернулось и встало на свои места, но уже в другом порядке. Тряпки, моды, променады – все, что с такой естественностью составляло ее жизнь, теперь казалось ей чем-то призрачным, недоступным, чужим и поэтому безразличным. Анету больше не волновало отсутствие новых туфель и платьев – есть во что одеться, и ладно. Главное, имеется свой угол, и сын здоров и накормлен. Появилось счастье, которое она раньше не ценила и даже не замечала, – это когда ты ложишься в постель, вытягиваешь уставшее за день тело и ощущаешь настоящее, безусловное удовольствие от жизни. Оно длится недолго, всего несколько минут, пока ты не уснешь, потому что потом сразу нужно открывать глаза и идти на работу. Но эти драгоценные минуты принадлежали только ей.

И вот однажды в эту худо-бедно отлаженную жизнь вновь ворвалась война. В полдень весь город замер, слушая из радиоточки голос Молотова:

«Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…»

Житомир, Киев – это же так близко, совсем рядом! На вокзале творилось нечто немыслимое. Люди, обвешанные чемоданами и баулами, в панике толкались на перроне. Кассы не работали, билетов не было, поезда никуда не шли. Да и куда ехать? Война была повсюду.

Уже через неделю немцы вошли во Львов. Вошли по-хозяйски и обосновались надолго. Они выбрали лучшие дома, бесцеремонно выставив на улицу хозяев. Сразу же выпустили директиву, согласно которой населению следовало жить по закону германского государства. Покидать город – нельзя, за нарушение – казнь.

Особый ужас испытывали евреи, а их во Львове насчитывалось около трехсот тысяч. Вдохновленные идеями своего вождя, гитлеровцы намеревались истребить иудейский народ. Славяне в фашистской иерархии занимали более привилегированное положение, так как от славян не исходила непосредственная угроза арийской расе, и они должны были стать рабами. Евреям запрещалось ездить в трамваях, заходить в районы проживания немцев, дабы не осквернять улицы своим духом; покупать продукты они могли только в определенных магазинах. Жить по соседству с евреями было небезопасно. Анета была полукровкой, но ее красноречивая фамилия и характерная, хоть и красивая форма глаз вызывали у ее соседки беспокойство. Ядвига несколько раз пожалела, что вообще с ней связалась. Они с Яцеком из-за нее подвергались серьезной угрозе. Ядвига помышляла о том, как бы отселить подругу в другое место.

Июль, жара, а Яцек подхватил простуду. Под вечер у него поднялась температура. Было уже поздно, и Ядвига не решалась побеспокоить доктора Леховского. Они с Анетой лечили мальчика народными средствами, но они не помогали – жар не отступал. Отчаявшись, Ядвига отправилась к Леховским. Ей открыла Мария. Бронислав уже лег, так что ей пришлось подождать в гостиной, пока он соберется.

Анета услышала гортанные крики во дворе, затем топот на лестничном марше. Она замерла на месте, сердце ее заколотилось от дурного предчувствия. Открылась дверь этажом выше, в квартиру доктора вошли непрошеные гости. Уже через пять минут их вывели на улицу. Всех: Марию, Бронислава, их сына Сигизмунда и Ядвигу. Без вещей, даже одеться им не позволили – Сигизмунд как был в пижаме, так и вышел. Весь дом затих, словно вымер. Кроме них, в доме жили еще несколько семей, но больше никого не тронули – немцы заранее знали, куда шли.

– Езус Марья! – прошептала Анета, перекрестившись. Она подошла к спящим детям и по очереди перекрестила их.

Фашисты первым делом приступили к ликвидации элиты города – ученых, врачей, деятелей искусства, культуры, политики. В начале июля арестовали профессоров Львовского университета, без всякого суда и следствия вывезли в лес и расстреляли. Требовалось лишить город представителей интеллигенции, чтобы легче было управлять народом, убрать лидеров, способных организовать сопротивление. Приходили ночью и забирали – вместе с членами семьи и теми, кто в тот момент находился в их квартире. Кого-то убивали на месте, кого-то – в тюремном дворике. Леховских вместе с другими арестованными вывезли за город, на Вулецкие холмы. После расправы над своими жертвами солдаты вермахта сровняли место казни с землей и даже высадили там траву, чтобы скрыть следы преступления.

Немцы всячески старались разжечь в людях неприязнь к евреям. И это им часто удавалось. Жизнь евреев становилась невыносимой. Гитлеровцы постоянно сортировали евреев: трудоспособным мужчинам и женщинам выдавали рабочие книжки, остальные не имели права на жизнь. Иждивенцы не показывались на улицах, прятались в квартирах, на чердаках и в подвалах. Иметь работу было великим благом. Любую – тяжелую, бессмысленную, отупляющую. Хоть за голодный паек, лишь бы считаться полезным для Германии. Еврейское население получало лишь десятую долю дневного пайка, в то время как украинцы и поляки могли рассчитывать на половину.

Яцеку к тому времени исполнилось двенадцать лет, и он уже многое понимал. Он знал, что он – поляк, и тем самым имеет преимущество перед Анетой и ее сыном, знал, что проживание с ними подвергает его опасности, – это ему внушила мать, когда еще была жива. Но в то же время он понимал, что, не будь Анеты, он не выживет. Она кормила его из своего скудного пайка, в ущерб себе и Леве. Лева тоже уже многое понимал. Самое страшное, что он успел понять, это то, что он – еврей, и что евреем быть плохо. Они с матерью шли с рынка по Армянской улице, когда услышали чей-то голос: «Облава!» Мать прижала его к себе, затем потащила в сторону лавки. «Прячься!» – указала она ему на какую-то бочку. Сама тоже кинулась в укрытие. Сквозь щель в бочке Лева видел, как избивали черноволосых людей, слышал их истошные крики и возгласы в толпе: «Бей жидов!» Потом, когда все стихло и они с матерью пробирались домой, Лева шагал по улице, стараясь не наступить на бордовые лужицы крови. Он смотрел себе под ноги, и ему было страшно от вида кровавого месива, но, когда поднял глаза, его передернуло – в стороне лежали тела тех самых черноволосых людей.

Лева был светлоглазым, с крупными чертами лица и совсем не походил на еврея. Он уродился в свою польскую бабушку, так что вполне мог сойти за поляка, назвавшись каким-нибудь польским именем. Но люди… Люди знали, что он – сын Анеты, и могли его выдать. За ложь немцы убивали сразу, и часто – нескольких человек, оказавшихся рядом. Дети прозвали его Гамильтоном, и Анета решила этим воспользоваться. Прозвище – это все равно что второе имя, а немцы сочтут за фамилию, совсем даже не еврейскую, и, даст бог, может, оставят его в живых. Она внушала Леве, что он никакой не еврей. Он должен был представляться Гамильтоном, и никак иначе. И чтобы он сам при этом поверил в свое английское происхождение, чтобы не боялся и не жил с клеймом, чтобы у него появился шанс выжить.

– Ты – Гамильтон! Слышишь! Твой отец, Моисей, вовсе тебе не отец, – отчаянно врала Анета и сама начинала себе верить. Пусть это свинство по отношению к покойному мужу, пусть для ребенка это шок и чудовищная ложь, но эта ложь – во спасение. – И ты, Яцек, запомни! У Левы был не настоящий папа.

– Байстрюк, – прокомментировал Яцек и получил затрещину.

– Прости, пожалуйста, прости, – принялась извиняться Анета. Она прижала мальчика к себе. – Не знаю, как это получилось. Ты мне как родной!

Яцек не обиделся – он схлопотал за дело, мать его еще и не так дубасила. Анета и так с ним слишком церемонится, больше, чем с Левой.

Поздней осенью вышел приказ, согласно которому все евреи должны были переселиться в гетто. Гетто представляло собою несколько неотапливаемых бараков, огороженных деревянным забором, рядом с ними дежурили постовые. В маленьких комнатушках теснились по десять человек, спали на полу, жили без уборных и умывальников. Страшная антисанитария, болезни, издевательства – в такой чудовищной обстановке люди долго не протягивали. Гетто располагалось в северной части города, за железнодорожным мостом, прозванным в народе «мостом смерти». Под ним стояли солдаты и всматривались в людской поток, направлявшийся с нищенским скарбом к своему новому месту жительства – в гетто. Они отсеивали женщин, детей, стариков, больных и отводили в сторону. Несчастным велели оставить за ненадобностью свои вещи и раздеться до белья, чтобы затруднить попытку к бегству. Их, как бревна, забрасывали в кузов машины и увозили в Белжец. Там сначала они рыли ямы, а затем становились на их края – под веер пуль.

Анета тоже должна была переселиться в гетто, но оттягивала это событие до последнего. Она понимала, что если и преодолеет «мост смерти», то в гетто она долго не проживет, а оставленные дети без нее погибнут. Немцы дали временное послабление, в результате которого отсрочили полное переселение евреев в гетто. Люди вздохнули свободнее, углядев в «великодушном» жесте оккупантов призрачную надежду на спасение.

Анета, как и все евреи, носила на одежде нашивку со звездой Давида. Она старалась ходить по улицам осторожно, с фабрики сразу шла домой. Несмотря на постоянные облавы и погромы, еврейское население было настроено оптимистично. Люди верили, что каждый погром – последний, потому что им казалось – уже все, что могло случиться ужасного, случилось, дальше хуже не будет, ибо дальше просто некуда. В качестве контрибуции приносили оставшиеся ценности, в надежде на снисхождение. Анета отдала все украшения, которые у нее были, оставила лишь брошь с тюльпанами – на черный день, чтобы обменять ее на продукты, когда станет совсем плохо. Она спрятала ее в доме под половицей и сказала об этом сыну. Анета смотрела на жизнь трезво. Если в Европе немцы иногда оставляли евреев в живых, то на территории СССР они намеревались уничтожить их полностью, так как считали их опасными вдвойне – из-за зараженности большевизмом. Освобождения ждать не приходилось, линия фронта отодвинулась далеко на восток. Она не сомневалась, что во Львове ей выжить удастся едва ли. Даже на оккупированных территориях сельским жителям было немного легче. Там хотя бы имелись какие-никакие продукты.

Анета работала по двенадцать часов в день на швейной фабрике. Ей еще крупно повезло – другие перетаскивали кирпичи и батареи, или, что и того хуже, стоя по пояс в воде, рыли землю. Она такого не выдержала бы. Когда-то пухлые щеки Анеты опали, обозначились резкие скулы, руки огрубели, и, глядя на них, можно было смело сказать, что ей не меньше пятидесяти лет. Трудно стало узнать в Анете прежнюю изнеженную пани, которая никогда раньше толком не работала. Но в душе ее оказался стальной стержень, не позволявший женщине сломаться. Если бы не дети, Анета давно бы сдалась.

Весной гитлеровцы устроили очередной тотальный переучет рабочей силы. Оставляли в живых только трудоспособных. Анета получила новую повязку с порядковым номером и заглавной буквой «А». Судя по номеру, население во Львове сильно сократилось. Повязка как-то спасала от облав, но ничего не гарантировала. Фашисты могли в любой момент схватить человека прямо на улице и отправить его в тюрьму или внезапно явиться в дом.

– Может так случиться, что однажды я не вернусь с работы. В городе без меня вы пропадете. Уходить вам придется, только днем через заградительный патруль не просочиться – пристрелят. Да и ночью тоже, – сказала она и беззвучно заплакала.

– Мама, мамочка, не плачь! Ты вернешься, ты всегда будешь возвращаться. Скажи, что ты вернешься?

– Яцек, – наконец, произнесла она, подняв голову. – Тебе уже скоро тринадцать. Ты совсем взрослый. Взрослый и умный мальчик! Ты сумеешь выбраться из города и поможешь Леве.

– Но, мам! Я тоже взрослый, – возразил Лева.

– И ты взрослый, но Яцек старше, поэтому ты должен его слушаться. В деревню бегите, там, даст бог, добрые люди помогут.

После этого разговора дети провожали Анету на работу так, словно каждый день видели ее в последний раз. Это продолжалось до августа. Десятого числа началась масштабная акция. Едва рассвело, как фашисты принялись прочесывать еврейские кварталы, ходили по квартирам, забирали людей.

Услышав приближавшийся топот множества ног, Анета проснулась, мгновенно встала, подняла детей и бросилась в подвал. Замерев, они сидели под лестницей – Анета, прикрытая картоном с краю, дети в углу. Немцы работали добросовестно. Обойдя дом, они спустились в подвал. Пыльные солдатские сапоги стояли совсем близко от их укрытия. Потоптавшись туда-сюда, они двинулись к выходу. «Езус-Марья!» – мысленно обратилась Анета к Богу и Богоматери, но они ее не услышали. Немец вернулся и выпустил по картонной заслонке контрольную очередь из автомата.

Анета умерла моментально, не издав ни звука. Прежде чем раздался дикий вопль Левы, Яцек успел зажать ему ладонью рот. Леву не задело, он испугался, когда на него повалилось обмякшее тело матери.

Акция продолжалась еще несколько дней. Гетто, ставшее лагерем смерти, постоянно пополнялось новыми обитателями. Туда отправляли только тех, кто мог работать. Остальных вывозили в Белжец и расстреливали. Город постепенно вымирал. По улицам ходили только немцы и завербованные ими полицаи из местных противников советской власти. Они шагали беззаботно, не опасаясь нападения. Безоружные жители не смели выступить против оккупантов.

Яцек и Лева бульшую часть времени проводили в подвале. Анету они оттащили наверх, в опустевшую после погрома квартиру. У Левы текли слезы, он, воспитанный в набожной католической семье, не смел оставить тело матери непогребенным. Он вообще боялся к нему прикоснуться.

– Так надо. Иначе она протухнет прямо здесь, в подвале, а подвал нам еще пригодится, – рассудил Яцек, и Лева ему подчинился и даже как-то успокоился от его хладнокровного голоса.

Погода стояла теплая, только ночью на город опускалась прохлада. Из подвала был второй выход – забитое досками узкое окно. Настолько узкое, что через него мог протиснуться только ребенок. Они отковыряли доски и попробовали пролезть. Субтильный Лева проскользнул легко. Плечистому Яцеку это упражнение далось сложнее, но он все же пролез.

– Порядок. Теперь у нас есть тайный лаз во двор, – с гордостью сообщил он. – Нужно поживее выметаться из города.

– Поесть бы, – мечтательно произнес Лева. Запасы еды закончились еще прошлым вечером. Они разделили последнюю горбушку хлеба, найденную в одной из квартир.

– Да, по голодухе далеко не уйдешь. Вот что! Мы в другой дом пойдем. Теперь там уже никто не живет. Авось что-нибудь из съестного сыщем. Или вещи какие-нибудь найдем, чтобы обменять на продукты.

«Другой дом» находился в неудобном месте. Чтобы туда попасть, нужно было пройти по открытому участку, который просматривался патрулем.

– Выйдем перед рассветом. Фрицы тоже не железные, под утро умаются шнырять по улицам.

– А может, мы сначала в дом напротив сходим? – робко предложил Лева. Он видел из окна, как патруль расправлялся с прохожим, не вовремя появившимся у них на пути. Несчастного забили прикладами автомата, а затем застрелили.

– Нет, – коротко произнес Яцек. Дом напротив опустошили еще до августовской акции. Если в нем что-нибудь ценное и осталось, то все давно уже подобрали такие же голодающие, как они сами. – Нет там ничего, – пояснил он, хоть и не считал нужным объясняться. Яцек чувствовал себя командиром, а командир не обязан объяснять подчиненным свои приказы.

Чем ближе к вечеру, тем тревожнее становилось на душе у Левы. Ну зачем им идти именно в тот дом, ведь по дороге к нему можно напороться на немцев? С чего это Яцек взял, что в домах, расположенных на их глухой улочке, ничего нет? Как пить дать, он все это нарочно придумал, чтобы его запугать.

– Не сикай, – поддел его Яцек, – прорвемся.

– Я не сикаю, – обиделся Лева, хоть очень боялся. Перед его глазами стояли забитые насмерть люди с Армянской улицы. – А может, лучше пойдем к деду Иржику, еды какой-нибудь выменяем?

Иржик жил в соседнем переулке и мог раздобыть продукты. Почему-то немцы его не трогали. Несмотря на его относительно молодой возраст, за раннюю седину все называли его дедом. К нему иногда ходила Анета, обменивать вещи на еду.

– Ха! Самый умный выискался! Что ты ему предложишь – свою рваную рубаху с вонючими штанами? – гоготнул Яцек и отвесил Леве подзатыльник.

– Вот, – Лева вынул из кармана брошь с рубинами. Он теперь всегда носил ее с собой. – Мамка велела беречь на черный день.

Яцек взял брошь, повертел в руке и сунул во внутренний карман своей кофты.

– Это еще не черный день, – философски заметил он.

Яцек тоже кое-что успел повидать. На его глазах из дома напротив вытащили за волосы женщин, там же, во дворе, расстреляли троих детей. Но в отличие от Левы Яцек не боялся. Напротив, в нем проснулся азарт. Азарт в игре со смертью.

– Подъем!

– Я – Лева Гамильтон! Я сын английского моряка! – испуганно завопил Лева, продирая глаза.

– Да тише ты! Разорался, как дурень, – цыкнул Яцек. – Пора на берег, моряк.

Августовская ночь пленяла своей свежестью и легким цветочным ароматом. Раскидистые платаны умиротворенно покачивали пышными кронами, с неба смотрели яркие звезды какого-то созвездия, как когда-то давно, когда они жили в Кракове. И Леве очень захотелось, чтобы все вернулось и стало, как раньше, когда войны еще не было.

– Ложись, – скомандовал Яцек, и Лева плюхнулся на землю, вмиг забыв о звездах. – Кажись, пронесло. Идем. Только живо!

Лева не очень-то задумывался, куда он идет, для рассуждений у него был толковый командир.

Отбрасывая на землю две взъерошенные тени, они проскользнули через опасный участок и нырнули в подворотню. В подъезде было темно, как в могиле. Пробираться пришлось на ощупь. Впереди осторожно ступал Яцек, Лева крался за ним. Командир замер на месте, прислушиваясь, как дикий кот. Затем уверенно зашагал вверх. Большинство квартир стояли не запертыми – жильцов забирали, не давая им даже одеться, не то чтобы позволить им позаботиться о своем имуществе.

Юные мародеры проникли в разоренную квартиру, пропитанную запахом помойки. Натыкаясь на всяческий мусор, они шарили по углам, но ничего подходящего не нашли.

– Надо подождать до утра, – выдал решение Яцек.

Лева не возражал. Назад ему идти не хотелось, и он с удовольствием подыскал, как ему показалось, уютный уголок и лег прикорнуть.

Проснулся он от странного ощущения, что рядом с ним кто-то тяжело дышит. Яцек так никогда не шумел, его дыхание было легким и беззвучным, а это было с хрипом, напоминавшим скрип несмазанной двери. Лева открыл глаза – Яцека рядом не было, зато почти вплотную к нему в запекшихся кровавых подтеках лежало человеческое тело.

– Воды!.. Подай воды, хлопчик, – прошептали обветренные губы.

Придя в себя после легкого шока, Лева бросился искать воду и наткнулся в коридоре на Яцека. Пока Лева спал, он прошелся по квартирам и кое-что раздобыл.

– Что ты мечешься, как дурень?!

– Там!

– Что – там?

– Там… – Лева не смог подобрать слов и принялся жестикулировать, как немой.

Яцек осторожно вошел в комнату, где, зарывшись в какие-то тряпки, лежал раненый человек.

– Воды, – повторил он.

– На кухню сходи, я там чайник видел, – велел Яцек Леве.

Жадно выпив воду, человек закрыл глаза:

– Дякую, хлопчики. Теперь и умирать легче.

Яцек развернул сверток со своим уловом.

– Вот, возьмите, – протянул он раненому кусочек сала, но тот отказался.

– Ешьте, хлопчики, сами, а я и так помру. Мне недолго осталось.

Кусочек сала был размером со спичечный коробок. При виде него у Левы заурчало в животе и рот наполнился слюной. Сала он не ел года два. Кроме сала, Яцеку удалось разжиться несколькими сморщенными картофелинами с белыми рожками отростков, задеревеневшей горбушкой хлеба и пакетом перловой крупы. Яцек не стал предлагать дважды. Он зубами разделил сало пополам – себе и Леве.

– Хлеба хоть поешьте, – повторил он свою попытку.

– Я украинец, на заводе работал, у меня Arbeitsmappe была, а все равно попал под акцию. Пришли сюда, всех, кто находился в доме, забрали. Некоторых на месте расстреляли, в том числе и меня. Только я в живых остался. Немцы всех уничтожат, всех… Тикать вам надо, хлопчики. К вокзалу не суйтесь, немчура его усиленно охраняет. На юго-западе и на востоке, рядом с кладбищем, у них казармы. На севере…. На севере, около Замарстыновской, – гетто. Не ходите туда. На юге – офицерье, там тоже усиленная охрана. Остается пройти через Погулянку и Зеленую улицу, на юго-восток.

– Так как же мы туда пройдем, коли патрули кругом?

– До Погулянки пробраться сможете? Там, около дома, где раньше продавали баранки, есть канализационный люк. Он с торца здания находится и открывается легко, надо только его чем-нибудь поддеть. Если идти по коллектору, не сворачивая, он к концу Зеленой улицы выведет, а там до окраины рукой подать.

Раненый тем же вечером умер. В свой дом ребята возвращаться не стали.

– Нечего тянуть, сегодня ночью пойдем, – сообщил Яцек и начал подготовку к эвакуации из города. Он залил перловую крупу водой, чтобы она размякла и стала пригодной для употребления в пищу. Разделил продукты на три кучки – две большие и одну маленькую. Маленькую он назвал ужином, ее следовало съесть перед выходом.

– Жратву понесем раздельно. Не будем складывать все яйца в одну корзину.

До Левы не сразу дошел смысл этих слов, а когда он сообразил, по его коже пробежал холодок. Так же одну из корзин можно не донести! И не донесут именно его, потому что он младше и не такой ловкий, как Яцек. Яцек нигде не пропадет – он верткий, как черт, и умный, он уже может работать, потому что выглядит как четырнадцатилетний. Он для Яцека – обуза, от которой нужно избавиться.

Погулянка находилась недалеко, но идти туда было опасно.

– Дворами пойдем, – сказал Яцек. Путь через дворы был длиннее, но надежнее.

Как и в прошлый раз, они вышли перед рассветом. В эту ночь Леве долго не давали уснуть черные мысли, бесконечным потоком они лезли ему в голову. Он уснул лишь под утро, но уже через минуту пришлось вставать. Шел Лева по городу, как лунатик, в полусне, во всем полагаясь на Яцека и на судьбу. Судьба выказывала им свою благосклонность, на улицах было пустынно и тихо, так что они легко добрались до места и спустились в канализацию. Когда Яцек закрыл за собой люк, внутри стало совсем темно, а у них – ни фонаря, ни свечей, ни спичек. Пробирались наугад, держась друг за друга, шагали вдоль стен. Под ногами хлюпала вода, в нос бил удушливый запах сырости.

– Все, привал. Надо немного отдохнуть. Все равно, раньше следующей ночи наверх подниматься нельзя.

Лева закрыл глаза и снова открыл – что так, что эдак, темнота оставалась прежней, пустой, черной. Он подумал, что так теперь может быть всегда – всегда эта кромешная тьма вокруг. В этой тьме была лишь одна ниточка жизни – Яцек, и Лева боялся, что она оборвется. Сколько прошло времени, они не знали. Оставалось полагаться на «внутренние часы» и на еле слышный шум, доносившийся снаружи. По нему беженцы определили, что наступил день. Удивительно, с какой уверенностью Яцек шел вперед! Лева давно уже дезориентировался в пространстве.

– Тут стена, – объявил Яцек.

Крохотной точкой света обозначилось отверстие в люке. Яцек нащупал холодный металл лестницы и поднялся наверх, но крышку люка он не поднял. Они дождались темноты и тогда стали выбираться. Осторожно, словно он был привидением, из-под земли появилась голова Яцека. Оглядевшись, он выбрался и позвал Леву. Это был не то парк, не то лесок, и вокруг – ни души. С одной стороны – дома, с другой – дорога и пустырь, за ним – полоска леса.

– Туда!

Дорогу перейти было непросто. В желтом свете фонарей виднелся кургузый силуэт постового. Примерно через сто метров маячил второй постовой. Осталось всего ничего: последний рубеж, и затем – свобода. Пришлось бы рискнуть, и они рискнули. Яцек побежал первым. Его долговязая фигурка молнией мелькнула на дороге и исчезла во мраке. У Левы бешено колотилось сердце. Он перекрестился и рванул что было сил. Ему показалось, что время остановилось. За эти несколько секунд Лева успел подумать, увидеть и почувствовать очень многое. Боковым зрением он увидел, нет, скорее, шестым чувством ощутил движение постового. Лева нырнул в кусты раньше, чем раздалась короткая автоматная очередь и звуки торопливых шагов.

– Вперед! – задал направление Яцек, подтолкнув его в спину.

Темнота была их союзником. Спотыкаясь, они побежали к лесу. По спине Левы полоснул луч фонаря, и последовала стрельба. Он, как подкошенный, полетел носом в траву. Прыжком пантеры Яцек сшиб с ног Леву, опередив полет смертельного кусочка металла.

– Лежи! – приказал он.

Преследователи не отставали, они вот-вот их догнали бы. Яцек вдруг поднялся с земли и с диким криком отчаянно помчался куда-то в сторону. Выстрелы возобновились, Яцек упал и больше не вставал. К нему подбежали трое солдат.

– Es ist das Kind. Er tot.

Лева не хотел думать о том, что с Яцеком случилось самое худшее. Когда все стихло, он, как слепой котенок, долго блуждал по пустырю в поисках Яцека, но так и не нашел его. На небе загорелась полоска рассвета. Нужно было скорее уносить ноги, подальше от дороги и от этого обреченного города.

Лева добрался до первых деревьев небольшого редкого леска. Яцека там не было, последняя надежда растворилась в утреннем прозрачном воздухе, и Лева понял, что Яцека больше нет. Яцек – красивый высокий мальчик, с большими, глубоко посаженными глазами цвета февральского неба под прямыми, как стрелы, бровями; с острыми скулами, о которые, казалось, можно было порезаться, и с упрямыми насмешливыми губами. Такой смелый и находчивый, он бы мог стать настоящим командиром, как Чапаев или Суворов. Как же теперь без него?! Куда идти, что делать? Он, Лева, был к Яцеку несправедлив, считал его отвратительным забиякой и зазнайкой. Яцек сам погиб, а его защитил. Он был для него как старший брат. Пусть он дразнил Леву, давал ему подзатыльники, но он о нем заботился. Только теперь Лева осознал, что потерял очень близкого и дорогого человека.

* * *

Когда ему позвонили по телефону и в трубке послышался уверенный мужской голос, у Сергея от волнения загорелись щеки. Это говорил Андрейка, его Андрейка! Он нашел его – через столько лет, простил и пожелал увидеться. Он спросил, удобно ли ему приехать? Даже если бы было неудобно, если бы ехать пришлось не в картинг-клуб в соседнем районе, а на другой конец города, да что там – в другой регион, Сергей бросил бы все и помчался на встречу. Потому что они давно не виделись, потому что чувствовал свою вину, и потому, что очень любил Андрейку. Когда много лет тому назад он пришел к нему и предложил свою помощь, Андрейка отказался. Он был гордым, упрямым мальчишкой, без гроша за душой и без родни, способной его поддержать, а у Сергея были богатые родители, и он хотел помочь. Он предложил ему работу в фирме своего отца и деньги на первое время. Пусть в долг, если в дар тот брать не хочет. Но Андрейка бросил на него царственный взгляд, словно он был принцем, а Сергей – нищим, и насмешливо произнес:

– А ты что, сам их заработал? Чего ты добился в этой жизни? У тебя есть дача, отдельная квартира, скоро будет машина. И все это твое только потому, что тебе это купил папа. Упаковал и ленточкой перевязал. Без отцовских денег ты – ничто. И не надо передо мной кичиться своим благополучием. Вытащил счастливый билет, так сиди, помалкивай, не демонстрируй свое ничтожество.

– Зачем ты так? Я же не виноват, что все так сложилось. У меня своя ситуация, у тебя – своя.

– Ты прав, у каждого своя ситуация. Только я создаю ее сам, а ты плывешь по течению. Жалеть меня не надо. Оставь жалость для самого себя, она тебе пригодится, когда ты останешься без отцовской поддержки.

Андрейка сказал, как напророчил. Отцовская, когда-то солидная, фирма рухнула, не выдержав дефолта. Семье пришлось заложить все имущество, чтобы выбраться из долгов. Мать, привыкшая жить, ни в чем себе не отказывая, ушла к другому мужчине и тем самым добила и без того подавленного отца. Он запил и постепенно докатился до животного состояния. Сергей к тому времени имел на руках диплом политолога и трехлетний стаж работы администратором проекта в фирме отца, с этим дипломом и опытом службы ему удалось устроиться на другое место. Без привычного теплого крылышка отца карьера его шла туго, а потом и вовсе застопорилась на должности старшего коммерческого менеджера. Денег было негусто, подаренную отцом иномарку ему пришлось продать и вместо нее взять подержанные «Жигули». С женщинами у Сергея тоже как-то не складывалось. Они любили мужчин успешных и богатых или хотя бы перспективных. Ничего этого у него не было. Те дамы, которых устраивал любой мужчина, действующие по принципу: «хоть плохонький, да свой», в свою очередь, не устраивали Сергея. Ему, конечно, попадались и милые бескорыстные девушки, но их отпугивали его кислая физиономия неудачника и подпортившийся характер.

Отец умер от перепоя, мать, не зная печали, жила со своим новым мужем в Испании. К тридцати двум годам Сергей Чернов остался один в малогабаритной квартире, под окнами которой ржавела его старая колымага, на нудной работе с низким окладом. Ему казалось, что он один не только в квартире, но и во всем своем пятимиллионном городе, и во всей Вселенной.

Одиночество давило на психику. Когда-то дружелюбный и приветливый, Сергей разучился общаться. Ему стало тяжело разговаривать с коллегами и на улице с людьми, если те случайно останавливали его, чтобы что-нибудь спросить. Он раздражался из-за любой мелочи, стал подозрительным и после работы торопился скорее вернуться домой, чтобы остаться наедине с собой и своим одиночеством. Он ненавидел людей и завидовал им за то, что у них было все, а у него – ничего. Пусть многие из них беднее его, менее образованные, чем он, даже больные, но они не одиноки. У каждого есть кто-то, а у него – никого. Даже у бомжей есть бомжихи и друзья-собутыльники. Или вон идет парочка: он – в плохо отглаженных штанах и в бесформенном пальто, сутулый, с покрасневшим лицом, его спутница – с корявой фигурой, базарного вида тетка с посеченными волосами, выбившимися из-под шерстяного берета, в руке у нее клеенчатая авоська с продуктами. Держатся под ручку, о чем-то воркуют. По их лицам видно, что эти люди любят друг друга, и они счастливы. А он чем хуже? Почему его никто не любит? При желании он тоже сумел бы найти себе такую же подругу с посеченными волосами, стыдливо спрятанными под шерстяной берет, с бесформенной корявой фигурой и клеенчатой авоськой, но жить с ней он не смог бы. Ему нужна была любовь или хотя бы сексуальное влечение, а к «шерстяным беретам» никакого влечения он не испытывал. Его влекли утонченные, умные женщины, молодые, с симпатичными лицами и приятными фигурами, которые всегда оказывались либо занятыми, либо в упор его не замечали. В этом и заключалась трагедия Сергея Чернова – несовпадение желаний с возможностями.

Вечерами Сергей смотрел телевизор, безразлично переключая каналы. Он не любил телевизор, ничего интересного в нем для себя не находил, считал все программы тупыми, ведь их основное назначение – помогать народу избавляться от излишков свободного времени. Но мерцающий экран создавал иллюзию присутствия людей, как-то разбавлял его одиночество. Каждый день повторялось одно и то же: с утра ему не хотелось идти на работу, рабочий день тяготил его своей скукой, заставляя отсчитывать часы до его завершения, а вечером не хотелось возвращаться домой. Выходные и отпуск Сергей не любил из-за одиночества, которое в это время ощущалось особенно сильно, и в то же время он их ждал, чтобы отдохнуть от работы. Его жизнь превратилась в замкнутый круг беспросветного уныния, в котором не было и намека на радость. Как разорвать этот круг, Сергей не знал и не умел. Родители приучили его шагать по удобной, протоптанной колее. Его колея давно уже лишилась былого престижа и комфорта, но он продолжал по ней двигаться, потому что другой ему никто не предлагал, а сам он ничего иного создать не мог.

Андрейка был тысячу раз прав, когда с присущим ему юношеским максимализмом попрекал Чернова отцовскими деньгами. Приятель набил себе в жизни немало шишек, но в люди вышел самостоятельно, без чьей-либо помощи. Заочно окончил институт, организовал свое дело, разорился, снова организовал. Он жил ярко, насыщенно, ездил на сафари, нырял с аквалангом, прыгал с парашютом, звенящей от мороза зимой рассекал на лыжах у подножия Альп, а знойным летом отдыхал на лазурных берегах океана. У него были друзья, были женщины – красивые, эффектные, как кинозвезды, у него была жизнь, о которой Сергей и не смел мечтать. И это все – у Андрейки, которому Сергей когда-то считал своим долгом помочь, облагодетельствовать его, потому что у того не было ничего и в перспективе, по убеждению Чернова, появиться не могло.

Сергей после того разговора больше никогда не совался к Андрейке. Не смел. Он только изредка наблюдал за ним, сначала надеясь оказать приятелю помощь, когда ему станет совсем плохо, а потом, когда стало ясно, что помогать нет нужды, наблюдал из интереса, с примесью белой зависти.

Андрейка то пропадал из виду, то появлялся. Сергей наводил о нем справки, осторожно – через соседей, дворников, Интернет. Там подслушает, тут прочитает, проследит, подсмотрит, сделает выводы. Андрейка не скрывался, но и не афишировал свою личную жизнь, близко к себе посторонних не подпускал, но и не отгораживался от мира. Все это время он был рядом и одновременно – на расстоянии. Осознание того, что Андрейка все-таки существует, топчет вместе с ним одну землю, давало Сергею надежду на то, что он не одинок. У него есть Андрейка, который однажды выбросит из головы глупые давние обиды и по-дружески протянет ему руку.

И вот наконец-то это произошло. Как голос с небес, раздался звонок Андрейки. Он позвонил сам. Первым! Без назойливых просьб и напоминаний о себе. Позвонил, чтобы встретиться, выпить вместе мировую и забыть все недоразумения, которые их когда-то разделили.

* * *

Это произошло, как гром среди ясного неба. Ненастье налетело ураганом, сметая их тихую идиллию. Им с Феликсом было очень хорошо вместе, пока однажды он не произнес сакраментальную фразу: «Нам надо с тобой поговорить». После этого «надо поговорить» последовали высказывания в том духе, что он сомневается, любит ли она его, упреки во всем, в чем только можно упрекнуть, и все это – как-то неконкретно и расплывчато. Нет, кажется, все было не так. Это Вика начала разговор, сам Феликс никогда первым заговорить не осмелился бы.

Она не обращала внимания на его участившиеся задержки на работе и внеплановые посещения университета, преимущественно в вечернее время. Холодность и отказ от близости списывала на его усталость, на перемены в настроении – на неприятности на работе и диссертацию, которую пора было уже заканчивать.

Он часто говорил о какой-то Эмме, преподававшей в его университете. Эмма то, Эмма се… А вот Эмма сказала… Она тоже так думает. Или: Эмма считает иначе. Вика даже не думала ревновать – она была уверена в себе и в чувствах своего жениха – ведь он обещал любить только ее одну. И потом, как можно ревновать к преподавательнице? Раз эта Эмма преподает в университете, значит, ей уже много лет. По крайней мере, гораздо больше, чем ей, Вике.

– Знаешь, какая у нее фамилия? – сказал Феликс однажды. – Гамильтон! Ее зовут Эмма Гамильтон, как ту самую леди Гамильтон. Правда, красиво? – спросил он с глупой улыбкой.

Вика ничего красивого в этом не нашла. Ее начало раздражать частое упоминание имени этой дамы, и вообще надоели частые разговоры об Эмме, будто та была их близкой родственницей.

– Я думаю, это знак, что наши с Эммой пути пересеклись, – продолжал Феликс. – У моей бабушки хранится вещь, которая когда-то принадлежала леди Гамильтон. Она много значит для нашей семьи, поэтому бабушка ею очень дорожит. Это брошь с рубинами. Вернее, ее обломок.

– В виде букета тюльпанов? – спросила Вика.

– Да. А ты откуда знаешь?

– Нам о ней в ювелирке на уроке Павел Аркадьевич рассказывал.

Эмма была любима и любила сама, у нее росла маленькая дочь – казалось, счастье будет бесконечным. Его не омрачила даже кончина мужа, Уильяма Гамильтона. Наоборот, она разрешила ситуацию с затянувшимся любовным треугольником, которую не оставляли в покое газетчики. Теперь ничто не препятствовало влюбленным наслаждаться жизнью, и они могли считаться семьей, поселившись в небольшом домике в Уимблдоне, на юге Лондона.

Неспокойный XIX век лихорадило войнами. Английский флот отважно сражался с противником, принося славу своей стране. Родина чествовала своих героев и вновь провожала их на войну. В тот день Эмма проснулась от дурного предчувствия. Перед разлукой с Горацио она всегда плохо спала, а в этот раз ее мучили кошмары.

– Не уходи, – попросила она, прижавшись к любимому.

– Это мой долг. Я обязан быть на корабле. Не печалься, я скоро вернусь, – Нельсон нежно поцеловал ее в губы, прижав к своей груди.

Рубиновая брошь, которую Эмма носила на платье, отстегнулась и упала на пол, она легла между влюбленными, отделяя их друг от друга.

– Это к беде! – испугалась Эмма.

– Что ты, милая, все будет хорошо. – Горацио поднял брошь. – Пойдем. Мне пора.

Она стояла в порту, глядя на уходивший вдаль корабль. По ее прекрасному лицу текли слезы – Эмма знала, что корабль уносит ее любимого навсегда.

Горацио так и не вернулся. Прославленный адмирал погиб в 1805 году в Трафальгарской битве.

После гибели возлюбленного леди Гамильтон оказалась в сложном финансовом положении: наследство сэра Уильяма было истрачено, а на небольшой капитал Нельсона она не имела прав. Она решила продать подарок адмирала – рубиновую брошь. Один старый итальянец предложил за нее хорошие деньги. «Все равно она мне счастья уже не принесет, потому что без любви счастья нет, а такую большую любовь, которая была у нас с Горацио, Бог дает только один раз», – рассудила она. Итальянец с ней не спорил. Он только пристально смотрел на Эмму своими жгучими черными глазами, словно собирался прожечь ее насквозь.

– E 'un peccato che questo secolo si trova su una bella donna. Dovrа cercare un rubino nuova amante, – пробормотал он напоследок.

– Что вы сказали, синьор? – не расслышала Эмма.

– Прощайте, говорю. Храни вас господь, леди.

Положение блистательной светской львицы становилось все хуже и хуже. Вырученных за брошь денег Эмме хватило ненадолго. Привыкшая к роскоши, она их быстро промотала. К 1813 году леди Гамильтон была уже в долгах, как в шелках. Просьбу, содержавшуюся в завещании национального героя Англии адмирала Нельсона, – позаботиться о его возлюбленной, английское правительство оставило без внимания. Эмма очень страдала, утратив возможность жить на широкую ногу. Она пыталась забыться, топя свое горе в вине и таскаясь по мужчинам. Связи ее были беспорядочными, как у публичной девки. Общество не переставало удивляться, наблюдая, как скатывается на социальное дно та, о которой прежде мечтали все мужчины высшего света. Эмме иногда давали деньги джентльмены – в память о былой страсти, которую она разжигала в них одним лишь поворотом головы. Но эта благотворительность бывала лишь единовременной и не могла существенно ей помочь. Эмма Гамильтон ушла из жизни в пятьдесят лет от цирроза печени, следствия алкоголизма, в городе Кале, где она скрывалась от кредиторов. На её похороны пришли все капитаны и офицеры стоявших в Кале английских кораблей, надев парадные мундиры.

1942 г. Окрестности Львова

Лева шел, куда ступали ноги. По его щекам грязными ручейками текли слезы. Ему было жалко отца, мать, Яцека и себя, потому что он знал, что скоро погибнет. Вот сейчас он нарвется на немцев, которые его повесят на ближайшем суку, или умрет от голода, а может, утонет в болоте, коих вокруг полно. Но ему везло: немцы на пути не попадались, за пазухой еще болталась хлебная горбушка, и от смерти в болотах его бог миловал. Деревни почему-то тоже не встречались – все степь да степь, перемежающаяся с мелколесьем. Куда он шел – на запад ли, на восток, Лева не понимал. Раньше он думал, что определить части света просто. Где солнце взошло, там и восток. Это он знал точно, так как окна в их квартире выходили на восток, и по утрам дом наполнялся солнечным светом. Небо уже второй день подряд было затянуто тучами. Однако к ночи все же разъяґснилось. Полная красная луна зависла над деревьями, застряв в их корявых ветках. Казалось, ночное светило насквозь пропитано кровью. От своей польской бабушки Лева слышал, что на такую луну воют волки. Только волков ему еще не хватало! Он прислушался – никто не выл, только ветер шумел в листве, донося до него какой-то умопомрачительный запах. У Левы от голода обострилось обоняние, издалека его нос уловил в воздухе запах жареного мяса. Лева сам не заметил, как направился в ту сторону, откуда долетал божественный аромат.

Это была стоянка цыган. Низкий костерок, кибитка, привязанная к оглобле пегая лошадка. Людей рядом не было. Лева застыл на месте, спрятавшись под тяжелыми лапами старой ели. Пока он соображал, подойти ли ему поближе или, наоборот, скорее уносить ноги, надобность в принятии решения отпала.

– Ты тут один ховаешься?! Пошел! Геть! – чья-то стальная рука подтолкнула его вперед. Спотыкаясь, Лева выбрался из укрытия. Он опасливо обернулся и увидел лохматую физиономию молодого цыгана.

– Марко! – позвал он.

Тут же из чащи появился второй парень, похожий на него, как отражение в зеркале.

Услышав голоса, из кибитки выглянула женщина.

– Доброй ночи, панове, – поклонился Лева.

– Кто ты и куда идешь? – продолжал допрос цыган.

– Я Лева Гамильтон! Мой отец – Моисей Гамильтон, английский матрос! – оттарабанил Лева. – Я иду… я не знаю, куда иду.

– Дайте детенку поисты, – вступилась за него цыганка. Она подняла на него свои глубокие раскосые глаза. Смотрела долго и неотрывно, прямо в глаза, так, что у Левы заколотилось от волнения сердце. На него так еще никогда не глядели, даже бабушка смотрела не так пристально, когда он однажды разбил стекло и долго не признавался в своем проступке.

– Садись к костру, Гамильтон, – произнес Марко.

Леве дали запеченную картошку. Никогда раньше он не ел картошку прямо из костра, и ему показалось, что ничего вкуснее ее на свете нет и быть не может. Хрустящая, под черной горячей золой, она таяла на языке и приятно проваливалась в желудок.

Пламя обдавало жаром его раскрасневшиеся щеки, промокшие ноги начали подсыхать, рядом сидел Марко, напротив – его брат Ион. Мяса, чей запах привел сюда Леву, ему не досталось, но он и так был очень доволен картошке и теплу. После трапезы Лева устроился на ночлег там же, у костра.

Утром он познакомился с остальными цыганами. Их оказалось трое. Мужчина лет пятидесяти: плотный, серебряноголовый, вальяжный. Его звали Богданом, и он был главным. Его жена Мира – женщина с пронзительным взглядом, которую Лева видел ночью. Она носила множество юбок, как будто разом надела на себя весь свой гардероб, и бусы из крупного янтаря. У них была дочь Злата – девчушка лет семи, с озорными колечками кудряшек и беспечной улыбкой. Она – единственная из всех – не понимала, что творится вокруг, и от этого была счастлива. Ион и Марко были племянниками Богдана. Цыгане, гонимые войной, шли из Закарпатья вслед за своим табором. Им пришлось разделиться и уходить небольшими группами.

– Откуда ты, малый?

– Из Львова.

– Из Львова живыми не уходят, – покачал головой Богдан.

– Родители у тебя есть?

– Нет. Немцы убили.

– И что ты дальше собираешься делать?

Лева растерянно пожал плечами.

– Он с нами пойдет, – ответила за него Мира.

Карпаты, словно великаны, подпирали своими могучими плечами низкое весеннее небо, между горами серебряной змейкой извивалась речка Латория. В ее холодных водах, зайдя в реку по щиколотку, стояла прелестная девушка. Одной рукой она поддерживала подол длинной цветастой юбки, второй умывалась. Прозрачные капли блестели на ее смуглом лице, девушка улыбалась своей чарующей нежной улыбкой, и казалось, что от нее исходит сияние.

– Ты такая красивая, Злата! Волны твоих волос чернее ночи и мягче пуха, губы, как вишня, глаза – бриллианты… – при мысли о ее глазах Лева запнулся. Сколько раз он думал о прекрасных глазах Златы! Они притягивали его своим диким, необузданным огнем, прожигая сердце. Стоило ей только взглянуть на него своими черными, похожими на два омута, глазами, как Лева терялся. Злата умела смотреть пристально и не мигая, точно так же, как мать, тем самым погружая его в гипнотическое состояние.

– Красиво говоришь. Только чего стоят твои слова? На них новые сапоги не купишь, платья не сошьешь.

– Мои слова не пустые. Я для тебя все, что хочешь, сделаю!

– Ой, парень, не сори словами, за них ответ держать придется.

– Я не боюсь ответа. Скажи, чего ты хочешь?

– Для начала достань мой венок, – придумала ему задание девушка. Она сняла с головы венок из нарциссов и бросила в воду. Вода сразу подхватила добычу и понесла ее вниз по течению, к Большим Камням.

Лева, не разуваясь, бросился за венком.

– Смотри, парень, речка быстра, за ней не угнаться! – засмеялась Злата.

Скользкие острые камни и бурлящие водные потоки были непростыми соперниками. Неглубокая, но сильная Латория быстро сбила Леву с ног. Он попытался встать, но повсюду его подстерегали коварные пороги. То и дело, накрывая его ледяной волной, река взяла верх.

Злата не на шутку испугалась, она не думала, что все может обернуться так печально. Понимая, что одна она не вытащит Леву из воды, она побежала звать на помощь.

Задыхаясь и борясь с течением, Лева с трудом зацепился за торчавший из воды корень дерева. Ноги задубели от холода и не чувствовали болезненных ударов о камни, руки застыли в мертвой хватке.

– Не догнал я твой венок, речка очень уж быстрой оказалась, – виновато сказал Лева. Он пришел в себя и увидел встревоженное лицо Златы.

– Никому еще не удавалось победить Латорию. Горная река неширока, да с крутым нравом. Неважно, что ты венок не принес, важно, что за ним бросился в воду.

– Ты сказала, что достать венок – это только начало. Чего ты еще хочешь?

– Хочу жить в своем доме. Чтобы он был просторным, со светлой горницей и большим садом.

– Будет тебе дом, Злата. Дай только время, и я его построю.

– Сначала на ноги поднимись, герой! Вон, хворый какой.

Злата родилась на колесах, там же выросла и до сих пор кочевала вместе с табором. Здесь, в Червонном, недалеко от венгерской границы, цыгане осели лишь на время, пока их снова не позовет дорога. Злата любила Карпаты и хотела бы здесь жить, но дома у нее не было, лишь неудобный общий барак. Мать пророчила Леву ей в мужья, сказала, что с ним она не пропадет. Злата была не против – юноша ей нравился. Мира, которая тоже всю жизнь провела в скитаниях, желала для дочери иного будущего, но понимала, что если девушка выйдет замуж за цыгана, ей придется весь свой век бродяжничать – такова их цыганская доля. Лева – другой, у него в крови оседлый образ жизни. К тому же он неглупый и Злату любит, а это дорогого стоит. Такой парень в люди выйдет, а значит, дочь будет жить, как у Христа за пазухой. Мира считала его судьбу с лица, как только впервые увидела Леву. В этих голубых испуганных глазенках отражался другой, недоступный кочевникам мир. Он был мальчиком из приличной семьи, воспитанным, знавшим любовь и заботу, – это Мира определила сразу, по его скромной манере держаться и говорить.

– Пусть с нами идет, – сказала она тогда мужу.

– Зачем он нам? – возмутился Богдан. Война, голод, самим есть нечего, а тут – чужой мальчонка.

– Я так хочу.

Мира редко о чем-либо просила мужа, но уж если просила, ее желание становилось законом.

Вышло все, как она пожелала: Лева отправился вместе с цыганами в Туркмению. Цыгане приняли его в свою семью, и Лева стал для Миры с Богданом пристным сыном, а Злате – братом. Он заботился о малышке, рассказывал ей сказки, которые слышал от бабушки, научил ее читать и писать. Цыгане же научили Леву своему ремеслу – воровать и попрошайничать, а также петь и плясать. В разрушенной войной Украине воровать было нечего. Цыгане питались подножным кормом – ягодами, грибами, промышляли охотой и рыбной ловлей. Приближаясь к поселениям, Марко с Ионом шли в разведку, узнать, нет ли там немцев, присмотреться, чем здесь можно поживиться. Затем Мира с детьми шла к самой богатой хате и просила милостыню. Она говорила низким, проникновенным голосом, гипнотизируя хозяев взглядом своих глубоких черных глаз. Мало кто мог выдержать ее взгляд. Люди отдавали ей продукты и вещи. Встречались, впрочем, и такие, кто не пускал цыганку на порог. Тогда Мира посылала им проклятие. Она переводила взгляд с хаты на землю и уходила, а Марко с Ионом уводили со двора скотину. Проклятия сбывались – впоследствии в эти хаты приходило горе в виде похоронки или пожара.

Иногда путники давали для селян концерты. Богдан играл на гитаре, Мира пела романсы, парни плясали вприсядку, хорошенькая Злата с бубенчиком в руках кружилась в танце, путаясь в многочисленных юбках, а Лева собирал подаяния. В Туркмении они воссоединились с табором. Только тогда Лева узнал, что это такое – большая семья. Колхоз – ничто по сравнению с цыганской общиной, у колхозников хоть что-то есть свое: личные вещи, мебель, даже выделенную государством землю и дом, стоящий на ней, колхозник может считать своими, так как до тех пор, пока он состоит в колхозе, никто его этого добра не лишит. А у цыган – ни кола ни двора, и все, что у них есть, считается общим имуществом. Лева так и не привык к этому. Он был единственным ребенком в благополучной семье и с самого рождения усвоил, что семья – это маленький мир двоих взрослых и их детей. Даже бабушка не включалась в этот мир, потому что жила отдельно. Лева все ждал, когда же закончится эта безумная общинная жизнь и они где-нибудь осядут, но этого не происходило. Внешне Лева стал походить на цыгана. Он сильно загорел, от постоянного прищура на его лице появились ранние морщинки, но русые вихры и светлые глаза выдавали его принадлежность к иной этнической группе. Одни цыгане называли его полячком, другие – еврейчиком, третьи – англичашкой из-за его заявления, что он – сын английского моряка. Сам Лева не мог точно сказать, какой он национальности. Раннее детство постепенно стиралось в его памяти, оставляя в его сознании лишь нечеткие размытые контуры. Порою ему казалось, что он – цыган и всю жизнь провел в дороге, всегда ел пищу, приготовленную на костре, и спал, где придется, под покрывалом звездного неба. Когда Лева вырос, ему выдали паспорт на имя Льва Яновича Гамильтона. Имя отца Лева, к своему стыду, забыл. Детей, не знавших своих родителей, записывали «Ивановичами». Лева говорил по-польски и по-цыгански, немного гутарил по-украински и совсем плохо знал русский. Бойкая тетка из сельсовета с типичным рязанским лицом и почему-то с армянским акцентом решила вопрос по-своему.

– Какой из тебя Иванович? Из тебя Иванович, как из меня Эммануиловна! Лях ты гуцульский, а не Иванович, – с этими словами она вывела убористым почерком в паспорте Левы отчество «Янович». – Ян – тот же Иван, только на ваш манер, – объяснила она.

Лева счел такое объяснение вполне логичным. По большому счету ему было все равно, какое отчество носить, главное, что в пятой графе значилось «русский». Русскими записывали всех, кто желал считаться русским или не знал ни роду своего, ни племени. Перед походом в сельсовет Богдан провел с Левой беседу, из которой стало ясно, что поляком быть плохо, но лучше, чем евреем. От Польши отделили восточные территории, и поэтому поляки – по определению – обижены на Советскую власть. А Советская власть платит им взаимностью. Цыган считают бродягами и конокрадами – в этом тоже ничего нет хорошего. Быть англичанином с советским паспортом – хуже, чем быть цыганом и не иметь паспорта вообще. Британия – страна загнивающего капитализма с чуждой идеологией. Как проник англичанин из своего буржуазного мира в Страну Советов, а главное, зачем? Этот вопрос будет преследовать его всегда и везде, пока однажды не приведет на скамью подсудимых. Русский – значит, советский. Вот самая удачная национальность нашего времени. «В общем, решай сам, кем тебе быть», – сказал Богдан.

Что нравилось Леве в цыганах, так это их любовь к лошадям, а Туркмения славилась своими жеребцами. Он и сам страстно полюбил этих необыкновенных созданий. Мускулистая шея, узкая грудь, тяжелая голова – туркменские лошади не так грациозны, как европейские. Они казались неуклюжими, но были более выносливыми. Из-за упрямого характера такой лошади объезжать ее сложно. Цыганский юноша лишь тогда считался готовым к созданию семьи, если он мог справиться с лошадью. У цыганских женщин крутой нрав, с ними сладить сложнее, чем обуздать самую ретивую кобылицу.

Хилый городской мальчик Лева окреп, живя в спартанских условиях, но до богатыря ему было весьма далеко. Там, где другие брали силой, Лева брал умом. К лошади он нашел свой подход – завоевал ее своей лаской и вниманием, он относился к ней, как к другу, и она ответила ему взаимностью. Тогда еще Лева не знал, насколько это умное животное. Он с ней разговаривал, как с человеком, и она его понимала.

Сильнее своей лошади Лева любил одну Злату. Из смешливой девчушки она превратилась в обворожительную девушку. Ради нее он готов был соблюдать все цыганские традиции.

* * *

Чем дальше, тем становилось хуже. Их отношения с Феликсом напоминали корабль, который дал течь и теперь медленно шел ко дну. Вика этого не понимала и не принимала, она всеми силами пыталась реанимировать былые чувства: без повода готовила всякие праздничные вкусности, встречала Феликса в специально купленном шелковом пеньюаре, ластилась, как кошка, обвивала руками его шею и вела мужчину в спальню, украшенную свечами и лепестками роз. Раньше подобные сюрпризы ему очень нравились, но это было раньше. Теперь же Вика замечала недовольную гримасу на любимом лице.

– Зачем все это? – раздраженно спросил как-то раз Феликс. – Ты же знаешь, я не люблю свечи.

– Хорошо, можно и без свечей, – покладисто задула она свечи и поцеловала его в щеку.

– Я устал! – отстранился от нее Феликс.

Вечер был скомкан, праздник не удался. Утром Вика застала его с большой спортивной сумкой. Феликс встал раньше обычного, тихо вышел из комнаты, и, если бы Вика вдруг не проснулась, то он так и ушел бы по-английски – не прощаясь и ничего не объяснив.

– Я поживу какое-то время у бабушки. Она заболела, – сказал он, глядя куда-то в сторону.

– С ней что-нибудь серьезное? – испугалась Вика.

– Врачи говорят, что в ее возрасте это обычное явление. Просто наступило обострение.

– Давно у нее это обострение? Что же ты раньше молчал?!

– Да с неделю тому назад.

Вот оно что! У Феликса бабушка больна, он переживает, а она, эгоистка, только о себе думает. Понятно теперь, почему он так себя ведет.

– Прости меня, котик, – уткнулась она носом в его плечо. – Хочешь, я приеду, помогу чем-нибудь? Обед приготовлю, в квартире уберу…

– Нет, спасибо, – легонько потрепал он ее пушистые волосы и ушел.

Вика все-таки решила проявить инициативу. Купив апельсины, коробку шоколадных конфет и букетик гиацинтов, она поехала к бабушке Феликса. Она уже бывала в этом красивом старом доме, располагавшемся перед сквером на Большой улице Зеленина. Свернув во двор, Вика увидела карету «Скорой помощи», которая стояла рядом с подъездом, куда она и направлялась. Вика помчалась вверх по ступеням и остановилась у двери девятой квартиры. Дверь была не заперта.

– Амалия Бенедиктовна! – встревоженно позвала она с порога хозяйку. По квартире расхаживали какие-то люди, пахло лекарствами.

Вика прошла в комнату. Бабушка Феликса полулежала на кровати, опершись на подушки. Рядом хлопотал врач.

– Амалия Бенедиктовна! Слава богу, вы живы, – сказала Вика.

– Вы, девушка, кто будете? Родственница? – поинтересовался врач.

– Да, – закивала Вика. – Что с ней?

– Сердечный приступ. Надо бы в больницу, но больная не соглашается.

– Рано вам еще помирать.

– И то верно, – согласилась Амалия Бенедиктовна. – Пока рубиновую брошь не верну, на тот свет – ни ногой!

– Ладно, – вздохнул врач, – дело хозяйское, оставайтесь дома. Только я настоятельно рекомендую вам соблюдать покой и тщательный прием лекарств. – Он протянул Вике рецепты и объяснил, как следует ухаживать за больной.

Когда врач ушел, Вика вызвалась приготовить для Амалии Бенедиктовны чай. В аккуратной кухоньке с уютными занавесками, нарядными салфетками, тряпочками-прихватками, расшитыми гладью полотенцами было по-домашнему тепло и пахло детством. Свою бабушку Вика почти не помнила, но ей казалось, что она тоже была рукодельницей.

Они сидели в гостиной за круглым столом, накрытым вязаной ирисом скатертью. Вике даже жаль стало ставить на такую красоту чашки и блюдца, а у Амалии Бенедиктовны это было в порядке вещей. Бабушке Феликса заметно полегчало, она не осталась лежать в постели и с удовольствием пила чай со своей гостьей.

– Надо же такому случиться: была брошь – и нет ее! Ведь так не бывает, чтобы вещь бесследно исчезла!

– У вас пропала та самая брошь, принадлежавшая леди Гамильтон?

– Именно. Я была ее хранительницей, – гордо сообщила старушка, – а вот теперь брошь пропала.

– Не волнуйтесь, Амалия Бенедиктовна, она обязательно найдется. Может, она просто закатилась куда-нибудь.

– Отчего ей закатываться? Лежала в шкатулке, а теперь там пусто. Никак ее воры прихватили. Пришли, когда я в сквере гуляла, и утащили брошь.

– Вы думаете, к вам в дом забрались воры?

– Конечно! Сейчас ведь полно ворья всякого кругом. Два года тому назад в соседнем дворе квартиру обокрали. Пока хозяева на дачу ездили, у них все перевернули вверх дном, деньги и драгоценности забрали. Или вот еще: я в поликлинике в очереди слышала, одна женщина рассказывала, на мужа одной ее знакомой напали прямо в лифте, когда он домой возвращался. Шапку беличью с головы сняли и бумажник отобрали. Вот что творится! Видно, теперь и мой черед подошел.

– У нас на работе тоже у одного сотрудника машину угнали, – вспомнила Вика подобный случай из жизни своего окружения.

– Я на них в милицию заявлю, пусть ищут, – проявила свой боевой настрой бабушка. – Только вот что я тебе скажу. Тот, кто эту брошь украл, сильно об этом пожалеет. Горе она ему принесет, потому что рубины – камни особенные. Не зря они одного цвета с кровью!

– Зачем же тогда эту брошь капитан Нельсон подарил леди Гамильтон?

– Нельсон ее не украл, не передарил дареную, а заказал у ювелира специально для своей возлюбленной. Этот подарок был дан ей на счастье, а когда она его лишилась, то потеряла и все остальное.

– Страшный подарок, – поежилась Вика. – А вы сами не боитесь ее хранить?

– Хранить – не боюсь. Хранить брошь можно, а вот носить… я ее никогда не носила, и не буду.

Вике было очень интересно с Амалией Бенедиктовной, она бы слушала и слушала ее рассказы о тайнах драгоценных камней, но разговор пришлось прервать, потому что пришел Феликс. Он очень удивился присутствию Вики.

– Я хотела тебя предупредить, но у тебя был выключен мобильный, – объяснила она.

– Я на работе сидел. Выключил, чтобы не отвлекаться. Бабуля, как ты? Мне соседка сказала, что к тебе «Скорая» приезжала. Что произошло?

– Да ничего такого, милый. Все обошлось. Просто старость. Голодный, наверное? Борщ будешь?

– Не откажусь.

– Давайте я приготовлю, – вызвалась Вика. – Вам доктор велел себя поберечь.

– Ходить-то я могу, – Амалия Бенедиктовна поднялась с места и сразу опустилась обратно на стул. – Что-то голова кружится… Я, пожалуй, прилягу, ты уж сама на кухне разберись. Борщ уже готов, его надо только разогреть.

– Хорошо, хорошо, а вы полежите.

– Ой! – вдруг воскликнула бабуля, напугав Вику и Феликса. – Совсем забыла! Сметаны-то нет в доме.

– Ничего страшного, я за ней схожу, – отозвался Феликс. – Еще что-нибудь купить?

– Ничего не надо, у меня все есть.

– Лекарства надо купить! – спохватилась Вика.

Феликс уже переоделся в домашнее. Он быстро переоделся, вновь натянул джинсы и свитер, взял рецепты, сунул в карман куртки пластиковый пакет и ушел.

Вика захлопотала на кухне. Ей было приятно чувствовать себя женщиной, поджидающей к ужину своего любимого мужчину. Она достала две красивые тарелки – у Амалии Бенедиктовны вся посуда оказалась красивой, нарезала хлеб, достала яркие, в желтых подсолнухах бумажные салфетки. Из прихожей послышалась телефонная трель. Так звонил телефон Феликса. Вика вышла в прихожую и увидела пиджак, в котором Феликс вернулся с работы. Трель все не умолкала, а в комнате отдыхала больная бабушка. Вика решительно запустила руку в карман пиджака и нажала на кнопку «отбой». Кроме телефона, в его кармане лежала еще куча всякой всячины: какие-то шурупы, мелочь, расческа, бумажки. Любопытства ради Вика достала бумажку и сунула в нее нос. Это оказалась квитанция из ювелирной мастерской «Бриллиант». Она знала эту мастерскую – уж ей ли не знать! Это была самая лучшая мастерская в городе, не самая дорогая, но самая лучшая. Она принадлежала Павлу Аркадьевичу – преподавателю ювелирного колледжа, в котором какое-то время училась Вика. Он оставил преподавательскую деятельность и организовал свой бизнес. Об этом Вика узнала от старосты их группы, Славы, когда ходила на встречу выпускников. То обстоятельство, что Вика бросила колледж, ничуть не помешало ей явиться на встречу. Да там было много таких, как она. Мало кто доучился до конца, а из выпускников только староста пошел работать по специальности – сказывалась низкая оплата, которую предлагали молодым ювелирам на госпредприятиях в сочетании с большой нагрузкой. Павел Аркадьевич пригласил старосту к себе в «Бриллиант», и теперь Слава неплохо зарабатывал. Слава был хорошим парнем и когда-то ей нравился. Вика ему тоже нравилась, особенно ее кудри. На практических занятиях Слава сидел позади нее и мечтал накрутить на палец ее волосы. Однажды он так и сделал – осторожно, чтобы Вика не заметила, подцепил кудряшку и намотал ее на палец. Вика обернулась, взвизгнула на весь класс, и Слава, испугавшись, отпрянул и рассыпал коробку с золотыми звеньями для цепочки.

* * *

Осмотр квартиры потерпевшего ничего полезного не дал. Рыжиков жил в трехкомнатной квартире, расположенной в отреставрированном доме старой постройки. Судя по обстановке и небрежно разбросанным мужским вещам одного размера, он жил один, не считая своего четвероногого друга, которого в квартире не оказалось, но в кухне имелись все признаки того, что Рыжиков содержал домашнего питомца.

Соседка погибшего, Татьяна Никитична, оказалась женщиной общительной. Она охотно рассказала сыщикам все, что знала о Рыжикове.

– Он был мужчина культурный, никогда слова грубого никому не сказал. Со всеми умел ладить. Собака у него тоже воспитанная. Я ее пока что к себе забрала – жалко бедняжку, скучает уж очень по хозяину. Он мне ключи оставлял, чтобы на время поездок я за его собакой присматривала. Всегда предупреждал, если собирался куда-то отъехать. А в последний раз ничего не сказал. Я услышала, как Трезорка под дверью скулит, сама ему позвонила, но трубку никто не брал. Тогда уж я к нему в квартиру пошла, собаку проведать. Денег с Саши я брать не хотела – мы все-таки соседи, да и не трудно мне с Трезоркой во двор выйти. Это и для здоровья полезно – воздухом подышать. Но Саша настоял на своем. Он, знаете ли, умел так с людьми разговаривать, что отказать ему было сложно. Приходили ли к нему гости? Конечно, такой милый человек одиноким не бывает. Приходили к нему люди, но не часто. Вели себя тихо – тут я ничего не могу сказать, и претензий у меня к ним нет. Кто приходил? Мужчины в основном хорошо одетые, представительные такие. И женщины, конечно, тоже бывали. Интересные, с интеллектом на лицах – не эти, пигалицы бульварные! Чаще других я рыженькую даму видела. Тоже культурная женщина, здоровалась со мной. Имени ее не знаю, не спрашивала. Как выглядела? Красиво выглядела и одета со вкусом. Высокая, худенькая, но не как щепка – формы имеются, черты лица средние – не крупные и не мелкие.

Когда спросили Левашова, не знает ли он кого-нибудь из подружек Александра с такой внешностью, немного подумав, он ответил:

– Скорее всего, это менеджер из нашего Балтийского филиала. Не знаю, какие там у них отношения были, просто я видел его с ней чаще, чем с другими.

– Ее Катей зовут?

– Почему Катей? – удивился Андрей. – Марьяной.

К Марьяне Ирастовой отправился Костров. Увидев девушку, лейтенант отметил, что у Рыжикова, пожалуй, была губа не дура. Даже в домашней одежде и без косметики на слегка побледневшем лице Марьяна выглядела великолепно.

– Катя? – переспросила она, приподнимая тонкие брови. – Нет, о такой не слышала. Саша не имел привычки рассказывать мне о своих «бывших», за что я ему благодарна. Мне, как и любой другой женщине, было бы неприятно знать все подробности о прошлом своего мужчины.

Михаил, взглянув на изящные руки Марьяны, прикинул, что кольцо с рубинами, найденное при Рыжикове, ей подошло бы.

– Какие у вас с Александром были отношения?

– Достаточно близкие. Саша мне предложения не делал, но, думаю, все к этому шло.

«Ох уж эти женщины, – думал Миша, топая от Ирастовой в свое РУВД. – Все-то они заранее знают: шло дело к предложению руки и сердца или не шло! Тут мучаешься, слов не находишь, чтобы сделать признание, а они, оказывается, уже в курсе твоих планов. Тьфу! Все таинство действия пропадает».

По росту Марьяна на роль убийцы подходила, а по мотиву – нет. Глупо лишаться такого видного жениха. К тому же, у нее алиби – в тот день она была на дне рождения у племянницы. А вот у таинственной Кати мотив, пожалуй, мог иметься. Например, она узнает, что ее бывший друг Рыжиков предпочел ей Марьяну Ирастову и в порыве ревности всаживает в него нож. Чем не мотив?

– Что там с этой Катей? Нашли кого-нибудь? – спросил, вернувшись на службу, Тихомиров.

– Ищем. У Рыжикова этих баб было, как носков.

– Прежде всего нужно обратить внимание на тех, с которыми он общался в детстве: одноклассницы, соседки по двору.

– Мы выписали всех Кать, учившихся вместе с ним в интернате. Проверили пока троих, и все мимо. Еще пятеро осталось.

– Кстати, может, это их с Левашовым общая подруга? Подруга детства. Рыжиков с Левашовым где познакомились?

– Говорит, что в бане, обменялись телефонами, а потом, по случаю, им подвернулось общее дело. Так и сдружились. Да я уже проверял. Левашов закончил школу в поселке Ушково, а Рыжиков – интернат в Сестрорецке. Далековато для возникновения детской дружбы.

* * *

Вечный женский вопрос «что надеть?» перед Екатериной Абрамовой никогда не стоял. Она была женщиной практичной и не создавала себе дополнительных проблем из-за собственного гардероба. Катя не имела привычки покупать вещи под влиянием сиюминутного желания, соблазнившись яркой расцветкой или новомодным фасоном. Прежде всего, она думала, с чем будет их носить и куда в них пойдет. Она считала немаловажным и то, чтобы одежда и обувь были хорошего качества и выполнены из натуральных материалов, ну и красивыми, разумеется, тоже. Фигура ей позволяла носить любые фасоны, поэтому вопрос: идет – не идет, перед нею не возникал. Катерина предпочитала обходиться малым количеством одежды, но чтобы каждая из ее вещей была восхитительной. На одежду, продающуюся на вещевых рынках, она даже не смотрела. Если бы кто-нибудь по какому-то недоразумению вздумал подарить ей что-нибудь из рыночного ассортимента, она ни за что такое на себя не надела бы. Ширпотреба торговых центров Катя тоже не признавала – это одежда для студентов, а она уже вышла из студенческого возраста. Она давно не подросток, на котором вещи горят, и их ей нужно не так уж много, но к тридцати годам можно и нужно обзавестись приличным гардеробом. К тому же бедная юность научила ее бережливости. «Мы не так богаты, чтобы покупать дешевые вещи» – эту пословицу Кате пришлось прочувствовать на собственной шкуре, когда однажды она, будучи студенткой, поскупилась потратиться на зимние сапоги из натуральной кожи, купила вещь подешевле – из кожзаменителя. Обновка быстро пришла в негодность – оборвались петли под шнурками, облупилась краска на голенищах, обнажив неприглядные тряпичные «внутренности». В палатке, где она их купила по бросовой цене, товар обратно не взяли. «Чего же вы ожидали, девушка? Это кожзаменитель и текстиль. Поэтому и цена такая», – объяснила ей расторопная продавщица. Продавщице было жаль не по сезону одетую в тоненькую курточку девушку, но платить за товар из своего кармана она тоже не хотела. Так Катя и осталась практически без зимней обуви в тот сезон, потому что на вторые сапоги денег у нее не было.

Был еще один случай, в ту же студенческую пору, когда Катя не удержалась и купила себе топ на лето. Васильково-синий, как ее глаза. Уж больно он был красивым, хоть и из синтетики и на ощупь, как клеенка. Она носила его до первой стирки. После нее он стал абсолютно бесформенным и уже не васильковым, а каким-то мутно-сиреневым. Пришлось отправить топ в мусорное ведро, потому что он не годился даже на тряпки. Было очень жалко! Нет, не самого топа и даже не потраченных на него денег, которые она выкроила из своего мизерного бюджета. Кате было жаль себя – за то, что она не может себе позволить купить даже вот такой, до смешного дешевый топ. И она пообещала себе, что, окончив институт, она все сделает для того, чтобы иметь возможность покупать любую одежду. Покупать не потому, что ей нечего надеть, а потому, что одежда ей понравилась.

Сейчас она впервые всерьез задумалась, что же ей надеть: облегающее красное платье; платье из крепдешина с «танцующей» при ходьбе юбкой; молочно-белое, с высокой талией, атласное платье или же лаконичное, из черного бархата?

Надо выбрать что-нибудь элегантное и торжественное, такое, что подчеркнет ее красоту и индивидуальность. Катя мечтательно закрыла глаза и представила себя на сцене, освещенной софитами. Под звуки вальса она выходит в огромный зал, вместе с другими участницами конкурса фланирует, демонстрируя всем свой наряд и походку, как их учили на репетиции. Она должна, просто обязана победить, а для этого важно выбрать подходящий наряд. Перед ней на вешалках висело множество красивых вечерних туалетов. Тут же лежали различные аксессуары, на любой вкус: пояса, диадемы, ридикюли, легкие, как пух, шарфики и палантины, перчатки – все, чтобы выглядеть королевой. И все это принадлежало ей, Катерине Абрамовой, владелице салона вечерних и свадебных платьев «Аврора».

Катя наконец решила, что она наденет на финальное выступление. Она вспомнила о чудесном сером платье, которое недавно заказала в одном итальянском каталоге, оно должно было скоро поступить в ее салон. Благородный светло-серый цвет беспроигрышно смотрится в любой ситуации. Нежный шелк, собранный на талии широким поясом, декорированным камнями, струился до пола. Облегающий покрой подчеркивал фигуру, придавая ее облику чарующую женственность. Под платье у нее нашлись подходящие туфли из серебристого атласа. Туфли были модными, с открытым носком и на высоченном каблуке. Это обстоятельство Катерину не смутило – на каблуках она ходила великолепно, хоть и надевала их редко, только по случаю, предпочитая удобную обувь на плоской подошве, ну а педикюр у нее всегда был отличным, вне зависимости от времени года и обстоятельств.

* * *

«Ну, зачем, зачем он это сделал? – думала Вика. – Ведь хотел как лучше – и чуть в гроб не загнал собственную бабушку! Все мужики такие – поступают, как им велит их тупая мужская логика. Хоть бы иногда головой своей думал!»

После того, как она нашла в кармане Феликса квитанцию из ювелирной мастерской, ей все стало ясно. Феликс хотел сделать для бабушки сюрприз и, не сказав ей ни слова, отнес ее брошь в мастерскую, чтобы восстановить отломанный осколок. Вике было жалко его бабушку – она так переживает, мучается, и внуку ничего о пропаже не сказала, чтобы не расстраивать его. Еще и в милицию пойдет с заявлением и будет ходить, обивать пороги, а ее брошь искать никто не станет. «Надо сейчас же поговорить с Феликсом! Сказать, чтобы он успокоил бабушку», – осенило Вику. Под влиянием этого импульса она схватила мобильный и нетерпеливо стала нажимать на кнопки, но вдруг остановилась, вспомнив, что его телефон в пиджаке.

Пойти и самой все рассказать Амалии Бенедиктовне Вика сочла неправильным – все-таки это их семейное дело, а она пока что не член семьи, и, раз всю эту кашу заварил Феликс, ему и расхлебывать ее. Да и потом, может, она ошибается, и эта квитанция никакого отношения к пропавшей броши не имеет.

Сидеть и наблюдать, как помирает от инфаркта бедная старушка, Вика не могла, ее душа жаждала деятельности. Она набрала номер старосты. В отличие от Феликса Слава взял трубку сразу, не дав ей издать ни единого гудка.

– Привет! Это Вика. Ты сейчас на работе? Я хочу к тебе приехать. Можно?

Бывший староста не возражал, и уже через сорок минут Вика сидела в его уютной приемной. Перед ней стояла миниатюрная чашечка кофе, любезно предложенная девушкой с ресепшен, и каталоги с фотографиями ювелирных изделий. Сам Слава вышел к ней спустя десять минут. На нем был красивый передник с фирменным логотипом и специальные очки с увеличительными стеклами, поднятые на лоб.

– Извини, что заставил тебя ждать, работа, – улыбнулся он и присел рядом с ней на мягкий диван со стильной обивкой горчичного цвета.

Снова появилась девушка с ресепшен, чтобы предложить кофе мастеру.

– Спасибо, дорогая, я не буду. Знакомься, Вика, это моя жена, Марина. А это Вика, мы с ней вместе учились.

– Очень приятно, – произнесла Вика, осторожно разглядывая жену старосты, и ей показалось, что Марина делает то же самое.

– Я к тебе по делу, – сказала Вика, когда Марина их оставила. – Мне нужно кое-что узнать об одной вещи, которая могла попасть в вашу мастерскую. Это золотая брошь с рубинами в виде букета тюльпанов. Вернее, ее обломок. Ее сюда принес мой жених.

– Помню такую. Очень интересное изделие, я бы сказал, уникальное. Но с ней работал не я, а Павел Аркадьевич. Слишком тонкая работа, и, чтобы за нее взяться, нужно иметь золотые руки.

– Не прибедняйся, у тебя самые что ни на есть золотые руки.

– Лиса. Всегда была лисой и ею осталась! – засмущался Слава, млея от удовольствия. Как и любой творческой личности, комплименты ему нравились.

– Золотые, золотые. С алмазной крошкой!

– Ладно, хитрюга, ты меня уже купила. Чего тебе надо?

– Я хочу узнать, когда вы закончите работу? Это очень важно!

– Всего-то?

– И еще, хотелось бы взглянуть на результат. Хоть одним глазком.

– Вообще-то я не могу лазать по сейфам, где хранятся изделия, которыми занимается лично Павел Аркадьевич. Это неэтично.

– Вообще никак нельзя? – расстроилась Вика. Ей очень хотелось увидеть брошь леди Гамильтон.

– Что с тобой поделаешь? – добродушно улыбнулся Слава. – Исключительно ради твоих кудряшек пойду на должностное преступление.

– На преступление не надо!

– Шучу. Павел Аркадьевич мне доверяет. Его сегодня нет, но я могу открыть его сейф. Пойдем.

Они прошли в небольшой кабинет, где Слава оставил ее ненадолго одну, а сам скрылся за второй дверью, прикрытой тяжелой бархатной шторой. Он вышел оттуда с черной коробочкой в руках.

– Вот что из этого получилось, – торжественно произнес Слава, открывая коробочку. – Ослепительная красота! Все-таки, Павел Аркадьевич – мастер с большой буквы.

У Вики от изумления расширились глаза. Броши в коробке не было! Вместо нее там лежало изящное золотое колечко с крупными рубинами и капельками бриллиантов. Слава прав: Павел Аркадьевич – мастер с большой буквы, он создал шедевр ювелирного искусства. Но броши-то больше не было!

– Твой размер, семнадцатый, – подмигнул Слава.

– А ты ничего не путаешь?

– Обижаешь. Я на глаз с точностью до доли миллиметра определяю размер.

– Я не об этом. Ты уверен, что это та самая брошь?

– Конечно. Я еще для верности у Марины в записях посмотрел. Принесли поврежденную брошь с рубинами и заказали изготовить из нее кольцо. Вот, кстати, неиспользованный материал, – он извлек из тряпичного мешочка, лежавшего в той же коробке, остатки золота и камней. – Что-то не так? – заметил он смятение на Викином лице.

– Все так. Спасибо большое.

Вика шла по улице, пребывая в смешанных чувствах. Кольцо ей очень понравилось – прелесть, какое хорошенькое, и ей было бы очень приятно получить от Феликса такой волшебный подарок. Но зачем же он так обошелся с Амалией Бенедиктовной?! Она, скорее всего, внука простит, но все равно, это скверно, очень скверно. Феликс не придавал такого значения этой броши, как его бабушка, он поступил, как упрямый рационалист, – превратил сломанную вещь в нечто пригодное для носки. И все ради нее, Вики. Получается, что она невольно стала причастна к этому некрасивому поступку, и теперь у нее на душе навсегда останется горький осадок.

* * *

Спектакль был средненьким – Эмма Львовна видала постановки и получше. Но она по этому поводу не высказала своему спутнику ни малейшего недовольства. Она мило улыбалась, потягивая в антракте чашку кофе и поедая миниатюрный бутерброд, украшенный бусинками красной икры. Короткая модная стрижка «под Хакамаду», легкий макияж на холеном загорелом лице, очки в тонкой дорогой оправе, элегантное, облегающее фигуру платье, сапожки на каблуках – Эмма выглядела безупречно. И Феликс был ей под стать: высокий, подтянутый, в хорошем костюме. Но, глядя на них, никак нельзя было назвать их влюбленной парой, они больше напоминали родственников: мать с сыном или же тетушку с заботливым племянником. И все же они были парой. Странной, нелепой, со смутными перспективами в отношениях. Он был очарован своей зрелой дамой, взгляд его светился обожанием, речи отличались жаром и горячечностью безумия, ради нее он был готов на все. Перед спектаклем Феликс заехал за ней в университет, с охапкой восхитительных роз Блаш в руках. Кроме букета, он подарил ей еще кое-что. Волнуясь, Феликс опустился на одно колено и протянул Эмме бархатную коробочку. «Будь моей женой», – произнес он. В коробочке лежало изысканной красоты кольцо, украшенное рубинами и бриллиантами.

– Спасибо, – с чувством произнесла Эмма, примеряя подарок.

– Ты согласна?

– Я подумаю.

Ее слова означали – «Да!» Феликс это знал, нет – чувствовал. В его сердце зазвучал вальс цветов. Душа наполнилась теплом и светом, воспарила к звездам и закружилась где-то высоко-высоко в такт музыке.

Под слышимые только ему звуки этого вальса они спустились по центральной лестнице университета. Вестибюль, со старинной лестницей и зеркалами, деревянными двустворчатыми дверями и лепниной высокого потолка, был очень похож на вестибюль Дворца бракосочетания, имевшийся в старинном здании, также стоявшем на набережной, только на другом берегу Невы. Феликс представил себе, как они выходят из Дворца: Эмма в ослепительном белом платье до колен, на волосах вместо фаты – изящная диадема, словно корона. В руках – букет белых, как сахар, роз. Свадьба у них будет скромная, но ни в коем случае не бедная – элегантная, но без показного шика.

Феликс широко распахнул перед своей дамой двери, и она выплыла с букетом на улицу. Уже смеркалось, похолодало, но Эмме в ее манто из бежевой ламы было тепло. Феликс вышел в легкой куртке нараспашку, под которой пожаром пылало его огромное сердце. Если бы он шел зимой по чистому полю, то там, где ступали бы его ноги, таял бы снег, обнажая зеленую траву, и там порхали бы бабочки. Но снег уже сошел, и под его ногами лежал недавно обновленный асфальт, не позволяющий пробиться наружу ни единой травинке.

Розы Блаш упали на заднее сиденье чисто вымытого «Форда Фокус», затем Феликс галантно открыл переднюю дверцу автомобиля перед своей спутницей. Их ожидали сверкающий вечерними огнями проспект и волшебный вечер.

Эмма ничего не загадывала, она жила и наслаждалась сегодняшним днем. Феликс ей нравился, и этого было достаточно. Подарок ее тронул – таких по-настоящему изысканных вещей ей не дарили давно. Над предложением этого мальчика она еще пока не думала – не хотела. Ей нравилось беспечно относиться к серьезным вещам. Эмма многого достигла и могла себе позволить такую роскошь. Она уже три раза побывала замужем, поэтому к браку относилась легко.

Говорят, что мужчины любят дур. Это полная чушь! Стереотип, придуманный самими дурами в свое оправдание. Конечно, по сравнению с дурой можно почувствовать себя Энштейном. Но ненадолго. Потом неизбежно станет скучно. Компания всезнаек тоже не слишком приятна. Они так и давят своим интеллектом, не оставляя шансов для легкомысленного флирта. Эмма – бесспорно, умница. Она настолько умна, что умеет не выпячивать свой ум, и ее собеседник, даже имея посредственный интеллект, чувствует себя с ней на равных.

Рядом с Эммой Феликсу было очень уютно, он знал, что его слушают и слышат. Никогда еще Феликс не общался с такой интересной собеседницей. Они с ней «работали» на одной волне, и ему порой казалось, что у них и мысли одинаковые. Ему нравилось, как она размышляет – нестандартно и глубоко, и зрит в самый корень. Нравилось с ней подискутировать, поспорить. Внешне Эмма выглядела шикарно. Она подтверждала своей красотой не слишком распространенное мнение, что прекрасной можно быть не только в двадцать лет. Эта женщина – бриллиант, одна на миллионы! И плевать, что она намного старше него. Отношения с ней были особенными – легкими и сложными одновременно. Романтической чушью Эмму не купишь. Ее невозможно очаровать комплиментами и плюшевыми зверушками, от которых юные девушки почти теряют рассудок. Ей нужны настоящие подарки и поступки, а не красивые слова. Эта женщина обходится дорого, но сознание того, что удалось ее завоевать, того стоит. Зато Эмма не обижается из-за глупостей – она вообще никогда не обижается. Никаких капризов и истерик, к которым так любили прибегать все его предыдущие подружки. Эмма всегда знала, чего она хочет, и не устраивала ему детских сцен на тему: принеси мне то, не знаю, что.

Гамильтон обладала еще одним неоспоримым достоинством. Она была не только преподавателем социологии: Эмма возглавляла собственную фирму и являлась главным специалистом. Фирма приносила хороший доход, что обеспечивало ее владелице безоблачное существование. Феликса восхищали способности Эммы из ничего сделать многое, ее целеустремленность и активная жизненная позиция.

С такой женщиной нигде не пропадешь. У нее связи, положение в обществе, бизнес – что еще нужно, чтобы ощущать уверенность в завтрашнем дне? Она, словно звезда, сияет собственным светом и освещает путь другим. Потянешься за ней – и сам окажешься на ее высоте.

С Викой все иначе. Прежние чувства к ней перегорели, она, некогда любимая, сошла с Олимпа, утратив статус небесного создания. Она по-прежнему оставалась славной девочкой, но, увы, стала обычной. Таких, как она, на свете много. Феликс – с меркантильной точки зрения – понимал, что Вика не выведет его на более высокий уровень, с ней он так и останется среднестатистическим наемным работником. Придется брать кредит, чтобы купить квартиру, потому что на съемных квартирах они постоянно жить не смогут, а вариант совместного проживания с его бабушкой или у Вики с ее мамой в их однушке даже не рассматривается. Он будет вкалывать, как лошадь, а денег все равно не хватит ни на что, а потом еще и дети пойдут. Свежесть их отношений уже прошла, и, как легким бризом, потянуло первым холодком, а дальше, на безденежье и в тисках быта, все станет только хуже. Потом, возможно, когда дети вырастут и они наконец-то выплатят ипотеку, Феликс и Вика смогут насладиться жизнью. Это только в кино пара влюбленных голубков, изрядно хлебнувшая из горькой чаши житейских трудностей, по-прежнему безмятежно воркует. Возможно, трудности укрепляют любовь, только он не хочет ни трудностей этих, ни такой любви. Жить-то хочется сейчас, а не потом, когда молодость уже прошла! То есть и потом тоже, конечно, хочется пожить, но сейчас этого хочется гораздо сильнее.

Ленинград, 1967 г

По залитой солнцем набережной лениво ползли усатые троллейбусы, Нева плескалась, нежно лаская волнами гранит. На ступеньках у самой кромки воды, на манер Аленушки, сидела девушка, рядом с ней стояла большая спортивная сумка. Девушка была юна и печальна. Дом ее остался далеко позади, и в этом городе, куда ее привез скорый утренний поезд, она оказалась одна. Что ей делать дальше, она не знала и даже не пыталась об этом думать. Чтобы ответить на этот вопрос, ей требовалось прежде разобраться с неоднозначной ситуацией, в которую она попала. Ситуация касалась чувств, и это обстоятельство сильно все усложняло.

Солнце палило, заставляя все живое укрываться в тени. Девушка встала со ступеней и пошла по набережной, пересекла улицу и побрела в глубь тенистых дворов между старинными зданиями университета. В одном из двориков она присела на скамейку, по-прежнему пребывая в глубокой печали.

– Ты на курсы приехала? – прозвенело над ее ухом. Из-за спины показалась рыженькая улыбчивая мордаха, а затем ее хозяйка – одетая в простецкое ситцевое платье, деревенского вида девица.

– На какие курсы? – не поняла Эмма.

– Подготовительные. Ты на какой факультет поступаешь?

– Я?!

– Я на филологический. Хочу стать переводчиком. За методичкой приехала, а библиотека уже закрылась. Пока в общежитие устраивалась, пока дорогу нашла, вот и не успела. Но ничего, завтра приду вовремя.

Эмма обернулась и увидела позади себя металлическую вывеску «Библиотека ЛГУ».

– Меня Надей зовут, я из Смоленской области, из Ярцева, – представилась девица. – А ты?

– Эмма, из Закарпатья.

– Здорово. Ты тоже в общежитии на Благодатной поселилась?

– Нет.

– У родственников живешь? Вот везуха!

– Нет у меня здесь родственников. Я к парню приехала, а к нему нельзя.

– Так куда же ты теперь?

– Не знаю.

– Ну как же… Не на вокзал же тебе идти? А давай-ка вот что! Пойдем со мной в общежитие.

Эмма не возражала. Девушка ей понравилась, и она решила не отказываться от приглашения. Они пересекли добрую половину города и приехали к старому кирпичному зданию, от унылых стен которого так и веяло казенной бедностью. На входе сонная вахтерша равнодушно глянула в серый пропуск Нади.

– Абитуриентки? – спросила она и выдала ключ с номерком.

– Пошли быстрее, пока комендантша не ушла, – Надя подхватила Эмму под локоть и потащила ее за собой. – Елизавета Николаевна! – прокричала она, заметив в конце коридора выходившую из кабинета женщину.

Та уже достала ключи и собралась запереть дверь.

– Елизавета Николаевна! Тут девочка из Закарпатья. Только что приехала, – запыхавшись, вымолвила Надя.

– У меня рабочий день закончился. Раньше надо было приходить.

– Но она же только что с поезда.

– Ладно, заходите. Только постельное белье я вам выдать не смогу, кастелянша уже ушла.

– В комнате матрас есть, а простыней я с тобой поделюсь – их по две штуки дают, – шепнула Эмме Надя.

– Давайте направление и паспорт.

Эмма протянула паспорт, а вот с направлением вышла незадача.

– Гамильтон Эмма Львовна, – прочитала вслух комендантша. – Интересная фамилия! А где направление?

– Она только с поезда, направление взять не успела, – ответила за нее Надя.

– Хорошо. Поселю вас вместе. Направление завтра принесете.

Вечером девушки сидели за колченогим общежитским столом и пили чай, вскипяченный в банке с помощью дорожного кипятильника. Пили по очереди – из Надиной кружки, потому что у Эммы своей не оказалось. Из продуктов у нее было только оставшееся после поезда печенье и сваренные вкрутую серо-синие яйца. Домовитая Надя достала из своей объемной дерматиновой сумки различную снедь. Помимо домашних пирожков с капустой и котлет, у нее нашелся сахар, заварка и сливовое повидло.

Надя приготовилась слушать. Ей страсть как хотелось узнать историю чужой любви. Она, простая, открытая девушка, сама, как на духу, выложила Эмме все свои тайны и ожидала от нее того же. Обладавшая закрытым характером интроверта, Эмма отнюдь не была склонна к подобной откровенности, но Надя покорила ее своей душевностью, и она не стала ломаться.

Сойдя с поезда, Эмма с воодушевлением отправилась искать нужный адрес. Ее ошибочно направили в другой конец города, где никто и не слышал о такой улице. Сумка оттягивала плечо, новые туфли натерли ноги, но девушка, не унывая, наматывала километры вокруг какого-то завода на окраине. Людей рядом не оказалось, чтобы уточнить адрес, и она шла наугад. Она выбралась к остановке, но ей опять не повезло – подошедший автобус отвез ее на конечную. Помыкавшись по городу и изрядно устав, Эмма все-таки нашла затерявшийся на Васильевском острове обшарпанный дом, оказавшийся студенческим общежитием. Несколько раз сверила адрес и двинулась внутрь. Она почему-то была уверена, что ее любимый проживает в отдельной квартире.

– Эмма? – растерянно произнес Алексей. – Как ты здесь оказалась?

– К тебе приехала, – смущенно придвинула она поближе к себе спортивную сумку. – Ты что, не рад?

– Рад… Очень рад. Просто все это как-то неожиданно…

Он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь, из-за которой послышался пьяный мужской голос.

– Ты же сам говорил – приезжай, адрес мне оставил… Вот я и приехала.

– Ты извини, но тут такое дело… ко мне друг приехал. Ты же не предупредила. Не выгонять же его?

– Да, ты прав. Сама виновата, что не предупредила. Сюрприз тебе хотела сделать.

Парень увлек ее за собой в закуток, на лестницу, подальше от посторонних глаз, и прижал к себе.

– Котенок мой, ты даже не представляешь, как я счастлив тебя видеть. Ты самая лучшая и любимая девушка в мире! – Он посмотрел на нее ясными, полными нежности глазами, поцеловал в щеки, в губы, в шею. Так на нее не смотрел никто, и никто не говорил ей таких пылких слов. Голова ее закружилась от сладкого дурмана, девушка закачалась на волнах счастья, которые словно вернули ее в весну первой любви.

Апрель в Червонном выдался теплым, звенящим, с ярким голубым небом, сочной травой, желтой россыпью мать-и-мачехи и пьянящим воздухом. В этом воздухе витало нечто необыкновенное, знаменовавшее собой какое-то восхитительное событие, которое должно было счастливейшим образом перевернуть всю ее жизнь. Юная Эмма упивалась своей первой взрослой весной. Раньше она никогда не чувствовала этого совершенно особенного воздуха весны, а теперь все стало по-другому. Может, оттого, что она впервые посмотрела в клубе фильм со сказочно красивым французским актером, а потом, засыпая, долго о нем думала, или оттого, что мальчики из их класса впервые как-то по-особенному поздравили девочек с Восьмым марта, а может, все дело было в приехавших на практику студентах из Ленинграда. Они поселились в корпусе закрытой до лета турбазы. Восемь четверокурсников горного института и руководитель группы – старый геолог. Они жили своим коллективом, как отшельники, но все равно их приезд переполошил тихую, размеренную жизнь Червонного. То тут, то там люди обсуждали приезжих. «А они одной картошкой питаются. Давеча у меня взяли два мешка», – поделилась с соседями важными сведениями продавщица тетя Гана. «Одной картошкой сыт не будешь», – подозрительно покачала головой ее товарка. «Ходют и не здороваются, как будто не чета они нам! А раз не чета, то чего же сюда приехали?» «Хилые они все какие-то, и песни горланят неправильные». «Молоденькие, симпатичные. Познакомиться бы…»

Старшеклассницы как бы невзначай стали часто гулять по дальней тропе, что вела мимо турбазы. Приближаясь к ее белеющим корпусам, они замедляли шаг и опускали глаза. Или старались оказаться в сельмаге, когда кто-нибудь из приезжих ребят шел за покупками. А потом – мечтали, мечтали, мечтали… В девичьих грезах студенты представлялись романтичными рыцарями: красивыми, умными, отважными героями – геологами, сменившими уют городских квартир на пламя костра. Эмма тоже мечтала. Она хотела, чтобы один из этих необыкновенных парней обратил на нее внимание. Подошел бы и заговорил с ней ни о чем. Например, спросил бы дорогу на Чертов Лог или – у кого тут можно купить молоко? Она бы сама его проводила. По пути они бы разговорились, а когда дошли бы до места, ее спутник, потупив взгляд, попросил бы ее о новой встрече…

Эмма три раза продефилировала возле турбазы – один раз подошла почти вплотную, но все было тщетно. Стройная, с гладкой смуглой кожей, волной густых волос и глубокими шоколадными глазами – Эмма считалась красивой девушкой и по этой причине ожидала проявления внимания к своей персоне, а тут – полное равнодушие! Расстроившись, она ушла домой и зареклась ходить к турбазе.

Вечером в их ворота постучали. Отец выпил и уже лег спать. Услышав лай собаки, он проворчал нечто неразборчивое и снова уснул. Эмма вышла на крыльцо и увидела у ворот незнакомого парня.

– Здравствуй, хозяюшка! Можно у вас воды набрать? – спросил он, показывая на пустые ведра.

Это был он, тот самый, ее принц из студенческого отряда. Эмма это сразу поняла, едва взглянув в его серые глаза под крылатыми бровями, увидев смущенную улыбку на веснушчатом лице.

– Проходите, – произнесла она дрогнувшим голосом.

– У нас на базе воду отключили, – объяснил он.

«Наверное, следует пригласить гостя в дом. Или нет? – лихорадочно путались в ее голове мысли. – А как же отец? Он пьян… а что обо мне соседи подумают?»

– Как тебя зовут, красавица?

– Эмма.

– А я Алексей. Могу я надеяться на встречу?

Они встретились еще раз и еще. За камнями на Чертовом Логе, где вокруг не было ни души, и Эмма таяла от счастья в его объятиях, растворялась в его поцелуях, улетала в прекрасный и неведомый ей ранее мир любви. Он ее любил безумно, дарил букеты из полевых цветов, осыпал комплиментами.

– Ты – моя единственная и неповторимая! Я буду любить тебя всегда.

– И мы всегда будем вместе?

– Всегда-всегда!

Его кристальные глаза излучали столько нежности, что не поверить им было невозможно. Алексей ее любил, любил по-настоящему. Она это чувствовала всеми клеточками своей души. И эта любовь была правдивее всего на свете.

Он уехал внезапно, как-то неожиданно быстро. Накануне отъезда Алексей как бы невзначай обронил, что практика закончилась и их группа возвращается в Ленинград.

– Но ты не грусти. Мы обязательно увидимся. Ты мне веришь?

– Да, – сказала она, расстроившись. – Только когда?

– Ну, я не знаю… У меня экзамены. Я приеду, как только смогу. Или ты приезжай.

– Я – к тебе?

– Конечно. Это ведь неважно, кто к кому приедет. Важна наша любовь.

– Важна любовь, – повторила Эмма. – Слышишь, Надя, самое важное – это любовь! Ей не страшны преграды, если она – настоящая.

В коридоре было тихо, за окном смеркалось, во дворе никого – стояла глубокая июньская ночь. Эмма улеглась в пахнущую хозяйственным мылом постель и тут же уснула. Перед сном она успела подумать, что мир полон хороших людей и ей повезло – она таких людей встретила. Надя, такая чуткая и искренняя, помогла ей, совершенно незнакомому человеку. И комендантша тоже добрая. Не оставила на улице, пустила ее в общежитие без направления от университета.

– Спасибо тебе, Надя. Я пойду, – сказала Эмма утром.

– Куда?

– Сначала к Леше, попрощаюсь с ним, а потом за билетом. Домой поеду.

– И ты просто так уедешь?

– Да. А что еще остается? Жить-то мне негде.

– Как это негде? А здесь? Никто тебя отсюда не гонит. Поживешь, разберешься с Лешей по-человечески. Моя бабушка, например, говорит, что точку надо ставить не спеша. А у тебя – ни точки, ни запятой, а просто многоточие какое-то.

– Да, многоточие, – задумчиво произнесла Эмма, вспоминая поцелуи Алексея. Жар подкатил к ее лицу, покрыл его румянцем. Перед глазами возникла его улыбка, такая милая, чарующая. – Пожалуй, ты права. Надо как-то по-человечески… Но где я возьму направление?

– В университете. У тебя аттестат с собой?

– Да.

– Нужна медсправка и фотографии. Справку можно получить в поликлинике, если тебя там примут, а срочное фото есть в доме напротив. Слушай, а может, тебе и на самом деле поступить в университет? – осенило Надю. – Будем вместе учиться!

– Но я не готовилась, – усомнилась в своих возможностях Эмма.

– На подготовительных курсах поднатореешь. Как у тебя с английским, кстати?

– Так себе, – пожала плечами Эмма.

– Это плохо. На филфак со знаниями «так себе» не поступают. Я в спецшколе пять лет отучилась и то сомневаюсь, что пройду по конкурсу. Может, ты немецкий знаешь или французский?

– Нет. В нашей школе не было учителя иностранного языка, и его по очереди вели то физичка, то биологичка, которые и сами говорили плохо, но зато умели читать в отличие от других учителей. Зато я польский хорошо знаю. Даже лучше русского.

– Ничего себе! Это меняет дело. Подавай документы на специализацию «славянские языки». Ты со своим польским туда пройдешь. Главное – профильный язык, остальные экзамены – сочинение, история – ерунда. Захочешь – сдашь.

Эмма никогда не думала, что судьба занесет ее не куда-нибудь, а в ЛГУ. Она-то и на поступление в ужгородский институт не рассчитывала, не то что в один из ведущих вузов страны! Уж так им внушили школьные учителя, взявшие на вооружение девиз «где родился, там и пригодился». И нечего покидать родное болото! Кто же тогда останется в селе, если все по городам разъедутся?!

Польский Эмма сдала на «отлично». Это далось ей легко, она с удовольствием говорила на языке, который постоянно слышала с детства. Преподавательница, степенная дама с осанкой балерины, ее очень хвалила, она и сама была рада поговорить на таком превосходном польском языке. Но на этом хорошие отметки закончились. Сочинение Эмма сдала на «троечку», а с устным экзаменом по истории дела обстояли еще хуже. Эмма историю учила, но разве ее подготовишь – всю! – за несколько дней? В голове ее перемешались крестовые походы с отменой крепостного права и Могучей кучкой. Лучше всего она знала все о Куликовской битве и восстании декабристов, была бы рада вопросам о Киевской Руси или хотя бы о войне с Наполеоном, но ей досталась (о, ужас!) Столыпинская аграрная реформа.

Эмма сидела напротив экзаменатора, совершенно не представляя, о чем говорить.

– Я вас слушаю, – равнодушно произнес он. Старый, в потрепанном костюме, он больше походил на спившегося дворника, нежели на университетского преподавателя.

Девушка молчала.

– Отказ от общинного и переход к частному крестьянскому землевладению, – подсказал экзаменатор. – Целью Столыпинской аграрной реформы являлось…

– Являлось… освобождение крестьян!

– Крестьян уже освободили в 1861 году, – вздохнул он. – Цель реформы состояла в том, чтобы сохранить помещичье землевладение и одновременно ускорить буржуазную эволюцию сельского хозяйства, снять социальную напряженность в деревне и создать там опору правительства в лице сельской буржуазии. Реформа способствовала подъему экономики страны. Увеличились покупательная способность населения и валютные поступления, связанные с вывозом зерна за рубеж.

Он говорил медленно и тихо, глядя ей прямо в глаза. Взгляд его оказался неожиданно сильным, каким-то гипнотическим. От этого человека исходила невероятная энергетика, а лицо, вначале показавшееся девушке стариковским, преобразилось, приобретя аристократические черты.

– Учите историю, леди Гамильтон, – произнес он с усмешкой, расписываясь в экзаменационном листе неожиданно красивым почерком.

По-прежнему пребывая словно бы под гипнозом, Эмма покинула аудиторию. За дверью она взглянула на экзаменационный лист и обомлела: по истории там стояло «отлично», а рядом красовалась витиеватая подпись ее спасителя. Это значило, что проходной балл набран и она станет студенткой университета! Она, сельская девушка из бродячей цыганской семьи, велением слепой удачи попала в один из самых престижных вузов страны! Вот так круто повернулась ее судьба благодаря ангелу, сошедшему с небес. Эмма не сомневалась, что этот странный экзаменатор был ангелом. Да, да, они бывают и такими! Она должна была получить свою законную «двойку» и вернуться в Червонное, чтобы стать там дояркой или птичницей, выйти замуж за тракториста или механизатора, родить детей и жить, как живут все сельчанки. Но в небесной канцелярии распорядились иначе. Что-то кольнуло ее в самое сердце, и Эмма вдруг твердо решила учиться. Раз Господь за руку привел ее на этот путь, значит, это неспроста, и ей нужно по нему следовать.

* * *

Сергей сидел за столиком ресторана «Пауланер» и листал меню. Он заказал сыр «Камамбер», обжаренный в панировке, и филе копченой форели, из напитков выбрал кружку пива «Хаф-Вайсбир». Играла джазовая музыка, мерцали приглушенным светом лампы, стилизованные под старинные уличные фонари, по залу фланировали дородные официантки, соблазняя посетителей своими глубокими декольте. Сергей в очередной раз отметил превосходный вкус Андрейки и его умение широко жить. Это Андрейка назначил ему встречу в «Пауланере». Сам он пока не пришел. Позвонил, сказал, что задерживается, извинившись, попросил его подождать, если он никуда не торопится. Сергей и не торопился – в этом прекрасном немецком ресторане ожидание проходило легко и непринужденно. Ему принесли закуску и пиво. Искрящийся баварский напиток аппетитно пенился в высоком бокале, рыба источала головокружительный аромат. Сергей с удовольствием приступил к трапезе, сожалея, что начинает ее в одиночестве.

«Потом что-нибудь еще закажу, когда этот трудоголик придет», – благодушно подумал он, представляя себе свиную рульку с тушеной капустой, приглянувшуюся ему, когда он читал меню.

«Камамбер» и форель были съедены, пивной бокал опустел, а Андрейки все еще не было. Сергей заказал еще одно пиво и рульку. Первый голод он заглушил. Сергей вальяжно откинулся на диванчике, неторопливо потягивая «Варштайнер». Его разморило, на душе потеплело, и жизнь показалась чертовски приятной штукой. Для полноты удовольствия не хватало собеседника, с которым можно было бы обсудить футбольные новости, потрепаться о ценах на запчасти и обругать политиков. Сейчас ему особенно не хватало Андрейки. Сергей вообразил, как тот входит в этот зал, по-хозяйски оглядывается по сторонам и уверенной походкой направляется к нему. Совершенно не чувствуя вины за свое длительное опоздание, он с небрежной улыбкой садится напротив Сергея, привычным жестом подзывает официанта и, не глядя в меню, делает заказ… Такой уж его Андрейка – хозяин жизни, и за это на него нельзя обижаться. Он сделал себя сам, поднявшись из низов, и уже только за это достоин уважения. Но прошел уже час, а Андрейка так и не появился. От свиной рульки остался последний кусочек, ее золотистая корочка дотаивала во рту, последний глоток недопитого «Варштайнера» сиротливо плескался на донышке бокала.

Сергей потянулся за телефоном, чтобы поторопить Андрейку, но тот позвонил сам. Еще раз извинился, посетовал, что, к своему великому сожалению, приехать не сможет. «Работа – будь она неладна! «Свой» бизнес исключает выходные, это наемный работник по звонку лопату бросил и до понедельника свободен, я же себе этого позволить не могу. Так что извини, брат, увидимся как-нибудь в следующий раз». Андрейка из вежливости поинтересовался, как ему понравился ресторан, что он ел и пил. «Копченую форель уважаю! А рулька – это просто сказка, особенно под холодненький «Варштайнер». А я вот с утра ничего не жрамши, только кофе выпил. Завидую тебе, брат, хорошо сидишь». Они еще поболтали о том о сем, как старые приятели, словно и не было между ними никакой размолвки и долгих лет разлуки. Андрейка заверил его, что в следующий раз он пошлет к чертям поставщиков с их срочными договорами, и они обязательно встретятся.

Катя

Катя сидела на подоконнике и смотрела на кусочек неба, втиснутый между кронами двух тополей. Мир, в котором она жила, – дом, двор, школа, – казался очень тесным. А кусочек неба был частью того большого мира, о котором она мечтала. Небо, оно ведь везде единое – и в Монако, и в Москве, и в их Приморске. «Когда я стану взрослой, я буду жить в другом городе, и у меня все будет по-другому», – думала она. Кате не нравилось, как живут ее родители. Они постоянно ссорились и ни с кем не дружили, не любили друг друга, и ее они тоже не любили.

«Когда у нас в последний раз были гости? Десять лет назад – знакомые маминой родни из Белоруссии зашли на полчаса. Телефона у нас тогда не было, и поэтому гости появились как снег на голову. Помню двух теток с извиняющимися лицами, топтавшихся в прихожей. Одна из них протянула маме записку от родственницы, в которой та объясняла, кто они такие и почему их можно впустить в дом. Мама читала с кривой смущенной улыбкой – следовало гостей принять, но беспорядок в квартире и выглядывающая из всех щелей нищета вгоняли ее в краску.

– Мы вам очень рады, проходите. Что вы, что вы, не разувайтесь, я все равно собиралась убирать. Нет, не сюда. Пожалуйста, в гостиную (поспешно прикрывая дверь в кухню, чтобы гости не увидели ее убожества). – Усаживает женщин на диван, наспех убрав с него разбросанную одежду и поправив покрывало. Гости замечают суету хозяйки, ее стеснение собственной квартиры и поэтому чувствуют себя неловко.

– Мы, наверное, пойдем, – говорит одна из них, порываясь встать.

– Ну что вы? – еще больше смущается мама. – Сейчас чай будет готов.

Она бросается в кухню, торопливо отмывает от разводов «чистые» чашки, протирает содой ложки, отчищает въевшуюся грязь на сахарнице и спешит к гостям. На столе появляется коробка конфет «Ассорти», припрятанная для особого случая.

– Может, вам бутербродиков сделать?

– Не стоит беспокоиться, Оксанушка, мы только на минутку зашли.

– Да, да, – вторит ей другая, – нам уже пора.

И они вскоре уходят. От мамы не ускользает их оценивающий взгляд – они разглядели даже скрытые за ковром драные обои на стене. «Теперь все белорусские собаки будут знать, как мы живем», – раздраженно скажет чуть позже мама.

– Ах, какая девочка хорошенькая! Совсем большая! – умиляются они напоследок.

Я стеснялась чужих и с приходом гостей спряталась в другой комнате, но любопытство взяло свое, и я вышла попрощаться.

Больше всего Катю угнетало то, что она не могла пригласить к себе подруг. Теоретически, конечно, она была вправе это сделать, но, как и мама, стеснялась. Ей было стыдно за свой двор, в народе прозванный «отстойником» за то, что он находился рядом с рынком и в нем останавливались торговцы. Они там отдыхали, ели, справляли нужду, а те, кто приезжал издалека, даже там жили. Скамейки и палисадники, детские площадки – все было оккупировано неприхотливой торговой братией. Катя стеснялась называть свой адрес, потому что часто слышала в ответ насмешливое: «А, отстойник!» Подъезд в доме тоже заставлял ее краснеть. Полутемный, заплеванный, с фанерой вместо оконных стекол, на потолке – следы от сгоревших спичек. Но хуже всего была их квартира. Ободранная дерматиновая обивка входной двери уже говорила о многом. Даже если притвориться, что тебя нет дома, и не открывать незваным гостям, они все поймут, не переступая порога. Однажды так и случилось. Две бойкие девчонки из Катиного класса проходили мимо и решили к ней зайти. А что? Их дома всегда полны гостей, так почему бы и самим им не нанести Кате визит? К огромному счастью Кати, ее тогда дома не оказалось. О, если бы они увидели, как она живет! Ободранные обои, старая мебель – нищета лезет изо всех щелей, но самое ужасное – если бы дома оказался пьяный отец!.. Но и того, что они успели разглядеть сквозь дверной проем, разговаривая с Катиной мамой, хватило, чтобы на следующий день поведать всей школе о своих впечатлениях.

– У вас дома есть животные? – ехидно поинтересовалась одноклассница. – Шишкина рассказывала, что в твоей квартире воняет.

– Да, есть одно, – уклончиво отвечала Катя, подразумевая собственного отца.

Все смеялись, а ей хотелось стать невидимой или вообще исчезнуть и очутиться в каком-то другом мире, в том, который лучше и больше ее мира. Она не помнила, в каком возрасте впервые подумала про «свой мир». Уже в шесть лет Катя точно знала, что, когда она вырастет, обязательно уйдет из дома. Сначала она будет жить одна, а потом заведет свою семью. В ее доме все будет по-другому: квартира – большая, новая, на одном из верхних этажей – полная противоположность их нынешней унылой живопырки. И у нее непременно будет лоджия: просторная, с панорамными окнами, с мягким ковриком на полу и крупнолистными тропическими растениями, вроде диффенбахии и монстеры. С этой лоджии она будет смотреть на вечерний город, как смотрит сейчас со своего подоконника, и видеть все небо целиком, а не какой-то крохотный его кусочек. Немногим позже, когда она уверенно станет на ноги – получит специальность и будет работать, – она обзаведется семьей. Раньше никак нельзя. Иначе это будет не жизнь, а кабала для всех: для нее – из-за финансовой зависимости от мужа, для мужа и детей из-за ее нервозности, вызванной этой самой зависимостью. Нет, ей такого не надо! Достаточно того, что она видела в детстве: мама вечно считает копейки до зарплаты, ей не то что на новые туфли всегда не хватает, – она иной раз не может позволить купить себе новые колготки, она засохшую тушь для ресниц водой разводит и остатки помады из тюбика выскабливает спичкой. Принесет домой продукты, для Кати купит пирожное, а сама потом им же дочь и попрекнет – дескать, все тебе, а сама я раздетая хожу, лишь бы у тебя все было! А что это – все? Вот это пирожное с белковым кремом да болгарский компот из черешни, и еще – душевный холод? Она, Катя, между прочим, тоже не с иголочки одета, вечно старье донашивает! Лучше бы мать себе колготки купила и пришла домой довольная, а сама Катя без пирожного и компота уж как-нибудь обойдется, потому что все эти сладости при виде грустного маминого лица ей поперек горла встают. Мама попрекала ее пирожными не каждый раз, как покупала их, но Катя-то все равно видела этот упрек в ее глазах и чувствовала себя виноватой за все: за то, что мама не может позволить себе купить колготки; за разведенную водой старую тушь на ее ресницах и за остатки помады, наносимой на мамины губы только перед выходом в город; за то, что между мамой и отцом давно нет любви; за то, что они так плохо живут; и за то, что она, Катя, у них родилась, тем самым лишив маму возможности купить себе новые колготки…

Ее семья будет очень дружной и счастливой, вот такой: каждый в доме получит свой уголок, но все собираются в гостиной и в кухне за ужином. Завтракают тоже в полном составе. Она, Катя, для своих домашних вкусно-превкусно готовит, а в выходные они принимают гостей и сами ходят в гости. Ее дом – ее гордость, это такое место, где всем тепло, уютно и хорошо…

Катя очень отчетливо помнила себя в раннем детстве. Или ей только так казалось, что помнила, на самом деле это были додуманные рассказы старших, но это сути дела не меняло.

С раннего детства Катя усвоила одну аксиому: все люди качественно разные – одни родились в нормальных условиях и нормальных семьях, и поэтому в жизни у них все всегда идет, как полагается, другие же, напротив, появились на свет в плохих условиях и этим предопределили все свое дальнейшее существование. Их семья олицетворяла собою второй, неудачный случай. «У нас все не слава богу, – часто жаловалась на жизнь мать. – А чего еще ожидать с таким отцом? У других людей – дачи, машины, поездки к морю, а у нас ничего нет и никогда не будет». Катя в ответ на любое свое «хочу» в ответ слышала: «У нас нет денег!» Что бы она ни попросила, денег не было. Даже когда Катя получала желаемое, ей обязательно напоминали о том, что денег в семье нет. «На, но только больше ничего не проси!» Или: «Я тебе покупаю эту игрушку, но ко дню рождения ничего не жди, потому что у нас нет денег!» Почему денег нет и когда же они наконец появятся – Катя не спрашивала, так как ответ на него был вложен в ее маленькую голову едва ли не с рождения и сводился к тривиальной фразе: потому, что у нас такой папа. Папа один, и другого не будет, поэтому и жить мы будем плохо. Всегда. «Папа – твой, он плохой, а значит, и ты плохая. И все-все в этой жизни у тебя будет плохим по определению, потому что иначе быть не может, а если что-то хорошее и перепадет, то случайно и ненадолго» – эту мысль, донесенную до нее матерью, Катя тоже усвоила рано и навсегда. Мысль была справедливой и постоянно подтверждалась горьким опытом.

В первый класс она пришла с самыми некрасивыми цветами – тремя гвоздиками, – в то время как у остальных были пышные букеты из гладиолусов. Катя была самой маленькой в классе и на физкультуре стояла последней, в своей некрасивой спортивной форме. У нее был самый некрасивый ранец с некрасивым пеналом и дневником в некрасивой обложке, которую отец собственноручно изготовил из куска серо-зеленого дерматина. Получилось неаккуратно, с лохмотьями по краям и засохшими каплями клея. Обложка не снималась, поскольку была намертво приклеена к дневнику. Подавать учителям такой дневник Катя стеснялась. Когда он лежал на парте, она всегда прикрывала его тетрадкой или учебником. Папа исходил из лучших побуждений – он в кои-то веки захотел сделать что-нибудь полезное по дому и сделал то, что не требовало особых усилий, – обложку. Да Катя прекрасно обошлась бы обычной, полиэтиленовой! Но, к ее несчастью, отца одолела жажда деятельности. К пущему же несчастью, у Кати были крупные зубы с щербинкой, из-за которых ее прозвали Белкой. Катя уговаривала родителей, чтобы они отвели ее к стоматологу, который поставит ей на зубы брекеты, как у других детей из ее класса. Маме было некогда, папе – тем более. Для ее родителей куда-нибудь сводить дочь приравнивалось к подвигу. Мама сказала, что она тоже носила в детстве брекеты и ей они не помогли, а только испортили эмаль. В подтверждение своих слов она продемонстрировала неровный ряд поврежденных зубов. Катя осталась без брекетов. Она с завистью смотрела на своих одноклассников, щеголяющих металлическими вставками во рту, и тихо плакала от обиды.

Катя мечтала стать отличницей. За пятерки в тетради вкладывали звездочки, которые потом красовались на обложке. Но первой ее оценкой оказалась тройка. По рисованию. Катя рисовала неплохо, можно сказать, хорошо рисовала, лучше многих, но на урок пришла без альбома и цветных карандашей. Она вообще не знала, что существует расписание уроков и что именно на какой урок нужно приносить. Только после того, как она, вся в слезах, протянула матери нарисованный ручкой на сером блокнотном листе домик и под ним – жирный трояк, та удосужилась выдать дочери расписание уроков. Второй ее оценкой тоже стала тройка. По математике. Катя знала все цифры и умела считать, но была невнимательной. О том, что на уроке нужно слушать учителя, она не знала. Откуда могли взяться эти знания у первоклашки, если эту истину ей никто не открыл, считая ее само собой разумеющейся? Она прослушала вопрос и ответила наугад. Ответ был неправильным, хотя она точно знала, что пять и семь будет двенадцать. Сложение простых чисел Катя усвоила еще два года тому назад, но это было неважно. Главное – не знания, а правильные ответы. Читать Катя тоже умела, но про себя. Вслух она читала с запинкой, словно едва складывала слова. Она очень волновалась, когда приходилось читать при всех, особенно если при этом нужно было вставать с места и тем более выходить к доске. Учительница сразу записала ее в слабенькие и лепила тройки одну за другой, в лучшем случае Кате иногда перепадала четверка, но заветную звездочку получить ей так ни разу и не удалось. Катя воспринимала такое положение, как должное. Она ведь плохая, и поэтому все у нее будет хуже, чем у всех.

Катя ощущала некое внутреннее противоречие. С одной стороны, она знала, что вот это она может, знает, вон то у нее хорошо получается, даже лучше, чем у остальных. С другой стороны, ее преследовало это вечное «хуже всех», которое было клеймом, полученным ею при рождении. Желание вырваться из когорты худших заставляло ее работать над собой и в итоге приводило к успеху, но эти удачи самой Катей расценивались как случайные явления. Она была упорной, трудолюбивой девочкой и умела доводить дело до конца. Одно время всех девчонок из ее класса охватила волна увлечения бальными танцами. Катя тоже пошла в кружок танцев. Она была невысокого роста, и партнера ей не досталось. Мальчиков в группе вообще не хватало, но Кате не хватило даже партнера-девочки. Она танцевала то одна, то в паре с преподавательницей – высокой строгой балериной, перед которой очень смущалась. Азарт прошел, группа стала уменьшаться, и к концу года в ней осталось всего двое – Катя и щуплый, некрасивый мальчик в очках. Он был младше Кати на два года, но зато – высокий. Катя эти занятия не бросила и уже через год танцевала на концерте, посвященном дню города. Фото танцующей пары опубликовали в газете под заголовком «Звездная смена». Катя выглядела как юная богиня: легкая летящая юбка, поднятая в изящном изгибе тонкая рука, поворот головы – фотографу удалось передать очарование ее юности и шарм самого танца. После этого снимка в школе ее заметили, о ней стали часто говорить, и даже учителя теперь относились к ней внимательнее. Бремя славы оказалось нелегким. Стоя на пьедестале, Катя не переставала удивляться тому, что она вообще на нем оказалась. Глядя на свое потрясающее фото, она не верила, что может быть такой красивой. Фотограф – настоящий мастер, и то, что она получилась красавицей, – полностью его заслуга. Сами посудите: какая из нее красотка? Да если бы она в жизни была такой, как на фото, то мальчишки бы ей проходу не давали! Так где же хоть один? Впрочем, мальчики Катю пока что не интересовали, но иметь поклонника она бы не отказалась. Так, для приличия, просто потому, что у других девочек они уже были.

Моменты славы пролетели быстро. Через неделю разговоры о Кате утихли, и все вернулось на круги своя – она снова стала ничем не приметной, неуверенной в себе девочкой. Эта ее неуверенность была настолько сильной, что хорошо ощущалась окружающими, и они, точно так же, как и сама Катя, начинали считать ее успехи простой случайностью. Свою лепту в развитие этой неуверенности внесли и учителя. Они ставили ей оценки по инерции, неважно, хорошо ли отвечала Катя (да и не только она) или плохо, – она получала тройку. Логика педагогов была проста: то, что ученик блестяще выучил один параграф, не означает, что он знает на «отлично» весь предмет, а оценивать они обязаны все знания целиком.

Катя не спорила и не обижалась, она воспринимала такое положение вещей как должное. «Ничего, – думала она, – я буду очень стараться и получу аттестат без троек. В десятом классе она всегда отвечала уже на «отлично», но получала четверки – ставить ей тройки учителям теперь не позволяла совесть, а выводить пятерки – не поднималась рука. «Пять», – сказала математичка растерянно, когда Катя без единой ошибки решила у доски задачу, и… поставила в журнал «четверку». То же самое происходило и с другими предметами. Контрольная написана без ошибок – в тетради стоит пятерка или вообще ничего, а в журнале – «четыре». Не верили в нее учителя, ни в какую! И она в себя тоже не верила, но упорно продолжала идти к намеченной цели.

Отзвенел последний звонок, миновали экзамены, и вслед за ними прошел выпускной вечер, где Катя получила свой четверочный аттестат. Это была ее очередная победа, которую, кроме нее, никто и не заметил. Она ею не хвастала, знала, что не оценят. «Да мало ли хорошистов выпускают школы, скажут некоторые, – думала она. – И получше меня дети учатся, и многие золотые медали получают». Да, да, гордиться тут нечем – она не доработала и поэтому не заслужила медаль.

Желание встать на ноги гнало ее прочь из родного провинциального городка. Она поступила в непрестижный институт текстильной промышленности и была счастлива, в то время как многие из студентов, учившихся там, считали себя неудачниками. Родители ей почти не помогали. Поступила, и слава богу, сказали они. К этому Катя тоже была готова, она не унывала. «Взялся за гуж – не говори, что не дюж», – повторяла она себе. Она жила в большом городе, училась в институте – вся жизнь была впереди, только требовалось приложить усилия, чтобы сделать ее достойной.

Устроилась в садик ночной няней, но ненадолго – не выдержала хронического недосыпания. Днем не поспишь из-за института, вечером – из-за общежитского шума. Голова болела и требовала здорового сна. Катя ушла в дворники. С утра она подметала двор, а потом шла на занятия. Осень роняла с деревьев разноцветные листья, а зима наметала сугробы. Раньше Катя любила и снег, и листопад, а когда стала дворником, просто безумно ожидала прихода весны. Листья, сколько их ни мети, не заканчивались. Клены, словно издеваясь над ней, сбрасывали остатки своих нарядов ежедневно. Зимой раскрасневшаяся от мороза Катя махала тяжелой лопатой. Она знала: если снег утрамбуется, то соскрести его будет гораздо сложней. Она просила у природы дать ей передышку. Природа уступила, прекратив засыпать город снегом, но потом обрушилась на него новыми сугробами, с лихвой наверстав упущенное. Весной оказалось не легче. Из-под талого снега «проклевывался» прошлогодний мусор. На обнаженной земле, словно язвы, зияли собачьи «отходы». Убирать все это было очень неприятно – хуже, чем листья и снег.

В институте Катя опять оказалась на проигрышной позиции. Она снова была хуже всех. В смысле хуже всех одета. Да и жилищные условия у нее были паршивыми. А в остальном ей удалось преуспеть. Училась она хорошо, не лучше всех – сказывалась необходимость работать по окончании занятий, – но весьма успешно. Было очень сложно совмещать работу с учебой. Ей было необходимо зарабатывать не просто на карманные расходы, а средства на жизнь, и Катя вертелась, как могла.

Выросши из должности дворника, Катя решила попробовать свои силы на поприще курьера. В очередной раз просматривая газету с вакансиями, она наткнулась на одно любопытное объявление. Требовался курьер в фирму, занимавшуюся доставкой корреспонденции. Катя просто глазам своим не поверила: фирма располагалась рядом с ее институтом, и зарплата более или менее сносная – не работа, а мечта! На собеседовании ей пришлось скрыть, что она учится в институте, так как перед ней не приняли девушку только потому, что она – студентка. Работа оказалась не из легких. С утра – идти на вокзал, чтобы получить только что прибывшую поездом корреспонденцию, и везти ее по указанному адресу. Обычно это были конверты с документами или небольшие бандероли. Перепрыгивая через ступеньки, Катя носилась по эскалаторам в метро, догоняла уходившие трамваи, выбирала самые короткие маршруты, чтобы добежать до нужного адресата и успеть в институт на лекцию. На большой перемене она заходила на фирму, отчитывалась об утренней доставке и с новой партией конвертов возвращалась в институт. После занятий она добросовестно разносила корреспонденцию, затем, уже поздно вечером, приходила в офис. Катя считалась хорошим курьером – студенческий проездной позволял ей без ограничения числа поездок кататься на метро, в то время как другие курьеры, экономя, перемещались на наземном транспорте. К концу пятого курса Катя изучила весь город и ближайший пригород. Она истоптала все городские закоулки и дворы, ее ноги ступали по фойе шикарных гостиниц, по проходным гигантских заводов, по телецентру и помещениям одной киностудии.

После окончания института Кате посчастливилось найти работу на швейном предприятии, в отделе поставок тканей и фурнитуры. Работа была серьезной, требующей большой сообразительности и умения налаживать контакты. Кате буквально пришлось пересиливать себя, общаясь с людьми. Она уже не была той стеснительной, робкой девочкой. Она по-прежнему втайне сомневалась в своих силах, но смело бралась за работу, ибо ничего другого ей не оставалось.

Набравшись опыта, Катя решилась организовать свое дело. Было страшно начинать с нуля, без поддержки – и материальной, и моральной, и еще ей мешали сомнения. Вначале были штучные, сделанные на заказ поставки текстильной продукции. Пользуясь наработанными контактами, Катя заключала договоры с производителями и перевозчиками. Дело набирало обороты, появилась прибыль. Со временем она смогла открыть свой бутик одежды, который затем превратился в салон вечерних и свадебных платьев. Свой салон она решила назвать «Аврора». Это слово было одновременно боевым и нежным, вызывавшим ассоциации с символом революции и свежестью розового утра.

* * *

Несмотря на недавние заморозки, весь этот день светило солнце. Четвертое апреля, этот день – особенный, день, когда Феликс впервые признался ей в любви. Он пришел на свидание с букетом разноцветных тюльпанов. Вика любила тюльпаны за их нежность и хрупкость, особенно с заостренными лепестками и на коротких ножках – именно такие ей и подарил Феликс. Смущаясь, он вынул из кармана атласное сердечко с божьей коровкой из папье-маше, размером с грецкий орех.

– Маленький подарок для моей красавицы, – положил он сердечко в Викину ладонь.

На обратной стороне сердечка Вика прочла: «С любовью…»

– Значит, ты меня любишь?

– Наконец-то поняла, – потупив взор, ответил Феликс.

Вика тогда еще до конца не осознала, что любима, но от этого признания ей стало вдруг так светло и хорошо, словно ее душе подарили персональный лучик солнца. Он светился счастьем в ее глазах, окрашивая мир в яркие краски. С этим лучиком стало уютно и радостно жить, и Вика уже не понимала, как она обходилась без него раньше. И вот недавно этот лучик стал угасать… После того как Вика узнала о кольце, она воспрянула духом – если Феликс заказал для нее кольцо, значит, он ее по-прежнему любит! Нужно и ей пойти ему навстречу, помочь поскорее разгореться огоньку страсти. Годовщина признания в любви – прекрасный повод, чтобы освежить отношения.

Феликс допоздна собирался пробыть в университете – он так и сказал, что ему нужно поработать над диссертацией. Ничего не случится, если он немного отвлечется на пирожки из «Штолле». В начале их романа она приносила ему еду в университет, правда, не пирожки, а бутерброды, но это дела не меняет, тем более что пирожки он любит больше. Феликс, конечно, ее не ждал, поэтому был приятно удивлен ее появлением. Позже он вспоминал этот случай, как один из самых трогательных и романтичных в его жизни.

Летящей походкой Вика торопливо шла по набережной, предвкушая встречу с любимым, блеск его счастливых изумленных глаз, касание его нежных рук, поцелуи мягких губ. Она уже почти дошла до университета и тут увидела его. Сначала – ее: букет роскошных роз, свою мечту – манто из ламы, сапожки на тонких каблуках. Дама была прекрасна даже в своем уже немолодом возрасте. Ее лицо показалось Вике знакомым. Когда следом за ней вышел Феликс, в первую секунду Вике захотелось помчаться ему навстречу и повиснуть у него на шее. Ура! Он освободился, теперь можно вместе пойти в ресторан или просто домой, чтобы отметить их день. Но в следующую секунду Вика поняла, что ничего этого не будет, потому что дама в манто села в машину Феликса.

Сердце у Вики упало. На солнечный лучик, который, как ей показалось, разгорелся в ее душе почти до размеров солнца, безжалостно вылили ведро воды. Вода была ледяной, потому что Вика почувствовала одновременно и дрожь, и жар, будто только что выбралась из проруби. Если бы она стояла летом в поле, то от ее дыхания замерзали бы бабочки. Всего в нескольких шагах от нее были цветы, романтика и любовь. Двое нашли друг друга, они нежно о чем-то мурлыкали, не замечая ни Вики, ни ее умирающего сердца. В полуобморочном состоянии Вика добрела до светящегося огнями проспекта и, словно в преисподнюю, спустилась в метро.

Стучали колесами составы, диктор объявлял станции. Вика с закрытыми глазами сидела в конце вагона. Она поняла, кто такая эта разлучница. Вот только никак не могла поверить, что это именно она.

Время шло к летним каникулам, и, чем ближе они становились, тем меньше ей хотелось ходить в колледж.

– Мам, я еду работать в детский лагерь, – объявила Вика за ужином.

– Куда?! – воскликнула мать, словно дочь собралась в джунгли.

– В лагерь «Салют», под Выборгом.

– Зачем тебе ехать в лагерь? Там ведь ужас что творится!

– Какой ужас? О чем ты? Если ты считаешь, что я еду туда водку пить и по ночам развлекаться, то ты ошибаешься!

– Это ты ошибаешься, Викуля. Там тебе будет не до развлечений, особенно по ночам. Будешь спать, как сурок, едва коснувшись щекой подушки. Ну а что касается водки, то я надеюсь, у тебя не настолько дурной вкус. Девушка должна отдавать предпочтение хорошим винам. Впрочем, хороших вин в лагерях не бывает. Пиво или какой-нибудь портвейн сомнительного качества. А главное, пить там не с кем! Да, да. В лагере тебя будут окружать старые грымзы – педагоги, приехавшие отдохнуть на все готовое и заодно бесплатно пристроить в лагерь своих внуков; девочки-студентки вроде тебя; и грымзы помоложе – дамы из педагогической когорты, которые постоянно ездят в лагерь ради собственного удовольствия, – это у них такой своеобразный туризм; ну и пара вальяжных мальчиков-физруков.

Вика слушала ее, раскрыв рот. Чего она совершенно не ожидала от матери, так это таких подробностей, особенно высказанных в столь резкой форме.

– Откуда ты все это знаешь?

– Сама ездила, когда тебя растила. Я всю жизнь проработала в школе и отлично изучила все прелести ее коллектива. В школах одни бабы работают, а это ненормально. Им ведь даже нарядами своими похвастаться не перед кем, а энергию-то выплеснуть хочется, вот они и плетут всякие интриги. Но в школе-то еще ничего, потому что потом все по домам расходятся, где у каждой училки – своя жизнь. А лагерь – это же как подводная лодка: три месяца вокруг тебя – одни и те же лица. И далеко не всегда самые приятные.

Старые грымзы лебезят перед начальством. Как правило, они работают в паре с девочками-студентками, и этих же девочек постоянно подставляют. Чтобы от них не избавились, как от ненужного балласта, им непременно надо показать начальству, какие они нужные и незаменимые: они, мол, болезные, пашут, в то время как молодая поросль бездельничает. Делается это как бы невзначай, и выглядит все так, словно они действуют из благородных побуждений. Подходит грымза к замдиректора и говорит: «Вы уж не ругайте мою Ирочку, если на пляже ее застанете. Девочка молодая, ей искупаться хочется, а я уж с детьми сама управлюсь, я привыкла, отчего же мне не управиться – двадцать пять лет опыта!» И замдиректора кивает: ах, какая же светлая вы душа, Вероника Селиверстовна, на таких, как вы, весь лагерь держится; а сам на ус наматывает и Ирочку на карандаш берет. А Ирочка эта впервые за всю неделю на озеро вырвалась. Она детей спать уложила, плакат нарисовала, сценку к конкурсу подготовила. Грымза-то ей сама к озеру сходить и предложила, завидев издалека, что начальство в их сторону направляется.

Грымзы, словно колорадские жуки, губят листву, которая их кормит. Дети их не любят потому, что грымзы ими не занимаются, и все, что они умеют, – это кричать. Они перекладывают на молодых напарниц всю работу, в то время как сами «пишут планы». Вся их деятельность сводится к присутствию в тех местах, где бывает руководство лагеря, – они водят детей в столовую, сидят с ними на концертах, и то, до той лишь поры, пока зал не покинет директор лагеря вместе со своим заместителем. Старые грымзы – великолепные имитаторы кипучей деятельности и непревзойденные подхалимы.

Старые грымзы не любят грымз помоложе, и это чувство взаимно. Ни одна молодая грымза не станет работать в паре с грымзой старой. Они и пальцем не шевельнут друг вместо друга. У молодых грымз работа отлажена в тандеме со своими проверенными боевыми подругами. Работают они только со старшими отрядами или со средними, но никогда – с младшими, потому что малыши крайне несамостоятельны и требуют по отношению к себе повышенного внимания. Первые дни молодые грымзы дрессируют своих подопечных, с тем чтобы в последующем они не мешали им отдыхать, а именно, не создавали проблем. За это детям позволяется все, кроме того, что вызывает недовольство лагерного начальства. Им можно хоть курить и головой о стенку биться, но так, чтобы об этом не узнало начальство и позже не предъявили претензий родители. Дети охотно включаются в игру под названием «очковтирательство». В итоге довольны все: дети – вседозволенностью, воспитатели – избавлением от хлопот, начальство – образцовым порядком и работой педагогов. Особого внимания заслуживает лагерное творчество. Ежедневно проводятся концерты и конкурсы, где демонстрируются таланты юных поколений. Это всевозможные поделки из всех мыслимых и немыслимых материалов: игрушки из картона, пластилина, шишек, веточек, камешков, мусорных отходов. Это рисунки на асфальте, красками, карандашами – на ватмане, фигурки, вылепленные из пляжного песка и из еловых иголок, венки и букеты, называемые «фестиваль лета». Это «дефиле» в одеждах из лопухов и листьев папоротника. Это бесконечные сказки на новые и старые лады. Это переделанные и инсценированные песни. Это, наконец, бессонные ночи девочек-студенток, которые рисуют, лепят, подбирают в лесу и на хоздворе любые материалы для этих чертовых фестивалей. Они бьются изо всех сил на репетициях «Колобков» и «Красных Шапочек», пытаясь разучить с Васей или Машей полторы фразы, которых все равно никто слушать не станет, потому что все ждут выступления старших отрядов. А малышня никому, кроме директора лагеря, не интересна, для них и время-то на концерте выделяется по минимуму, чтобы они не утомляли взрослых своим творчеством.

Старшие отряды к выступлениям готовятся с энтузиазмом. Это их площадка самовыражения. Воспитатели, то бишь молодые грымзы, самозабвенно подбирают реквизит и музыкальное сопровождение, переписывают уже готовые сценарии, приближая их к лагерным реалиям, чтобы все узнали популярного хулигана, Колю из второго отряда, или всеобщего любимца, физрука Геннадия Михайловича. Это играет на публику и всем нравится. Коля из второго отряда на пародию не обидится, напротив, он будет гордиться собственной популярностью. Геннадий Михайлович тоже не обидится. Он вообще парень не обидчивый, ему всего-то двадцать три года, и по отчеству его зовут только в лагере, ибо так положено. Геннадий Михайлович, услышав свое имя со сцены, обернется к залу и, краснея от удовольствия, театрально поклонится. У него и так от поклонниц отбоя нет – он же единственный, не считая сторожа Петровича, мужчина в лагере. С ним и так флиртует весь педсостав, включая уже немолодых грымз помоложе, на его физруковскую шею и так гроздями вешаются девочки-студентки и воспитанницы старших отрядов. После концерта даже малышня будет кричать вслед физруку какую-нибудь крамольную фразу из сценки, не понимая ее смысла.

За успешные выступления отряды получают призы – какие-нибудь экскурсии и грамоты. Но не это главное. Главное, они выступили и выделились, самоутвердились. Подросткам это нужно, как воздух. Их воспитатели получили похвалу от руководства лагеря и тоже самоутвердились – они молодцы, они лучшие, они – гениальные педагоги и мегатворческие личности! Ведь все знают, что это они придумали сценку, слова из которой цитирует теперь весь лагерь, и это они так удачно подобрали музыку, которая после искрометного танца с подушками стала гимном смены.

– Неужели в лагерях не бывает нормальных педагогов?

– Бывают, но крайне редко. Они ездят в лагеря потому, что любят детей и свою работу, а людей, любящих свою работу, вообще мало на свете. Обычно это женщина средних лет со своим ребенком. Ее ребенок находится в отряде наравне с остальными детьми, и к остальным детям она тоже относится, как к своим собственным. Такая женщина и напарницу-вожатую, если та моложе нее, воспринимает, как свою дочь. Заботится о ней, отпускает и, случись что, заступается за нее перед начальством. Начальство таких ценит, но делает это тихо, без дифирамбов и наград перед всем лагерем, потому что награждать их вроде бы и не за что – они не участвуют во всеобщей показухе, и поэтому результаты у них всегда реальные – чуть выше среднего, а не приукрашенные, как у остальных.

– Ой, мама, так все было сто лет назад! Теперь все по-другому, – оптимистично заявила Вика.

– Ну да, по-другому! Есть вещи, которые не меняются. Впрочем, поезжай, сама убедишься.

Конечно же, мама сильно сгустила краски. Лагерь, спрятавшийся на берегу живописного озера, был прелесть каким хорошеньким. И его сотрудники, с которыми Вика уже успела познакомиться в электричке, показались ей очень милыми и приветливыми людьми. В эти уходящие майские дни их, педагогический состав – вожатых, воспитателей, кружководов, – везли в лагерь для прохождения инструктажа, для знакомства друг с другом и с местом, чтобы они могли приступить к работе уже подготовленными.

На привокзальной площади ждал автобус, арендованный руководством лагеря. Всех подгоняла старшая вожатая Татьяна Игоревна – бойкая, с обширными телесами дама с оранжевым флажком в пышной руке. Полнота маскировала ее возраст, колебавшийся в пределах от двадцати пяти до тридцати пяти лет.

– Та-ак! Поторапливаемся на посадку, – гаркнула она.

У Вики, оказавшейся на сиденье рядом с Татьяной Игоревной, зазвенело в ушах. Несомненно, старшая вожатая – педагог со стажем. Толпа немедленно подчинилась ей, и все поспешили войти в автобус.

Ехали около часа, сначала по шоссе, затем по грунтовой дороге, по обе стороны которой раскинулся лес. Вика прикинула, что, если ей придется покидать лагерь досрочно, то добраться до города без заказного автобуса сложно, а рейсовые здесь не ходят. «Что это я о грустном думаю? – поймала себя на этой мысли Вика. – Мало ли что мама наговорила! Ей просто не везло с лагерями. А здесь, наверное, так хорошо, что уезжать вообще не захочется».

Когда они приехали и выгрузились из автобуса, Татьяна Игоревна велела всем следовать за ней на главную и единственную лагерную площадь.

– Это центральный корпус, в котором расположены столовая и актовый зал, – показала она рукой на двухэтажное здание на площади. – А это – административный корпус, – указала она на строение поменьше, примыкавшее к центральному зданию. – В нем будет находиться руководство лагеря, там же проходят ежедневные планерки.

На этот раз Вика предусмотрительно отошла в сторону. Она обратила внимание, как реагируют на это сообщение присутствующие: одни внимательно, другие вовсе не слушают, а стоя в сторонке, о чем-то разговаривают между собой. «Грымзы помоложе», – вспомнила она определение матери.

Занятия оказались на удивление увлекательными и проходили совершенно не так, как это представляла себе Вика. Она явилась в актовый зал, как на лекцию, – с тетрадкой и ручкой. Таких, как она, с ручками и тетрадками, оказалась примерно треть – все новички. Они скромно уселись у входа и тихонько ждали начала инструктажа. Завсегдатаи лагерного образа жизни вошли в зал шумной толпой, сели вальяжно, ни в чем себя не стесняя, разговаривали громко.

– Садитесь поближе, – послышался приятный бархатный голос.

К столу, стоявшему в центре зала, подошла женщина. Вика даже не заметила, как она вошла. Среднего роста, статная, элегантная. Короткая модная стрижка, волосы цвета божоле; на загорелом лице – очки в модной черной оправе. Дама только вошла, произнесла всего одну фразу, но о ней все всем стало ясно сразу: перед ними – королева! Негромкий уверенный голос, балетная осанка, на уже немолодом, но красивом лице – улыбка.

– Меня зовут Эмма Львовна, – представилась она. – Я проведу с вами несколько занятий, цель которых – сближение членов наших основных коллективов, как вашего, педагогического, так и детского. Некоторые из вас в этот лагерь ездят уже давно и хорошо знают друг друга, но есть и люди, оказавшиеся здесь впервые. Я помогу вам всем познакомиться поближе, а возможно, кто-то лучше узнает себя. Также вы сможете использовать эти методы для знакомства детей между собой.

Эмма Львовна не читала лекцию, она ее рассказывала, как рассказывают интересную историю. Настолько интересную, что в зале воцарилась полная тишина. Ее слушали абсолютно все – и прилежные новички, и компания завсегдатаев, и лагерное начальство в лице директрисы.

Начались ролевые игры. Все встали в круг для выполнения разнообразных заданий. Под конец занятия, когда все уже выучили имена и получили представление о характерах друг друга, Эмма Львовна предложила разбиться на два круга, как в игре «третий лишний». Участники одного из кругов двигались вдоль окружности, меняя партнера. Остановившись напротив кого-либо, следовало перечислить качества, понравившиеся в партнере. Некоторые старались говорить искренне и называть то, что действительно видели в другом человеке: приветливый, дружелюбный, красивый…

Другие называли стандартный набор положительных качеств. После, когда все наслушались подобных комплиментов, Эмма Львовна предложила перейти к недостаткам.

– Первое впечатление – самое верное. Прислушайтесь к себе и произнесите вслух, что говорит вам ваш внутренний голос.

Вика прислушалась. Ее внутренний голос сегодня был особенно разговорчивым.

– У вас кофточка не очень подходящая, – нашлась она.

– Ой, – заулыбалась дама, стоявшая напротив нее, она явно была рада, что потрепанная кофта оказалась самым заметным ее изъяном, – ей сто лет в обед! Выбросить хотела, но рука не поднялась, для дачи оставила. А тут – почти дача.

– А ты непростая. Себе на уме, – сказала ей старшая вожатая, оказавшись с Викой в паре.

Так Вика узнала о себе и о других много интересного. Коллектив уже выглядел не таким милым, каким он показался ей вначале, мелкими черточками проявили себя и вредины, и сплетницы, и скандалистки. Вику определили работать с самым младшим отрядом в паре с воспитателем – божеского вида бабулей, которая всю жизнь проработала школьным библиотекарем. На занятиях бабуле дуло из форточки, и ее пришлось закрыть. Но без притока свежего воздуха она задыхалась, и форточку открыли снова. Спать в комнате вчетвером бабуля не могла, поэтому ей нашли «сингл», выселив оттуда мальчика-физрука. Кроме неуживчивой Викиной напарницы, в коллективе нашлись еще пара-тройка дам с вечно недовольными лицами. Создавалось такое впечатление, что они планировали купить тур в пятизвездочный отель, вместо которого им подсунули поездку в лагерь. Пророчества матери начинали сбываться, но Вика была оптимисткой и верила, что все будет хорошо. Она не хотела отказываться от работы в лагере, как настоятельно ей советовала мать. Очарование романтикой лагерной жизни быстро таяло, глаза начинали смотреть на вещи трезво, а голова – понимать, как все будет на самом деле. Но Вика отсюда уехать уже не могла – после того, как познакомилась с Эммой Львовной. Ради того, чтобы общаться с ней, Вика была готова работать хоть с грымзами, хоть с самим сатаной. Эта женщина украла ее сердце, влюбила ее в себя с первого взгляда. Она смотрела прямо в глаза и понимала собеседника с полуслова. Такая умная, обаятельная, восхитительная! Эмме Львовне хотелось подражать, хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы стать для нее заметной. Но этого не требовалось, так как она и без того замечала каждого и находила в каждом нечто уникальное.

Эмма Львовна! Неужели это она?! Женщина, которую она бесконечно уважала и которой восхищалась, доверяла ей, разбила ее счастье. Вика почувствовала жгучую обиду. Ей стало еще горше от этого двойного разочарования – ее предал не только любимый мужчина, но и обожаемая ею женщина.

11 апреля 2010 г

Дачи бывают разными. У одних это хибарка на шести сотках, у других – роскошный особняк, но их объединяет непременная близость к природе, иначе это уже не дача. Дача, куда вызвали лейтенанта Олега Зайцева, имела вид далеко не как у хибарки, но и до особняка она явно не дотягивала. Двухэтажный каменный домик, притаившийся под пока еще лысыми ветками берез, с нарядным желто-серым фасадом, принадлежал вполне преуспевающей даме, Эмме Львовне Гамильтон. По соседству с ним стоял домик поскромнее – тоже каменный, но старый, давно не видевший ремонта. В соседнем дворе, почуяв чужих, надрывно лаяла собака, но хозяева на ее лай выходить не спешили. Остальные дома располагались немного дальше, вверх по улице. Большинство домов были летними и стояли пустыми в ожидании дачного сезона.

– Что-то Марковна не выходит Жучку свою унять, – прокомментировал участковый Иван Патрин.

– Может, ее дома нет?

– Может, и нет. Только куда ей деваться-то? Обычно она дома сидит, нигде, кроме своего огорода и магазинов, не бывает. А магазины сейчас закрыты.

– Нету ее. Я, как только нашу покойницу нашла, сразу к Марковне побежала. Гамильтон померла, кричу, а она не слышит. Во двор к ней я заходить не стала, за калиткой постояла. Собака у Марковны хоть и маленькая, но дурная, на людей бросается.

Немтиниха – невысокая, сухопарая женщина с простым крестьянским лицом, топталась у входа в дом. На крылечке стояла ее объемная хозяйственная сумка. Немтиниха держала козу и продавала всем желающим молоко. Покупателей у нее оказалось немного, особенно сейчас, пока еще не потеплело и не приехали дачники, поэтому она дорожила каждым «клиентом» и приносила им молоко на дом. Эмма Львовна у нее регулярно брала по литру молока. Вот и в этот раз Немтиниха пришла к Гамильтон с молоком. Для приличия позвонив в дверной звонок на воротах, она вошла во двор, а затем в дом. Дверь оказалась незапертой, но это ее не удивило – в их Ушкове люди дверей не запирали. Немтиниха обнаружила хозяйку в гостиной. Она лежала лицом вниз на банкетке, стоявшей возле столика, на котором стояли две кофейные чашки и вазочка с печеньем. Немтиниха бросилась к ней, подняла ее голову и по стеклянному взгляду женщины сразу поняла, что та мертва.

– Наконец-то вы приехали, – тараторила Немтиниха. – А то мне с покойницей рядом находиться – совсем плохо. А кому тут будет хорошо? Хоть и не родня она мне была, но все же…

– Ты ничего там не трогала? – строго спросил участковый.

– Нет, – замотала она головой в вязаной шапке. – Я в милицию позвонила, мне сказали, чтобы я ничего не трогала, вас дожидалась, я и не трогала. Что же я, не понимаю, что трогать ничего нельзя?

– Ладно, пойдем поглядим, – вздохнул Зайцев.

Картина, открывшаяся их взору, была весьма печальная и для Зайцева, увы, обычная: на банкетке лежала женщина, одетая в домашнюю, но красивую, даже нарядную одежду – в бархатный брючный костюм и атласные тапки с каблуками. Чашки, стоявшие на столике, были пусты, с кофейным осадком на дне. Пока следственная группа не приехала, кроме поверхностного осмотра тела, Олег никаких действий предпринимать не стал.

Послышался шум мотора служебного автомобиля. Жучка разразилась еще более громким лаем, встречая новых гостей, подошедших к забору. Зайцев выглянул в окно и узнал в одном из прибывших следователя районной прокуратуры Лаптева.

Эмма Львовна Гамильтон для своих шестидесяти лет выглядела очень хорошо. Ей смело можно было бы дать на пятнадцать лет меньше, если бы не паспорт, предательски выдававший ее истинный возраст. Эмма Львовна была дамой свободной – прошло уже полгода после того, как она развелась со своим третьим мужем, преуспевающим бизнесменом. Разошлись они мирно, без взаимных претензий, и даже поддерживали приятельские отношения. У Эммы Гамильтон был только один ребенок – сын, рожденный еще до первого брака. Эдуард Гамильтон давно жил в Штатах, в последний раз он приезжал на родину шесть лет тому назад, поэтому вряд ли чем-то мог помочь следствию. Ни братьев, ни сестер у покойной не было, равно как и родителей. Имея несколько высших образований, Эмма Львовна работала по своему основному и первому профилю – преподавала социологию в университете. Кроме диплома социолога, она получила также дипломы психолога и инженера по труду. Остальным своим знаниям она также нашла применение. Помимо преподавательской деятельности Гамильтон занималась предпринимательством. Фирма Эммы Львовны базировалась в университете и специализировалась на аналитической деятельности в области условий труда на предприятиях.

– Может, в институт позвонить, коллег ее допросить? – предложил Зайцев.

– Обязательно, только завтра. Сегодня же воскресенье, там никого нет.

Юрий Степанович Лаптев выполнял процедуру осмотра неспешно, без всякого интереса. Многолетний опыт ему подсказывал, что ничего, кроме головной боли, новое дело им всем не сулит. Как определил судмедэксперт, женщина была убита накануне, около трех часов, с помощью цианида, подсыпанного в ее кофе.

– Преступник распивал с хозяйкой кофе, значит, они были знакомы. Уже хорошо. Соседей опросили? Кто в той избе живет? – Следователь показал рукой в сторону дома Марковны.

– Марковна. Она круглый год здесь проживает. Странно, что ее дома нет.

– Вы к ней заходили?

– В дом – нет. Из-за калитки позвали. Должна была услышать.

– Сходите к ней. Может, там случилось что-то.

– Они с Гамильтон старыми приятельницами были до последнего времени, – пояснил участковый, знавший обеих женщин. – По-соседски друг у друга чаи гоняли, пока Эмма Львовна не вздумала обновить забор. Она его поставила не на место прежнего, а чуть дальше, тем самым сузив участок Марковны. Ну, та и завелась, по инстанциям ходить начала, жалобы строчить. Пришли из кадастровой инспекции, замерили участок Гамильтон, и выяснилось, что она ничего не нарушила, огородила ровно то, что ей причитается. Зато забор Марковны со стороны огорода не на месте оказался – она когда-то лишних два метра себе оттяпала. Марковну обязали забор перенести, куда положено. Старый забор Марковны переноса не выдержал, и теперь ее участок с торца открытый, с натянутой вместо забора веревкой. А ведь сама виновата – нечего было воду мутить! Марковна за это на свою соседку еще больше взъелась. В общем, на своих добрых отношениях они поставили крест.

Как только Зайцев с Патриным вошли во двор соседки, на них тут же набросился злобный комок шерсти.

– Фу, Жучка! – прикрикнул Иван, но собачонка все не унималась. Она продолжала лаять и норовила укусить непрошеных гостей.

– Вот мерзавка! Пошла вон! – Зайцев схватил стоявший у забора черенок от метлы и замахнулся им на Жучку. Она-таки ухватила его зубами за ногу.

– А ну, кыш отсюда, хулиганье! Божью тварь обижать вздумали! – Дверь избы отворилась, появилась хозяйка – одетая в теплый махровый халат и полосатые шерстяные носки бойкая старушенция.

– Марковна! Ты-то нам и нужна. Не шуми, не тронем мы твою Жучку. Поговорить пришли.

Хозяйка неохотно пригласила их в дом. Олег с Иваном уселись в кухне за столом, куда их проводила Марковна, но чаю она им не предложила.

– А я вам чем могу помочь? – уставилась она на них своими недоверчивыми глазками, обрамленными веером белесых ресниц. Ивана Марковна знала, а вот явившегося вместе с ним субтильного мужчину в черной всесезонной куртке и потертых джинсах увидела впервые.

– Как же так – ты была дома и не видела, кто к соседке приходил? – удивился участковый, услышав ответ на свой первый вопрос.

– Да мало ли кто к ней ходит? Целыми днями туда-сюда толпы шастают. Песни орут, в игры свои играют, в эти, в рулевые. Мясо на улице жарят, будто плиты в доме нет!

– Вчера они тоже мясо жарили и песни орали?

– Нет, вроде вчера тихо там было.

– А что они делали? В игры играли?

– Может, и играли. Не видела я. Спала.

– Так приходил к ней вчера кто-нибудь или нет?

– А я почем знаю? Спала я, ясно вам?!

Не добившись толку от Марковны, милиционеры ушли.

– Темнит старуха. Не верится мне, чтобы Марковна ничего не видела! – усомнился участковый.

– А может, это она соседку… того?

– Не похоже на нее. Хотя, черт ее разберет!

– Что это за люди, которые к Гамильтон толпами шастали?

– Студенты. Эмма Львовна в университете преподавала, со студентами дружила. Они к ней на выходные приезжали, на шашлыки и ролевые игры.

– Что за игры?

– Она же социолог. Теорию подкрепляла практикой. Студентам это нравилось. Помню, Марковна жаловалась, сказала, что у соседки содом и гоморра. Мол, так они шумят, просто спасу от гостей Эммы нет. Мне пришлось к Гамильтон сходить. Ничего предосудительного я не увидел – все тихо, мирно, водку не пьют, траву не курят. Сидят полукругом, как пионеры, и пишут что-то. Эмма Львовна пригласила меня на глинтвейн с шашлыком. Приятная была женщина, жаль ее.

* * *

Вика набрала номер на мобильном. Ей долго не отвечали, и она с досадой швырнула телефон в сумку. Как же она ненавидела эти длинные гудки! Они словно говорили ей: «Зачем ты звонишь? Мне нет до тебя дела!» Еще больше она ненавидела этот голос – равнодушный, чужой, сообщающий о том, что абонент находится вне зоны доступа. Он включался сразу после набора номера и значил: «Отстань! Я не хочу тебя ни слышать, ни видеть! Не лезь в мою личную жизнь!!!»

Происходившее с ней было до того чудовищным, что Вика не желала в него верить. Феликс, милый, любимый Феликс променял ее на какую-то старуху! Его прохладный тон, взгляд в сторону и эти жестокие слова: «Нам надо расстаться. Так будет лучше, пойми. Дело не в тебе, Зая, а во мне. Ты хорошая, очень хорошая и красивая, но я испытываю к тебе одну лишь нежность, и только. Ты всегда останешься для меня Зайкой и можешь на меня рассчитывать».

– Нет, нет, нет!!! Что ты такое говоришь?! А как же наша любовь, как же свадьба, как же мы с тобой?! Посмотри на меня, очнись! – закричала Вика, схватив его за руку, но Феликс был непоколебим.

– Жаль, что ты не хочешь меня услышать, – бросил он равнодушно.

Он ушел, оставив ее в слезах. Феликсу было все равно – Вика давно перестала для него существовать.

С той поры прошло уже достаточно времени, чтобы Вика понемногу начала приходить в себя. Раненое сердце ныло и заживать не торопилось. Ей казалось, что лучшее лекарство – это вернуть все назад. Чтобы воскресли прежние милые эсэмэски и воркования, перебирание пальцами волос, поглаживание носа перед сном, поцелуи в ушки. Хотелось, чтобы Феликс ласково называл ее пушистой зайкой, а она его – своим котиком, хотелось, чтобы рядом был кто-то родной и желанный, хотелось любить и быть любимой.

«Спокойно, – сказала себе она, – еще не все потеряно. С Феликсом явно что-то происходит. Например, предсвадебный синдром в особо тяжелой форме. Надо успокоиться и постараться его вернуть».

Именно этим Вика и стала настойчиво заниматься – возвращать уходившую любовь, а точнее, уже ушедшую.

– Феликс! У меня компьютер сломался. Помоги, пожалуйста, – плаксиво пожаловалась она, дождавшись ответа.

Судя по голосу, Феликс был сильно не в духе.

– Извини, приехать не могу. Потом как-нибудь.

– Если ты не хочешь меня видеть, я из дома уйду, ты только скажи, когда.

– Не в этом дело. Я сейчас просто не могу.

– Ну конечно, ты же со своей, с этой!.. Ты теперь всегда с ней! – сорвалась Вика. Она понимала, что в данной ситуации не стоит так себя вести – набрасываться на него с обвинениями вместо того, чтобы разговаривать доброжелательным тоном. Но эмоции! Их не так-то легко сдержать, эти эмоции.

– Нет, не с ней. Эммы больше нет, она мертва.

Послышались короткие гудки, но Вика не сразу нажала отбой. В какой-нибудь другой раз она решила бы, что это шутка, но Феликс, если уж и шутил, то не таким образом, и еще, этот его голос! У него явно что-то случилось.

«Эмма мертва», – повторила она про себя слова Феликса. Такого не бывает! Это слишком фантастично, чтобы оказаться правдой. Хотя почему бы и нет – старуха ведь практически стояла одной ногой в могиле, столько, сколько ей уже было, не живут.

Вика до конца не поверила, что разлучница ушла в мир иной, но в ее душе зародилась смутная надежда, и еще сильнее ей захотелось встретиться с Феликсом. Теперь уже для того, чтобы узнать подробности.

Феликс, объявив о своем решении расстаться с ней, взял уже собранную сумку и ушел. Вика осталась одна в пустой квартире. Она не стала смотреть в окно, бросая ему вслед прощальный взгляд. Присела на пол, там же, где и стояла, когда за ним закрылась дверь, – в коридоре, обхватила колени руками и опустила на них голову. Как же он мог так поступить?! Ушел тихо, по-крысиному, сумку тайком собрал, вечером, скорее всего, когда она принимала душ. А потом, как ни в чем не бывало, лег с ней в постель. Трус, какой же он трус! Люди расстаются – такое бывает, но не таким же образом, как это произошло у них, с ударом в спину.

Нет, Вика его не возненавидела. Она возненавидела разлучницу, «эту старуху». «Сдохни, старая сука! – повторяла она отчаянно. – Как же таких земля носит?! Такие вообще жить не должны! Она сдохнет, обязательно сдохнет!»

Квартира, в которой они жили с Феликсом, находилась недалеко от кладбища, и каждый раз, проезжая мимо него на автобусе, Вика смотрела на могилы и представляла себе, что в одной из них лежит Эмма. Она даже выбрала, в какой именно – вон в той, свежей, без памятника, усыпанной венками, близко от дороги, рядом с мусорным контейнером. Свежая, потому что Эмма все-таки пока что еще жива, а когда она умрет, то ее могила будет свежей; из окна автобуса можно было разглядеть только близлежащие могилы, а помойку дорисовала Викина фантазия, в связи с тем, что, по мнению Вики, это стало бы наилучшим соседством для разлучницы. В другой раз она видела себя на церемонии погребения Эммы. Она воображала, как стоит в толпе людей у могилы, в которую только что опустили гроб. Все бросают по горсточке земли, и Вика тоже бросает. Созерцание кладбища Вику успокаивало, и она фанатично верила, что кара небесная непременно настигнет Эмму и она скоро займет свое место под погребальными венками.

Предварительно позвонив, Феликс пришел под вечер следующего дня, какой-то отрешенный от всего, со следами бессонной ночи на сером лице.

– Я ненадолго. Нужно забрать инструменты.

– Поешь?

– Нет, спасибо.

– Хоть чаю выпей.

Было видно, что ему неудобно, но, поколебавшись, Феликс принял предложение. Усевшись за стол, он медленно размешивал сахар в чашке, задумчиво опустив глаза. В кухне повисло тягостное молчание, и Вика, чтобы как-то разрядить обстановку, стала предлагать ему то печенье, то мед, хотя и знала, что Феликс откажется. Так и вышло, но обычного бурного отказа не последовало – сладости он проигнорировал молча, словно и вовсе их не увидел. Вика налила себе чаю и со вкусом густо намазала печенье медом.

– Это правда? – не выдержала Вика. – Правда, что она умерла?

У нее язык не поворачивался назвать Эмму по имени, про себя она честила ее всякими бранными словами, но при Феликсе их озвучивать не стала.

– Да. Меня по этому поводу к следователю вызывали.

– К следователю?! Но зачем?

– Эмму убили.

– Как это?! Когда?! – От волнения она пролила чай, вскрикнула, подула на пальцы и принялась вытирать темно-желтую лужицу, грозившуюся струйкой стечь на пол.

– Ее отравили в эту субботу. Я пришел, чтобы попросить тебя составить мне алиби.

У Вики в памяти мгновенно всплыли события того дня. Но почему все это произошло именно тогда?

– Как ее отравили? – севшим голосом спросила она.

– Следователь сказал, что в гостиной Эммы был накрыт столик на двоих. Две кофейные чашки, в одну из которых подсыпали яд. Они подозревают меня, но я к ней не заходил, кофе не пил, и, о, боже, не убивал ее! У меня нет алиби. В тот день у меня было паршивое настроение, и, чтобы развеяться, я бесцельно гонял по Кольцевой. Знаю, у тебя в субботу был выходной. Скажи, что я был здесь, в этой квартире, и ты меня видела.

– Ну, я не знаю, – помялась она, соображая, как же ей выйти из этой щекотливой ситуации.

– Пожалуйста, Вика. Я знаю, что я – подлец, я так низко поступил с тобой. Но прошу, помоги мне!

– Хорошо. Я сделаю это ради того хорошего, что между нами было.

Феликс взял бог весть сколько времени валявшийся на балконе пластиковый ящик с инструментами, поискал недостающие отвертку и пассатижи, нашел, бросил на Вику подавленный взгляд, хотел было привычно поцеловать ее, но остановился, не сделав этого.

– Пойду я, – сказал он.

– Иди.

Когда за Феликсом закрылась дверь, Вика достала из ящика с гигиеническими принадлежностями завернутое в салфетку кольцо. То самое, с рубинами и бриллиантами, работы Павла Аркадьевича. Слава не ошибся – кольцо пришлось ей впору. Оно, как родное, сидело на ее безымянном пальчике, завораживая девушку своей красотой.

Вика давно заметила, что все, чего она хочет, всегда воплощается. Даже самые невероятные и дерзкие ее мечты сбывались. Нет, она не обладала волшебной палочкой, по мановению которой мгновенно материализовалось все то, что она загадывала. Дело обстояло иначе. Вика чего-то страстно хотела и ярко представляла в воображении свою сбывшуюся мечту. Порою она чего-то долго ждала и не получала этого. Чем нетерпеливее она ждала, тем дольше ей приходилось ждать. В этом случае мама ей всегда говорила: если смотреть на чайник, он никогда не закипит. Так и было: Вика прыгала вокруг чайника, поминутно заглядывая под крышку, и лишь когда она забывала о своем желании, оно воплощалось в жизнь.

Она хотела, чтобы Эмма умерла, и даже выбрала для нее могилу? Пожалуйста – заказ выполнен! Правда, похороны еще не состоялись, и вряд ли она будет на них присутствовать, но это уже не столь важно – не очень-то и хотелось! Все, как всегда, сбылось и, как всегда, не совсем так, как она себе представляла. Осторожнее надо обходиться с мечтами, как говорит ее мама.

Зачем эта старая сучка умерла именно в субботу и именно на даче, да еще и за чашкой кофе?! Другого места и времени не нашла? Зачем потребовалось подставлять ее, Вику? Мало того, что она разрушила Викино счастье, так еще и напоследок умудрилась ей свинью подложить!

* * *

Работа в лагере Вике не понравилась – мама действительно очень точно описала его атмосферу. Но Вика не сбежала после первой смены, как пророчила ей мать, из упрямства она оттарабанила все три и вернулась выжатая, как лимон. То лето она запомнила надолго, ибо никогда еще так сильно не уставала. Единственной отдушиной в том жутком педагогическом террариуме были беседы с Эммой Львовной. К одиннадцати вечера, когда малыши засыпали, Вика шла к Эмме Львовне на чашку кофе. Эмма Львовна любила хороший заварной кофе, но могла выпить и дрянной. Она разогревала электрический чайник, доставала сомнительного производства растворимую «Арабику» и сласти, какие бог послал. Вика приносила печенье и конфеты, те, что щедро дарили ей дети. Гулял приятный летний ветер, сквозь высокие сосны прокрадывались лунные лучи, и под мерное стрекотание сверчков они вели приятный неторопливый разговор. Вика, как на духу, делилась с Эммой Львовной всем сокровенным, рассказывала обо всем, о чем думала. Эмма Львовна никогда ее не перебивала, ни за что не осуждала и ничего не советовала. Она вообще давала советы очень редко, только когда об этом ее просили. Начинала их всегда так: «Я могу ошибаться, но мне кажется…» «Как это она может ошибаться в такой простой житейской ситуации, ведь она такая умная?! Это же не бином Ньютона», – думала Вика. Она поражалась фантастической деликатности этой женщины. У самой Вики эта черта характера явно хромала. Мама ей всегда говорила, что у нее не хватает чувства такта – вместо того, чтобы промолчать, Вика в глаза скажет все, что думает.

Когда закончилось лето и пришла пора покидать лагерь, Эмма Львовна оставила ей свой телефон и пригласила к себе на дачу. Вика очень хотела иметь такую подругу, но она понимала, что между ними – пропасть: и из-за возраста, и из-за социального положения каждой. Она сначала думала, что приглашение – формальное, и долго не звонила Эмме. Но осенью, когда за окном шел унылый дождь, все ее друзья оказались занятыми и Вика осталась одна, ей однажды стало очень грустно, и она набрала номер Эммы.

За окном мелькали пригородные пейзажи, субботняя электричка неслась в Выборг. Вика смотрела в окно и представляла, как она придет к Эмме Львовне и что ей скажет.

У Эммы всегда были толпы поклонников, но сама она никем всерьез не увлекалась. Три раза побывала замужем, и все три раза разрывала отношения первой. «По-настоящему можно выйти замуж только за саму себя, – говорила Эмма. – Мужчина – это как декоративная болонка: он нужен для удовольствия, чтобы было кому почесать шейку и с кем выйти на прогулку. Но если наличие домашнего питомца начинает иногда тяготить, то от него нельзя так же легко избавиться, как от надоевшего мужчины. Поэтому я завожу мужчин и никогда не завожу собак». Феликс ей не нужен, это ясно. Наиграется с ним, как с болонкой, и бросит.

Если рассказать ей, что у них с Феликсом все серьезно и они любят друг друга, Эмма не станет им мешать. Она ведь такая умная и великодушная, так часто она поддерживала Вику, когда ей было плохо, – скажет всего лишь несколько слов своим бархатным голосом, и сразу хочется расправить плечи и выбросить из головы все мелочи, недавно казавшиеся такими глобальными проблемами.

Доехав до Зеленогорска, Вика пересела на автобус и через двадцать минут уже была в Ушкове. Она бодро пошла напрямик по извилистой грунтовой дорожке и, только когда из-за деревьев показалась красная крыша дачи Эммы Львовны, подумала, что хозяйки может не оказаться дома. Но, как и прежде, Эмма осталась верна своим привычкам – она приехала на дачу рано утром и собиралась провести здесь все выходные.

«Хорошо выглядит, – отметила Вика не без досады. Ей показалось, что Эмма Львовна помолодела. – Но я лучше!».

В воздухе висел сладкий, манящий аромат кофе. Они сидели в гостиной за низким круглым столиком: Эмма Львовна – в красивом домашнем костюме благородного бордового цвета и в тапочках с каблуками и меховыми помпонами, Вика – в темно-синих джинсах в обтяжку и полосатом вязаном свитере. Каждая была хороша по-своему: Эмма Львовна отличалась элегантностью и женственностью, Вика – свежестью и грацией. На лице Эммы, как всегда, играла непринужденная улыбка, уголки губ Вики нервно подергивались.

– У тебя что-то случилось?

– Нет. То есть да. Так, по мелочи. В общем, неважно, – растерянно забормотала Вика. Оказалось, что не так-то легко высказать такую просьбу. – Красиво у вас тут, тихо.

– Да, особенно вечером, когда солнце садится. Из моей спальни прекрасный вид на закат.

При упоминании о спальне Вику замутило. Неужели Феликс может спать с этой?!

– Я на минуточку, – встала Вика и удалилась в туалет.

Санузел в доме был совмещенным и стильным, как и все в доме у Эммы. Вика подошла к умывальнику и взглянула на себя в большое тонированное зеркало. Не напрасно его называют розовым – оно скрывает недостатки и являет взору почти совершенный вид. Раньше здесь висело обычное зеркало, да и сантехника была попроще. «Круто придумала старуха», – отметила Вика. Тени под ее глазами исчезли, краснота глаз словно испарилась, даже ранка от выдавленного недавно прыщика на щеке стала практически незаметной.

Из любопытства она принялась разглядывать косметику на полках шкафчика. Известные бренды и ни слова по-русски на этикетках – Эмма Львовна денег на себя не жалела. «Разглаживает возрастные морщины», – прочла Вика английскую надпись на креме и ехидно усмехнулась – все-таки Эмма ей не соперница!

Она выдвинула ящик, продолжив ревизию, и обомлела. Увиденное повергло ее в ступор, дыхание участилось, на щеках выступили красные пятна гнева. Подарить кольцо этой дряни!? То самое, изготовленное из бабушкиной броши, с рубинами и бриллиантами! Как он посмел?! А она, старая калоша, как посмела его принять?!

Это был предел всему. Вика, недолго думая, схватила кольцо. Сначала она хотела вылететь из ванной комнаты и высказать Эмме Львовне в лицо все, что она о ней думает. На эпитеты она не поскупилась бы, Эмма Львовна узнала бы о себе много нового! Только следовало бы немного успокоиться, чтобы голос не сорвался на визгливые нотки, иначе Вика будет выглядеть смешно. Вика присела на край ванны и глубоко задышала, считая про себя до десяти. Упражнение помогало плохо – руки тряслись мелкой дрожью, по спине побежала тонкая струйка липкого пота. Это уже никуда не годилось! Вика встала и посмотрела на себя в розовое зеркало. Зеркало, как ему и полагалось, ей польстило: пятна на шее и щеках были не слишком заметны, но все равно Вика осталась недовольна своей внешностью.

Злоба ее утихла, уступив место здравому смыслу. «Нет, ничего говорить не надо. Лучше поступить иначе. Партизанская война – вот самый верный вариант в данной ситуации. А колечко мы заберем! Пусть Феликс думает, что старуха его подарок потеряла. Нечего драгоценности у раковины оставлять – там же их водой смыть может».

Вдохновленная этим планом, Вика вернулась в комнату и присела за столик. Кофе был хорош и холодный, но в горло он уже не лез, как не лезли и восхитительные печенюшки, и марципаны.

– Налить тебе еще кофе? – предложила Эмма.

– Не надо. Я, пожалуй, пойду.

– Уже?

– Да, дела ждут.

– Иди, раз решила, – сказала Эмма, окинув ее проницательным взглядом, отчего Вика поежилась – ей показалось, что Эмма все о ней поняла.

Вика оделась со скоростью новобранца, спешившего на построение. Под лай соседской собаки она покинула гостеприимный дом Эммы. Хмурое небо явно собиралось пролиться дождем, и, чтобы не промокнуть насквозь, Вика ускорила шаг. Впрочем, и при ясной погоде она медлить не стала бы – задерживаться в Ушкове ей совершенно не хотелось. Пятки горели, и будто кто-то подталкивал ее в спину. Она очень быстро прошла весь путь.

Неподалеку от места, где грунтовка пересекалась с шоссе, Вика заметила темно-синий «Форд Фокус». Он направлялся в сторону дач. Вика разглядела в салоне знакомый силуэт. За рулем сидел Феликс.

«Что же это получается? – размышляла теперь Вика. – Феликс был у Эммы в день убийства? И, возможно, он ее и убил! Приехал сразу после моего ухода – на машине там езды всего ничего, выпил вместе с Эммой кофе, поссорились из-за…. в общем неважно, из-за чего там они поссорились. Потом Феликс подсыпал ей яд. Только откуда он его взял? – Привычки носить с собой яд Вика за своим женихом как-то не замечала. – Значит, они еще раньше поссорились, и Феликс ехал к ней на дачу, чтобы убить ее. Он заранее все рассчитал, знал, что у меня выходной и что я собиралась провести его дома».

Вика вспомнила, как он звонил накануне и как бы невзначай поинтересовался ее планами, мол, если его бабушке понадобится помощь, не сможет ли она к ней приехать? Вика ответила, что сможет, потому что никуда не собиралась выходить, время у нее есть.

– Вот гад, он и не сомневался, что я ему не откажу и составлю алиби! Чем же ему так старушенция не угодила, что он решил ее травануть? Учитывая высокую духовность Феликса, взращенного в интеллигентной семье, причина непременно должна быть очень уж душещипательной, чтобы зритель проникся симпатией к «герою». Например: «Подай мне твое кольцо! Ты Кассио кольцо то отдала, что подарил тебе я». И потом со словами: «Не доставайся же ты никому!» – бац ей отраву в кофе!

Какие шекспировские страсти, даже немного завидно! Кольцо, черт возьми! Раз милиция вышла на Феликса, она так же легко выйдет и на меня. На посуде остались отпечатки моих пальцев, и на остановке люди могли меня видеть. А если еще и кольцо найдут – все, я пропала! Тут и думать нечего – кто кольцо взял, тот и старушку убил. Дома спрятать его нельзя – при обыске колечко обязательно найдут. Выбросить? Нет, у меня на такое рука не поднимется».

Вика напряженно думала и чувствовала, как пухнет ее голова от избытка мыслей. Мама Вике не раз говорила, что ей никогда не будет скучно, так как у нее есть любимое занятие – создавать себе проблемы, а потом их решать. Мама всегда все точно подмечает, попадает не в бровь, а в глаз. «Думай, думай, голова, дам тебе конфетку», – подгоняла свои мысли Вика.

Среди этого калейдоскопа разнообразных мыслей нашлась и одна дельная. Вика уже знала, что ей делать с кольцом.

«А вдруг Феликс видел меня в Ушкове?! – внезапно осенило Вику. – Видел – и знает, что и я его заметила. Выходит, теперь я для него опасный свидетель!»

Такой поворот дела девушке очень не понравился, но, чем больше Вика об этом думала, тем сильнее убеждалась, что ей следует быть готовой ко всему.

Ленинград, 1967 г

Поступив в университет, Эмма поехала в Червонное, чтобы подготовиться к студенческой жизни. Когда она, едва окончив школу, сломя голову полетела за своей любовью в Ленинград, никто ей не возразил. Отец пил, ему было все равно. Только когда дочь вернулась за вещами и объявила о своем поступлении, он проникся значительностью этого события.

– Что я говорил! Видна порода Гамильтонов! Учись, учись, дочка, человеком станешь! – И он с любовью обнял ее за плечи.

Всю следующую неделю отец стоически воздерживался от спиртного. Он получил деньги за работу и отдал их Эмме. Правда, уже вечером взял из них трешку – отметить торжество.

Остаток лета Эмма провела в Червонном. Она работала в колхозе и прощалась с Закарпатьем. Сердце щемило – не хотелось расставаться с родимым краем.

В сентябре начались учебный год и новая жизнь. Город был непривычно огромным и шумным. Казалось, дорога до университета занимает целую вечность. Они с Надей жили в одной комнате, но учились в разных группах и часто ездили на учебу в разное время. Эмма с интересом осматривала город из окна троллейбуса. Дома в центре выглядели картинками, каждый со своим лицом и историей – что ни здание, то памятник архитектуры! В одном проходил Второй съезд РСДРП, в другом жил великий композитор, третьим некогда владел светлейший князь. А какие здесь музеи и театры! Первые три месяца Эмма ходила по улицам с блестящими от радости глазами. Личная жизнь ее тоже наладилась. С Алексеем они часто встречались после учебы, гуляли по бульварам, ходили в кино и кафе.

Дни летели быстро, сразу же после короткого бабьего лета наступила суровая осень с непривычно сильными ветрами и затяжными дождями. Гулять стало неудобно, все время хотелось укрыться где-нибудь в тепле. Кино и кафе ей надоели, тем более что они требовали финансовых затрат. Посещение музеев для студентов бесплатное, и там тепло и даже романтично, но обстановка музеев к частым свиданиям отнюдь не располагает. Их роман давно миновал конфетно-букетный период, а для нового периода отсутствовали необходимые жилищные условия. К Эмме пойти – нельзя, к Алексею – тоже. У Эммы была соседка плюс режим – присутствие посторонних разрешено только строго до двадцати трех часов. В общежитии у Алексея тоже был режим, но он мог договориться с комендантом, и Эмме разрешили бы остаться, если бы не его сосед. Как выяснилось, и Алексей жил не один, поэтому принимать у себя любимую девушку он не мог.

Когда Эмма иногда приезжала к нему в общежитие, сосед деликатно уходил, и влюбленные оставались одни, чтобы хоть немного насладиться друг другом. Но постоянно уходить и где-то болтаться сосед не мог. Все это понимали – и Леша, и Эмма, они сидели на сильно прогибающейся металлической кровати и знали, что их свидание очень ограничено во времени.

– Ненавижу общагу! Никакой личной жизни! – злился Алексей. – Чтобы пригласить тебя к себе, я должен известить об этом вахтера и уболтать соседа, чтобы он ушел. А чтобы ты осталась у меня на ночь, мне придется писать заявление коменданту, и только если он его подпишет, ты сможешь здесь заночевать, а иначе в одиннадцать вечера сюда припрутся и попросят тебя выйти вон. Какое их собачье дело, кто и когда у меня гостит?! Где еще такое видано?! Как в тюрьме, честное слово!

– А что делать, любимый?

– Не знаю. Я бессилен в этой ситуации. Слышишь, я бессилен! А я ненавижу бессилие!

– Ты не бессилен, милый. Наоборот, ты у меня очень сильный!

– Да, вот только изменить я ничего не могу.

Их встречи случались все реже, а к зиме они почти совсем прекратились. Эмма нервничала, она постоянно дежурила в холле около телефона и нетерпеливо сверлила острым взглядом спины всем, кто его занимал. У них с Лешей была договоренность: созваниваться в восемь вечера. Леша не любил звонить Эмме из-за вечно занятого телефона. Он тоже звонил с вахты, и там тоже всегда стояла очередь к телефону.

– Ты меня больше не любишь? – спросила она однажды и пристально посмотрела в его глаза, пытаясь прочитать в них ответ. Пушистый снег заметал дорожки опустевшего парка. Снежинка упала на ее ресницу, но Эмма даже не моргнула.

– У тебя снежинка, – прикоснулся он рукой к ее ресницам, и снежинка растаяла, оставив на ее щеке влажную дорожку.

– Ты меня не любишь? – повторила она.

– Конечно, люблю! Что за вопрос?

– Тогда почему мы стали так редко встречаться?

– Мы же сейчас вместе. Чего ты еще от меня хочешь?

– Хочу, чтобы мы встречались чаще, как раньше.

– Все меняется, и чувства тоже. Я не могу всегда быть восторженным влюбленным, но это не значит, что я тебя перестал любить. Я тебя люблю, но уже по-другому.

Они расстались весьма прохладно. Всю дорогу, пока Эмма ехала к себе на Благодатную, у нее на душе скребли кошки. Она не хотела, чтобы Леша любил ее как-то «по-другому». Это его «по-другому» было уже не тем, не настоящим. Эмма решила, что лучше уж вообще никакой любви, чем такая. Но мосты она сжигать не стала. Нелегко так сразу все разрушить! Они с Алексеем расстались не навсегда, а просто временно прекратили встречи. Как раз началась сессия, поглотившая ее с головой, и, как ни странно, она стала отличным лекарством от душевных переживаний. Экзамены заставили ее собраться, мысли кристаллизовались, душа, отдохнув от волнений, успокоилась. Эмма уже проще смотрела на их расставание, хоть и продолжала любить. «И черт с ним, – думала она иногда. – Найду себе еще кудрявее!»

После каникул, когда она уже была готова распрощаться с любимым и мысленно называла его «бывшим», Алексей появился в ее общежитии. Он пришел с гвоздикой и пирожными, сказал, что соскучился, и был нежен, как и прежде. После этого волшебного вечера их роман обрел вторую жизнь. Сосед Алексея после каникул задержался на месяц дома, в Тольятти, и Алексей договорился с комендантом, чтобы Эмма пожила у него.

Это был самый счастливый месяц в ее жизни. Они вместе засыпали и просыпались, завтракали и выходили из дому. На трамвайной остановке трогательно прощались, мурлыча друг другу на ушко всякие нежности. После учебы Эмма бежала в магазин за продуктами, а потом в общежитие, чтобы успеть приготовить к приходу любимого ужин. В магазинах было пусто, а когда что-нибудь «выбрасывали», выстраивались очереди. Можно было бы, как другие, наварить на всю неделю побольше макарон и супа, а по вечерам только разогревать, но Леша любил все свеженькое и вкусненькое, а Эмме нравилось его радовать. Вот только из-за этих очередей ей не всегда удавалось приготовить ужин к его приходу. Иногда, когда она приходила из магазина, держа в замерзших руках авоську, Алексей уже сидел в комнате и пил чай с хлебом и повидлом. Услышав скрип открывшейся двери, он отрывался от своего занятия и смотрел на Эмму вопросительно. Если бы они жили в большой квартире или хотя бы просто в квартире, он выходил бы ее встречать в прихожую, но в общежитской комнате прихожей не было – она начиналась сразу с порога.

– Уже чай пьешь? – виновато спрашивала Эмма. – А я колбаски купила, в «Диете» давали.

– Колбаска – это хорошо, – улыбался Леша.

– Я сейчас пожарю. Тебе с яичницей или с вермишелью?

– С яичницей.

Эмма летела в общую кухню, караулить, когда освободится конфорка. Плит там стояло много, но в час пик все они были заняты. Эмма наловчилась занимать конфорку заранее, пока большинство студентов еще не вернулись. Для этого она после университета заходила в общежитие, ставила на плиту огромный чайник и только потом шла в магазин, но сегодня в «Диете» выбросили «Докторскую», и, чтобы ей хватило, она в общежитие заходить не стала.

Эмма чувствовала себя замужней женщиной в первые недели брака с мужчиной своей мечты. Глаза ее сияли от счастья, и голову кружило от осознания своего нового статуса. И хоть ее в жены не взяли и пока что даже не сделали предложение, этот факт девушку ничуть не смущал – всему свое время, они обязательно поженятся, потому что любят друг друга.

«Медовый месяц» закончился прилетевшей под вечер телеграммой от соседа, в которой было всего два слова: «Буду утром». Алексей угрюмо протянул Эмме серо-зеленый листок бумаги и сказал: «Сегодня соберись, чтобы после учебы сумки уже были готовы».

Ну почему все хорошее так быстро и неизбежно заканчивается, и почему их счастье зависит от какого-то соседа по комнате?! Теперь уже и Эмма ненавидела общежития не меньше самого Леши.

После возвращения Эммы на улицу Благодатную их «семейная» идиллия закончилась. Все пошло по второму кругу: долгие ожидания его звонка, редкие скомканные встречи, разочарование…

Алексей твердил, что он ее любит, но бессилен перед обстоятельствами. Они встречались урывками, как тайные любовники, когда его сосед уезжал и освобождалась комната.

Эмме такое положение очень не нравилось, она чувствовала себя скверно, но разорвать отношения не могла и не хотела. Ведь Леша не виноват, что у него нет своей жилплощади. И она тоже не виновата. Что поделаешь, раз уж так сложились обстоятельства.

Глядя на поникшую подругу, Надя подливала масла в огонь:

– Ты же не обижайся, но знаешь, что мне бабушка в таких случаях говорит? Кто хочет, найдет возможность, кто не хочет – причину. Если парень любит, он из кожи вон вылезет, чтобы быть рядом с любимой девушкой. Сам ищет встреч, а не предоставляет ей возможность встретиться с собой. Все остальное – просто оправдания и пустые слова.

– Лешка ищет со мной встреч. Ищет и находит! Мы по-прежнему видимся! – обиженно спорила с ней Эмма.

– То-то я вижу, как вы встречаетесь – два раза в месяц. Как говорит моя бабушка, из большой тучи, да малая капля.

– Мудрая у тебя бабушка. Может, она и права – ничего у нас с Лешкой не получится.

Алексей писал диплом, Эмма заканчивала первый курс. После защиты ему светило распределение в тмутаракань, а потом, после положенных трех лет отработки, возвращение в родной Орск. Ничего особенного против Орска Леша не имел, но при мысли, что ему придется там жить, у него сводило скулы. Правда, имелся шанс остаться в Ленинграде, но слабенький. Для этого требовалось иметь превосходные знания и отличные оценки или нужные связи. Ни тем ни другим Алексей не обладал. Но, будучи парнем хитрым и изобретательным, он заранее подстелил себе соломки и подготовил лазейку, через которую можно было попытаться просочиться в рай, то есть зацепиться в Ленинграде.

– Хочешь, я на каникулы здесь останусь? Во время твоего последипломного отпуска мы сможем жить вместе. Твой сосед уедет, он об этом говорил. Или я могу с тобой поехать, куда тебя распределят. Я переведусь на заочное, и мы будем вместе.

Эмма с надеждой заглянула в глаза любимого – любимый их отвел. Как же ему не нравился ее пронизывающий, словно рентгеновские лучи, взгляд! Леша ловил себя на мысли, что боится его. Он, здоровый парень под два метра ростом, боится взгляда этой маленькой девочки!

– Не надо таких жертв, солнышко. Что за учеба на заочном – так, одно название. Я, может, еще никуда и не уеду. Здесь останусь.

– Тебя оставляют в Ленинграде?! Вот здорово! – она от радости захлопала в ладоши.

– Пока еще ничего не решено. Да, и вот еще что. Мы с тобой не сможем больше встречаться. С документами надо разобраться, пока то-се…

– Ну, почему?! Документы настолько займут все твое время, чтоб ты не сумеешь выкроить часть для меня?!

– Эммочка, дорогая, не все так просто. Есть обстоятельства…

– Что ж… Понятно. Я пойду. Провожать не надо.

– Подожди. Но как же…

Эмма ушла прочь. Она не стала оборачиваться, чтобы Леша не увидел на ее лице капельки горьких слез.

– Да не переживай ты так, – успокаивала ее Надя, отпаивая Эмму свежезаваренным чаем с бабушкиным вареньем. – Он тебя не стоит! Что же это за любовь такая, от которой одни страдания? Если бы он тебя любил по-настоящему, не причинял бы тебе боль.

– А тебе-то откуда знать? У тебя и парня нет.

– Ну и что, что нет? Любовь не только при наличии парня бывает. Она – внутри, живет в тебе, в твоей душе, сама по себе. И если она живая, сама не допустит, чтобы тебя обижали.

– Ты права, у меня в душе сейчас ничего нет. Не душа, а черная дыра, – разрыдалась Эмма.

– Ну что ты! В тебе любовь есть, просто ты о ней забыла, и она спряталась в самый дальний уголок твоей души, сидит там и ждет, пока ты о ней вспомнишь.

– Это тоже твоя бабушка сказала?

– Нет. Мама.

– А у меня мамы нет, – с грустью сказала Эмма.

Весь табор гулял на свадьбе Левы и Златы. Давно Карпаты не видели такого веселья – с танцами, песнями, катаниями на тройках лихих лошадей с бубенчиками. Невеста сияла ярче весеннего солнца, жених светился от счастья, и не было красивее пары во всей Западной Украине. Молодым выделили комнату в бараке, а потом, в пятьдесят шестом году, когда проводилась политика борьбы с бродяжничеством, они получили от государства дом. Лева к тому времени работал пчеловодом, а Злата родила Эмму. Права была Мира, из ее зятя вышел толк – другой такой пасеки, как в Червонном, нигде больше в округе не было, и все благодаря Леве. Скитаясь с табором, Лева научился понимать природу, он разбирался в травах и цветах, умел обращаться с пчелами. Уже взрослым Лева окончил вечернюю школу и пошел на заочное в аграрный техникум. Все было ладно в этой семье, в ней всегда царили мир, любовь и достаток. Эмма росла сообразительной, веселой девочкой; ее одевали, как куклу, в разные наряды, любили, баловали сластями и игрушками. Но однажды эта идиллия оборвалась. В последнее время Мира часто болела, она страдала от язвы желудка. И вот, во время очередного обострения, ее увезли в больницу. Эмма почти не помнила свою бабушку. В ее памяти остались только ее черные, с болезненной поволокой, глаза на землистом лице и странные слова, сказанные ею однажды: «Ты будешь жить долго, пока не коснешься камней». Эмма тогда заплакала и убежала, и больше она никогда не видела свою бабушку, ее даже не взяли на похороны, оставили дома. Когда хоронили Миру, Эмме приснилось, будто бабушка берет за руку маму и уводит ее за собой. Видение было таким отчетливым, будто все это происходило наяву, Эмма чувствовала все, что ей снилось: дуновение ветра, капли дождя, прикосновения… Сон оказался вещим. Не прошло и сорока дней, как Злата стала таять на глазах. Раковая опухоль в считаные дни превратила молодую цветущую женщину в безнадежно больного человека. Она ушла из жизни следом за своей матерью, ровно на сороковой день.

Лева с горя запил и чуть не погиб от укусов пчел. Пчелы, не выносящие запаха алкоголя, встретили пасечника агрессивно. Отлежавшись в больнице, он решил сменить профессию, даже какое-то время не пил. Лева нашел себя в столярном деле. Кому скамейку смастерит, кому стол или шифоньер справит – кусок хлеба всегда для него находился. Тем временем Эмма росла без пригляда, кочуя по сердобольной родне. Закончились гостинцы и наряды, как у куклы, – из всеобщей любимицы девочка превратилась в обременительную сиротку.

Сложно вычеркнуть из жизни человека, с которым тебя еще совсем недавно связывали близкие отношения и нежные чувства. Хоть он – трижды гад и последняя сволочь, мгновенно забыть его невозможно. Эмма изводила себя думами о том, как хорошо было им с Алексеем когда-то и как счастливо они могли бы жить вместе. Вопреки всем доводам подруги и собственного разума в ее сердце еще теплилась надежда. Надя твердила: открой глаза – он никогда тебя не любил, не любит и любить не будет! Эмма и сама это понимала, ведь если парень никогда тебя не любил или делал это только на словах, такое всегда чувствуется. Эмма чувствовала, что нелюбима, но не хотела самой себе в этом признаться – признаться, что она так мало значит для человека, который для неё значит все!

– Наденька, я хочу тебя попросить… Обещай мне: если я соберусь пойти к Леше или он ко мне придет, ты меня не пустишь. Спрячь мою обувь, обзывай меня последними словами, только не позволяй мне оказаться с ним рядом и в сотый раз начать все по-новой! И вообще с этого дня, с этой минуты и с этой секунды все разговоры о нем прекращаются. А если я вспомню об этой скотине – грубо меня прерывай!

– Вот и правильно. Не будем больше об этом. Ты уже все зачеты сдала?

– Что? – удивилась Эмма внезапной смене темы и, сообразив, что так и надо (Надя правильно уловила ее мысль), ответила: – Один остался.

Утром Эмму затошнило. Нехорошее предчувствие закралось в ее душу. «Нет, только не это!» – испугалась она и ринулась искать заветный календарик. Она его стеснялась, поэтому прятала подальше, среди личных вещей. Так и вышло – задержка! Эмма старалась не падать духом: задержка – это еще не показатель, мало ли от чего она бывает, не в первый раз, а тошнота… может, она съела что-нибудь подпортившееся.

– Надя, ты себя нормально чувствуешь? Тебя не тошнит?

– Нет. А тебя тошнит? – встревожилась подруга.

– Я, наверное, в столовке что-то съела.

– Ты у врача была? Сходи немедленно!

– Ты думаешь, я беременна?

– Это ты так думаешь. А раз есть причины так считать, нужно сходить к врачу. Если ты боишься идти одна, я могу пойти с тобой.

– Спасибо, Наденька. Я очень боюсь! Если все подтвердится, то я не знаю, как мне жить дальше! Я же первый курс едва окончила! В Ленинграде я одна, и дома, в Червонном, у меня никого нет. Ни мамы, ни бабушки – никого! Отец пьет, поэтому помощи от него я никакой не дождусь, скорее, наоборот. Как же я хочу, чтобы все обошлось!

– Не причитай. Не надо себя накручивать. Сходим к врачу, а потом подумаем обо всем. Если будет о чем.

Грязно-желтые стены городской поликлиники нагоняли тоску и уныние. На информационной доске висели заметки о венерических заболеваниях, дополненные жуткими иллюстрациями. Эмме казалось, что в поликлиниках специально создают такую атмосферу, чтобы окончательно морально добить пациентов. Они с Надей сидели на жестких деревянных стульях в хвосте длиннющей, медленно ползущей очереди. Чем дольше они так сидели, тем больше Эмма паниковала и тем бледнее становилось ее лицо. Когда, наконец, подошла ее очередь, на ватных ногах она вплыла в кабинет и чуть живая опустилась на стоявший перед столом врача стул.

– Я вас разве приглашала присесть?! – рявкнула пожилая сухонькая врачиха с лицом гиены.

От неожиданности Эмма вскочила.

– Сумку на вешалке оставьте, – произнесла врач уже чуть тише. – Теперь садитесь. Да не сюда, в кресло садитесь. Господи! В первый раз, что ли?!

Эмма побывала у гинеколога в районной больнице, когда в десятом классе девочки проходили медкомиссию, и представляла, что ее ждет, но врачиха-гиена своим криком превратила ее в беспомощное существо. Эмма прижимала к себе снятое белье, не зная, куда его положить, растерянно переминалась с ноги на ногу и нарвалась-таки на новую порцию унижений. Кое-как устроившись в кресле, она вскоре услышала приговор:

– Рожать будете?

Это был конец. Дальше все происходило как в дурном сне больного человека.

– А вы уверены, что я беременна? Может, мне анализы сдать? – задыхаясь от волнения, спросила Эмма.

– Поглядите на нее! Она меня учить вздумала! И откуда вы все такие умные беретесь?! Я, милочка, за двадцать лет практики беременность, слава богу, определять научилась! Анализы сдашь обязательно, но я тебе и так скажу – пятая неделя пошла.

Врачиха еще что-то говорила, покрикивала на нее, задавала вопросы, Эмма что-то отвечала… Взяла направления на анализы, торопливо оделась и вышла за дверь.

В свободной от посетителей рекреации Надя привела ее в чувство.

– Ничего страшного. Не ты первая, не ты последняя. Меня мама тоже в восемнадцать лет родила и теперь этому очень рада. Я уже выросла, а она еще молодая и красивая, у нее вся жизнь впереди.

– Но как же ребенок будет расти без отца? – сквозь слезы спросила Эмма.

– Что значит – без отца? У твоего ребенка есть отец, и он должен об этом знать!

– Ты предлагаешь…

– Вот именно! Ты просила больше не вспоминать о нем, но это не тот случай. Алексей обязан узнать, что у него будет ребенок. Может, у вас еще все наладится. Отцовство мужчин меняет – дурь из головы вышибает и делает их более ответственными.

Эмма взглянула на подругу посветлевшими глазами. Ее душу словно окатила теплая волна – в сердце вновь постучалась надежда. Надя права! Леша должен обо всем узнать. Может, он захочет этого ребенка? Их отношения выйдут на новый уровень, и они заживут вместе и будут жить долго и счастливо.

– Я сейчас же пойду к Леше, – решительно сказала Эмма, разглядывая в карманном зеркальце свой покрасневший от слез нос.

– Только сначала мы зайдем в туалет.

– Зачем?

– Ты платье наизнанку надела.

Найти Алексея оказалось не так-то просто. Эмма звонила на вахту его общежития и оставляла записки с просьбой перезвонить, но в назначенное время звонок не поступил. Она три дня подряд просиживала по полтора часа около вахты, ненавидела очередь к телефону и особенно тех, кто его надолго занимал. Ей казалось, что Леша звонит именно в те моменты, когда их телефон занят, и поэтому не может дозвониться. Потом она приехала к нему в общежитие и наткнулась на запертую дверь. «Он теперь здесь появляется редко», – сообщила ей проходившая мимо девушка с кастрюлей в руках. Она сочувственно окинула взглядом Эмму и пошлепала дальше.

– Подождите! А где же он теперь?

– У него невеста из местных, там он и зависает.

– Как это?! – беззвучно прошептала Эмма. Она постояла минуту без движения – вдруг бросилась прочь, не веря услышанному.

Нет! Этого не может быть! Нет у Лешки никакой невесты! Это какая-то ошибка. Мало ли что болтают соседи? Так легко сдаться Эмма уже не могла, потому что решалась не только ее судьба, но и судьба ее ребенка. Нужно срочно найти Алексея и поговорить с ним, и уж тогда, взглянув ему в глаза и прояснив ситуацию до конца, принять решение.

При желании, никакие обстоятельства человеку не помеха – в этом Эмма убедилась вновь, пока искала Лешу. Она, как бульдозер, прорывалась сквозь все преграды, ей были не страшны ни вахтеры, ни пропускной режим Горного института. Кто ищет – тот найдет, и она его нашла. На свою беду.

Эмма стояла на ступеньках широкой лестницы, ведущей к парадному входу, рядом со скульптурной группой «Похищение Прозерпины». Только что закончилась пара, студенты с гомоном высыпали на улицу. Она всматривалась в толпу, ища глазами Лешу – по расписанию сегодня у него была преддипломная консультация, и он вполне мог оказаться в институте.

Он появился на лестнице под руку с какой-то девицей. Девица была так себе. Не уродина, но Эмме она сильно уступала: худая, как стручок, с острым, вытянутым лицом, высокая и слегка сутулая, но одетая на пять с плюсом: лаконичное бордовое платье с кокетливым кружевным воротничком, лаковые туфли, такая же сумочка. Парочка спускалась вниз, о чем-то воркуя. Эмма покинула свой пост у Прозерпины и двинулась им навстречу.

– Леша! Нам нужно поговорить.

– Эмма?! Что ты тут делаешь? А мы вот… Познакомься – это Нелли.

– Очень приятно, – прощебетала Нелли ангельским голоском, не отпуская своего спутника.

– Леша, я должна тебе кое-что сказать, – повторила Эмма.

Девушка нехотя убрала руку из-под его локтя.

– Я на минутку, – пообещал ей Алексей и отошел в сторону.

– Как ты мог?! Ведь ты обещал! Ведь я… – разрыдалась Эмма.

– Давай обойдемся без истерик. Я тебе ничего не обещал, у меня своя жизнь, у тебя своя. Оставь меня в покое! – резко произнес он и развернулся, чтобы уйти.

– У меня будет ребенок!

– Что?! Что ты сказала?! Я тут ни при чем. Я не просил никакого ребенка. Это твоя проблема, и решай ее сама!

– Значит, вот как?

– Да, вот так! Каждый в этой жизни устраивается, как умеет. Я семнадцать лет прожил в маленьком занюханном городишке и не хочу туда возвращаться из-за какого-то ребенка, еще и непонятно, из-за чего! Ну, пойми же ты, у нас с Нелли скоро свадьба. У нее отдельная квартира, и ее отец обещал мне место инженера на абразивном заводе. Пожалуйста, не ломай мою жизнь.

– Что же, желаю счастья, – холодно процедила она.

Он хотел еще что-то сказать в свое оправдание, но Эмма его уже не слушала – она поспешила к остановке. Из-за угла вынырнул пузатый троллейбус, и Эмма поднялась в салон, чтобы навсегда исчезнуть из жизни Алексея.

– Противно даже не то, что любовь прошла и он променял меня на другую, противно, что я была такой слепой и не разглядела его низменной сущности! Я сейчас вспоминаю наши встречи и думаю, как же все было прозрачно, а я не желала замечать очевидных вещей.

Эмма вернулась в общежитие совершенно другим человеком. В ее голосе зазвучали жестокие нотки, взгляд стал каким-то решительным. Надя смотрела на нее и удивлялась – куда только делась ее мягкотелость? Еще вчера Эмма напоминала беспомощного котенка, а теперь Надя видела перед собой тигрицу, готовую к прыжку.

– Так бывает, – посочувствовала Надя. – Любовь человека ослепляет, и ничего тут не поделаешь. Тот, кто по-настоящему любит, видит весь мир в солнечном свете, а своего любимого водружает на пьедестал.

– Он не заслуживает пьедестала! Он даже взгляда моего не заслуживает! И хорошо, что он отвернулся от меня сейчас, а не потом, после того, как мы прожили бы вместе много лет и я внезапно узнала бы, как подло он обманывал меня все это время. Разбивать сердце лучше сразу, а не отрывать от него по кусочку каждый день. Мне искренне жаль Нелли, на которой он женится из-за квартиры и из-за паршивого места на абразивном заводе. Он еще просил меня – не ломать ему жизнь! Ты только послушай: не хочу быть космонавтом, хочу быть инженером на абразивном заводе! Хрустальная мечта его детства!

– Ты права: все к лучшему. Пусть себе топает на свой завод и ведет под венец свою Нелли. В таких случаях моя бабушка говорит: обеспечьте девушку жилплощадью, и она не останется одна. У этой Нелли, поди, ни кожи ни рожи!

– Зато одета, как картиночка. У нее туфли лак и сумка тоже.

– Тогда все понятно. Из двух невест твой Леша выбрал более богатую. Классический случай! Что делать-то будешь?

– Переведусь на заочное и поеду домой. Универ не брошу. И никакого аборта! Я теперь просто обязана окончить вуз, чтобы потом мне было на что растить ребенка! И еще, я верю, что все в моей жизни не случайно, – сказала она, вспомнив преподавателя, который так помог ей на вступительном экзамене.

Вопреки всему Эмма выстояла. Она перевелась на заочное отделение, на факультет социологии, так как социологи были более востребованными, чем филологи-слависты, и первое время жила в Червонном. Хоть и с пьющим отцом, да все дома. А дома, как известно, и стены помогают. Сына она назвала Эдиком, отчество записала свое – Львович. Когда ребенок подрос, она перебралась в Ужгород, где по знакомству сняла комнату. На время сессий она отдавала Эдика в круглосуточный детский сад. Он был совсем крохой, но словно все понимал и почти не капризничал. У Эммы сердце обливалось кровью, когда она, уезжая на учебу, оставляла сына чужим людям.

Она получила диплом социолога, но на этом учебу не прекратила. Эмма поняла одну очень важную вещь: в этой жизни у нее есть только одна опора – она сама. Что бы ей ни говорили о том, что главное для женщины – удачное замужество, она оставалась при своем мнении: главное для женщины – это финансовая независимость. Стать профессионалом своего дела, заниматься тем, что ей нравится, и достойно жить – вот что стало ее целью. А мужчины приложатся, считала она и не ошиблась. Как только в ее жизни появились первые признаки успеха, ее окружили поклонники, да не мотыльки-ловеласы, которые и прежде слетались, как по сигналу, на ее молодость и красоту, а мужчины с большой буквы и с серьезными намерениями. Эмма принимала их ухаживания, купалась в подарках и мужском внимании и понимала, насколько недопустимо плохо относился когда-то к ней Алексей. Мужчины выстраивались в очередь, чтобы иметь счастье провести с ней время. Молодая, красивая, интересная, Эмма со всеми была мила и любезна. Некоторым, самым достойным из поклонников, она выказывала благосклонность. Вышла замуж, развелась, снова вышла замуж. Развод пережила легко, вернее, и вовсе не переживала. Она считала: если между супругами угасла страсть и исчез взаимный интерес – нужно расходиться. В материальном плане Эмма ничего не теряла, так как сама себя обеспечивала, а не висела у мужа на шее. В эмоциональном – тоже. После случая с Алексеем она больше никому и никогда не позволяла проникнуть в свое сердце – уж очень дорого обошлась ей та несчастная любовь. Влечение, дружба, взаимоуважение – этого вполне достаточно для брака. А любви ей больше не надо – Амур со стрелами пусть поищет себе другую жертву.

* * *

С тех пор, когда Вика стала уходить в рейсы, дом Грановских начал привыкать к пустоте. В отсутствие дочери Раиса Александровна старалась занять себя домашней работой, чтобы не чувствовать одиночества. За стиркой, глаженьем белья и уборкой быстрее короталось время, потом Вика возвращалась, падала на кровать, высыпалась, и дальше жизнь в доме входила в свое привычное русло: с веселым смехом, шумом, спорами, обидами, примирениями. Вика часто обижалась, но быстро отходила. Надуется, как мышь на крупу, из-за правильного, в общем-то, замечания или еще из-за какой-нибудь ерунды, а потом сама же приходит мириться. Когда у Вики появился жених и они переехали на съемную квартиру, Раисе Александровне стало совсем одиноко. Она понимала, что дочери нужно строить свою личную жизнь и она поступила правильно, но отпускать ее от себя Раисе не хотелось.

Вика ее навещала, часто звонила, но это было уже не то. Раиса Александровна неизбежно чувствовала свое одиночество. Она включала телевизор, в основном канал «Культура», и под его тихое журчание читала Чехова. Это был один из немногих писателей, чьи произведения она могла перечитывать снова и снова, открывая книгу на любой странице. Раиса Александровна, читая, часто думала о своем. Торшер, кресло, шерстяной плед, плетеный столик с чашкой чая, мед, блюдце с тонко нарезанным лимоном, на коленях – книга, в голове – мысли. Много разных мыслей – и темных, и светлых. Раиса Александровна могла одновременно думать о моральных терзаниях книжного героя и о повышении стоимости коммунальных услуг.

Телефонный звонок заставил ее отложить в сторону Чехова вместе со всеми мыслями.

– Это квартира Грановских? – пробасил кто-то в трубке. – Сержант ГИБДД Цапко. Кем вам приходится Виктория Николаевна Грановская?

– Дочерью, – произнесла Раиса похолодев.

– Час тому назад ваша дочь погибла. Наезд неустановленным транспортным средством. Записывайте адрес, куда подъехать.

* * *

Зайцев бродил по узким университетским коридорам, где в разные времена побывали многие гениальные люди своей эпохи. Теперь – с портретов – они строго смотрели со стен главного здания, напоминая потомкам о необходимости просвещения. Лейтенант равнодушно окинул взглядом портреты великих деятелей культуры и двинулся дальше искать кафедру социологии. Ему предстояло собрать информацию о преподавателе Эмме Львовне Гамильтон. В идеале хорошо было бы найти ее задушевную подругу, которая рассказала бы о ней все. Две симпатичные студентки у входа подробно объяснили ему, как найти нужную кафедру. Там же стояли и парни. Олег хоть и считал, что мужчины ориентируются в пространстве лучше и точнее излагают свои мысли, но обратился к девушкам – общаться с ними ему было приятнее. Намотав по коридорам лишний круг, Зайцев нашел-таки искомое – закуток с вывеской «Кафедра социологии».

За добротными деревянными дверями кипела жизнь. Женщина в сарафане православного покроя и в круглых, как блюдца, очках хлопотала над букетом красных гвоздик. Она аккуратно подровняла стебли, собрала их в пучок, о чем-то задумавшись, на минуту прижала их к себе, а потом с сожалением поставила в хрустальную вазу. Ее звали Беллой Гавриловной или Беллой, как представилась она Зайцеву.

– Господи, несчастье-то какое! – заохала она надрывным голосом. – Такая красавица была и умница! Мы ее все любили, а студенты ее просто обожали. Какого ценного сотрудника и золотой души человека мы потеряли! Проректор о ней говорил: «Наша Эммочка – незаменимый специалист». А его похвала – не пшик, она дорогого стоит! А ведь еще молодая была, могла бы жить и жить. Что же это делается, а?

– Все мы там будем, не сегодня завтра, – «успокоила» ее Лидия Павловна – дама чуть за пятьдесят, с суровым, как у солдата, лицом. Она окинула Зайцева взглядом патрульного и убрала в сумку денежные купюры, которые тщательно пересчитывала.

– На венок собираем, – пояснила Белла. – От трудового коллектива, чтобы все по-людски сделать. А то кто же ей еще венок принесет? Она ведь одинокой была – без семьи и детей. Сын бросил ее, в Америке живет, о матери не вспоминает. Мужья ее тоже бросили – все трое. У нас же, у женщин, по жизни-то как – либо дом, либо работа. Я вот тоже без мужа осталась из-за работы. А где его, мужа-то, взять, если мужиков подходящих нет? Одни слишком стары, другие слишком молоды. Не со студентами же романы крутить?

– Некоторые крутят, и ничего.

– Зачем вы так, Лидия Павловна, о покойнице?

– Ничего дурного я о ней не сказала. Эмма молодцом была, не кисла в своей светелке, как некоторые. Чтобы на седьмом десятке охмурить молодого пацана – это надо быть о-го-го!

– Что это за пацан такой, которого Эмма Львовна охмурила? – заинтересовался Олег.

– Аспирант. Он под ее руководством диссертацию писал. Вот и написал.

– Имя и адрес этого аспиранта!

– Имя – вроде Федор или Мефодий, редкое какое-то имя…

– Феликс. Феликс Кожевский, – поправила ее Белла.

– Значит, Феликс. Мне один черт, я у него не преподавала. Адрес в деканате спросите, там скажут.

– Еще вопрос. Скажите, вы не знаете, кто из студентов бывал на даче у Эммы Львовны?

– Да кто у нее только не бывал! Всем факультетом туда мотались, занятия прогуливали. Мои пары, между прочим, – пожаловалась Белла. – Я им, паразитам, и зачетами грозила, и контрольные устраивала, а им хоть бы хны – как наступит пятница, так в аудитории пусто. К Эмме Львовне они по пятницам и ездили. Я ее просила не приглашать к себе мои группы, а она в ответ – мол, никто ко мне по пятницам не ездит, только в выходные.

– В прошлую пятницу ваши студенты тоже занятия пропустили?

– Как всегда.

– То есть они на выходных были у Эммы Львовны?

– Не обязательно, – вмешалась дама «солдат». – Студенты к Эмме не каждый раз ездили. А что они твои, Белла, занятия прогуливают, так это не из-за Эммы. Студенты всегда прогуливают, пока сессия им на хвост не наступит. Вот только к Эмме на лекции они ходили всегда, полным составом и слушали, как завороженные. О-го-го была тетка!

В самом начале апреля

– Добрый день, господа! Все поместились? Никак не могу выпросить в ректорате аудиторию побольше.

Так начиналась почти каждая лекция Эммы Львовны. Средней величины комната с узкими, давно некрашенными окнами была под завязку наполнена студенческой братией. Мест за партами не хватало, и некоторые сидели по трое. Обычно в аудиториях всегда было полно свободных парт, так как у студентов, помимо учебы, находилось множество других интересных дел. Как говорил преподаватель теории вероятности, действующие лица меняются при постоянном количестве присутствующих. Такая картина наблюдалась практически на всех занятиях, кроме лекций по социологии – к Гамильтон приходили все. И дело заключалось вовсе не в том, что Эмма Львовна отличалась зловредным характером и требовала стопроцентной посещаемости. Отнюдь нет. Она олицетворяла собою предельную лояльность и была сторонницей вольных посещений. Насильно знания в чьи-то головы не вложишь, считала Эмма Львовна. Зачет по социологии получить легко – достаточно было прочитать по диагонали учебник. Только ходили на ее лекции все до единого, а если кто-то по каким-либо причинам не мог прийти, он искренне сокрушался, словно пропускал не лекцию, а зажигательную вечеринку. Двадцать шесть студентов, из которых подавляющее большинство – юноши, бегущие вприпрыжку на социологию, слушать преподавателя, затаив дыхание. И это на физико-математическом факультете, где к гуманитарным предметам студенты испытывают традиционно-снисходительное отношение, и оцениваются они по системе «зачет – незачет»! Технари вообще не воспринимают всерьез гуманитариев, смотрят на них с высот своих дифференциалов и рядов Фурье.

– В этот раз я хочу поговорить с вами об открытых и закрытых людях. Какой тип личности вам более симпатичен и к какому типу вы относите себя?

В аудитории поднялся шум, желающие начали высказываться.

– По вашей реакции сразу можно определить, насколько какой человек открыт, – улыбнулась Эмма Львовна. – Вы пока что не торопитесь, в конце занятия у нас с вами будет время все это обсудить. Итак: открытые люди. Кто они такие? Окружающие обычно посвящены во многие подробности их жизни. Всем известно, что к ним на выходные приезжала мама и привезла банку огурцов, а бабушка вяжет им полосатый свитер из мохера, а их двоюродный племянник сдает сессию. Они при всех в полный голос обсуждают по телефону свои личные проблемы, ссорятся, мирятся, выясняют отношения с домашними. С ними все просто и ясно – они прозрачны, как стекло, и всегда знаешь, чего от них ожидать. Не прячут камень за пазухой, а трясут им в воздухе, и, если даже и обижаются, то быстро отходят. Эмоциональны – все всегда в курсе, какое у них настроение. Очень общительны – без общения они просто жить не могут! Создается такое впечатление, что у них душа нараспашку, но и у них есть свои тайны, о которых они не рассказывают никому. Они так обильно снабжают окружающих информацией о себе, что если станет известна даже самая сокровенная их тайна, она не вызовет особого интереса.

Они приветливы, непосредственны, участливы. Люди им интересны, как и всё окружающее. Готовы выслушать любого, посочувствовать ему и поделиться с ним своими секретами. Они дружелюбны, и поэтому их легко расположить к себе. Но, поскольку они дружат со всеми, ценность их дружбы мельчает. Она распыляется, теряется в толпе. Общий друг – значит, ничей.

Для закрытых же людей подобная откровенность – синоним глупости. Тот, кто откровенничает, – либо дурак, либо хитрец. Закрытые личности не доверяют никому, и кажется, что они не доверяют и самим себе. Их трудно понять, так как их эмоции и чувства скрыты под маской невозмутимости. Они со всеми одинаково вежливы и приветливы: и с другом, и с врагом. Впрочем, врагов у них обычно не бывает – из-за того, что они никогда не показывают своего негативного отношения к тому, кто им не нравится, а не нравится им почти каждый.

Не любят людей. Сами так и говорят. Сейчас модно не любить людей и не скрывать этого. К себе подпускают лишь избранных, открываются постепенно, но по-прежнему остаются безэмоциональными и непонятными для других. Их нужно разгадывать, словно ребус. Но это неинтересный ребус, он похож на тест с сотней вопросов: на пятнадцатом ты уже скучаешь, на тридцатом хочется все бросить, и закрадывается подозрение, что в конце страницы ты увидишь надпись о том, что для получения результата надо отправить эсэмэску.

Друзей у них мало, их дружба доступна далеко не всем и поэтому дорогого стоит. Не каждый захочет, а если и захочет, то не сможет с ними дружить, поскольку дорога к дружбе с такими людьми лежит через их душевный холод. Это как путь к Снежной королеве: пока до нее доберешься, замерзнешь в ее царстве.

Открытые люди незаменимы для новичков в незнакомых коллективах. Из них получаются также отличные посредники между враждующими сторонами.

Я сама – закрытый человек, но в меру, и мне приятнее общество закрытых людей, но лишь до тех пор, пока их закрытость не перерастает в эгоизм и дружба не становится односторонней.

Студенты опять зашумели:

– Эмма Львовна, вы – закрытый человек?! Не может быть! Вы всегда так много и интересно рассказываете, у вас бывает столько гостей! Какая же вы закрытая?

– Да, Игорь, я закрытая. Разве я когда-нибудь рассказывала кому-либо о чем-то своем, глубоко личном? Душу наизнанку я тоже никогда ни перед кем не выворачивала. А то, что я гостям всегда рада, так это гостеприимство, а не открытость.

– И что они только в ней находят?! Я понимаю еще, тридцать пять, ну, сорок лет, хорошо – пятьдесят. Но чтобы в шестьдесят лет с молодежью развлекаться – это нонсенс!

– Да, да. Нонсенс, Беллочка Гавриловна. Посмотреть на эту молодежь – что они только вытворяют?! Парни в штанах ходят с заниженной талией, того и гляди, потеряют их на ходу. Девицы все размалеванные, а юбки носят, еле стыд свой прикрывая. Сидит у меня одна такая на лекции, резинку от чулок всем демонстрирует. Я думала, это случайно конфуз с ней такой приключился, ан нет – это мода, оказывается, теперь такая!

– Не говорите, Дарья Ибрагимовна. А как она одевается? Вы видели, чтобы бабульки в ее возрасте на каблуках шастали, да еще в юбках выше колена? Нет, я понимаю, по телевизору некоторые, давно уже немолодые дамочки тоже носят бог знает что. Но от них этого сцена требует! А наша-то что?

– Да, да, Беллочка Гавриловна. На сцене сейчас тоже одеваются во что попало. Совсем вкуса нет.

– Какой там вкус?! Вот вы, Дарья Ибрагимовна: сразу видно, что вы – женщина серьезная, одеты всегда представительно – жакет, строгая юбка, белая блузка с жабо. Приятно посмотреть! А она… Да еще (ужас какой!) молодых парней кадрит, представляете?! Аспирант все один за ней ходит с букетами. Я сначала не поверила, думала, он ее так умасливает как преподавателя, чтобы она кандидатскую его протолкнула. А оказалось, что у него к ней имеется совершенно иной интерес. Я бы сказала, вполне определенный. Сексуальный!

– Да ну, бросьте! Что вы такое говорите, Беллочка Гавриловна? Эмма Львовна, хоть и весьма оригинальная, но вполне благоразумная и воспитанная женщина, она не вступит в подобный мезальянс.

Белла Гавриловна только вздохнула – никто не хочет замечать очевидного! Это же ясно, как белый день, что между аспирантом Кожевским и преподавателем Гамильтон – связь. Она, Белла Гавриловна, в свои тридцать шесть и то не считает возможным заводить романы с мужчинами моложе тридцати пяти лет, хотя, что уж тут греха таить, пытались за ней некоторые молодые поухаживать. А эта «бабушка на выданье» на глазах у всего университета крутит любовь почти что с ребенком!

Если бы Белла была честна перед самой собой, она признала бы, что связь между Эммой Львовной и Феликсом не так уж и ужасна. Напротив – она до безобразия, до жгучей зависти прекрасна! Ведь у нее, у Беллы Гавриловны, совсем никого нет, только ленивый серый кот, которому и нужна-то от нее только еда. Белле было неприятно, что она гораздо моложе своих коллег, можно сказать, самая молодая из преподавательского состава, но – вечно одинока и никому не интересна. Все ее собеседники – преподаватели с кафедры, Дарья Ибрагимовна и Лидия Павловна. Дарья Ибрагимовна уже в летах и говорит в основном о своих внуках и о болячках. С ней Белле беседовать не интересно, зато она умеет слушать и ей можно до бесконечности изливать душу. Лидия Павловна на здоровье не жалуется – она женщина еще не старая, но основательно побитая жизнью и потому вечно ею недовольная. Лидия Павловна выслушивать чужие стенания не любит, она все больше говорит сама. И только, когда их точки зрения совпадают, у нее с Беллой получается продуктивное общение, сдобренное изрядными порциями желчи и яда.

* * *

Олег Зайцев взял в деканате данные на Феликса Кожевского и, не откладывая дела в долгий ящик, набрал его номер. Казалось, молодой человек совершенно не удивился его звонку. Они договорились, что Олег приедет к нему домой, на Петроградскую. Это было удобно обоим – и Зайцеву, и Кожевскому.

Зайцев поднялся на второй этаж старого красивого дома с колоннами и лепниной на фасаде. Квартира номер девять, сверился он с записью в блокноте. Дверь ему открыла женщина преклонных лет, худощавая, с благородным тонким лицом и высоко заколотыми палевыми волосами. Ее когда-то красивые, а ныне уже выцветшие глаза скользнули по раскрытому удостоверению Олега, после чего женщина сняла дверную цепочку, впуская его в дом.

– Ну, наконец-то работать начали! Пока не нажалуешься, никто и не пошевелится. Сколько я к вам ходила, все ноги истоптала, а толку никакого. А стоило один раз позвонить в Смольный, как нате вам результат – сами явились!

Лейтенант застыл в дверях, не понимая, за что она на него так накинулась.

– Что же вы встали в дверях, как истукан? Проходите в дом, через порог не передают, – своеобразно пригласила его хозяйка.

Олег вошел, соображая, правильно ли он записал адрес.

– Могу я видеть Феликса Кожевского? – поинтересовался он.

– Феликса? А зачем он вам, мой Феликс? Нет его пока что, не пришел еще.

Проводив гостя в столовую, бабуля продолжила допрос:

– И где же моя брошь? Вы ее нашли?

– Какая брошь?

– Золотая, в виде букета тюльпанов из рубинов.

– Я вообще-то к Феликсу пришел по другому делу, – попытался как-то отбояриться Зайцев. – С вашего позволения, я ему позвоню.

Кожевский опаздывал. Он застрял в пробке в полукилометре от дома, извинился и пообещал быть немедленно, как только выберется из транспортной западни.

Олег обреченно вздохнул – ему ничего не оставалось, как выпить предложенный хозяйкой чай и выслушать историю исчезновения броши.

Амалия Бенедиктовна Кожевская очень чтила семейные традиции и вообще все, что касалось семьи. На стенах ее квартиры висели фотографии – пожелтевшие, черно-белые, и современные, цветные. В кабинете ее покойного мужа, Яцека Вацловича Кожевского, все оставалось так, как было при его жизни. Его вещами вдова не пользовалась и внуку запрещала, даже мебель не передвигала, лишь периодически вытирала там пыль. Особенно трепетно Амалия Бенедиктовна относилась к личным вещам покойного мужа – его письмам, книгам и тетрадям. Она перечитывала уползавшие вверх строки, выведенные его упрямым твердым почерком, и представляла его рядом с собой. Главный врач областной больницы Яцек Кожевский был человеком строгим, суровым, остроумным и целеустремленным – все эти качества и отражал его почерк, как пояснила Амалия Бенедиктовна. Сильный характер и невероятная трудоспособность помогли ему достичь головокружительных карьерных высот. Даже в преклонном возрасте Яцек Вацлович продолжал неустанно трудиться. Кроме врачебной практики, Кожевский занимался рецензированием книг по медицине и сам писал научные статьи. Его очень ценили коллеги и просто боготворили пациенты. Приговоренные к смерти другими врачами страшным диагнозом, к нему шли за исцелением, как за последней надеждой. Он никогда не отказывал в помощи людям, даже больным безнадежно, и чудеса иногда свершались. Яцек Вацлович немного не дожил до восьмидесяти лет, но, как сам говорил незадолго до смерти, он успел прожить две жизни.

Первая жизнь Яцека Кожевского оборвалась на окраине Львова, вторая началась уже в лесу. Яцек очнулся от сильной боли, он даже не мог понять, что именно у него болит, потому что болело, казалось, сразу все. Сквозь туманную пелену в глазах он разглядел два огромных, круглых, как у совы, глаза. «Очухался. Все равно не жилец», – констатировал обладатель глаз и удалился куда-то. На их месте появились другие – маленькие, под тяжелыми усталыми веками. Очки с треснувшими стеклами… Их владелец оказался не столь категоричен. Изучив объект своего наблюдения, он усмехнулся и коротко скомандовал: «Готовь к операции!»

Как позже узнал Яцек, эти умные, внимательные, уже немолодые глаза за треснувшими стеклами очков принадлежали львовскому хирургу Войтовскому. Накануне немецкой оккупации Войтовский с семьей успел эвакуироваться из города. Устроив семью в Омске, он отправился на фронт. Под Львовом он оказался не случайно – рвался целенаправленно в самое пекло, движимый желанием спасти земляков.

– Вот что сохранило тебе жизнь, – положил Войтовский перед Яцеком брошь Гамильтон. Букет тюльпанов словно поредел, и это уже была не брошь, а просто кусок металла с рубинами. – Вероятнее всего, пуля изменила свою траекторию, наткнувшись на брошь, и прошла в стороне от твоего сердца.

Яцек взял ее в свои еще слабые руки. Пальцы ощутили прохладу металла, ощупали грани камней. От одного из сохранившихся рубинов откололся кусок, на другом образовалось углубление с какой-то чернотой внутри. Выздоравливая, Яцек постоянно разглядывал обломок бывшего украшения и изучил все его трещинки и изгибы. Врач сказал, что после таких ранений, как у него, обычно на ноги больше не поднимаются, и был очень удивлен, наблюдая положительную динамику. «Чудо, это просто чудо, – цокал языком Войтовский. – Ты почти что воскрес из мертвых, а теперь еще и исцеляешься на глазах!» Яцек сжимал в ладони рубины и верил: раз уж они ему подарили жизнь, значит, подарят и здоровье. Он буквально молился на свой талисман и всею душой желал встать с постели. Однажды ему приснилось, что его брошь с рубинами купается в лужице крови. Камни впитывали в себя кровь, как губка, и темнели, становились пурпурными. Проснувшись, Яцек первым делом взял в руки обломок броши и увидел, что из светло-красных рубины действительно превратились в темно-пурпурные – точь-в-точь как во сне! С этого дня Яцек стремительно пошел на поправку.

Партизанский отряд, куда посчастливилось попасть Яцеку, состоял преимущественно из евреев, сбежавших из Львова. Слухи о том, что в лесах прячутся партизаны, дошли до львовичан от подпольщиков, агитировавших окрестное население оказывать сопротивление гитлеровцам. В оккупированном городе любые попытки такого рода жестоко подавлялись. Превосходящие силы противника изначально обрекали борьбу на провал. Но эти локальные редкие мятежи заставляли фашистов волноваться всерьез, а жителям дарили надежду на освобождение. Во время подобных смут некоторым счастливчикам удавалось покинуть город. Истощенные, оборванные, чудом избежавшие смерти, беглецы бродили по лесу в поисках партизанских отрядов. Это была их единственная надежда, ибо больше идти им было некуда. Немцы и полицаи из местных националистов хозяйничали не только в самом Львове, но и в его окрестностях. Партизаны неохотно принимали пополнение из безоружных, еле живых людей. Новичкам приходилось добывать оружие в бою, идя на врага с голыми руками. Когда среди партизан оказалось очень много евреев, из них образовали отдельное подразделение, основной задачей которого стала подрывная деятельность и освобождение граждан Западной Украины.

За время войны Яцек насмотрелся на людские страдания, он видел, как умирают раненые – без какой-либо медицинской помощи. Рядом с ними не оказывалось врача или медсестры. Врачей вообще не хватало. Яцек часто вспоминал, как он лежал ночью в поле, истекая кровью. Если бы не Войтовский, его жизнь тогда оборвалась бы. Он решил стать врачом, чтобы, как Войтовский, спасать людей и таким образом вернуть свой долг судьбе. Яцек никогда не расставался со своим талисманом. Даже в годы голодной юности, будучи студентом медицинской академии, Яцек и мысли подобной не допускал – отнести брошь в скупку и тем самым поправить свой скудный бюджет.

– Теперь вы понимаете, что значит эта брошь для нашей семьи? – с гордостью произнесла Амалия Бенедиктовна. – И вот она исчезла. Как сквозь землю провалилась!

– А вы у Феликса спрашивали? Может, он ее взял? – предположил Олег.

– Да что вы все на моего внука грешите?! Я пришла в милицию с заявлением, и мне сразу так и сказали – с кем живете, с того и спрашивайте. Не брал ее мой Феликс! Он у меня не такой. Не брал он!

– А вы сами ее не надевали? Может, прикололи к кофточке, пошли куда-нибудь и по дороге обронили?

– Господь с вами! Я никогда эту брошь не надевала! Нельзя такие вещи на себе носить, ибо они пропитаны кровью. Рубин – камень особенный! Как только он с кровью соединяется, он становится демоническим. Камни вообще способны накапливать в себе энергетику, как светлую, так и темную…

В этот момент раздался звук открываемого замка, и в квартиру вошел Феликс, так что Зайцеву не довелось услышать подробности о мистических свойствах камней.

Феликс выглядел усталым и каким-то отрешенным. «Слишком хорош собой, чтобы быть любовником женщины намного старше себя», – отметил Олег. Зайцев не верил в любовь между людьми, разделенными огромной пропастью лет.

Они уединились в комнате Феликса, и лейтенант принялся задавать вопросы. Его интересовало все, что касалось Эммы Львовны.

Как ни странно, Кожевский знал немного. Весь его рассказ сводился к перечислению достоинств погибшей.

– У нее теплая улыбка. И обаяние у нее теплое… Были. Рядом с ней всегда было так светло и уютно, что хотелось находиться подле нее бесконечно долго. Даже мысли о ней согревали.

Феликс рассказывал об Эмме Львовне, и лицо его постепенно светлело. Вместо унылого выражения на нем проступила улыбка. Только странная какая-то, будто он сам находился где-то не здесь. Он рассказывал о преподавательнице – и тем самым создавал для себя иллюзию ее присутствия. Зайцев не понимал: то ли парень действительно в нее влюблен, то ли разыгрывает представление? Если он все-таки прикидывается, делает это просто мастерски. «С таким талантищем нужно идти в Большой театр», – заключил оперативник.

– Что это за история с пропажей броши? Вы о ней что-нибудь знаете?

– Да ерунда все это, – простодушно развел руками Феликс. – В один прекрасный день бабушка не обнаружила в шкатулке дедов талисман и кинулась в милицию с заявлением. Там, естественно, от нее отмахнулись, дескать, следов взлома нет, ничего больше не изучали, а стоимость пропажи – три копейки в базарный день. Но бабуля не сдавалась – все ходила и ходила в отделение. Да и не брошь это уже была, а так – одно название. После прямого попадания пули от нее обломок какой-то остался. Так что никому он особо и не нужен. Посеяла его где-то бабуля и забыла по старости. Жалко бабушку, я бы ей другую цацку купил, но ей других не надо.

– Вам придется зайти к следователю, рассказать об Эмме Львовне.

– Да, конечно. Раз надо, я готов, – согласился Феликс.

* * *

Катя всегда выбирала большие сумки. Она – деловая женщина, и ей необходимо постоянно иметь под рукой множество вещей. В ее сумке обычно лежали: папка с бумагами, паспорт, документы на машину, телефон, бумажник, визитница, ключи от салона, квартиры и машины, косметичка, бутылочки с водой питьевой и термальной, зонт и книжка с закладкой на второй странице. Один ее знакомый однажды в шутку заметил, что с такой сумкой можно путешествовать. Шутка не удалась, так как Катя ответила ему снисходительным взглядом, означавшим: не все же люди вещи по карманам распихивают! Если же не кривить душой, то, выходит, знакомый был не так уж и не прав. Катина сумка имела весьма внушительные размеры и практически напоминала саквояж. Так что с ней можно было смело отправляться в дорогу. Тем не менее сумка Кате нравилась своей практичностью.

Как бы ни была хороша ее любимая сумка, с легким вечерним платьем она никак не совмещалась, не монтировалась. Серый струящийся шелк требовал в дополнение к себе чего-то миниатюрного, невесомого, цвета вод реки Эльбы. К счастью, в Катином распоряжении имелся целый салон со всевозможными ридикюлями и клатчами. Катя сняла трубку и пригласила в свой кабинет администратора.

Миловидная женщина в аккуратном клетчатом сарафане, какие носили работники секции промтоваров еще в советское время, не заставила себя долго ждать.

– Зина, нужно подобрать сумочку под это платье. Есть что-нибудь на примете?

– Какая красота! – ахнула Зина. – Это новое поступление? Я его раньше не видела.

– Да. Вчера привезли.

– А туфли какие, неизвестно?

– Известно. Вот. – Катя открыла коробку с серебристыми туфлями на высоких каблуках.

– Ясно. Сейчас все принесу.

Зина притащила целый ворох разнообразных сумок и сумочек: атласных, кожаных, расшитых бисером и пайетками. Но среди этого добра Катя, к своему сожалению, не нашла ничего подходящего – все было не то.

– Больше ничего нет? – удрученно спросила она.

– Нет.

– Жаль…

– Это срочный заказ? Для кого подбираем?

– Для меня. Сегодня у меня финальное выступление. Я собираюсь надеть это платье.

– Тогда есть еще один вариант. Я мигом!.. – Вот, – сказала Зина, вернувшись с прелестным клатчем из серебристого атласа.

– Это то, что надо! – обрадовалась Катя.

– Приходила одна клиентка, купившая у нас платье в испанском стиле с пепельными розами. Просила отложить этот клатч на несколько дней.

– Она его еще не купила? Значит, клатч ей не принадлежит. Имею право его взять. Тем более что я потом его верну.

– Конечно, конечно, – поддакнула Кате Зина.

Во второй половине дня Катя сходила в салон, где ей красиво уложили волосы и сделали непривычно яркий макияж. Она даже испугалась собственной красоты, но визажист убедил ее, что для сцены это то, что надо.

Платье, прическа, туфли, клатч – все есть. Золушка может отправляться на бал! Катя надела платье и замерла перед зеркалом – оттуда на нее смотрела сказочная принцесса… Туфли и клатч она упаковала в пластиковый пакет, повесила на плечо свою огромную сумку и вышла на улицу. Там ее ждала неприятность – переднее колесо ее автомобиля спустило. Обидно, конечно, но она не привыкла расстраиваться по пустякам. Катя поехала на метро. Недалеко ведь – всего три остановки без пересадок. Она сидела в полупустом вагоне и, как ребенок разглядывает новую игрушку, стала разглядывать клатч. «Нужно для себя такой же заказать», – подумала Катя. Внутри имелся маленький карманчик для телефона – тоже маленького. Катя сунула в него пальцы и наткнулась на сложенную в несколько раз бумажную салфетку. В салфетке что-то лежало, и этим «что-то» оказалось… кольцо. Золотое, украшенное рубинами и бриллиантами, оно сразу пленило ее каким-то магическим блеском. Залюбовавшись своей находкой, Катя выпала из времени и чуть не проехала свою остановку. Она сунула кольцо в свой «саквояж» и двинулась к выходу. От метро до бизнес-центра, где в концертном зале проводили конкурс, было сравнительно близко – десять минут, если направиться по аллее наискосок через сквер, и все двадцать, если идти по проспекту. Старательно обходя лужи, Катя шла по тропинке. Небо вдруг опрокинулось моросящим дождем, ставя под угрозу ее наведенную в салоне красоту. Катя остановилась, чтобы достать зонт. Неожиданно из-за спины на нее налетела чья-то тень и резко выхватила из рук сумку.

– Стой! Там ничего ценного нет! – крикнула Катя вслед стремительно убегавшей субтильной фигурке.

Существо отреагировало ускорением бега. Не оглядываясь, оно покинуло сквер и свернуло в ближайший двор. Катя огляделась по сторонам в поисках помощи и, не найдя никого, пустилась в погоню. Остаться без сумки значило лишиться всего. Наличных в бумажнике было немного, пусть бы налетчик их забрал, лишь бы вернул все остальное! Ключи, документы, телефон со всеми контактами – все это слишком хлопотно восстанавливать. Без ключей ведь даже домой не попасть, дверь придется взламывать, а потом вставлять новые замки. Катя никогда не была стайером – учитель физкультуры ей так и говорил, что из нее получится только спринтер и то, если она очень постарается. Сейчас был именно тот случай, когда следовало постараться, но на каблуках, да еще и по лужам, не очень-то побегаешь. Основательно изгваздавшись в грязи, она без всякой надежды забрела во двор, оказавшийся галереей, соединявшей несколько дворов-колодцев. Первый дворик смотрелся достойно: клумбы, чистенькие дорожки, газончики. Второй был похуже, но тоже выглядел вполне прилично. Следующие же дворы представляли собою совсем уж мрачное зрелище, словно находились не в центре города, а на богом забытой окраине: обшарпанные фасады со странно расположенными одинокими окнами-амбразурами, кривобокие некрашеные двери парадных, корявый, словно после бомбежки, асфальт. Освещение было чисто формальным – тусклая лампочка, сиротливо торчавшая в осколках плафона когда-то красивого фонаря. Кате стало не по себе, ей захотелось поскорей покинуть это жутковатое место, чтобы ко всему прочему не получить еще и удар по голове.

Впереди за очередной проходной аркой виднелся запруженный транспортом проспект. Дворы опять попадались все более ухоженные по нарастающей. В предпоследнем очень чистеньком дворике на ровно подстриженном газоне, возле спортивной площадки, валялась ее сумка. Невероятно обрадовавшись, Катя подняла ее и, к своему удивлению, обнаружила в ней все свои вещи. Сумка была открыта, но все равно из нее ничего не пропало, грабитель даже денег не взял!

Когда Катя вошла в вестибюль бизнес-центра, выступления уже начались. Она критично осмотрела себя в зеркало и ужаснулась: макияж яркой радугой расплылся по всему лицу, сделав ее похожей на чудище из подводного царства, прическа напоминала воронье гнездо. Катя опустила глаза и поняла: то, что у нее на голове – это еще не катастрофа. Катастрофа начиналась ниже.

Она стояла в дамской комнате и старательно смывала остатки косметики. Затем Катя расчесала щедро залитые лаком волосы, жалея о том, что не имеет обыкновения носить с собой фен. Колготки пришлось снять, но туфли позволяли надевать их и на босу ногу – яркие ногти в их вырезе смотрелись вполне эротично. Отмытый над раковиной подол платья потяжелел и изменил цвет – из нежно-серого он превратился в оттенок маренго. Юбка прилипала к голым ногам. Высушить его под слабеньким воздушным потоком сушилки для рук не получилось. «Ерунда! – махнула она рукой. – Пусть думают, что у меня такой стиль». Катя решительно «нарисовала» заново глаза и губы, напудрила носик и отправилась в зал. За кулисами ее подхватила помощница режиссера.

– Екатерина Алексеевна! – затораторила она. – Пожалуйста, поторопитесь. Сейчас ваш выход!

И уже через три минуты Катя оказалась на сцене. С распущенными влажными волосами, неброским, сделанным на скорую руку макияжем и в платье с мокрым подолом. Нужно было продефилировать перед зрителями, демонстрируя им свой наряд. Когда Катя дошла до конца сцены и остановилась, как их учили на репетиции, ей показалось, что вот-вот настанет ее «звездный час» – ее осмеют, освищут и закидают тухлыми помидорами. Катя широко улыбнулась, ничуть не стесняясь щербинки между зубами – встречать неприятности ей было не впервой. Неожиданно зал взорвался аплодисментами. Глаза ее удивленно расширились. Не показав и намека на охватившее ее замешательство, Катя вернулась обратно, к стойке с микрофоном.

К выступлению Катя отнеслась серьезно. Она хорошо продумала, что скажет и как. Но после недавнего приключения подготовленная заранее речь напрочь вылетела из ее головы, но Катя не растерялась. Она заговорила, сочиняя предложения на ходу. Что именно она сказала, Катя потом уже и не вспомнила. Как ей казалось, она несла сплошную ахинею про помощь бездомным животным и мир во всем мире. Публика, к счастью, попалась на редкость приветливая и, судя по аплодисментам, приняла ее достаточно благосклонно.

Перед подведением итогов, кроме финалисток, на сцену пригласили всех участниц. Финалисток пропустили вперед, и Катя оказалась в самом центре группы, между сногсшибательной Горшковой и не менее сногсшибательной Матвеевой. На Светлане было волнующее воображение платье из красной органзы, в ее ушах и на шее сверкали бриллианты. Татьяна красовалась в оранжевом бальном платье с пышной юбкой на кринолине. Прически и макияж у обеих были на уровне. Только такого фона Кате и недоставало! Но тут им раздали микрофоны для участия в экспресс-опросе. То ли Кате повезло с вопросами, то ли мозги ее заработали с утроенной силой, но она отвечала блестяще, сражая оппонентов своим остроумием, в то время как у ее соперниц дела шли неважно. Особенно у Горшковой. Светлана улыбалась, явно не зная, что ей ответить на очередной заковыристый вопрос. Ведущий пытался ей подсказывать, но только путал ее еще больше. Не добившись в очередной раз внятного ответа, он виртуозно обыгрывал ситуацию, переводя ее в шутку.

После короткого перерыва жюри объявило победителей. Первое место досталось Кате – «за силу характера, находчивость и уверенность в себе». Второе – Светлане Горшковой, которая «покорила судей своей волей к победе и экстравагантностью». Бронза досталась Татьяне Матвеевой. Судьи отметили ее «жизнелюбие и шарм». Когда на Катю надели корону и вручили огромный букет цветов, у нее от счастья закружилась голова. Ей нужна была эта победа для развития своего дела, и она к ней упрямо шла, а теперь, добившись цели, она растерялась и, улыбаясь, хлопала ресницами. Катя поймала себя на мысли, что ей нравится сам этот фурор – цветы и ослепляющие вспышки фотокамер, а не его результат – реклама ее салона и инвестиции в ее бизнес.

– Поздравляю, – с натянутой улыбкой на лице прошипела Света. – Выглядишь – супер!

– Стараюсь! Ты тоже молодец. Жаль, что первое место только одно. – Катя заметила сарказм соперницы, но он ее ничуть не задел. Сегодня она была королевой, которой хотелось облагодетельствовать всех и вся.

– И это несправедливо, что оно досталось тебе, мокрая курица! – фыркнула Горшкова, когда Катю «похитили» журналисты.

Катя давно не получала столько внимания, ей давно не дарили столько цветов и подарков. Руки ее устали от тяжести всех этих букетов. Только корона на ее голове была легкой. Ей подарили диплом, подтверждающий ее неотразимость. Диплом почему-то оказался гигантского размера, да еще и в рамке. Она забыла о мокром подоле своего платья, который успел подсохнуть и больше не прилипал к ногам, часто смеялась и чувствовала себя очень счастливой.

Как и положено Золушке, Катя покинула бал около полуночи. Захмелев от шампанского, в плаще нараспашку и в короне на голове, она вышла из бизнес-центра, совсем позабыв об оставленной возле салона машине. Впрочем, она бы ей все равно не понадобилась. С неба, подмигивая, пьяным глазом на нее смотрела луна, приятно освежал щеки и лоб прохладный воздух. Просунув руку в сумку сквозь дебри своих букетов, Катя принялась искать в телефонной «записной книжке» номер такси.

Тихо подъехала серебристая «Тойота» и остановилась с ней рядом. Сюрпризы продолжались – за рулем сидел импозантный мужчина приятной наружности. Он распахнул дверцу и пригласил ее садиться. Карета подана, ваше величество!

– Андрей?! Ты – здесь?! Откуда? – удивилась она.

– Проезжал мимо, увидел красивую девушку, остановился. Садись, Катенька, довезу.

Катя беспечно уселась в машину. Сегодня – ее день!

Они неслись по расцвеченным огнями проспектам и набережным. На заднем сиденье благоухали цветы, на ее голове сверкала корона, внушая Кате фантастическое ощущение своей неоспоримой привлекательности. Теперь Катя при всем желании уже не могла усомниться в себе, и это ее радовало необычайно.

– Я подумал – неправильно так быстро заканчивать столь прекрасный вечер. Давай продолжим его в одном милом ресторанчике?

– Давай, – согласилась она с сияющими глазами, – гулять так гулять!

* * *

Ранним утром, когда трава еще покрыта прозрачным покрывалом росы и воздух наполнен ночной свежестью, очень приятно нежиться в теплой постели, выключив накануне будильник, чтобы он не врывался в сладкий сон своим противным трезвоном. В отличие от большинства граждан, имеющих роскошную возможность в это время суток валяться в постели, следственная бригада уныло топталась в овраге, изучая место очередного преступления.

На двадцать восьмом километре Выборгского шоссе в овраге лежало тело женщины. На ней был расстегнутый плащ, из-под которого виднелось серое вечернее платье, на ногах – летние модельные туфли, на темно-русых волосах – корона. Рядом валялся огромный увядший букет, диплом победительницы конкурса «Бизнес-вумен» и сумка погибшей. Труп обнаружил водитель, остановившийся на обочине, чтобы справить нужду. Он спустился вниз, смущенно прячась от посторонних взглядов пассажиров и водителей проезжавших мимо машин.

– Екатерина Алексеевна Абрамова, тридцать два года, зарегистрирована по адресу: проспект Художников, дом 6, квартира 127, – прочитал вслух Шубин данные ее паспорта. – Слышь, Тоха, – Екатерина! Как раз то, что ты искал.

– Отстань, и без тебя настроение – дрянь!

– Я бы на твоем месте не разбрасывался трупами. К этой дамочке надо приглядеться.

– Вот подключат тебя к делу, тогда и приглядишься.

Анатолий только улыбнулся – ему новое дело не грозило, ибо он дорабатывал последнюю неделю перед отпуском, а сюда его вызвали из-за «производственной необходимости», поскольку другие опера были заняты.

– Задушили неким тонким предметом. Скорее всего, проводом, – сообщил свой вывод Потемкин. – Труп не первой свежести – место укромное, с дороги не просматривается. Неделя уже прошла, не меньше.

– Шубин, дуй на пост ГИБДД, узнай, что там и как. Может, какие-нибудь подозрительные машины мимо проезжали? А ты, Антон, узнай все про этот конкурс. Возможно, ноги оттуда растут. Эх, нелегка ты, участь королевы красоты! – вздохнул следователь, разглядывая Катин диплом.

Дождавшись десяти утра, Антон позвонил в комитет, под чьим попечительством проходил конкурс «Бизнесвумен». Его переключили на администратора, с которой Юрасов договорился встретиться.

Валерия Лобанова олицетворяла собою образ деловой женщины – строгая, обстоятельная, она не стала тратить время на вздохи и причитания и сразу перешла к делу.

– Награждение закончилось в начале одиннадцатого вечера. Потом – фуршет, интервью. Гости гуляли долго, но основная масса разошлась к полуночи. Когда ушла Абрамова? Об этом вам лучше спросить у охраны. Тогда дежурил Антипов, у него смена закончилась, а следующая – через сутки. Вот его телефон, – она черкнула на листочке номер. – Вот еще контакты участниц конкурса – все они были на фуршете, может, что-нибудь заметили.

– Весьма вам благодарен. Скажите, кто занял второе место?

– Горшкова. Они с Абрамовой шли почти вровень, но жюри присудило победу Екатерине в силу того, что она являлась единоличным руководителем своего бизнеса, в то время как Горшкова – всего лишь менеджером. Хотя холдинг, где она работает, гораздо больше салона Абрамовой.

– Кроме короны королевы и всеобщего признания наверняка предусматривались и какие-то ценные призы?

– Да, ценные призы, как и в любом конкурсе подобного масштаба, у нас имеются. Это рекламная акция и инвестиции, вкладываемые в компанию победительницы.

– Теперь, когда Абрамова погибла, что станется с ее призами? Их получит Горшкова?

– Понимаю, к чему вы клоните! Да, такая практика широко применяется на конкурсах. Если награда еще не вручена, а победительница от нее отказалась или по каким-то причинам не может ее принять, она переходит к участнику, занявшему второе место. Мы имеем как раз тот случай, когда приз еще не вручен, то есть документы на финансовые вложения в предприятие Абрамовой пока что не оформлены. Что будет с призами, решит комиссия, но, думаю, скорее всего, их не получит никто.

– Кому-нибудь выгодно, чтобы призы остались у организаторов?

– Боюсь, вы меня неправильно поняли, – вздохнула Лобанова. – Призами в данном случае являются не какие-нибудь осязаемые вещи, вроде ковра или телевизора, которые можно оставить в кабинете директора или спрятать у себя на даче. Деньги выделяют инвесторы, и, вкладываясь в предприятие победительницы, они получают часть прибыли. К конкурсу допускаются далеко не все! Документы на владение предприятием тщательно проверяются, и, если комиссия сочтет вложение средств в какой-либо конкретный бизнес невыгодным, кандидатуру претендента отклоняют. Фирма у Абрамовой проверенная, руководительница тоже не лыком шита, раз в конкурсе победила, так что при хорошей рекламе успех гарантирован. Рекламу обеспечивают средства массовой информации, и они тоже с пустыми руками не остаются.

– Благодарю за подробные сведения. Сразу чувствуется, что вы администратор не какого-нибудь, а делового конкурса!

– Я и сама в прошлом – победительница «Бизнесвумен». Только тогда конкурс назывался по-другому.

Обегав полгорода, Антон кое-что узнал. Участницы конкурса рассказали, что Абрамова на финальное выступление сильно опоздала, ее даже хотели снять с конкурса, но она наконец все же появилась, и ее допустили к участию. Катерина где-то сильно испачкалась. Как она сказала одной участнице, кто-то спустил шину в ее авто, и она добиралась на метро. По дороге, недалеко от бизнес-центра, у нее из рук вырвали сумку. Сумку Катя нашла выброшенной в ближайшем дворе. Налетчик из сумки ничего не взял, поэтому заявлять в милицию она не собиралась.

– Да это Горшкова все подстроила! – доверительно сообщила Антону Татьяна Матвеева, занявшая на конкурсе третье место. – Я в туалете слышала, как она кому-то по телефону хвасталась, что «сделала эту мартышку». Говорила, что отвалила пару косых какому-то пацану, чтобы он спустил Кате шину и сумку из рук вырвал, но без криминала. Пацан так и сделал – сумку выбросил, ничего не забрав из нее. Я тогда не поняла, о чем шла речь. Только когда Катя после выступления кое-кому сказала, что сумку у нее силой отобрали, до меня все и дошло.

Охранник видел, как без пяти двенадцать ночи Абрамова вышла из бизнес-центра, она была слегка навеселе. Он сразу обратил на нее внимание, а как же не обратить: в расстегнутом плаще поверх вечернего платья, в туфлях на босу ногу, с охапкой букетов и подарков в руках, в разбросанных по плечам волосах сияет корона, на лице – счастливая улыбка и огонек в глазах. Она не шла, а плыла по лестнице, оставляя за собой шлейф цветочного аромата.

– Ты, командир, на такую бабу сам разве внимания не обратил бы?

Юрасов с охранником согласился – глядя на такую женщину, он бы точно шею себе свернул. Антон вообще любил женщин, а с огоньком в глазах – тем более.

Светлана Горшкова поразила его своей наглостью и запредельной самоуверенностью. Весь облик ее был вызывающе красивым, лицо – эталонным: тонюсенькие, по моде выщипанные брови над карими насмешливыми глазами. Антон любил карие глаза, они всегда казались ему теплыми, но от глаз Светланы исходил весьма ощутимый холод. Зато у нее были потрясающе длинные ресницы, Юрасов понимал, что такие ресницы настоящими не бывают, но все равно смотрел на них, как завороженный. Горшкова его пристальный взгляд оценила.

– Глаза сломаешь, капитан, – улыбнулась она ярко накрашенными губами, обнажая «унитазной» белизны зубы.

– Вы знаете, что ночью после награждения погибла Екатерина Абрамова?

– А то! В нашей деревне новости разлетаются быстро. Если вы думаете, что это я ее прикончила, то напрасно. Я к ее смерти отношения не имею, хоть она и стерва была порядочная.

– Чем же она вам так насолила?

– Зачем она полезла участвовать в конкурсе? Самая умная, что ли? Другие за участие кучу бабла отвалили, а эта, ни рубля не заплатив, обошла всех на кривой козе! Как змея сквозь песок, просочилась.

– К спущенным шинам автомобиля Абрамовой и похищению у нее сумки, надо полагать, вы тоже отношения не имеете?

– А здесь, капитан, предъявить мне нечего! Во-первых, нет доказухи, а во-вторых, выражаясь канцелярским языком, отсутствует состав преступления. Ха! Ты бы видел эту курицу на сцене! Вышла с мокрым подолом и с полным безобразием на голове. Не постеснялась же, стерва! Ничем ее не прошибешь!

Действительно, предъявить Горшковой пока что было нечего. Если бы Абрамова написала заявление, можно было бы инкриминировать Горшковой хулиганство, а так – пустой номер, ее даже не припугнешь – такой фифе угрозы, что мертвому припарка. Вот уж у кого самоуверенности хоть отбавляй!

– Какие еще будут вопросы, господин капитан? Спрашивайте, не стесняйтесь! Чем смогу, помогу. – Светлана забарабанила по столу пальчиками с безупречным маникюром.

«Ногти тоже накладные», – подумал Юрасов.

– В котором часу вы в последний раз видели Абрамову?

– Я на часы не смотрела, но, думаю, было где-то около двенадцати, потому что дома я оказалась уже без двадцати час, ночью. Мы с Катькой почти одновременно с фуршета ушли.

– Вы видели, на чем она уехала?

– Да. За ней кто-то заехал на серебристой «Тойоте». Если я не ошибаюсь, это была «Тойота Хайлендер». Я себе хотела такую, но Ринатик мне подарил всего лишь «Рено Логан». Жлоб!

– Номера запомнили?

– Ты что, капитан? Там темень была – выколи глаз! Да если даже номера и были бы заметны, я бы их не запомнила. Делать мне нечего, что ли, – какими-то номерами мозги свои засорять?

– Ну а человека, который был в машине, вы видели?

– Нет. Далеко слишком было и темно. Хотя ради любопытства я бы на Катькиного хахаля взглянула, если бы смогла! А так я только издалека машину и увидела. За мной приехал водитель Рината. Он остановился на другой стороне улицы. С парковкой на Петроградской беда, сами знаете, а около Бизнес-центра еще и трубы прокладывают, так что вообще не подъедешь.

– Почему вы решили, что это был хахаль Абрамовой?

– Ну а кто же еще среди ночи попрется увозить с пьянки девицу? Водителя у Катьки сроду не было, мужика богатого, такого, чтобы он водителя держал, – тоже. Она же упертая была, считала, что деньги надо своим горбом зарабатывать, а не из мужиков их вытряхивать.

– Вы хорошо знали Катерину?

– Да так, относительно, – туманно ответила Горшкова. – Когда-то мы жили по соседству. Только у меня теперь квартира на Садовой, а Катька так и осталась в своем спальном районе. Вот что значит – не принимать от мужиков подарки!

Антон вернулся в свой кабинет. Прежде всего он включил чайник и достал купленные по дороге беляши. Требовалось написать отчет по проделанной работе, а это дело он очень не любил.

– Серебристая «Тойота», – произнес он вслух. – Шуба, тебе ни о чем не говорит серебристая «Тойота Хайлендер»?

Анатолий выглянул из-за монитора, на котором он разглядывал карту Крыма. Он мысленно уже находился в отпуске, и чаяния товарища ему были чужды.

– Говорит. Отличная машина, давно такую хочу. Можно и не серебристую, я не привередливый.

– Абрамова после конкурса уехала на серебристой «Тойоте Хайлендер». К бизнес-центру близко не подъедешь, а камеры наружного наблюдения «видят» только пространство под козырьком. На хрена их вообще там повесили, спрашивается? И хоть бы одна собака номера этой «Тойоты» запомнила! Как теперь прикажете ее искать?

– А ты запрос в ГИБДД отправь, чтобы они выдали тебе список засветившихся «Тойот». Найти что-нибудь без номеров – шансов мало, но иногда этот метод себя оправдывает.

– Толян, не в службу, а в дружбу! Ты, я вижу, в отпуск лыжи навострил и уже по всем делам отписался, а у меня бумажной волокиты – выше крыши. Свяжись с ними сам, а?

– Куда же от тебя денешься! Диктуй данные.

* * *

Анатолий Шубин давно понял: в России карта, что тебе при разделе выпадает и удачу сулит, слезу любит. Это у американцев принято при любых обстоятельствах скалить зубы и говорить, что дела у них идут о’кей. А у нас все иначе. У русских нельзя хвастаться ничем, вот жаловаться – сколько угодно. Иначе удача от тебя отвернется. Украинцы, например, тоже чтобы не спугнуть удачу, на вопрос: «Как дела?» – отвечают: «Грошей нема, усе погано». Наши люди! Шубин только похвастался, что едет в Крым, как его вызвал к себе полковник и, глядя куда-то в окно, сообщил, что отпуск ему придется перенести. В связи с производственной необходимостью. Как обычно, руководству нахлобучку выдали за низкую раскрываемость, и теперь придется отдуваться личному составу. Смысл приказа сводился к необходимости побыстрее завершить расследование по тяжким преступлениям, то есть в их случае, придать ускорение делу Рыжикова. В связи с той же служебной необходимостью Кострова отправили в командировку, закрывать дыры по другому срочному делу.

Толик вернулся в свою обитель, швырнул портфель на стол, зло зыркнув на Юрасова.

– Что это ты, Толяныч, такой мрачный – плохие места на поезд достались? – поддел его Антон. Ему еще с утра стало известно, что к расследованию подключат Шубина.

– Да пошел ты! Лучше давай-ка ближе к делу.

– К делу так к делу. Я тут для тебя материалы подготовил – наработки по ювелирам. Установлено, что кольцо, найденное у Рыжикова, было изготовлено мастером Горинелли Павлом Аркадьевичем. Он работает в ювелирной мастерской «Бриллиант». Осталось всего ничего – смотаться в «Бриллиант» и узнать имя заказчика.

Ювелирная мастерская «Бриллиант» располагалась в аккуратном подвальчике старого дома на Галерной улице. У входа Шубина встретила миловидная барышня. Увидев служебное удостоверение, она встревожилась, но быстро справилась со своими эмоциями.

– Мне нужна информация об этом изделии, – показал он фото кольца. – Его ведь сделали в вашей мастерской?

– Да, наверное. Давайте я лучше мастера позову. Пройдите в приемную, – предложила она.

Шубин присел на мягкий диван, перед которым стоял низкий столик с каталогами ювелирных изделий. Через минуту вошла барышня и принесла кофе, и одновременно с нею появился молодой мужчина в форменном фартуке.

– Вячеслав Ильин, – представился он. – Марина сказала, что вы пришли по поводу кольца?

– Да, меня интересует это изделие, – оперативник вновь предъявил фото. – Для кого его изготовили? С внутренней стороны есть фирменный знак мастера, надо полагать, это маркировка Горинелли.

– Да, это работа Павла Аркадьевича. Его сейчас нет, он вообще здесь редко появляется, только по необходимости, когда случаются интересные заказы. Марина даст вам его телефон, если надо. Я помню этот заказ. Пришел к нам молодой человек со старинной брошью. Брошь была сломана – от нее откололся кусочек, но очень красивая, в виде букета тюльпанов с крупными рубинами и бриллиантами. Павел Аркадьевич взялся за работу сам и, как видите, получился шедевр.

– Кожевский Феликс Михайлович, улица Большая Зеленина, дом 26, квартира 9, – прочитал Анатолий адрес, полученный в мастерской.

Большая Зеленина находилась относительно близко, но, здраво рассудив, Шубин решил не идти к заказчику на дом, а пригласить его в РУВД. «Ибо нефиг!» – подумал он, набирая номер Кожевского.

Феликс Кожевский имел вид весьма несчастный. Несмотря на свой высокий рост, он казался намного ниже. Он скрючился вопросительным знаком по другую сторону стола, напротив Шубина, готовясь уже по пятому кругу отвечать на вопросы. Феликса уже вызывали в милицию, но почему-то в другое РУВД, и разговаривали тогда с ним другие сотрудники.

– Узнаете? – предъявил ему Шубин кольцо.

– Да, – не стал врать Феликс. Как же ему было его не узнать – бабушка ему уже всю плешь проела из-за своей броши! Если бы он знал, что все так обернется, то к броши бы и не прикоснулся!

– Вам знаком этот человек? – Анатолий положил перед ним мужской портрет. – Рыжиков Александр Леонидович.

– Не знаю такого.

– Тогда как вы объясните тот факт, что при нем было обнаружено это кольцо?

– Не знаю, – помотал головой Феликс.

– Для кого вы заказывали кольцо?

– Для Эммы Гамильтон. Я ей его подарил.

– И где сейчас эта Эмма Гамильтон? Адрес, телефон!

– Ну, так… Она же… того. Вы мне сами сказали!

– Что я вам сказал? – не понял Шубин.

– Ну, не вы, а ваши коллеги, когда меня в прошлый раз вызывали. Мне сказали, что Эмму… убили.

– Та-ак, – протянул капитан. Беседа ему уже начинала «нравиться». Еще один труп наклюнулся – к хорошему делу его подключили, ничего не скажешь!

– Кто и куда вас вызывал?

Кожевский подробно рассказал, как он ходил к следователю Лаптеву и потом еще общался с Зайцевым.

– Понятно. На сегодня пока все. Но далеко не уезжайте, скоро вы нам понадобитесь.

По делу Гамильтон Зайцев нарыл немного. В дачном доме Эммы Львовны было обнаружено множество следов пребывания посторонних людей, но это никого не удивляло, поскольку, по словам свидетелей, преподавательница часто принимала гостей. Больше всего сыщиков интересовал следующий вопрос: кто пил в последний раз с нею кофе и, вероятно, подсыпал в ее чашку яд? По заключению эксперта, следы, оставленные на второй чашке, принадлежат женщине. Водитель автобуса, курсирующего от Зеленогорска, вспомнил, что среди пассажиров, вышедших в Ушкове в первой половине дня субботы, были две женщины – молодая, лет двадцати пяти – двадцати восьми, и пожилая, той около семидесяти. Ни ту, ни другую водитель опознать не брался.

– Негусто, – прокомментировал Шубин, ознакомившись с материалами дела.

– Как говорится, чем богаты, – развел руками Лаптев. – По-моему, типичный глухарь. Если бы у вас не всплыло кольцо, так и не узнали бы, что оно пропало. Этот донжуан Кожевский, подаривший кольцо, о нем даже не обмолвился. Либо не знал, что оно пропало, либо нарочно умолчал.

– Да, мутный тип. Надо бы мне в Ушково съездить, на дачу к этой Гамильтон.

– За этим – к Зайцеву. Он тебе с удовольствием покажет дорогу.

Юрий Степанович не ошибся: Олег Зайцев здорово обрадовался, узнав, что делом Гамильтон заинтересовались коллеги из Питерского РУВД. «Лишние руки не помешают», – сказал он, садясь в служебную машину к Шубину. «А еще лучше, если эти руки заберут себе вашего глухаря», – подумал Анатолий, взглянув в хитрющие глаза зеленогорского опера. Накануне они с Олегом договорились о встрече в Зеленогорске, чтобы оттуда вместе отправиться в Ушково.

– Давайте на улицу Мира заедем, – предложил Зайцев. – Надо Патрина захватить. Это местный участковый, он вчера мне позвонил и сказал, что у него кое-что для нас есть.

На улице Мира возле аптеки их дожидался коренастый мужчина чуть за тридцать, одетый в демократичную куртку, купленную явно в Апраксином дворе, и такие же непретенциозные брюки.

– Это опер из Питера, о котором я говорил, – представил Олег Шубина.

– Иван, – протянул участковый руку.

– Анатолий.

Патрин уселся на заднее сиденье и поделился с коллегами результатом своего вчерашнего расследования.

– У меня все никак не выходил из головы один вопрос: почему Марковна в день убийства не слышала, когда к ее соседке пришли гости? В то, что она, по ее словам, спала, я не верю. Днем она никогда не спит – она всегда на посту, а ночью, если у Эммы Львовны оставались гости, Марковна всегда об этом знала. И в силу склочности своего характера она не раз мне жаловалась, что понаехавшие к Гамильтон студенты мешают ей спать, хотя они всегда сидели тихо, как мыши. Давеча зашел я к Марковне, справиться, все ли спокойно. Она сама по себе тетка не злобная, а что кляузы на соседку строчила, так это от нехватки внимания к ее персоне. «Вы женщина одинокая, – говорю, – не надо ли чем помочь?» Я Марковне мусор на помойку отнес – и голос у нее сразу потеплел, она меня чаем угостила. Слово за слово – разговорились мы…

Оказывается, накануне того дня, когда Гамильтон убили, ей позвонил некий Петр из кадастровой службы и предложил практически за бесценок забрать новехонький забор. Забор якобы стоит на ничейном участке. То есть участок не совсем ничейный – там хозяин умер, родственников у него не было, и участок отошел государству. Но пока документы на участок не оформлены, можно забор забрать. Звонивший сказал, что он работает в отделе, который занимается составлением описи имущества на такие вот «ничейные» объекты, и предложил Марковне взаимовыгодную сделку: она получает забор за сущие копейки, а он – эти самые копейки. Петр, добрая душа, даже предложил ей за умеренную плату доставить и установить забор. По его словам, участок находится в Смолячкове, и для начала Марковне нужно было туда съездить, чтобы оценить товар. Марковна – женщина хозяйственная, и новый забор ей не помешал бы, тем более что после недавних баталий с кадастровой службой она лишилась части своего старого забора. Марковна, по рекомендации Петра, с полудня уехала в Смолячково, смотреть забор. Пока туда, пока обратно – так весь день и промоталась. По указанному адресу никакого бесхозного участка она не нашла – там и вообще такого адреса не оказалось. Петр ей своего телефона не оставил и сам больше не звонил. Понятно, что сделка эта незаконная, и поэтому распространяться о ней не следовало. Вот Марковна и помалкивала, а мне вчера случайно проболталась.

В кадастровой службе никакого Петра нет – я проверил. Кто-то специально Марковну из дома выманил, причем этот кто-то знал о ее сломанном заборе и об истории с кадастровой службой.

– Занятно, – произнес Шубин. – А что, Марковна совсем одна живет? И родственников у нее никаких нет?

– Есть у нее племянник. Сам он в Питере живет, к тетке приезжает редко. Говорят, он в Ушкове школу оканчивал, но я в то время там еще не работал. Я видел его пару раз – мужик солидный, представительный, на «мерсе» ездит.

– На «мерсе», говоришь? Что же это он для своей тетки на новый забор не раскошелится?

– Это, конечно, не мое собачье дело, но я как-то слышал от Марковны, что племянник хотел справить ей новый забор и даже заказал его, но она отказалась, узнав, сколько он стоит. По ее мнению, нельзя так беспечно сорить деньгами. Марковна – тетка старой закалки. Знаю таких – они и подаренными им дорогими вещами не пользуются, и деньгами тоже – все в чулок складывают.

Впереди мелькнул знак «Ушково». Машина свернула с шоссе и покатила по ухабам узкой поселковой дороги. В последние дни заметно потеплело, и в Ушково приехали дачники.

– Прибавилось мне головной боли, – посетовал участковый. – В мертвый сезон здесь тишь да благодать – конфетка, а не участок!

Как только они подъехали к даче Эммы Львовны, из-за забора показалась голова бдительной Марковны. Пожилая женщина смерила прибывших настороженным взглядом.

– Ездят и ездят, ездоки, – проворчала она, но ее слова сыщики не услышали – их заглушил надрывный лай Жучки.

– Здорово, Марковна! Что-то ты, мать, нынче не в духе, я смотрю? – поприветствовал ее Иван.

– И тебе не хворать. Что это вы сюда зачастили? Все преступников ловите? Нашли кого-то уже, что ль?

– Нет пока.

– Ну, ищите, – благословила их Марковна. Она взяла ведро и направилась в огород, откуда наилучшим образом просматривался соседский участок.

Зайцев достал из кармана ключи и отворил тяжелую дверь дома Эммы Львовны.

«Хоромы – дай бог каждому», – подумал Шубин, разглядывая обстановку. Сам он жил в коммунальной квартире и дачу имел на шести сотках в непопулярном Синявине.

Светлая, с широченными окнами веранда, просторный холл, кухня – всюду уют и новая мебель; а вот и гостиная – в ней, судя по записям в протоколе, и обнаружили тело хозяйки.

– Как зовут племянника Марковны? – задумчиво спросил Анатолий. – У нас фигурант по одному делу тоже в Ушкове в школе учился.

– Андрей. Андрей Левашов.

– Надо же, какое совпадение, – нервно улыбнулся Шубин, не зная, к добру ли это или нет. – Когда он в последний раз здесь был?

– Я его видел в марте, и то не его самого, а его «мерс» во дворе у Марковны. Наверное, приезжал тетку с праздником поздравить. Об этом лучше у нее самой спросить.

После осмотра дома сыщики направились к соседке. Марковна их уже ждала, стоя в боевой позе (руки в боки) на крылечке.

– Зачем вам мой Андрюша? – подозрительно спросила она.

– Ты в субботу ничего не видела, так, может, твой племянник что-нибудь видел, он ведь приезжал к тебе, – с невинной улыбкой произнес Патрин. – Он мужчина серьезный, обстоятельный, его помощь нам бы ох как пригодилась!

– Да уж, Андрюша у меня молодец, выучился, в люди вышел, карьеру сделал! – гордо сообщила женщина. – Не было его здесь – у него в Ленинграде работы много. В последний раз он на Восьмое марта приезжал, подарил мне микроволновую печь. Красивая очень, с этим, как его… сенсорным управлением. Дорогущая, наверное!

– С сенсорным?! – изобразил удивление Иван. – Можно поглядеть?

– Пожалуйста. – Марковна впустила сыщиков в дом. Она открыла набитый до отказа старомодный комод и указала на среднюю полку. – Вот она, моя красавица.

– Класс! Не печка, а мечта! – восхитился Зайцев. – А отчего это она нераспакованная?

– Так сохранней будет, – объяснила хозяйка.

– Хороший у тебя племянник, раз такие шикарные подарки тебе делает.

– И не говорите. Он у меня умница, не то что у некоторых – у тех дети шалопутами выросли. – В глазах Марковны заплескались солнечные лучики – она очень любила хвастаться племянником. – Садитесь. Поди, устали с дороги? Сейчас я чайку приготовлю.

Хозяйка проворно сервировала стол посудой из серванта, достала из буфета конфеты и вафли.

– Я всегда знала, что из Андрея толк выйдет, несмотря на то, что учителя на него всякую напраслину наговаривали. Они считали, что если ребенок в интернате для дебилов учился, то на нем надо поставить крест.

Шубин от удивления чуть не подавился конфетой. Левашов учился в интернате для дебилов?! Хорошие, значит, там были учителя, если воспитанники успешными бизнесменами становятся.

Сестры Вера и Софья рано остались без родителей. Сначала их тянула бабушка, потом, когда старшая, Вера, подросла, весь груз забот лег на ее хрупкие плечи. Девочки были очень разными как внешне – Вера была крепко сбитой, кареглазой шатенкой с упрямо вздернутым носом, а Софья – тростинкой на тонких длинных ногах, белокожей и светловолосой, так и по характеру. Вера была серьезной и ответственной, как и полагается старшим детям, а Софья – беспечной мечтательницей, верившей в сказочных принцев. Не зря сказано в Священном Писании: «И все, что ни попросите в молитве с верою, получите». Сонечка молилась редко, только на Пасху, когда бывала в церкви, но верить в свои мечты не переставала никогда. Принц действительно в один прекрасный момент появился и увез юную Софью в Приморск, а Вера так и осталась в старых девах.

Муж, любящий и работящий, дом – полная чаща, у них даже был собственный автомобиль «Лада Самара» (роскошь по тем временам). Софья родила двух сыновей, это была счастливая семья. О таких говорят: жили долго и счастливо и умерли в один день.

Младшенький, Сережа, лежал в тубдиспансере. Потом Сережу выписали, и они всей семьей – мама, папа и брат – поехали его забирать. Перед самым поворотом к поселку, где находился диспансер, выскочил мотоциклист. «Лада» вильнула, пытаясь избежать столкновения, и врезалась во внезапно появившийся на дороге междугородный автобус. Автобус шел пустым, так что там никто не пострадал. А Софья вместе с мужем погибли. Их шестилетний сын отделался сотрясением мозга и парой синяков. Но душевное состояние мальчика вызывало тревогу – из прежнего счастливого малыша он превратился в замкнутого волчонка с тяжелым, как у каторжника, взглядом. В Приморске Левашовы жили одни, и никого из родни, кто присмотрел бы за осиротевшими детьми, не нашлось. Вера, узнав об этом несчастье, двинулась в Приморск. Жила она небогато и часто болела, но племянников бросить не могла. Она привезла их в Сестрорецк, в свою однокомнатную квартирку. Через месяц, вымотавшись из-за похорон и переездов, Вера слегла. Ее положили в больницу, а детей отправили в детский дом. Ей сказали, что она сможет их забрать, когда здоровье ей позволит за ними присматривать. Сергея определили в общую группу, а его брата, который так и не оправился после автокатастрофы, – в коррекционную.

Вернувшись из больницы, Вера узнала, что младшенького захотели усыновить. Сережа приглянулся бездетной интеллигентной паре. Черновы почти ежедневно приходили в детский дом. Они приносили детям подарки, общались с малышами. Десятки глаз смотрели на них с надеждой, каждый ребенок мечтал, чтобы его забрали «домой». Сережа об этом пока что не мечтал – он знал, что в детдом он попал не навсегда. Вот тетя Вера выздоровеет и заберет его. Правда, свою тетку он знал всего лишь один месяц и поэтому еще не привязался к ней. Он заметил, что мужчина и женщина, которые приходили к ним в группу и приносили подарки, относятся к нему как-то по-особенному, уделяют ему больше внимания, чем остальным детям. Сереже это нравилось – родители всегда уделяли ему внимание. В один из дней женщина присела перед ним на корточки и спросила: «Хочешь, я буду твоей мамой?» Она смотрела на него с такой теплотой и так нежно коснулась его волос, как прикасалась к ним его родная мама. Мальчик вспомнил материнскую ласку и расплакался. Женщина испугалась и попыталась утешить малыша, но он заплакал еще горше. Услышав его плач, вошла воспитательница, сразу верно оценила обстановку и велела посетительнице выйти.

– Хочу к маме! Пусть она будет моей мамой! – потребовал Сережа.

Обычно братьев стараются не разлучать и отдают на усыновление вдвоем. Кандидатам в родители сказали, что у Сергея есть брат, и будет лучше, если они возьмут обоих. «Но только у этого ребенка имеется некоторая особенность», – уклончиво сообщила директриса детдома. Трудностей пара не побоялась – они были готовы принять в семью и Андрея.

Андрей на контакт не шел. За все время пребывания в детском доме он почти не разговаривал. Усыновителей мальчик дичился – как ни старались Черновы, войти в доверие к ребенку им не удалось.

– Сережа очень хороший ребенок, без дурной наследственности, что среди наших воспитанников, увы, редкость, – сетовала директриса. – У большинства детей есть живые родители – пьянь или наркоманы, а кто и за решеткой сидит. Их и не усыновишь, потому что не все родители лишены родительских прав. А если и лишены, то им ничего не помешает появиться в жизни ребенка, когда тот вырастет. Конечно, в этом случае ребенку решать, но кто знает, как он поступит по отношению к вырастившим его людям, если свою родную мать увидит? Все это очень тонкая материя, все знать наперед нельзя! А Сережа – круглый сирота, у него даже бабушек-дедушек нет. Жаль его, и брата его тоже жаль. Андрею сильно досталось: на его глазах родители превратились в кровавое месиво. Из-за такого зрелища и взрослый человек с ума сойдет, не то что ребенок! Психиатр поставил ему очень плохой диагноз, реабилитационные процедуры мальчику назначил. Только тут никакими процедурами не помочь, разве что память ему начисто стереть. Тетка их, Вера Марковна, здоровьем слаба, в одиночку она детей не поднимет – вырастут голодранцами. Вы мне симпатичны, – призналась директриса Черновым, – и я бы хотела, чтобы мальчики попали к вам. Вы люди ответственные, ребенка хотите взять не ради забавы – это сразу видно. Уж поверьте, насмотрелась я на усыновителей, знаю, что говорю. Вы способны дать ребенку хорошее образование и обеспечить ему достойное будущее. Мы, конечно, стараемся делать все, чтобы наши воспитанники ни в чем не нуждались, но детский дом есть детский дом, и здесь взращивают отнюдь не самых успешных людей.

Братья все равно в разных группах будут жить: Сережа в общей, а Андрюша, пока идет восстановительный период, в коррекционной. И еще непонятно, насколько затянется восстановление его психики. Я поговорю с Верой Марковной насчет усыновления, может, она и согласится.

Хорошо одетая чета, уже не первой молодости, но еще и не старых людей, сидела в четырехметровой кухоньке за квадратным столом, придвинутым к потрескавшемуся подоконнику. На подоконнике одиноко скрючился кактус – остальные цветы засохли, пока хозяйка лежала в больнице. Из комнаты доносился детский голос – там играл с новой машинкой Сережа. Вера нарезала принесенный гостями ореховый торт и поставила его на стол, рядом с чашками из своего парадного сервиза. Она внимательно смотрела то на женщину – крашеную пепельную блондинку с интересными перстнями на ухоженных руках, то на подтянутого импозантного мужчину с благородной сединой в волосах. Гости держались скромно, но с достоинством, говорили красиво, на правильном русском языке. «Интеллигенция», – отметила про себя Вера. Директор детдома ей тоже сказала, что Черновы – люди интеллигентные.

– Я дам согласие на усыновление Сережи, но с одним важным условием. Вы не будете препятствовать общению братьев. Мальчики должны видеться не реже, чем раз в неделю.

Супруги согласились, они и сами считали, что родственные связи нужно поддерживать.

Сережа переехал в Ленинград, в большую просторную квартиру, где у него появилась своя комната – с детской мебелью, с веселыми обоями в разноцветных клоунах, с красивыми игрушками и яркими книжками. Игрушек было даже больше, чем прежде, когда они с родителями и братом жили в Приморске. А в остальном все стало как прежде: уютный дом, вкусная еда, прогулки в парке, сказка и поцелуй на ночь. Черновы полюбили его как родного, и Сергей очень скоро стал называть их мамой и папой. Вот только не было рядом с ним брата, с которым они всегда так весело играли.

По выходным Черновы садились в свою вместительную «Волгу» и ехали в Сестрорецк, повидаться с Андреем и с тетей Верой. Андрея из детского дома тетка забрала. Несмотря на то, что до полных семи лет ему оставалось три месяца, в Приморске он уже ходил в школу. В Сестрорецке в обычную школу мальчика принять отказались.

– К сожалению, он учиться у нас не сможет, – развел руками директор. – С программой не справится. Он же у вас совсем не разговаривает.

– Да он же и читать, и считать умеет! И стихи наизусть знает. Мне сестра-покойница об этом писала. До той аварии он очень общительным был.

– Мы работаем с тем, что есть сейчас, а не с тем, что было. Сейчас это – замкнутая личность, ребенок-тень. Достаточно взглянуть на записи в его медицинской справке. Сами подумайте, кем ваш Андрей станет в коллективе? Изгоем!

– Что же ему теперь, неучем оставаться? – раздраженно спросила Вера.

– Ну почему же сразу неучем? Для таких детей есть специальные учебные заведения – коррекционные школы. Ближайшая к вам… сейчас, минуточку, – директор полез в разбухшую, как на дрожжах, тетрадь, – на Приморском проспекте, в Ленинграде. Приморский, дом 86. Обратитесь туда, там вас должны принять.

– Приморский проспект?! Я не смогу каждый день ездить в Ленинград по два раза! А ребенка одного туда отпускать нельзя.

– Ну, – развел руками директор, – ничем не могу вам помочь. Правда, есть один вариант. Коррекционный интернат. Он находится у нас, в Сестрорецке.

– Интернат?! Это же почти детский дом! Представляю, кто там учится – дети алкоголиков!

– Не надо так сгущать краски. Там воспитываются разные дети, как и в других местах. В нашей школе, к сожалению, тоже далеко не все ученики – выходцы из благополучных семей. В интернате дети проводят только будни, а на выходных они живут дома, и вы сможете забирать ребенка не только на выходные, но и вообще, когда захотите. Воспитанников интерната кормят за государственный счет, им выдают одежду, книжки, тетрадки. По-моему, оптимальный вариант в вашем случае, – директор окинул оценивающим взглядом скромную одежду Веры, что не осталось незамеченным ею.

– Не нищие, сами справимся, – буркнула она.

Отдать Андрея в интернат все же пришлось. Классы были маленькими – по десять-двенадцать человек (чтобы легче было справляться с подопечными), программа облегченная, ее мог осилить даже самый последний дебил. В классе с Андреем как раз такие и учились – дети с диагнозами «отставание умственного развития».

Левашов понемногу стал адаптироваться в социуме, но стал каким-то злым и нервным. Он по-прежнему держался особняком и не шел на контакт. Брата с его новыми родителями Андрей прогнал. От вида довольного лица Сергея и от того, как он ластился к чужим людям, называя их папой и мамой, Андрея замутило. Перед его глазами встали родители, как живые: милая, красивая мама – совершенно не похожая на эту противную тетку; папа тоже куда лучше этого старого, чужого, пахнущего неприятным резким одеколоном мужика. Его брату все равно, что родителей больше нет – они в земле лежат, а он весел и беззаботен! Сергей их предал, и его он тоже предал, а поэтому он ему больше не брат. Предательство прощать нельзя, никому и никогда! Так считал Андрей в свои неполные одиннадцать лет. Он переходил из класса в класс, обучаясь по облегченной интернатской программе. Андрей неплохо читал, умел считать, но свои способности он скрывал. Это был его маленький вызов, брошенный всему этому несправедливому миру, отнявшему у него родных людей.

У Левашова появились друзья – компания мальчишек из соседнего интерната. Корпуса обоих интернатов, обычного и коррекционного, стояли рядом и имели общую спортивную площадку. Педагоги старались препятствовать появлению на площадке детей из разных интернатов, ибо ни к чему хорошему такие совместные прогулки не приводили – «нормальные» дети третировали коррекционных, считая себя выше «дебилов». «Дебилы» обижались, и завязывались драки. Но детей на привязи не удержишь, вопреки всем запретам, они нарочно искали встречи с вражеским корпусом – если не на спортивной площадке, так во дворе или на остановке рядом с интернатами. Андрей со своими одноклассниками дружбы не водил и гулял в одиночку. Как-то вечером его подкараулила ватага ребят из другого интерната. Они были немного старше, выше и сильнее. Четыре скалы окружили его со всех сторон, но не били – с усмешками говорили обидные слова, ожидая команды своего лидера. Андрей смотрел на них тяжелым взглядом волчонка и даже не пытался убежать. Ему не было страшно – все самое страшное он уже давно пережил. Заводила оравы, Сашка Рыжиков, не выдержав его взгляда, отступил.

– Оставим его, – произнес он тихо.

Мальчишки расступились, но Левашов уходить не спешил.

– Чего смотришь, вали, пока мы тебе шею не намылили!

Сашка вытащил из кармана игрушечный револьвер, заряженный пистонами, и приставил его ко лбу Андрея. Раздался оглушительный треск, в воздухе повисло едкое облачко дыма. Андрей закашлялся, вытирая выступившие от дыма слезы. Шпана заржала.

– Детский сад – штаны на лямках, – откашлявшись, прокомментировал Андрей. – С такими пестиками мы в садике в войнушку играли.

– Ну-ну, шкет, не зарывайся! Так можно и в лоб получить.

– Давай, попробуй! – и Андрей вытащил из кармана перочинный нож с тупым лезвием.

– Ты че, дебил, совсем спятил?! – Рыжиков попытался отобрать нож, но Андрей вывернулся и приемом, которому научил его отец, захватил руку противника, повалив его на землю.

Сподвижники заводилы хотели было надавать Андрею подзатыльников, но Сашка их остановил.

– Саня, – протянул он руку. – Подпольная кличка – Рыжий.

– Андрей. Кличка – Левый, – придумал он на ходу, для солидности.

С тех пор они стали друзьями-неразлей-вода. Дерзкий, смекалистый лидер Рыжиков стал для Левашова примером для подражания. Сашка – старше Андрея на два года, поэтому он был и умнее, и ловчее во всем, он всегда шел на шаг впереди, но держался с Андреем на равных, впрочем, как и с остальными членами своей шайки. Это особое искусство лидера: держаться на равных, но фактически быть выше всех на голову. Андрей восхищался его умением манипулировать людьми и втайне завидовал ему. Он считал себя умнее, потому что Рыжиков учился через пень-колоду, не из лени, а из элементарной тупости – он был не в силах справиться с математикой. Андрей же легко решал задачи из учебника средней школы на класс выше Рыжего. Но, при всех своих способностях, Левашов не умел так здорово ладить с людьми, как Рыжиков. Он знал, что надо сказать и как себя вести в той или иной ситуации, чтобы понравиться окружающим, но вот осуществить это на практике не мог – выходило это у него через силу и слишком уж фальшиво, так, что ему становилось противно смотреть на себя со стороны.

Когда Андрею пошел четырнадцатый год, Вере Марковне предложили поменять ее сестрорецкую квартирку на домик в Ушкове. Тихий дачный поселок неподалеку от Финского залива, сосновый лес – то, что ей нужно с ее астмой, место завхоза в школе плюс возможность устроить туда Андрея. Как она рассудила, мальчику нужен нормальный аттестат, а не выданный в интернате для слабоумных. Директор ушковской школы посмотрел сквозь пальцы на то, что ребенка хотят перевести к нему из коррекционного учебного заведения. «Если парень программу не осилит, зачислим его на класс ниже», – решил он.

Расставаться с друзьями было нелегко, но Андрей все понимал – надо, значит, надо, и так он несколько лет в «дебилке» дурака валял, поиграл – и хватит, к тому же через год его товарищи окончат свой интернат, и тогда он останется один.

Данные из ГИБДД поступили весьма оперативно. За последние полгода серебристые «Тойоты Хайлендер» фигурировали в шести эпизодах, за истекший месяц – всего один раз. Четырнадцатого апреля в полдесятого вечера в Невском районе была сбита насмерть молодая женщина – Виктория Грановская. Водитель, управлявший «Тойотой Хайлендером», с места происшествия скрылся. Номера его машины установить все же удалось, но они оказались липовыми.

Прежде чем отдать сводку Юрасову, Шубин пробежался по ней глазами.

Грановская? Эту фамилию он видел в деле Гамильтон! Кажется, Виктория была сожительницей Кожевского, она же подтвердила его алиби на время убийства Эммы Львовны. Опять Кожевский! Куда ни плюнь, всюду он.

В этот раз Феликса вызывать повесткой не стали, а поехали к нему домой, благо до Большой Зелениной недалеко. Звонить ему тоже посчитали излишним, чтобы ненароком не спугнуть – от подобных фруктов можно ожидать всего, что угодно.

Перед выездом Анатолий связался с коллегами, ведущими дело Грановской. Ничего интересного ему не сообщили, кроме того, что Викторию сбили возле дома, где они с Кожевским снимали квартиру. Она работала бортпроводницей и в тот вечер возвращалась из рейса.

Дверь квартиры, где проживал Феликс, приоткрылась. В дверном проеме появилась благородного вида старушка в аккуратном переднике. Она смерила оперативников царственным взглядом выцветших глаз и сняла дверную цепочку.

– Из милиции, значит, – заключила она. – Никак брошь мою нашли?

– Мы кражами не занимаемся. Нам нужен Феликс Кожевский. Он дома?

– Чем же вы там занимаетесь? За что вам только деньги платят? – заворчала Амалия Бенедиктовна. – Дома Феликс. Он у себя в комнате, сейчас позову.

Кожевский появился в коридоре в трикотажных домашних штанах и шлепанцах на босу ногу. По его заспанному лицу было понятно, что его разбудили.

– Собирайтесь, Феликс Михайлович. Вам надо проехать с нами.

Настроение у Кожевского было препоганейшим. Сначала все складывалось просто превосходно: Эмма выказала ему свою благосклонность, в перспективе замаячило место в ее фирме и все сопутствующие этому обстоятельству блага. Потом его жизнь вдруг пошла кувырком: убийство Эммы, хождения по допросам, несчастье с Викой… Вчера, чтобы заглушить душевную боль, он напился до зеленых чертей и рухнул спать. Проснулся, и вот вам пожалуйста – в доме милиция! Накатившая черная полоса никак не желала отступать – его, как преступника, везут куда-то на милицейской машине. Спасибо, хоть не в наручниках.

Голова гудела, сообщая владельцу о наступившем похмельном синдроме. Феликс сидел в уже знакомом ему кабинете за столом того же самого капитана, с которым он разговаривал в прошлый раз.

– Рыжиков, Гамильтон, Грановская… Не многовато ли вокруг вас трупов, господин хороший? – просверлил его взглядом Шубин.

– Я не знаю никакого Рыжикова.

– Это мы уже слышали.

– Я правда не знаю! О Вике мне сообщила ее мама, Раиса Александровна. Она позвонила и сказала, что Вику сбила машина. Это так чудовищно! Ей всего двадцать семь лет было. Хоть мы и расстались, но она все равно оставалась для меня дорогим человеком.

– Грановская подтвердила ваше алиби – и погибла. Очень вовремя ее сбила машина, вы не находите?

– Не убивал я Эмму! – в сердцах закричал Феликс. – Признаюсь, я попросил Вику сказать, что в тот день, когда убили Эмму, я был с ней дома. Мы с Эммой договорились, что проведем выходные у нее на даче. Я заехал в супермаркет за продуктами и поехал в Ушково. Когда я вошел к ней в дом – увидел ее лежащей на банкетке. Рядом стояли чашки – ее и гостя. Я решил, что ей стало плохо, подошел ближе и понял, что она мертва. Она была еще теплой, то есть получалось, что она умерла перед самым моим приездом! Мне стало страшно. Я сел в машину и быстро уехал.

– Почему вы следователю ничего об этом не рассказали?

– Испугался. Решил, что на меня подумают.

– В Ушкове вы ничего подозрительного не обнаружили? Если Гамильтон убили перед вашим приездом, значит, преступник находился где-то поблизости. В поселке народу мало, там каждый человек на виду.

– Кажется, был там один… Я его заметил на обратном пути. Он шел по тропинке, направляясь к шоссе. Очень похож на родственника Марковны. Но я не уверен, что это он, потому что видел его только со спины и подумал, что узнал его по походке.

* * *

Ноющая тупая боль не давала покоя. Поборовшись какое-то время с собственной ленью, он заставил себя подняться с постели, чтобы принять таблетку. Одна, как он знал, не помогла бы, и он проглотил сразу две. Днем по радио предупреждали о магнитных бурях, которые могут неблагоприятно отразиться на самочувствии метеозависимых людей. Лучше бы он не слышал этого проклятого прогноза, тогда, может быть, башка не трещала бы так, а то он ведь заранее настроился на худшее. Еще и полнолуние, для полного абзаца – Левашов посмотрел в окно и увидел на темном небе белую, как сахар, полную луну. В полнолуние у него тоже всегда болела голова. После той аварии, в которую он угодил в шестилетнем возрасте, у него начались мигрени. Сначала они были редкими явлениями, но с годами участились и теперь мучили его практически постоянно. Врачи разводили руками и говорили, что мигрень лечению не поддается, но ослабить боли и сократить частоту их возникновения возможно. Для этого необходимо в первую очередь пройти тщательное обследование и сделать томографию головного мозга, после чего, в зависимости от результатов, ему назначили бы лечение. Врач сразу предупредил, что лечение будет долгим, с массой ограничений и побочными действиями, как то: сонливостью, рассеянным вниманием, невозможностью водить автомобиль и долго сидеть перед монитором компьютера. То есть как минимум год он не сможет работать. Не работая, он, конечно, с голоду не умрет. Андрей понимал, что здоровье – одно, и все такое, но оставить сейчас свой бизнес без присмотра он не мог. Вот потом, после реализации проекта и заключения пары важных сделок, пожалуй, можно будет на время отойти от дел… Имелся и еще один нюанс. Во время обследования может всплыть его психическое расстройство – диагноз, поставленный ему после аварии детским психиатром, никто не отменял.

Андрей лег в постель. Через двадцать минут таблетки должны подействовать, и головная боль пройдет. Но вот как заглушить другую, гораздо более сильную боль, от которой уже много лет мучилась его душа? От нее лекарства еще не нашли, и вряд ли когда-нибудь его придумают. В тот далекий солнечный день в начале октября раз и навсегда перевернулась вся его жизнь.

В городе падали листья. Золотые, красновато-зеленые, оранжевые – лес, в гуще которого находился тубдиспансер, был сказочно-прекрасным. Здесь росло множество кленов – целая аллея, и Андрей всю дорогу предвкушал, как они с братом будут по ней бегать, обсыпая друг друга листьями, а потом они и для мамы соберут букет – из самых красивых листьев. Но ничему этому не суждено было случиться – они не доехали десятка метров. Отец лежал на руле с разбитой головой, мама – на сиденье, с осколками стекла на окровавленном лице и груди. Какой-то мужчина вытащил его из покореженной машины, а потом приехала «Скорая» и увезла его в больницу.

Они с братом и приехавшей на похороны тетей Верой стояли на кладбище. Сережка робко положил сунутые ему кем-то хризантемы на свежую могилу родителей, Андрей положил букет из красных кленовых листьев. Эта картина накрепко врезалась в его память, как он ее ни гнал потом. Андрей очень хотел все это забыть, но не мог. Будь такое возможно, он оставил бы в своей памяти только то, что было до аварии – светлый, переливающийся цветными узорами радостный мир детства.

Андрей трепетно хранил в душе их игры в парке, семейные обеды, прогулки по городу и поездки на пляж. Они с отцом плескались в море, а мама сидела на берегу в своей широкополой шляпке и в апельсинового цвета купальнике. Мама не купалась, она заходила в воду только по колено, а когда подкатывали белые барашки волн и обрызгивали ее с головой, она смешно морщилась и торопилась вернуться на берег. Папа по очереди катал братьев на своих плечах и учил их плавать, а потом, во время перекуса, когда мама раскладывала на покрывале прихваченную из дома снедь, они с братом играли в саперов, раскапывая зарытые в песок руки друг друга.

Он любил вспоминать маленькую девочку с щербинкой между зубов. Катя – его первая любовь, самая чистая и настоящая. Она стояла на школьной линейке с бордовыми гвоздиками в руках и с огромным ранцем, придававшим ей крайне беззащитный вид. Когда ребята начали дарить цветы учителям, Андрей подошел к Кате и протянул ей свой букет. Они попали в разные классы: Андрей – в «А», Катя – в «Б», и поэтому виделись редко. На переменах они ходили, держась за руки, и за это их дразнили женихом и невестой.

Все последующие годы своей жизни Левашов ее помнил. Живя в интернате, он мечтал, что, когда вырастет, обязательно ее найдет, и они поженятся. Катиной фотографии у него не было, и он, как сумел, карандашами нарисовал ее портрет, поместил в гибкую пластиковую рамочку и всегда носил ее с собой, в нагрудном кармане.

Однажды они с Сашкой сидели на берегу Разлива и жарили на костре картошку. Они часто сюда удирали, обманув воспитателей. Сашка подул на угли, чтобы ярче разгорелся огонь. Зола посыпалась на расстеленную куртку Андрея. Сашка принялся трясти куртку и вытряс Катин портрет. Андрей быстро его поднял, бережно очистил от золы. В тот вечер, под мерное потрескивание костра, глядя на розовый закат, он, смущаясь, поведал товарищу свою тайну. Андрей думал, что Сашка будет над ним смеяться, но приятель смеяться не стал, наоборот, поддержал его и заговорщически сообщил, что ему тоже нравится одна девочка. С тех пор Андрей проникся к Сашке доверием.

Рыжиков был в его глазах классным пацаном. Он лучше всех играл «в землю» своим легендарным ножом. Ножик этот, по словам Сашки, был заговоренным на удачу и поэтому никогда не подводил своего владельца. С деревянной ручкой, поверх нее приклеено органическое стекло. Сашка сам сделал этот ножик и очень им гордился. Андрею не нравилось числиться во втором эшелоне. Он натренировался в метании ножичка так, что будь здоров, и сумел-таки обыграть Сашку. На кон был поставлен Сашкин нож. «Выиграл – получи! – Рыжиков умел проигрывать с достоинством. – Я только дарственную надпись на нем сделаю: «Победителю от побежденного», как принято у волошу». Все знали о Сашкином увлечении африканскими диалектами, это был еще один предмет его гордости. В «нормальном» интернате учителем труда работал бывший спецназовец, который по долгу службы объехал полмира, он побывал во многих «горячих точках», в том числе и в Африке, где свирепствовали эпидемии страшных болезней. В интернат он пришел, уже став инвалидом. Все, чем он жил, – это выпивка и Африка. Трудовик, будучи в трезвом состоянии, с упоением читал обо всем, связанном с Черным континентом, раздобывал книги и журналы с заметками на африканскую тему. Он пытался заразить своим увлечением и ребят, на уроках по изготовлению табуреток он рассказывал им о традициях разных африканских племен. Ребята слушали, но из-за тяжелого характера учителя его многие побаивались. Рыжиков был единственным, кто ходил к трудовику и вне уроков – на «африканский факультатив». Левашов тоже хотел приобщиться к африканской культуре, но в их интернат чужих не пускали.

Они встретились после окончания школы. Рыжиков вернулся из армии возмужавшим, с налетом суровости на своем все еще детском лице. Он разыскал Андрея, когда тот, едва окончив школу, пытался встать на ноги. Сашка затевал свое дело и нуждался в толковом помощнике. Рыжиков не стал поступать в институт, потому что, во-первых, учебу он не любил, а, во-вторых, он считал, что «корочки» нужны лишь тем, кто работает на чужого дядю. Явный лидер, Сашка не сомневался, что будет работать только на себя. Начинали они с Рыжиковым с крошечной фирмочки, занимавшейся ремонтом квартир. Появились деньги, фирма росла – Сашка имел фантастическую способность притягивать людей. Он собрал вокруг себя команду единомышленников и вел ее за собой к процветанию. Потянулась вереница заказов – казалось, клиенты появляются сами, как грибы. Рыжиков много путешествовал, пропадал на встречах и фуршетах, чем вызывал раздражение у своего партнера. Левашову казалось, что приятель ничего не делает, лишь праздно шатается по вечеринкам, где хлещет шампанское и пялится на баб, в то время как он сам пашет, как лошадь. Андрею было невдомек, что судьба самых выгодных сделок решается именно на фуршетах, за пресловутым бокалом шампанского. Чем дальше, тем больше Рыжиков выводил его из себя. Андрей жаждал сам руководить компанией, но понимал, что не справится, – он в отличие от Сашки не умел управлять людьми, поэтому ему больше ничего не оставалось, как только довольствоваться положением правой руки. Из-за нехватки опыта у компаньонов что-то не срослось, и их бизнес провалился в тартарары. Но Рыжиков не унывал – он с утроенным усердием принялся за работу, и вскоре на свет появилась туристическая фирма «Удача». Андрей, к тому времени окончательно разочаровавшийся в друге детства, связываться с ним больше не хотел, но другого выхода у него не было. Оборотистый Сашка предлагал сотрудничество на неплохих условиях, в то время как рынок труда мог предоставить лишь работу за сущие гроши. «Только теперь бизнес – поровну, и я тоже буду директором», – выдвинул другу ультиматум Левашов. Против должности директора для своего компаньона Рыжиков не возражал: «Будь хоть премьер-министром», – покладисто согласился он. Поторговавшись по поводу долей в бизнесе, партнеры пришли к консенсусу. Так они и работали: Рыжиков налаживал контакты и приводил клиентов, Левашов отвечал за воплощение проектов в жизнь. Андрей к тому времени получил диплом экономиста, он прекрасно разбирался в финансах и вообще был человеком умным, за что Сашка его и ценил.

Если бы Андрей не контролировал финансовые потоки, он бы ни на минуту не усомнился бы в том, что партнер его надувает. Но бухгалтерия «Удачи» для Левашова была прозрачна, как воздух в сосновом бору, поэтому в денежном вопросе придраться было не к чему.

Все равно Левашов его подозревал. Андрея теперь бесило в Рыжикове все: его барские манеры и щенячья любовь сотрудников, в которой он просто купался. Андрей находился на равной с Сашкой должности директора, но коллектив его не почитал – с ним вежливо здоровались, прощались, присылали ко дню рождения открытки с парой сухих строк, и все. А Рыжикову они все заглядывали в рот, при его появлении их лица освещались улыбками, после возвращения из деловых поездок его встречали, словно спортсмена, приехавшего обратно на родину с олимпийским «золотом».

Однажды к Левашову в гости зашел институтский приятель. Выпили, разговорились об отдыхе и путешествиях. Оказалось, что приятель собирался в Африку, и это была его мечта, потому что он увлекался Африкой с детства. Андрей вспомнил о ноже, выигранном им у Рыжикова. Сашка, всегда желавший «выпятить» на людях свою уникальность, нанес на рукоятку некие каракули, утверждая, что это надпись на языке одного из африканских племен. Андрею захотелось его разоблачить, и он показал ножик гостю. Как ни странно, гость каракули на ноже прочитал, только значили они отнюдь не заявленное Рыжим «победителю от побежденного», а нечто такое…

Андрей ощутил закипавший в душе вулкан злости, ноздри его расширились, как у ретивого жеребца. Все, дождался! Это был тот самый толчок, о котором ему говорил психиатр, а позже предупреждала прозорливая Гамильтон. Ей удалось разглядеть в натуре Андрея спящую до поры до времени агрессию, способную впоследствии вырваться наружу. «Я не специалист и могу ошибаться, но такие случаи запускать нельзя, ибо они подобны оставшейся после войны мине – лежит она себе в земле, никем не замеченная, пока ее кто-нибудь не зацепит. Я могу порекомендовать тебя хорошему врачу. Светило в области психиатрии, к нему на год вперед записываются, но по моей протекции тебя примут сразу». Андрей тогда только отмахнулся – он был очень упрям и самоуверен. Да, об этой своей особенности он знал, помнил диагноз детского психиатра, более того, он чувствовал, что порою с ним творится что-то не то, но он умел контролировать свое состояние. Раньше справлялся и теперь, став уже зрелым мужчиной, справится без всяких докторов.

До заброшенного поля его души, можно сказать, добрался экскаватор и копнул ковшом, задев старую мину. Управлять своими эмоциями Левашов больше был не в состоянии.

Ему было обидно не столько за Катю, сколько за самого себя. Сашка с благороднейшей миной на своей бессовестной морде исподтишка над ним посмеялся! Он виртуозно отомстил ему за поражение, оставил в дураках!

К Кате Андрей больше не испытывал прежних трепетных чувств. Мечта о встрече с первой любовью сбылась неожиданно, но совершенно не так, как ему представлялось, тем самым перестав быть мечтой. Катя шла по центру города вдоль сверкающих витрин магазинов, она торопилась на работу и ничего не замечала вокруг себя. Андрей шел по другой стороне улице, он тоже спешил на работу, но это не мешало ему обозревать прекрасных девушек, надевших в начале лета легкие платьица и маечки с шортами.

Катя подошла к пешеходному переходу и, когда светофор мигнул зеленым глазом, сама того не подозревая, двинулась навстречу своей судьбе. Судьба тоже шагнула на «зебру». Красивая, стройная, ростом выше среднего – от прежней Кати в ней остались одни только отчаянно-синие глаза и обворожительная щербинка между зубов. Но все равно он ее узнал. Удивленно распахнутые глаза, добродушная улыбка, несколько слов и обмен телефонами. Загорелся желтый свет, прогоняя их с проезжей части.

Катя расцвела и превратилась в очаровательную девушку, но это уже была не та маленькая беззащитная девочка, в которую он влюбился в первом классе. Слишком серьезная и самостоятельная, очень целеустремленная, Катя много работала, чтобы занять свое место под солнцем. В этом они с Андреем были похожи – ему тоже пришлось начинать с нуля, без родительской поддержки. А Андрею хотелось видеть Катю слабой «домашней» женщиной, нуждавшейся в мужской опеке. Она была хороша, но, увы, уже не являлась его идеалом. Между ними все же возник роман. Они встречались примерно раз в неделю, по выходным, чтобы развеяться после работы. Иногда они выезжали за город, ходили в кино. Катя матримониальных планов не строила, ее прежде всего интересовала карьера. Ей было необходимо сначала обеспечить себе надежный фундамент, а уж потом можно задуматься и о создании семьи. Она принадлежала к тем немногим женщинам, которые вовсе не боятся не успеть сделать самое главное и, зачастую, единственное дело в своей жизни: выйти замуж и родить детей.

Место для убийства и оружие Андрей Левашов выбрал не случайно. Согласно его представлениям, Сашка должен был получить обратно свой нож там же, где он Андрею его вручил – на берегу Разлива. Это была их тайная явка, о которой знали только свои – члены их интернатовской шайки. В высокой траве, под шелест волн они с пацанами собирались там после ужина, сбежав от бдительных воспитателей – посидеть, покурить и обсудить все волновавшие их, казавшиеся вселенскими вопросы. Разлив был посвящен в их детские секреты, камыши тихо шуршали, перешептываясь с ветром, обещая ребятам хранить молчание. Выманить туда Рыжикова оказалось несложно. Он немного удивился предложению Андрея – пройтись по памятным местам, но ломаться не стал в силу легкости характера.

Они приехали в Разлив, вышли из своих машин и двинулись пешком к берегу. Сашка присел на корточки, потрогал ладонью воду.

– Холодная, сволочь! А ведь в интернате мы уже в апреле купались. А слабу сейчас искупаться?

– Сейчас я только на океан купаться езжу.

– Вот и я только в океане купаюсь. Забурели мы с тобой, – сказал Рыжий, поднимаясь с корточек.

– Я хочу вернуть тебе нож, – сказал Андрей.

Рыжиков обернулся, в его глазах мелькнуло удивление – он не понял, о чем идет речь. Левашов отмерил десять шагов и достал нож.

– Вот этот. Но все равно, я был и остаюсь победителем, потому что у меня меткий глаз и твердая рука! Сейчас ты в этом убедишься!

Нож вонзился точнехонько в переносицу, и Рыжиков мешком повалился в камыши, так и не успев ничего понять. Но это было неважно – Андрей свершил акт мести, оставив в неведении своего врага, так же, как когда-то с ним самим поступил Сашка. Это было даже приятнее, чем если бы он произнес помпезную речь, растолковав Сашке мотивы своего намерения. Молчаливая месть дает ощущение собственного величия – сильные мира сего не объясняют своих поступков! Рыжиков умер в неведении, как букашка, раздавленная дорожным катком.

Андрей возвращался в город с легкой грустью и удивительным спокойствием на сердце, словно он и не совершал никакого убийства или же это являлось для него делом привычным. Позвонил Сергею, убедился, что он все еще «отсвечивает» в ресторане, уточнил гастрономические подробности, чтобы его показания потом звучали убедительно. Он не сомневался, что окажется первым в списке подозреваемых, поскольку они с Рыжиковым имели тесные финансовые связи, поэтому и позаботился о своем алиби заранее. Левашов справедливо рассудил, что о наличии у него брата, похожего на него, как две капли воды, не подумает никто. Они с Сергеем давно не общаются, носят разные фамилии, у них даже год рождения не совпадает – Андрей родился тридцать первого декабря, на семнадцать минут раньше брата, и оказался старше его на год, а Сергей появился на свет уже в следующем, новом году.

Почву он начал подготавливать заранее, за месяц вперед. Навел справки о брате – тот работал на средненькой должности, каким-то менеджером, жил на окраине и ездил на старой «консервной банке». В общем-то, этого и следовало ожидать – такие люди, как Сергей, только при посторонней помощи способны держаться на плаву. При этом им всегда кажется, что они что-то собой представляют. Еще и других пытаются поучать или облагодетельствовать! Андрей вспомнил, как в восемнадцать лет, когда он был нищим разнорабочим в драных штанах, к нему вдруг явился братец со своей спасительной миссией. Сергей был уверен, что без денег своего приемного папаши он пропадет. Но жизнь расставила все по своим местам, и теперь он, Андрей, ее хозяин, а Сергей – слуга. Видок у брата, когда они встретились вновь, был неважный. Было заметно, что он пытается сохранить хотя бы внешний облик прежнего, вполне благополучного человека: тщательно бреется, опрятно одевается, и одежда его – не самого паршивого качества. Глядя на него, даже можно было подумать, что он – предприниматель средней руки или занимает руководящую должность в каком-нибудь акционерном обществе. Но все это перечеркивали пришибленный взгляд и скептически поджатые губы неудачника. «Так он мне все дело завалит! У ресторанных работников глаз наметанный – они сразу вычисляют социальное положение клиентов», – опасливо подумал Андрей. Он все-таки решил рискнуть. «Случайно» наткнулся на Сергея, когда тот возвращался из магазина с прикупленной картошкой, просвечивавшей сквозь пластиковый пакет. Трогательная сцена встречи двух братьев омрачилась категоричной нехваткой времени у старшенького – он торопился «по неотложным делам», но обещал вскоре Сергею позвонить. Левашов слово свое сдержал. Он позвонил брату через неделю и предложил встретиться в милом немецком ресторанчике на площади Победы.

* * *

– Левашов учился в Сестрорецке, в интернате, расположенном рядом с интернатом Рыжикова? Любопытно, – произнес Тихомиров, выслушав рассказ Шубина. – Наверняка они еще тогда же и познакомились. Только почему же Левашов нам сказал, что познакомился с погибшим в бане, уже после окончания учебы?

– Может, он не хотел, чтобы нам стало известно о его учебе в интернате для умственно отсталых?

– Что же, это понять можно. Вот что: нужно к брату Левашова наведаться. Может, он нам что-нибудь полезное расскажет. Хоть они и выросли в разных семьях, но все-таки они братья.

Получив ответ на запрос данных о Сергее Чернове, Шубин прочитал его дважды, но так и не понял, что же его смущает. Фамилия, имя, отчество, год и место рождения, регистрация, место проживания, место работы – ничего экзотического в этих данных вроде бы не было, но они все равно почему-то резали ему глаз.

– Тоха, – обратился он к товарищу, – взгляни, ничего странного не замечаешь?

– Приморск, – сразу сказал Юрасов. – Абрамова тоже родом из Приморска. Чернов Сергей Владимирович – это кто?

– Брат Левашова.

– Почему у них фамилии разные? Не родные, что ли?

– Родной. Сергей взял фамилию приемных родителей.

– Ни хрена себе! Ты посмотри, когда он родился – первого января семьдесят восьмого года. А Левашов – тридцать первого декабря семьдесят седьмого. Близнецы, мать их!

Сергей Чернов сидел в кабинете следователя, куда его вызвали для дачи показаний. Он еще не понимал, что произошло, а стражи порядка ему ничего толком не объяснили. Сергей только понял, что расследуют убийство какого-то Рыжикова, о котором он ничего не знал. Его подробно расспросили, как он провел день семнадцатого апреля. Обычно Сергей не помнил, что и когда делал, так как каждый его день походил на другой, словно бы сливаясь в один, бесконечный. Но ту субботу он запомнил хорошо, потому что в тот день они с Андрейкой должны были встретиться. Сергей подробно рассказал о своем походе в «Пауланер» и даже перечислил закуску и сорта пива, которые он заказывал.

– К сожалению, Андрей приехать так и не смог. Но я все понимаю – он человек деловой, времени у него мало, собственный бизнес от предпринимателя требует полной отдачи.

Тихомиров смотрел на Сергея с кривой улыбкой. Чернов был очень похож на своего брата – тот же рост, телосложение, черты лица. Только от Левашова исходили внутренняя сила и уверенность, а его брат держался так, словно вечно чувствовал себя в чем-то виноватым.

Алиби Левашова рухнуло, как пирамида из костяшек домино, когда из нее вытащили одну косточку. По заданию Тихомирова оперативники еще раз тщательно проверили Андрея Левашова. Он попытался отовраться и сообщил, что вначале дал ложные показания, чтобы получить алиби. Но Рыжикова он не убивал, в ту субботу весь день просидел дома.

– Почему же вы тогда на встречу к брату не пришли, сославшись на свою занятость?

– Вряд ли вы меня поймете… Мы с Сергеем давно не виделись, я был на него обижен. Когда мы случайно встретились на улице, я подумал, что нужно восстановить родственные отношения, и назначил встречу. Но перед самым выходом я понял, что мне тяжело будет вновь его увидеть. Я не хотел ворошить старое.

Слова Левашова звучали неубедительно, но следователь все же занес их в протокол. Тихомиров же не поверил ему с самого начала, впрочем, как и любому другому подозреваемому.

– Были ли вы знакомы с Екатериной Абрамовой?

– С Абрамовой? – переспросил Андрей. – Распространенная фамилия… Нет вроде бы.

– Нам стало известно, что вы с ней вместе учились в первом классе.

– Да? Ну, может быть. Я уж и не помню, с кем учился. Со мной через месяц после зачисления в школу случилась травма головы. Из нее тогда могло вылететь и мое собственное имя, не то что имена одноклассников.

– Понятно, – вздохнул следователь – Левашов явно пытается валять дурака. – После школы вы с Абрамовой не встречались?

– Нет.

– Она, между прочим, переехала из Приморска в Петербург.

– Все едут в большие города.

– Ваша тетя, Вера Марковна, вспомнила, что десять лет тому назад вы приезжали в Ушково вместе с Екатериной Абрамовой. Она узнала ее по фотографии.

– Ну… Если бы вы мне ее фото показали, я, может быть, и вспомнил бы ее. Я не запоминаю наизусть данные всех своих девушек. А вообще я не понимаю, к чему вы клоните?

– К тому, любезнейший, что Екатерина Абрамова была найдена мертвой в овраге около Выборгского шоссе. Некто неустановленный заехал за ней после фуршета на автомобиле «Тойота Хайлендер» серебристого цвета. Этот же автомобиль незадолго до убийства проехал мимо поста ГИБДД по Выборгскому шоссе. У вас ведь есть «Тойота Хайлендер»? – следователь скорее утверждал, чем спрашивал. Оперативники уже установили, что, кроме «Мерседеса», на имя Левашова зарегистрирована и серебристая «Тойота».

* * *

Это случилось десять лет тому назад. Андрею всегда нравилась их соседка из Ушкова – обаятельная, образованная, утонченная женщина. Эмма Львовна очень интересно обо всем рассказывала, и вообще с ней было весьма приятно скоротать время. Левашов охотно ходил к ней в гости поболтать за чашечкой кофе. Гамильтон любила общаться с молодежью, к ней часто приезжали ее студенты или другие знакомые. Преимущественно все ее гости были молоды. «Общаясь с молодежью, я и сама чувствую себя молодой», – кокетничала она. Андрей никогда не интересовался, сколько Эмме Львовне лет, но, судя по тому, что у нее был взрослый сын, уже давно и счастливо проживавший в Америке, выходило, что не меньше полтинника, причем для такого возраста она слишком уж хорошо выглядела.

Эмма Львовна не раз говорила Левашову, что ее давно беспокоит его душевное состояние. Он отмахивался, ссылаясь на какие-то мелкие проблемы, которые имеются у каждого человека. Но ему было приятно участие этой женщины. В один из вечеров Гамильтон предложила провести с ним сеанс. Она ввела его в гипнотическое состояние, находясь в котором, Андрей должен был рассказать о том, каким он видит свое идеальное будущее. Это занятие ему понравилось. Он с удовольствием погрузился в мир грез, где представил себя успешным бизнесменом. У него имелись: черный «Мерседес», просторная квартира в центре, красивый офис, собственный кабинет с табличкой «директор» и длинноногая секретарша в приемной. Андрей не только все это себе представил, но и почувствовал, что так и есть на самом деле. Он ходил по комнате, словно по офису, и давал указания «секретарше»; садясь в кресло, он ощущал себя за рулем своего «Мерседеса». Он «увидел» Рыжикова. Тот почему-то шлялся по его офису и чувствовал себя там очень вольготно. Сашка раздражал его своими тупыми замечаниями и сладкой ухмылкой. Когда в картине будущего Андрея появился образ Сашки, Эмма Львовна начала задавать Левашову вопросы об их отношениях. Андрей что-то говорил, вспоминая их общее детство, затем перешел к настоящему – сказал, что они с Рыжиковым организовали мастерскую по ремонту квартир, и заверил ее, что их сотрудничество временное – он не собирается работать бок о бок с Сашкой всю свою жизнь.

Потом картинка сменилась. Андрей увидел себя на берегу озера, там, где они в детстве жарили картошку. Рядом стоял Сашка (опять он!) с неизменной ухмылкой на своем противном лице. В руках у Андрея вдруг оказался нож, только что подаренный ему Рыжиковым. Недолго думая, он метнул нож Рыжикову прямо в лоб, и эта дурацкая ухмылка исчезла…

– Все не просто так, Андрей, – встревоженно произнесла Эмма Львовна, прекратив сеанс. – Будет лучше, если ты обратишься к специалисту.

Андрей и сам не ожидал такого поворота. Сашка, конечно, его бесил, иногда Андрею хотелось его просто придушить, но ведь в реальности делать этого он не собирался.

В тот раз в гостях у Эммы Львовны была и Катя, которую Андрей привез с собой – хотел ее познакомить с «чумовой теткой» Гамильтон, и еще одна девушка – совсем молоденькая, по имени Вика. Девчонки присутствовали при его «погружении в грезы» и стали свидетельницами еще не состоявшегося тогда убийства.

В марте, когда Левашов приехал к Ушково поздравить тетку с Международным женским днем, он ненадолго зашел и к Эмме Львовне с букетиком роз. Как всегда, она налила ему чашку кофе. Потекла светская беседа. Ничто не предвещало беды. И тут Гамильтон вдруг завела речь о том давнем случае, когда она проводила с ним сеанс. Как выяснилось, она ничего не забыла. Более того, она до сих пор считала: весьма велика вероятность того, что однажды Андрей потеряет контроль над собой, и его скрытая агрессивность вырвется наружу. И ей показалось, что этот момент уже скоро наступит. Она еще раз попыталась порекомендовать ему доктора. На этот раз Андрей вспылил. Он довольно-таки резко ответил, что не нуждается ни в ее советах, ни в лечении.

Гамильтон лишь покачала головой – его раздражение еще больше убедило ее в собственной правоте.

Андрей не переставал удивляться проницательности Эммы Львовны. «И откуда только она все знает?! У нее не мозги, а компьютер, не глаза, а рентгеновский аппарат, и в голову вмонтирован детектор лжи», – злился он, покидая гостеприимный дом Гамильтон.

Он почти в точности воплотил в жизнь все, что представлял себе во время того сеанса: у него теперь есть черный «мерс», квартира, правда, не в самом центре, но тоже в хорошем районе, директорский кабинет в респектабельном офисе и секретарша с модельным обликом.

А сейчас… сейчас он собирался убить Сашку – в точности так, как тогда увидел в своем трансе. Надо же было этой чертовой бабе вытащить из его подсознания ту давнюю ненависть к Рыжикову и желание с ним расправиться, он ведь тогда за собой даже не заметил ничего подобного!

Если под него начнут копать и приедут в Ушково, они обязательно поговорят с Эммой Гамильтон, и она его непременно им заложит. Андрей живо представил себе, как Эмма Львовна на него «стучит»: «Я, конечно, могу ошибаться, но думаю, что у Андрея имелась предрасположенность к убийству товарища. Помню, как десять лет тому назад он у меня на даче… – и так далее. – А в последнее время вероятность выхода агрессии из-под его контроля возросла», – скажет она…

С Гамильтон он расправился легко. Заблаговременно, представившись тетушке под чужим именем, отослав ее в Смолячково посмотреть несуществующий забор, Андрей отправился к соседке. Ничего не заподозрив, Эмма Львовна впустила его в свой дом. Как всегда, улыбаясь, усадила за стол и отправилась готовить кофе. Судя по стоявшей на столе посуде, она недавно кого-то принимала. «Девочка приходила. Ты ее даже знаешь, это Вика. Ах да, ты, наверное, уже и забыл ее». Они мило пощебетали обо всякой ерунде. Улучив момент, когда хозяйка отлучилась в кухню, чтобы добавить в вазочку печенья (он нарочно налегал на печенье, чтобы оно побыстрее закончилось), Андрей подсыпал в ее чашку яд. Когда Эмма Львовна скончалась, он заменил свою чашку на грязную, которую нашел в кухне.

Вику он убивать не собирался. После того сеанса на даче они больше никогда не виделись, и с ней его ничего не связывало, так что милиция на нее не вышла бы. Но, торопясь покинуть Ушково, Андрей вдруг увидел ее. Она топталась на остановке, ожидая автобуса, и, должно быть, тоже его заметила. И, возможно, даже узнала. Расследуя убийство Гамильтон, милиция обязательно выйдет на Вику, побывавшую у Эммы незадолго до ее смерти. А она расскажет, что он был в Ушкове.

Чтобы не светиться, Левашов приехал в поселок не на своем автомобиле. Обратно он добирался на попутке, ехавшей в Зеленогорск. В Зеленогорске он дождался автобуса, на котором приехала Вика. Прошел за ней в вагон электрички, где без труда затерялся среди многочисленных пассажиров. Он проследил за ней до самого ее дома. Затем поздним вечером сбил ее «Тойотой» с поддельными номерами.

Катю тоже следовало убрать. Она – не Вика с ее ветром в голове, она еще тогда все про Андрея поняла – с подачи Гамильтон. И, хотя они с Катей уже давно расстались, но кто знает, с какой стороны примутся копать сыскари? Может, Катя с Эммой Львовной общения никогда не прерывала? Десять лет тому назад Катя просто пришла от Гамильтон в восторг. И самой Эмме Катя тоже понравилась.

Андрей знал, что у Кати имеется собственный салон одежды. О конкурсе «Бизнесвумен» он прочитал в Интернете. Конкурс широко обсуждался в деловых кругах. На портале конкурса значился список участниц, за которых предлагалось голосовать. Там же вывешивались промежуточные результаты. Катя вышла в финал и должна была участвовать на последнем состязании, которое заканчивалось ночью. Андрей имел представление о подобных мероприятиях. Обычно они завершались обильными возлияниями. Это было ему на руку. Он подъехал к бизнес-центру, отметив про себя, что он располагается поблизости от дома Рыжикова. Впрочем, все приличные бизнес-центры размещаются в центре, где предпочитал проживать и Рыжиков.

Маячить у самого бизнес-центра было опасно, но другого шанса у него не имелось. С Катей следовало покончить побыстрее. Все осложнялось тем, что она вечно чем-то занята, так что встретиться с ней в каком-либо удобном месте – весьма затруднительное дело. На его удачу, освещение в том переулке, где находился бизнес-центр, было весьма слабеньким, а разрытая канава отсеивала всех желавших припарковаться поблизости. Надо быть просто первоклассным водителем, чтобы удачно маневрировать между колдобинами, рискуя повредить подвеску в машине. Андрей водил машину уверенно и не боялся за свою уже пострадавшую в недавнем ДТП «Тойоту». Вмятину, образовавшуюся на капоте автомобиля после его наезда на Вику, уже выровняли «свои» спецы, не имевшие привычки задавать лишние вопросы. Кроме того, на автомобиле появились другие номера, тоже поддельные. Разъезжать с ними по городу было опасно, но, учитывая, что он водил машину аккуратно и его крайне редко останавливали сотрудники ГИБДД, рискнуть стоило.

Катя вышла около полуночи, необыкновенно красивая, со светившимся от счастья лицом. Всю дорогу она задорно смеялась, ее хмельные глаза ярко блестели. Это была уже не та Катя, которую он знал когда-то: не беззащитная маленькая девочка и не навьюченная работой ломовая лошадка, упрямо продвигавшаяся к своей цели, сомневаясь и в успехе, и в самой себе. Рядом с ним сидела сильная, раскованная молодая женщина, и она четко осознавала, что у ее прекрасных ног лежит весь мир. Она была настоящей королевой, и даже корона, украшавшая ее голову, была здесь ни при чем. От Кати исходила энергетика уверенности в себе и ощущение победы.

Провод от наушников затянулся на ее шее так неожиданно, что она даже не успела понять, что умирает. Андрей остановился на глухом участке шоссе, вынес из машины Катю и ее вещи и спрятал в овраге, который совершенно не просматривался с дороги.

* * *

– Павел Аркадьевич, тем кольцом с рубинами, которое вы изготовили из броши, интересовалась милиция. Его обнаружили в кармане у убитого мужчины, – доложил Слава шефу, когда он появился в мастерской.

– Этого следовало ожидать, – ничуть не удивился Горинелли. – У тех рубинов черная энергетика, они, как магнит, притягивают к себе смерть.

– Но разве такое бывает? Я всегда считал, что все рассказы о магических свойствах драгоценностей – не больше чем байки, такие сказки, наверное, в отношении любой профессии имеются.

– Ты еще слишком мало работал с камнями и поэтому не ощущаешь исходящую от них энергетику. Я же – ювелир в восьмом поколении. Брошь для леди Гамильтон изготовил мой предок. Это была его первая серьезная работа, с нее-то и началась некогда династия ювелиров Горинелли. Когда Джузеппе Горинелли обрабатывал рубины, он поранил палец. Кровь окропила камни, и они из розовых превратились в светло-красные. Это была верная примета, что рубины напьются чьей-то крови не единожды. Не следовало бы вставлять их в брошь, но других камней у него не было, а Нельсон дал хороший задаток и за работу обещал щедро заплатить. Джузеппе вставил в брошь кровавые рубины и даже не предупредил адмирала, побоявшись его гнева. С тех пор на протяжении уже более двухсот лет сама судьба постоянно сводит ювелиров из рода Горинелли с людьми, касавшимися кровавых рубинов. Некоторые из нас пытались даже сменить профессию, но жизнь возвращала их к семейному ремеслу. Мой отец преподавал историю в университете, но потом все же вернулся в ювелиры. Я повторил его путь – одно время тоже преподавал в вашем колледже. И теперь, как ты сам видишь, я здесь. Камни не хотят отпускать нашу семью. Они наделили нас силой пророчества и требуют взамен преданной службы.

– А разве вы – пророк? – удивился Вячеслав.

– Немного, – прищурил мастер свои жгуче-черные, словно угольки, глаза.

Слава слушал своего наставника со скептическим выражением лица – он всегда был закоснелым реалистом, не воспринимающим даже фантастики. Чтобы не обидеть Павла Аркадьевича в его лучших чувствах, Слава не выразил ему свое недоверие, но про себя посчитал его рассказ просто красивой легендой.

17 апреля, 2010 г

Светлым субботним утром Александр Рыжиков, едва проснувшись, вышел на балкон. Он даже не заметил, что в городе наступила весна. Казалось, совсем недавно наступил Новый год, потом девочки на работе поздравили их с мужским праздником, затем на Восьмое марта он всем им привез по букету цветов. Поднимали бокалы за милых дам и за первый весенний праздник, хотя за окном еще вовсю валил снег. Он привык смотреть на мир через окно своего офиса или автомобиля. А весна, оказывается, вот она – перед носом! Обесцвеченные долгой зимой, унылые городские пейзажи быстро раскрасились сочной зеленью травы, на деревьях, прогоняя прочь зимнюю тишину, защебетали птицы. Как же вовремя Левашов решил вытащить его за город! Это, должно быть, очень даже символично – в один и тот же день ощутить приход весны и отправиться на встречу с юностью.

Александр вернулся в спальню и подошел к огромному, во всю стену, зеркалу. Оттуда на него смотрел зрелый, довольный жизнью мужчина, со слегка заросшим жирком, но все еще вполне атлетическим телом. Он с глубоким вдохом втянул живот, затем выдохнул. «А ведь когда-то я был тощим, как жердь. Надо бы походить в спортзал», – констатировал Рыжиков.

– Трезорка! Пошли гулять! – позвал он свою борзую. Привычной бурной, радостной реакции не последовало – собака подошла и уставилась на хозяина печальными глазами.

– Что же ты хандришь, Трезорка?! Гулять идем!

Он натянул джинсы и свитер, набросил куртку, взял поводок и пошел с собакой во двор. На улице псина тоже повела себя странно: она не полетела стремглав на лужайку, а осталась возле своего хозяина.

– Уж не заболела ли ты, подруга? – встревожился Александр.

Нос у Трезорки был мокрым, глаза ясными, как у вполне здорового животного.

– Смотри, красота какая! И теплынь – почти лето, – принялся он успокаивать свою питомицу. – Ну, что ж ты от меня не отходишь? С тобой мне сходить по твоим делам, так, что ли? Мне не трудно, пошли!

Он прошелся по двору, наслаждаясь свежестью апрельского утра. На площадке он немного повисел на турнике. Подтянулся десять раз, затем попытался пройти по вкопанным в землю шинам. Снаряд сей требовал изрядной сноровки и спортивной обуви. Рыжиков не удержался в своих туфлях от «Gucci» и скатился в траву. Около носка его левой ноги что-то блеснуло. Он пригляделся – и увидел… золотое кольцо. Крупные, темно-красные, с фиолетовым оттенком рубины украшали изделие. Как искорки, мерцала вокруг рубиновых искр россыпь бриллиантов. Рыжиков подивился этой дорогой находке, протер кольцо лацканом куртки и, полюбовавшись, сунул его в карман.

Чем меньше времени оставалось до его поездки в Разлив, тем большее беспокойство проявляла собака. Она тыкалась мордой в его колени, скулила, касалась его лапой, умоляюще взирая на него своими умными выразительными глазами. Трезорка явно не желала отпускать своего хозяина…

Content

Алина Егорова
Рубины леди Гамильтон

20 апреля 2010 г

1940 г. Львов

1941 г. Львов

1942 г. Окрестности Львова

Ленинград, 1967 г

11 апреля 2010 г

Ленинград, 1967 г

В самом начале апреля

17 апреля, 2010 г