Евгения Михайлова

Исповедь на краю

Глава 1

Пронзительный вопль расколол тихое прозрачное утро. Кричала женщина в одном из домов в конце проспекта Вернадского. Вздрогнули во дворе мамаши, гуляющие с детьми, собачники и пенсионеры. Все подняли головы, а крик тем временем превратился в непрерывный вой.

Когда на площадку шестого этажа прибыл наряд милиции, там растерянно топтались перепуганные соседи. Дверь в сто семьдесят вторую квартиру была настежь распахнута. Молодой милиционер вошел в прихожую первым, но, заглянув в комнату, заторопился обратно и устроился у окна в пролете лестницы, делая вид, что ищет сигареты. На самом деле он был некурящим, просто прятал дрожащие руки и искаженное потрясением лицо. Оперативника вряд ли посчитали бы опытным. На убийство тот выезжал не первый раз, но видел обычно тела взрослых людей. А там, у кровати, стоя на коленях в луже крови, по-прежнему выла женщина, прижимая к себе тело мертвого ребенка без головы. Белокурая головка лежала рядом.

Кажется, Москва не знала еще столь вызывающе демонстративного преступления: убит ребенок в своей квартире поздним утром, когда в доме полным-полно взрослых людей. Районная милиция, несколько отделов МУРа получили приказ работать по горячим следам без выходных. Преступник оказался настолько наглым, что вытер о простыню окровавленный нож. Но поиски самого ножа затягивались. В квартире осталось множество отпечатков пальцев, следов обуви – семьи, родственников, знакомых. Но ничего такого, за что можно было бы зацепиться. «Горячие следы» остывали…

Федоровы были хорошей семьей. Муж, жена, две очаровательные девочки: Марина – восьми лет и Женечка – пяти. Муж Олег работал охранником на платной автостоянке, жена Вера – закройщицей в ателье. Молодые, сильные, работящие, они не особенно гонялись за заработком – довольствовались зарплатой. Жили в маленькой двухкомнатной квартире с более чем скромной мебелью. Сами годами ходили в одной и той же одежде. Зато много внимания уделяли детям, ничего для них не жалея. Девочки были ухоженными, нарядными, веселыми, приветливыми. Младшая не ходила в садик. Когда отец и мать были на работе, Женечку отводили к родителям Веры, которые жили через два дома. А старшая, Мариночка, всеобщая любимица, в первой половине дня оставалась дома одна на несколько часов. Родители уходили на работу около девяти, а она отправлялась в школу к половине второго. Марина росла разумной и послушной девочкой. Ей строго-настрого велели никому не открывать дверь, когда дома нет взрослых. И все соседи знали, что с девяти до часу Федоровым звонить в квартиру бесполезно: Марина не откроет.

В то утро все шло, как обычно. Только Вера почему-то очень нервничала и в половине десятого отпросилась сбегать на мунутку домой. Дверь в квартиру оказалась открытой. Следов взлома впоследствии не обнаружили. Видимо, Марина сама открыла дверь. Почему?

* * *

Дина с Топазом встали, как всегда, поздно, около одиннадцати. Погуляли в сквере. Топик подлетал на своем павлиньем хвосте к каждой собаке. Если в ответ на его призывный взгляд не раздавалось грозное рычание, он пылко обнимал обалдевшего пса передними лапами за загривок. Затем умиротворенно, любовно и кротко прижимался любящей мордой к понравившейся собаке. Дина заметила, что кобели вызывают у него большую нежность, чем суки. Что ж, любовь многолика!

– Топик, – проникновенно говорила Дина, – давай не будем навязываться. Нас не поймут.

Пес с трудом отрывался от покоренного объекта страсти и тут же устремлялся к другому. Гуляя, они добрели до газетного развала – Дина каждое утро покупала свежие газеты и журналы. Затем вернулись домой, в свою новую чудесную квартиру на двадцать пятом этаже. Дина пока только обживалась в огромном пентхаусе с просторной стеклянной террасой и гостиной над городом, под солнцем.

Все свои двадцать восемь лет она прожила в крошечной двухкомнатной квартире бабушки в кооперативной пятиэтажке на Профсоюзной улице. Там же умер дедушка. Когда Дина училась в школе, погибли в авиакатастрофе ее родители. В бабушкину квартиру Дина привела мужа, синеглазого красавца, привезла из роддома сына… К двадцати шести годам Дина считалась одной из самых талантливых журналистов России. Она бралась за самые трудные темы, криминальные расследования, и ей даже стало казаться, что всегда побеждать возможно. Все помогало Дине: смелость, талант, настойчивость и редкая красота. Но вскоре после рождения сына возникла проблема с мужем. После нескольких психопатических срывов он ушел к матери, где вскоре покончил с собой. Судьба на этом не успокоилась. Через несколько лет бандиты, разоблачением которых занималась Дина, похитили ее сына из кардиологического санатория. Мальчик умер от сердечной недостаточности. Следом скончалась бабушка, не сумев пережив такое горе.

И осталась Дина в одиночестве погибать в своей квартирке под самой крышей. Она так хотела улететь к своим, что не могла назвать ни одной причины, из-за которой стоило бы жить. Но однажды увидела крошечного пушистого щенка в трясущихся руках алкоголички. И сердце заныло, оживая. С тех пор они вместе. Ради золотистого Топаза Дина и вернулась в страшный мир человеческих отношений, ибо только там можно заработать на хлеб себе и мясо собаке. Но на профессии журналиста был поставлен жирный крест. От бывших знакомых Дина отгородилась крепостной стеной. Она полюбила уединение вдвоем с собакой. И никто не догадывался, что в их аскетичной на первый взгляд жизни было много любви, радости и даже веселья.

А потом случилось чудо. Дину нашел ее единственный родственник, о существовании которого она даже не догадывалась, внук американского эмигранта, выходца из Харькова Исаака Штайнбуха, прадеда Дины по материнской линии. И оказался этот внезапно явившийся дядя не кем иным, как известным финансистом, миллиардером Ричардом Штайном, одиноким человеком, тоже потерявшим своих близких. Жизнь Дины резко переменилась. Ричард купил им с Топиком пентхаус на тот случай, если Дина захочет приезжать в Москву из тех прекрасных стран, где у него были еще более прекрасные дома. Но она решила иначе. В Америку, Францию, Англию, Тунис она приезжала погостить, отдохнуть и поработать. Рекламный совет ювелирной линии концерна Ричарда Штайна единогласно утвердил ее на роль лица фирмы. Ричард подписал с племянницей контракт. В нем она специально оговорила свое постоянное место жительства – Москву. Дина была уверена, что именно здесь и сохранится ее связь с ушедшими близкими и ответственность перед ними. К тому же Топик был московской собакой, вполне довольной средой обитания. Возвращаясь в родной город с фотосессии, со съемок рекламных фильмов, Дина испытывала острую радость. Изменилось ее жилье, одежда, исчезла постоянная обеспокоенность из-за надвигающегося безденежья (оставив журналистику, Дина зарабатывала на жизнь как частная сиделка). Но все же осталась потребность в уединении и покое. В полном контакте с самым дорогим существом, вместе с которым она прошла все муки ада.

До следующего вызова оставалось не меньше трех месяцев. Дина заслужила этот отпуск тяжелейшим трудом – с изнурительными перелетами, съемками в любую погоду, неделями без сна, практически без еды (дело было не столько в диете, сколько в сумасшедшем напряжении, напрочь отбивающем аппетит), с маниакальными требованиями режиссеров и операторов, любой ценой материализующих свои идеи.

Так за работой пролетело лето, ранняя, самая чудесная осень. Москва встретила Дину в октябре почти зимним холодом. Тем уютнее показался ей дом, несмотря на то что большая часть комнат оставалась необставленной. Она не хотела заниматься этим впопыхах или довериться дизайнерам.

Дина с собакой поднялись на двадцать пятый этаж. Топик деловито забрался в свою ванну с теплой водой – черную с позолоченными кранами. Дина вытерла его, и пес с новой энергией стал бегать по стеклянной террасе, забегая в розарий – понюхать розы и украдкой задрать заднюю лапу. Дина покормила его, поговорила по телефону с подругой Тамарой, которая была по совместительству секретарем и переводчицей. Потом Дина занялась переездом в другую спальню. Летом они ночевали в большой, полной воздуха и света комнате на нижнем ярусе, со стеклянной стеной и выходом в бассейн. Она была стильно оформлена – атласными драпировками цвета слоновой кости на стенах, золотистыми шторами, нарядными светильниками и зеркалами в серебряных рамах. В ней по-прежнему было тепло, но в холодное время года хотелось меньше пространства и больше уюта. И спаленку на верхнем этаже Дина обставила совсем иначе. Темно-синие обои в мелкий, «деревенский» цветочек, такие же шерстяные шторы, простой камин, выложенный красными кирпичами, белый пушистый ковер с нехитрым розовым орнаментом и массивная дубовая кровать с яркими подушками и теплым одеялом.

Дина разожгла огонь и села перед камином на ковер с кучей купленных изданий. Сначала читала заголовки, решая, с какой газеты начать. Хотелось узнать что-нибудь о театральном сезоне в Москве. Но в глаза сразу бросилось другое. Огромные буквы на первой полосе: «Эта смерть ужаснула всю Москву. Зверское убийство 8-летней Марины потрясает своей жестокостью». И маленькая фотография: прелестный ребенок улыбается нежно и ласково.

* * *

Сергей Кольцов, частный детектив, задумчиво отложил газету. Мир погибает, если такое возможно. Он пятнадцать лет проработал следователем Генеральной прокуратуры, из них пять – «важняком». Видел всякое: люди придумывают для своих врагов самые невероятные, сумасшедшие способы расправы. Взрослые люди для своих взрослых врагов. Но изощренная, продуманная жестокость по отношению к маленькому ребенку, который был у себя дома белым днем?! Убийство произошло в запертой квартире средь бела дня. Это не укладывалось в голове. Сергей по привычке пытался выстраивать стереотипные версии, по которым будет работать следствие, если случай не поможет сразу поймать преступника. Маньяк-педофил, месть родителям, немотивированная агрессия подростков, наркоманов и т. д. и т. п. Вариантов море. Но что-то подсказывало Сергею: убийца действовал не сгоряча и сможет запутать следы.

В кабинет заглянула секретарша Варя.

– Сергей Николаевич, к вам посетитель. – Она сделала круглые глаза и прошептала: – Это по тому делу.

В кабинет вошел и остановился у порога мужчина лет шестидесяти пяти.

– Помогите мне. Я дедушка Марины Федоровой. Вы, наверное, уже слышали.

Он закрыл лицо руками и заплакал.

* * *

Баба Лида вошла в булочную, долго рассматривала витрину, затем стала считать мелочь в своем кошельке, шевеля губами и поглядывая на ценники. Наконец решилась на половину «Бородинского» и четвертинку «Подового». Подумала и попросила еще «Свердловскую сдобу». Продавщица пересчитала деньги, хотела что-то сказать, но махнула рукой и подвинула к бабке булку. У нее всегда не хватает копеек пятьдесят. Восьмидесятилетняя баба Лида и ее сорокалетний сын Степан жили на одну пенсию. Потому что этот ее Степан был с большим приветом.

Старушка аккуратно застегнула свою доисторическую кошелку и заковыляла к дому. Соседи во дворе ей кивали, но никто с ней не заговаривал. Так повелось давно. Баба Лида привыкла. Она вошла в подъезд с дурацким букетом бумажных цветов у стены, на которой были нацарапаны еще более дурацкие надписи. Их содержание меньше всего занимало бабу Лиду. Хотя она и знала, что цепляет букеты и пишет эти слова и непонятные знаки ее непутевый Степка.

Старушка вошла в темную, запущенную квартиру на втором этаже, не замечая, какой в ней тяжелый, спертый воздух. Сын не разрешал открывать форточки и тем более окна. Баба Лида поставила чайник на плиту, достала из сумки хлеб и, приоткрыв дверь в комнату сына, робко позвала:

– Степочка, иди чаю попей, я хлебушек теплый принесла.

Сын сидел за столом и что-то выстукивал на старой печатной машинке. Стол, пол, диван, подоконники – все было завалено какими-то книгами, газетами, плакатами, рисунками. Он даже не поднял головы. Мать повторила приглашение еще раз пять, после чего, вздохнув, взяла со стола «Свердловскую сдобу» и подержала у сына перед носом. Он схватил ее импульсивно, не глядя, стал кусать и глотать большими кусками. Баба Лида с тоской, жалостью и умилением смотрела, как дергается острый кадык на его худой и грязной шее.

Потом побрела на кухню, налила себе чаю, достала из разбитой сахарницы несколько кусочков рафинада и стала пить с ним вприкуску из чашки, осторожно откусывая от тонкого ломтика белого хлеба.

Глава 2

На следующий день Дина поднялась после первого шевеления собаки – в пять утра. Вышли в темный сквер, побродили минут сорок. Около шести вымытый после прогулки пес уже сладко спал, а Дина включила телевизор, чтобы посмотреть первый выпуск новостей. Об убийстве девочки ничего не сказали. Дина легла в постель с книгой и пультом. Включала новости каждый час по разным каналам. Лишь в одиннадцать по РТ сообщили: в ходе расследования убийства опрашивают соседей, родственников, знакомых, есть версии, ищут маньяков-педофилов, проверяют отсидевших за те же преступления психически неуравновешенных людей… Короче, поиск идет во все стороны, но нет ничего конкретного. А время идет. И кто-то уходит, прячется, создает себе алиби. Какая-то сумасшедшая сволочь.

Дина узнала в справочной телефон районного ОВД, но звонить не стала. О чем спрашивать? Да и в качестве кого? Журналисткой она давно перестала представляться. Не говорить же: «Вас беспокоит лицо фирмы «Черный бриллиант». Надо отвлечься. Тут ничего не поделаешь, ничего не изменишь.

Все либо выяснится в ближайшее время, либо останется тайной навсегда. Или до следующего похожего преступления.

Дина бралась за какие-то дела, но настроение было испорчено. Она ходила по стеклянной террасе, и ей казалось, что, если открыть окно, можно дотянуться до темно-серой тучи: так низко она опустилась. Вскоре туча растеклась по стеклу струйками дождя и мелкими комочками мокрого снега.

Вечером позвонил давний друг Сергей Кольцов. Когда Дина работала в газете, Сергей был следователем по особо важным делам. Они успешно сотрудничали. И не только воспоминания о работе их объединяли. Они просто не озвучивали все воспоминания.

– Сережа, ты ведь что-то конкретное хочешь сказать?

– Диночка, прзнайся честно, ты очень занята?

– Да, очень. Я твердо решила три месяца ничего не делать. Ты же знаешь, это и есть мое любимое занятие. А что у тебя?

– Да у меня одно дело…

– Сережа, извини, но даже не пытайся рассказывать.

– Да я, собственно, только спросить хотел, может, ты слышала или читала…

– Убийство ребенка на проспекте Вернадского? А при чем тут ты? Или ты вернулся в прокуратуру?

– Нет. Просто меня нанял дедушка девочки. Понимаешь, он уверен, что официальное следствие не найдет убийцу.

– А ты, как он думает, найдешь?

– Я не брошу поиски, пока он сам не даст отбой.

– Но у следствия есть все возможности – информация, эксперты, люди…

– А я попытаюсь этими возможностями потихоньку пользоваться. Ребята все знакомые.

– Так. А от меня тебе чего надо?

– Дина, ты точно не хочешь мне помочь?

– Как ты это себе представляешь?

– Нет, сначала скажи, где, по-твоему, надо искать?

– Вокруг семьи, наверное. Друзья, родственники, знакомые. И это самое ужасное. Проверять придется даже отца и мать.

– Умница. Вот как раз в этом деле только ты и можешь мне помочь.

– Но как?

– Так, как мы работали по убийству старушки Петровой.

– Ты хочешь, чтобы я поселилась в том доме? Да мне легче повеситься…

* * *

Через пару часов Тамара, подруга и секретарь Дины, ехала на своем бирюзово-серебристом «Пежо» в сторону проспекта Вернадского. Она познакомилась с Диной в то утро, когда ей сделали онкологическую операцию. Тогда никого больше не оказалось рядом с ней, кроме нанятой добрыми людьми сиделки. И с того дня Тамара никогда не была одинокой. Они вместе выкарабкивались из ее беды. И, конечно, не расстались, когда здоровье восстановилось, а Дина перестала работать сиделкой. Тамара сопровождала ее во всех поездках, вела все дела. В свои пятьдесят восемь лет она наконец обрела уверенность в себе, подтверждение своей полезности, финансовую стабильность. Но главное – у нее появился близкий человек. А идеи близких людей нужно разделять, считала Тамара, какими бы глупыми они ни казались на первый взгляд.

– Вроде бы одна жиличка не прочь сдать, – неприветливо проворчала дворничиха. – Но как будто квартиранты отказались, когда узнали, что здесь у нас стряслось.

Тамара поднялась на двенадцатый этаж. Может, и получится. Дине везет с последними этажами. Дверь открыла хрупкая женщина чуть постарше Тамары, с пышными рыжеватыми волосами, уложенными в высокую прическу, и большими голубыми глазами. За ней стоял и беззлобно полаивал большой черный пес. Что тоже нам на руку.

– Я по поводу аренды квартиры. Дворничиха сказала, вы собираетесь сдавать…

– Ой, уже не собираюсь. Я сдала. Сегодня меня сын должен был перевезти в загородный дом. А квартиранты отказались в последний момент. В газете прочитали… Говорят, если бы хоть подъезд другой… Странные люди. Как будто преступления совершаются по одним и тем же адресам.

Хозяйка предложила Тамаре войти, представилась:

– Меня зовут Лариса. Этот тип – Дик. А под диваном шипит Чудик. Такая у нас компания. И мы буквально сидим на чемоданах. Даже корм упакован.

– А я Тамара. Снимаю жилье для своей племянницы Дины. У нее муж – подводник, сейчас он в плавании, а квартиру залили соседи сверху. Нужен срочный ремонт. У нее тоже пес, только рыжий. Потому я не могу взять их к себе. Мой кот собак не переносит.

– А она знает… про события в нашем доме?

– Знает. Что поделаешь. Я искала в других местах, но за один день трудно что-то снять, да еще чтоб на собаку согласились. Так что у вас – то, что нам нужно. И вы мне нравитесь.

– Вы мне тоже. Мы можем сразу договориться? Мне не отменять переезд?

– Нет, конечно. Зачем? У вашего сына, наверное, свои планы.

– Это точно. Он очень занят. Он президент небольшой фирмы. С таким трудом освободил день… Я прошу двести долларов… Не дорого?

– Ну что вы! Меньше, чем в других местах. Вы и с теми квартирантами на эту сумму договаривались?

– С теми немного дороже: триста. Но сейчас ситуация изменилась…

– Но вы же в этом не виноваты… Знаете, я позвоню племяннице, спрошу у нее.

Голос Дины по телефону звучал взволнованно.

– Сегодня уже можно переезжать? – переспросила она почти с ужасом. – О господи! Я надеялась, что мы хоть переночуем дома. Но ты права. Если уж решили, лучше сразу… Ты что, Тамара! Заплати столько, сколько она рассчитывала получить с прежних квартирантов. Мало того, что мы обманываем человека, так еще на ее проблемах будем наживаться… Нет. Заплати за три месяца… Я умираю, так не хочу туда ехать. Ну, в общем, пока. Возьми у нее ключи.

Тамара протянула Ларисе девятьсот долларов:

– Пока за три месяца. Но мы, конечно, не знаем, как дела с ремонтом пойдут.

– Вы можете не торопиться. Я как минимум на год перееду. Честно говоря, вы сильно меня выручили.

– Ну и хорошо. Посмотрите наши документы, обменяемся координатами. Если нам придется продлить аренду, могу к вам на дачу подъехать. Я за рулем. Правда, за городом редко бываю. К сожалению.

– Я вас приглашаю. Просто так, без дела. В гости. Знаете, я недавно овдовела. Тоскливо одной.

– Спасибо. Буду рада. Да, раз уж мы об этом заговорили… Я имею в виду несчастье, которое произошло в вашем доме. Что вы о нем думаете?

– Я думаю, это просто кошмар. Что такое невероятно и не может быть. Если б я здесь не жила, не поверила бы. Подумала бы, что журналисты придумали страшилку. Но это случилось. Я чувствую себя просто больной.

– А что за семья?

– Семья нормальная. То есть близко я их не знаю. Но не алкоголики, не хулиганы, не бандиты. Сейчас ведь такие сплошь и рядом, правда? А девочки просто очаровательные. Мариночка… Нет, не могу.

Лариса вытерла глаза платочком.

– Простите. Я не хотела вас расстраивать. Пойду, раз мы обо всем договорились. Вероятно, Дина вечером и переберется. Ее двоюродный брат перевезет, – сказала Тамара.

Она дружески дотронулась до руки Ларисы, попрощалась, вышла из дома и почти пробежала расстояние до своей машины. Бр-р-р-р! Жуткое место, жуткая история, противный дом и омерзительная погода. Она вспомнила жаркий камин в гостиной Дины, белый пушистый ковер, розарий и впервые подумала о том, что надо бы ее отговорить от переезда. Разве нельзя как-то иначе? Подробностей плана Сергея и Дины она не знала. Но ясно, что они совершенно свихнулись со своими расследованиями.

* * *

Сергей привез в нехороший дом Дину, Топика и большой чемодан, когда уже стемнело.

– Наш – двенадцатый. Твоя любимая верхотура.

Они поднялись. Сергей открыл дверь ключом, который им передала Тамара, включил свет в прихожей. Дина вошла и принюхалась.

– Знаешь, Сереж, самое важное – запах чужого жилья. Бывает, ничего страшного, но вынести невозможно. А здесь пахнет хорошо. Чистотой и уютом.

– Да, вполне. Топаз тоже так считает и в данный момент метит территорию на кухне.

– Это он формально лапу поднимает. В знак уважения к хозяевам. Тем более что здесь собака живет. Ладно. Раз кухня обжита, давай чаю выпьем. Я привезла заварку, сахар, конфеты, пирожные.

– Лучше бы ты колбасу привезла.

– Есть хочешь? Давай печенку тебе поджарю?

– Чтоб я отобрал еду у собаки? У комиссара Рекса? Ни за что! Мне и пирожные сойдут.

На кухне стояла тщательно вычищенная посуда, плита и раковина сверкали белизной. Они выпили чаю, и Сергей стал рассказывать, что удалось узнать в МУРе.

– Версия с маньяком-педофилом, похоже, отпадает. Девочка не изнасилована. Никаких следов сексуальных приставаний. Вероятно, все произошло сразу. Она открыла дверь кому-то, кого знала, во всяком случае, не боялась этого человека. Потому что сразу повернулась к нему спиной и пошла в комнату. Убийца сзади ударил ее ножом, затем бросил на кровать – на спину, и нанес пятнадцать ударов в грудь и живот. Затем один в висок. Хотя она в это время скорее всего уже была мертва. Затем он пытается отрезать у мертвого ребенка ухо, но бросает это. И отчленяет скальпелем (!) голову. Затем эта мразь берет головку и кладет ее на порог комнаты, чтобы было видно из прихожей. Возможно, в этом тоже есть какой-то вызов. Если бы дверь была заперта, а мать не прибежала случайно с работы, то до вечера никто бы ничего не заметил.

– Ты не знаешь, какой по счету удар был смертельным?

– Я спрашивал. Пока точно не сказали. Я понимаю, о чем ты. Возможно, первый. И она не успела испугаться или почувствовать боль.

– Я могла бы убить этого мерзавца.

– А я хотел бы. Очень.

– В квартире что-нибудь пропало?

– Ничего. Деньги лежали – небольшая сумма – в той же комнате в шкатулке. Найти их было элементарно. Золота, дорогих вещей, шуб у них нет. Но на днях Верины родители подарили ей дубленку, подкопив деньги к зиме. Девочкам новые теплые курточки купили, Олегу – кожаную куртку на меху. Все на месте. Что, кстати, исключает еще одну версию: будто наркоман во время ломки ворвался в случайную квартиру.

– Ясно. С чего начинать, Сережа?

– С чего? Смотри. Знакомься. Разговаривай. Пока за что-нибудь не зацепимся. Мне сказали: Федоровы до похорон будут жить у родителей. Так что их мы увидим только на кладбище. Крепись, дорогая.

– Все в порядке. Точнее, в поряде, как говорят братки. Ты иди. Мы распакуемся, отдохнем и приступим к делу.

Сергей встал, на секунду прижал Дину к себе и быстро пошел к выходу, но на пороге остановился.

– Да, забыл сказать. К тебе зайдет участковый. Иван Николаевич. Познакомитесь. Договорись с ним во дворе вместе посветиться. А то здесь все боятся чужих людей. Пусть видят, что ты не с улицы, о тебе знают в милиции, и все такое. Он будет распространять легенду насчет мужа-подводника и ремонта в твоей квартире. Пока. До созвона.

Погрузившись в раздумья, Дина помыла чашки, прошлась по комнатам. Одна совсем крохотная – с двумя деревянными полутораспальными кроватями и трельяжем. Место оставалось лишь для проползания по стене вдоль спинок к окну. Но собачий матрас у окна поместится. Для приличия. Спать-то Топик, конечно, будет на кровати. В другой комнате размещались стенка, диван, письменный стол и телевизор на тумбочке. На полу лежал красный ковер. Что еще нужно для жизни? Точнее, для дела. Наша служба и опасна, и трудна. А уж насколько она не видна… Дина открыла один из шкафчиков и обнаружила чистое постельное белье. Одеяла ватные, стеганые. Прекрасно, тепло мы любим. Выглянула в окно: льет, проклятый. Дождь начался неделю назад – все, как и обещал Гидрометцентр: «Возможны кратковременные осадки».

Глава 3

Валентина Петровна, главврач дома ребенка № 15, стояла у окна и безрадостно смотрела на дождь. Все, как всегда, сошлось. Потепление и затяжная слякоть после первых заморозков, ранняя эпидемия гриппа в Москве, и сразу пятнадцать новеньких из разных роддомов. В помещении уже топят, душно, приходится форточки все время держать открытыми. А пять малышей температурят. Может, конечно, простыли, сквозняком продуло, но, скорее всего, в дом занесли вирус. Прививки всем сделали, но грипп нынче пошел избирательный. Когда все заболеют, врачи объявят, что прививка была не та.

Валентина Петровна вышла из кабинета и, надевая на ходу марлевую повязку, направилась к изолятору. Вот они, мои больные детки в клетке. Кто тут у нас хнычет? Кто на ручки хочет? Детишки зашевелились в кроватках, потянулись к ней, приветствуя ручками и ножками в ползунках. Валентина Петровна начала обход с первой кроватки. Пощупала лобик годовалой Ирочки, проверила, не мокрая ли она, спросила у няни: как девочка ела?

Валентина по очереди подержала на руках четырех больных. И лишь затем разрешила себе подойти к Ване. Она всегда осуждала себя, если какой-нибудь один ребенок становился ей дороже остальных. Но что тут поделаешь: тает сердце, когда видит она эту круглую головку с белобрысыми вихрами, маленький курносый нос, красивый аккуратный ротик, как у девочки. Так хочется схватить на руки это двухлетнее чудо, прижать к себе, успокоить, защитить от всех напастей! Но два года – в доме ребенка это возраст! Он уже большой. И самостоятельный. Нужен повод, чтоб такого мужика на руки брать. Сейчас он есть.

– Иди ко мне, солнце мое, зайчик дорогой!

– Баба Валя, – блаженно произнес малыш, обнимая Валентину Петровну за шею.

– Он горячий, – целуя мальчика, озабоченно нахмурилась она. – Надя, дай-ка градусник. А потом я его покормлю. Куриные котлетки сегодня утром дома пожарила. Ему можно и Катеньке.

– Котлета. – Малыш показал ямочки на щеках.

* * *

На новом месте приснись, жених, невесте! Дина уснула на одной из двух не очень удобных кроватей часа в три. Увидела короткий глупый сон. Будто она идет по мрачному пустому двору, рядом плетется Топик, а в руках у нее какая-то сумка. То есть она думала во сне, что это сумка. Но тут из окна закричали: «Она несет ботинок Путина». Дина посмотрела, и правда: она держит за шнурок какой-то белый ботинок с цветным орнаментом. Дина открыла глаза и спросила у себя: «Ну, и при чем тут Путин? И к чему может присниться подобная ерунда?» Она включила бра над кроватью и посмотрела на часы: четыре. Еще темно на улице. Но Топик уже хлопал рядом своими огромными, черными, абсолютно не сонными глазами и вздыхал ей в лицо.

– Ну что ж. Раз ты не против, пойдем. Начнем изучать нравы этого дома.

Они вышли под моросящий дождь. Дина посмотрела на здание – все окна темные. Только на втором этаже у кого-то горит настольная лампа. Утром узнаем, кто там живет. Они обошли двор два раза по периметру и вернулись в квартиру.

– Попробуем еще поспать, – сказала Дина, помогая Топику вылезти из ванны.

На следующую прогулку они вышли в семь. Окна горели уже во многих квартирах. Вышел парень в джинсах и светлой куртке, завел старенькие «Жигули», уехал. Появилась дворничиха Галина Ивановна. «То ли у меня настроение плохое, то ли у нее лицо убийцы», – подумала Дина и вежливо поздоровалась.

Повторив процедуру с теплой ванной, Дина дала Топику немного корма, попила чаю с вареньем и на этот раз провалилась на три часа в глубокий сон без всяких видений.

* * *

Нина встала, как всегда, рано. Не включая в комнате свет, вышла на кухню. Поставила чайник, закурила сигарету, посмотрела в окно. Чертов дождь. У нее ботинки промокают. Новые купить с этой зарплаты не получится. У Дашки джинсы до дыр на заднице протерлись. На ней все горит. И это самый маленький ее недостаток. Вчера вечером Нина пришла домой голодная, озябшая, с тяжелой сумкой, позвала: «Дашенька», – но никто не отозвался. «Спит или выскочила куда-то», – подумала она. Сняла куртку, сапоги и вдруг услышала стон. Нина обмерла. Стон повторился, но уже как-то хрипло. Нина почувствовала, что у нее отнялись ноги. Надо бежать в комнату, а она не может сдвинуться с места. А звуки становились все более странными. «Дашку душат!» – поняла Нина. Это предсмертные хрипы. Она безумно огляделась. Из оружия под рукой был только зонтик. Она сделала страшное усилие, оторвала ноги от пола и с зонтиком наперевес влетела в их с Дашкой спальню… И тупо уставилась на совершенно голый зад, который дергался на ее кровати. Лишь о следующую минуту она разглядела под неизвестным туловищем родную дочь, тоже голую и невменяемую. Та смотрела на Нину, но не видела ее. Во всяком случае, она не прервала своего занятия. Нина чувствовала себя невидимкой. Она стояла и обреченно ждала, пока ее дочь не издаст последний ликующий клич. После чего Нина устало кивнула и вышла на кухню. Она так мечтала о спокойном ужине и уютном вечере у телевизора. Вдвоем. Теперь нужно собраться с силами и поприветствовать гостя. Его оборотная сторона на нее не произвела большого впечатления. Но своей первой ошибки Нина больше не повторит. Она не будет кричать: «Как ты можешь? Что ты себе позволяешь? Я не могу жить с проституткой!» Когда Нина выступила так первой раз в подобной ситуации, Дашка спокойно натянула трусы и джинсы, взяла за руку своего оболтуса и гордо прошествовала мимо матери на свободу. Вернулась через три дня. И даже самый наивный человек не сказал бы по ее виду, что она провела это время в монастыре. С тех пор Нина смирилась с новой, так сказать, реальностью.

Дашка появилась на пороге кухни с выражением сытой кошки на хорошенькой мордочке.

– Что купила?

– Пельмени и торт «Чародейка». Он с нами ужинает?

– Да ты что! Я так жрать хочу! Особенно «Чародейку»… Ну ты пошел? – обернулась она к типу, который маячил за ее спиной.

Тот что-то промычал. Дашка довела его до входной двери и небрежно произнесла:

– Ну давай! Пока.

Стало быть, торжественного представления не будет. Оно и к лучшему. Нина не компьютер, чтобы запоминать их всех по именам. Они ведь не повторяются.

– Слушай, дочка, – решилась все же она. – Я надеюсь, ты не с улицы их приводишь? Ты хоть понимаешь, что случилось и что еще может случиться? Здесь бродит какой-то маньяк.

– Ой, мама. Только не надо сходить с ума. Я, по-твоему, маньяка от неманьяка не отличу?

– Дура, – беспомощно вздохнула Нина. – На них же ничего не написано. Даже Мариночка дверь открыла. Такая умница, осторожная, послушная.

Нина всхлипнула. Дашка притихла, и обе опасливо посмотрели в черное окно.

* * *

Дина остановилась в подъезде у сооружения из искусственных цветов, флажков и плакатов. Что-то вроде алтаря. «Сатана – носитель света и истины!», «Люцифер – правая рука бога!», «Баси – Баср». Это еще что такое? А, вот и расшифровка: «Биологический Атомный Свет Истины». Полное ку-ку. Автора, конечно, все знают.

Дина с Топиком вышли во двор. Народ возвращался с работы. Обыкновенные люди, тихие, усталые, скучноватые. Обыкновенный дом. Со стороны кажется, что в таких домах ничего не может произойти.

– А ты, это… Ты у нас поселилась? – Перед Диной стояла маленькая закутанная старушка с очень светлыми и абсолютно бездумными глазами.

– Да. Я теперь живу в этом подъезде, на двенадцатом этаже.

– С собачонком?

– С ним. А вас как зовут?

– Я Шура. К дочери приехала из Комсомольска. Дочка у меня, Людка, тут замужем. За сыном дворника. Девка у них есть, Оксана. А ты знаешь, что у нас случилось?

– Да. Ужас. А вы что об этом знаете?

– Мариночку с шестого этажа зарезали.

– Кто бы это мог быть?

– Да черт его знает.

– А здесь часто незнакомые люди появляются? Может, квартиры снимают или где-то компании собираются?

– Не. Не ходят. Компании?.. Дашка вроде компании водит. И хахалей. Оторва такая.

– В нашем подъезде?

– Да, на пятом живет с матерью. Нинка, ее мать, тихая, а Дашка – оторва.

– А кто цветы в подъезде цепляет? Не знаешь? – Дина перешла на «ты», потому что после каждого «вы» Шура оглядывалась.

Старушка затряслась от смеха.

– Это Степка. Идиёт. Сатана. Целый день пишет, а вечером цепляет. Его уже били, а он все равно цепляет.

– Кто бил?

– Андрей, зять мой. Тоже придурок.

– Плохой зять?

– Сволочь. Людку мою тоже бьет. – Шура перешла на шепот: – Она в больнице лежала. Он ей ребра поломал и руку, морду изуродовал… А еще ножом вены на руке резал.

– Это еще зачем?

– Говорю ж, сволочь.

– В милицию заявляли?

– Милиции из больницы сообщили. Они пришли, дело завели.

– Ну и что, его судить будут?

– Черта с два будут. Галька, его мать, заставила Людку написать заявление, что она не имеет претензий, будто муж извинился.

– А он извинился?

– Черта с два он извинился.

– Да, интересно тут у вас. Ну, мы пойдем погуляем. А ты заходи к нам чаю попить.

– Да? Так я сейчас и пойду. Вы погуляйте, а я вас тут и буду ждать.

«Ну что ж, – думала Дина, стараясь не отставать от пса, изучавшего запахи нового двора, – можно составлять список кандидатов. Сатанист, сын дворничихи, хахали незнакомой пока Дашки».

Шура, конечно, их дождалась, и они втроем вернулись домой. Дина вскипятила чайник, поставила на стол большой пирог с капустой.

– Есть еще котлеты. Хочешь, разогрею?

– Давай, девка. Можешь не греть. Я и так съем. А мужа у тебя нет?

– Есть. Он подводник. Под водой плавает.

– Да ты что! И у Людки, дочки моей, есть муж.

– Ты говорила, что он сволочь.

* * *

Валентина Петровна в последний раз обошла спальни, постояла у каждой кроватки в изоляторе. Сопят. Дыхание хриплое. Ох, беда. Как же она не любит оставлять их по ночам, когда они болеют. Валентина и ночевала бы здесь, но дома совсем старенький папа. Ему уже чайник тяжело поднять. И боится он один оставаться по ночам. Скрывает, конечно, но она же видит.

Валентина Петровна положила руку на плечо Нонны Павловны, ночной нянечки, которая с упоением читала любовный роман при свете настольной лампы:

– Я ухожу, Нонночка. Закрой пойди за мной. Ирка сегодня придет, не знаешь?

– Сказала, придет. Может, пока не закрывать?

– Нет, ты лучше закрой, она постучит. Ты от книжки отрывайся все-таки. Проверяй, не горят ли дети. Если температура сильно повысится, звони мне. Разбуди Тоню, медсестру. Питье на ночь я приготовила. Это для маленьких. Для Кати с Ванечкой.

– Ой, этот Ванька такой уморительный. Говорит: «Баба, я больной и не гуляю. А когда выздоловлю, мне самолет подалят. На Новый год».

– Ванька – сам подарок! Золотой ребенок.

Валентина Петровна не выдержала: вернулась к кроватке Ванечки, подоткнула одеяло, потрогала лобик, дотронулась губами до раскрытой пухлой ладошки.

– Ладно, побежала я.

В квартиру она вошла, мечтая сразу рухнуть в кровать. Но папа не спал. Валентина Петровна приготовила ужин. Помогла отцу дойти до кухонного стола. Он физически слабеет, но голова у него все такая же светлая, как в молодости. Ему поговорить с ней хочется. Валентина подробно рассказала о всех делах дома ребенка. Отец изложил в деталях новости, увиденные по телевизору, сообщил, что интересного было в сегодняшних газетах. Она помыла посуду, полежала в теплой ванне и перед тем, как лечь в постель, позвонила на работу.

– Да, – шепотом ответила Нонна Павловна.

– У вас все в порядке?

– Да. Ира пришла. Ужинает сейчас на кухне. Детишек мы попоили.

– Хорошо. Ложись спать. А Ирка пусть посидит. Спите по очереди.

– Ой, Валентина Петровна, ну как будто мы не знаем.

– Ладно. Спокойной ночи.

Ночными нянями в доме ребенка работали две пенсионерки посменно. В помощь им Валентина Петровна взяла на полставки студентку медучилища. Нормальная девочка, приехала из Подмосковья, живет вроде у подруги пока: квартиру снимать не на что. Но, видимо, там не очень удобно. Так что ей ночные дежурства – не только заработок, но и выход из положения.

Валентина Петровна закрыла глаза и попыталась отогнать все мысли. Поскорее уснуть, чтоб поскорее проснуться. Ее разбудил звонок, и она сразу поняла, что это не будильник. Звонил телефон. Валентина Петровна взяла трубку, послушала, и комната поплыла перед ее глазами.

– Валентина Петровна, – рыдала Нонна. – Ванечка пропал!

Глава 4

Станислав Грин, популярный эстрадный певец и солист мюзикла «Эдмон Дантес», отдыхал в своей гримерной. Это была большая комната с огромными зеркалами – от пола и почти до потолка, с широким, удобным диваном из мягкой белой кожи. Станислав расслабленно откинулся на спинку, прикрыл глаза и блаженно вытянул длинные ноги. В дверь робко поскреблись, и на пороге появилась сухонькая маленькая женщина с подносом в руках, накрытым белоснежной салфеткой.

– Стасик, прошу прощения. Я поесть принесла.

– Не хочу, – капризно произнес Грин.

– Ну, пожалуйста, Стасик, я прошу тебя. Ты же обещал не нарушать режим.

Длинные ресницы поднялись, как занавес, являя миру два темно-синих роскошных глаза. Их взгляд мельком скользнул по женщине и зафиксировался на подносе.

– Опять эта ерунда?

– Это не ерунда. Ты же знаешь, сколько врачей составляли твое меню. Ты всего месяц на диете, а посмотри, как прекрасно выглядишь. Лицо молодое, свежее, никаких отеков, кожа в прекрасном состоянии…

Красивые, четкого рисунка губы Стаса лениво растянулись в довольной улыбке. Комплименты своей внешности он мог слушать бесконечно. Особенно от Инны Дмитриевны. Эту незаметную женщину лет пятидесяти несколько лет назад Станиславу порекомендовали в качестве экономки. Прошло немного времени, и он вдруг заметил, что самые важные свои дела он стал решать после совета с ней. Ему нравились ее рекомендации относительно одежды. Она вовремя говорила о том, что ему пора сесть на диету, и сообщала обо всех современных методиках. Инна Дмитриевна контролировала процесс приготовления его пищи. Следила за режимом в любой ситуации: дома, во время репетиций и гастролей. Он стал повсюду брать с собой «Арину Родионовну», как шутливо называли ее коллеги. Стас сразу поверил в то, что у него нет более верного и преданного человека. Может, потому что незадолго до появлении Инны Дмитриевны умерла его мать и жизнь показалась ему гораздо суровее без ее обожания.

– Ну, что там у тебя? – Как-то естественно они перешли на «ты». Он даже разрешил уменьшительное обращение «Стасик», ведь у Инны это звучало совсем как у мамы.

– Кусочек кальмара с салатиком. Котлета из грудки индейки. Ананасовый сок и груша.

Инна Дмитриевна поставила поднос на сервировочный столик и придвинула его к дивану.

– Ешь медленно, – напомнила она.

– Интересно, как ты себе это представляешь? Разве что держать еду во рту до полного растворения.

Инна весело рассмеялась. Она была в восторге от его юмора, его снисходительно-доверчивого отношения к ней, от его мальчишеского красивого лица и сильной мужской фигуры. Инна знала его слабости и недостатки, и все они были ей дороги.

– Стасик, – сообщила она, собирая пустые тарелки, – тебе звонила Яна. Я не стала соединять, сказала, что ты отдыхаешь, потом сам перезвонишь.

– А что ей нужно? Деньги, может, не получила?

– Нет. По-моему, что-то с Петей. Он, кажется, заболел.

– Да? Слушай, Инн, позвони ей сама, расспроси поподробнее, а потом мне расскажешь. Спроси, что нужно: врачи, лекарства, деньги? А он точно болен? Она не придумывает?

– Не знаю. Но я разберусь, ты не беспокойся.

Инна неслышно вышла из комнаты. Стас вновь прикрыл глаза, но морщинка между бровями разгладилась не сразу. Яна, первая жена, всегда напоминала ему о жизни, не имеющей ничего общего с нынешней. О бедности, проблемах, взваленной им сгоряча на свои плечи ответственности. Стасу казалось, что все это происходило не с ним: крошечная квартира, замотанная жена, недовольная теща, плачущий ребенок. Петя родился слабеньким, часто болел, денег на хороших врачей, море, фрукты и все прочее не было. Но сейчас Стас платит Яне достаточно, чтобы обеспечить ребенку полноценный уход. Почему же возникают эти проблемы? – думал Стас с раздражением. Опыт отцовства был короток, и Грин не понимал, что проблемы с детьми возникают независимо от количества денег у родителей и их нельзя решить раз и навсегда.

* * *

Следователь уже полчаса допрашивал персонал дома ребенка. Няня Нонна Павловна легла спать на диванчике в изоляторе около часу ночи. Ира, ее помощница, осталась сидеть у стола с настольной лампой. Часа в четыре Нонна Павловна проснулась, чтобы сменить Иру. Дети спали, все было тихо, она сходила на кухню вскипятить себе чаю. Возвратилась, когда Ира уже спала на диване. Могла ли Нонна Павловна задремать за столом? Могла, конечно, но неглубоко, ненадолго. Она бы проснулась от плача, шума… Никто не слышал ни звука – ни Нонна Павловна, ни Ира, ни медсестра, ни ночная воспитательница в соседних комнатах. Но когда в семь утра Нонна Павловна стала обходить кроватки детей в изоляторе, вместо Ванечки под одеялом лежала большая кукла.

Милиционеры осмотрели палату, изучили дверь, замок и пришли к выводу, что взлома не было. Дверь открыли ключом либо снаружи, либо изнутри.

Валентина Петровна сидела в своем кабинете у телефона. Она подняла на ноги всех, кого знала: следователей МУРа, прокуратуры, адвокатов, депутатов. Она судорожно прокручивала в мозгу собственные версии: ребенка похитили потенциальные усыновители, которым по каким-то причинам отказали; посредники, продающие детей бездетным парам, бандитским группировкам, которые курируют отряды нищих и снабжают их младенцами. И, наконец, самое страшное. Они уже с этим сталкивались. Год назад на прогулке пропал мальчик. Через месяц арестовали его родную бабушку. Та посещала ребенка, приносила ему подарки и, как удалось доказать, однажды унесла его с собой. Когда к ней пришли с обыском, ребенка в доме не было. Но соседи показали, что эта женщина часто приводит к себе домой разных детей, и все они вскоре исчезают. Бабушку арестовали. Она чистосердечно призналась, что за деньги отвозит детей к своей племяннице в Подмосковье.

– А зачем вашей племяннице столько детей? – спросили ее.

– Как зачем? – искренне удивилась старушка. – Конечно, на органы.

Племянница оказалась поставщиком живых детей для операций по трансплантации. Когда к ней приехала разыскная группа, в сарае рядом с домом нашли двух малышей. Внука щедрой бабушки там уже не было. Следов ребенка так и не нашли. Более того, преступная цепочка оборвалась на племяннице. То ли она покрывала кого-то, то ли действительно не знала, кому продает детей. Валентина Петровна присутствовала на допросе бабки.

– Вы же приходили к мальчику, он вам радовался, вы его целовали. Родная кровь. И потом своими руками отдали его убийце?

– Моя дочка рожает каждый год. А жить на что-то надо? Не так уж много мне платили.

– Ах ты мразь! – разгневалась Валентина Петровна. – Живи, пока кому-то не понадобятся твои черные поганые органы. И на них найдутся покупатели.

Валентина вспоминала сейчас безжалостные маленькие глазки той старухи, ее сильные, хваткие руки, и сердце разрывалось от боли. Она видела, как эти руки хватают теплого беспомощного Ванечку, как он доверчиво кладет головку на ее плечо в полусне. Он ведь не знает, какими чудовищами бывают взрослые. Что же делать, чтобы не опоздать? Чтобы заставить всех искать, как самое главное сокровище, маленького подкидыша двух лет?

* * *

Дина проснулась от ужасного крика. Где-то совсем рядом женский голос вопил: «Убийца! Подонок! Я не могу больше! Я умираю!» Дина вскочила с кровати, зажгла свет, метнулась к окну. Вопли стали отчетливей. «Так это ведь в квартире на одиннадцатом этаже, прямо подо мной», – сообразила Дина. Она распахнула окно, свесилась вниз и негромко позвала:

– Эй, вам нужна помощь? Что случилось?

Крики прекратились. Дина подождала минуту, затем еще раз позвала:

– Эй, я ваша соседка сверху, скажите, что делать? Позвонить в милицию?

Окно под ней приоткрылось, и Дина увидела женщину в белой ночной рубашке.

– Слава богу, вы живы. Мне вызвать милицию или «Скорую»?

– Нет, – ответила женщина. – Пока не надо. Но если я постучу вам по батарее, пожалуйста, позвоните в Службу спасения. Я завтра вам все объясню.

– Хорошо. – Дина пожала плечами и закрыла окно.

Если человек рядом с «убийцей» и «подонком» строит планы на завтра, видимо, все не так уж скверно. Дина посмотрела на часы – половина второго. Уснула она около часу. Теперь будет вертеться до рассвета. Нет, лучше ответить на призывный взгляд Топаза, выйти на прогулку, а потом поспать спокойно какое-то время.

Во дворе было черным-черно. Что здесь творится с фонарями? Странно, что маньяки не ходят вокруг дома табунами. Дина привычно стала изучать чужие окна. Свет горел в квартире дворничихи Гали, в окне Степана-сатаниста, Дашки-оторвы, в окне на одиннадцатом этаже. Кричать там перестали. О! На шестом горит свет. Точно! Это квартира Федоровых. А говорили, они до похорон не вернутся. Если бы они были хоть немного знакомы, Дина зашла бы к ним. Прямо сейчас, ночью. Потому что в этот волчий час воспоминания о несчастьях начинают охоту на своих жертв. Они возвращаются со всеми страшными деталями и разрывают сердца. Тогда бывает нужен именно посторонний сочувствующий человек, в качестве соломинки, чтобы просто удержаться на земле. Свет в квартире Федоровых горел еще минут тридцать. Дина не могла уйти. Ей хотелось убедиться в том, что там легли спать. Когда весь дом стал темным, Дина взяла Топика на поводок.

– Спать, мой дорогой, – прошептала она. – Спать.

В трудных ситуациях навязчивость этого желания как раз и мешает уснуть.

Утром Дина позвонила в квартиру бабы Лиды и Степана.

– Я ваша соседка с двенадцатого этажа. Сняла там квартиру.

– Да, – кивнула баба Лида. – У Ларисы снимаешь.

– Я к вам по делу. Сейчас все на работе, мне больше не у кого спросить. Понимаете, на одиннадцатом этаже, прямо подо мной, ночью кто-то ужасно кричал. Я спросила: может, «Скорую» вызвать или милицию? Женщина сказала, что не надо. А сейчас я решила позвонить им в дверь, узнать, в чем дело, но никто не открывает. Может, там случилось что-то? Не знаете? Страшно ведь, особенно после того несчастья, что в вашем доме произошло.

– Нелька это кричит. Она так всегда. Мы уже привыкли. Нелька на голову больная.

– Но она кого-то убийцей называет.

– Да мужа своего. Он уже двадцать лет у ней «убийца». С Нелькой никто не связывается. Она никакую «Скорую» не впустит.

– Ну, раз так, мы пойдем. Я с собакой. Вон он ждет на площадке, видите? Его Топаз зовут. А меня Дина.

– Вижу. Большой. Рыжий.

– Мы в магазин. Может, вам купить что-нибудь? Чай там, сахар. Или хлеб. Хлеб вам нужен?

– Нам нужен.

– Хорошо. Мы быстро.

В булочной Дина купила себе половинку «Бородинского» и пару ржаных лепешек. Бабе Лиде – батон нарезного, плетенку, пачку чая, пакет песка и торт «Наполеон».

Дверь в квартиру бабы Лиды была открыта. Дина с Топиком вошли в захламленную чем-то несуразным прихожую.

– Эй, – тихонько позвала Дина. – Мы пришли.

– Я тут, – донеслось из кухни. – Пол домываю. Ты проходи. Вот, уже подтерла.

Дина вошла в крохотную кухоньку, выкрашенную в темно-зеленый цвет. «На фоне этого интерьера в самый раз снимать фильм о Гражданской войне», – подумала она.

– А вы одна дома?

– Не. Сын Степан в комнате. Пишет. Он не выйдет. До вечера не выходит.

Дина выложила покупки на стол. Баба Лида даже порозовела от удовольствия.

– Ой, все нам? Так ты попей со мной чайку. Я поставлю сейчас. Я не пила сегодня. Кончился.

– Конечно. С удовольствием.

Дина сняла куртку, вышла в прихожую, чтоб ее повесить. Осмотрелась. Где тут дверь этого психа? Вот. Она осторожно приоткрыла ее. В невероятно грязной комнате с кипами старых книг и газет на полу и черными шторами на окне сидел за столом под тусклой настольной лампой человек неопределенного возраста. Дверь скрипнула, но он не поднял головы. Дина рассмотрела худые плечи, темные густые, вьющиеся волосы и маленькую бородку. Человек постоянно глухо покашливал. «Похоже на туберкулез», – подумала Дина. Она тихо вернулась на кухню, открыла коробку с тортом и спросила:

– Бабушка Лида, где у вас нож?

– В шкафчике посмотри. Там коробка стоит.

Дина открыла шкаф, нашла коробку из-под обуви. В ней лежали два кухонных ножа. Она потрогала лезвия. Острые, недавно наточенные, что странно в таком запущенном хозяйстве и с таким хозяином. Лезвие на одном примерно пять сантиметров. Подобным лезвием была убита Марина. Дина все держала в руках нож, когда Топик странно, утробно зарычал, глядя куда-то мимо нее. Дина оглянулась. На пороге кухни стоял невысокий худой мужчина с бородой и смотрел на нее больным, воспаленным взглядом очень темных глаз.

Глава 5

Сергей Кольцов подъехал к жилому дому на проспекте Вернадского, вошел в первый подъезд, поднялся на четвертый этаж и позвонил в одну из квартир. Дверь сразу открылась. Как будто Петр Ильич, его клиент, ждал в прихожей.

– Здравствуйте, Сергей. Вы очень вовремя: Верочка сейчас у себя на квартире. Поехала за документами… для оформления свидетельства о смерти и похорон. Олег на работе. А жена с Женечкой гуляют. Еще не меньше часа будут отсутствовать.

– Петр Ильич, – говорил Сергей, проходя в гостиную, – надеюсь, вы не думаете, что у меня уже есть результаты? Пока я могу вам сообщить лишь то, что узнал от следователей МУРа. Но вы, наверное, в курсе.

– В общих чертах. Мне сказали, несколько версий скорее всего отпадает.

– Да. Маньяк. Наркоман. То есть преступление для этих категорий преступности не совсем характерное.

– Я понимаю.

– Теперь на очереди психи. В этом плане ничего настораживающего не было?

– Такого, чтоб непосредственно касалось девочки… пожалуй, не припомню. Самый яркий персонаж в их доме и даже в подъезде – это Степан. Не знаю его фамилии. Возможно, вы заметили дикий алтарь в подъезде, плакаты всякие. Что-то насчет Сатаны. По-моему, парень состоит на психиатрическом учете. Не знаю, является ли он членом секты или одиночка. Но Мариночка выросла на его глазах… На глазах всех, кто живет в этом доме… Ее так любили… Извините, мне очень тяжело. Но вы спрашивайте, я постараюсь отвечать.

– Этого Степана, конечно, будут проверять. Версия невинной жертвы некой секты существует. Но я хотел с вами поговорить о другом. Это тяжелый разговор. Меня интересует вся семья с близкими и дальними родственниками. Что собой представляют ваш зять и даже ваша дочь? Есть ли другие родственники, которые бывали в доме? Что вы знаете об их друзьях?

– Давайте я начну с зятя. Объективно говоря, он хороший муж и отец. Не пьет в распространенном смысле – то есть до потери соображения и контроля. Временами, конечно, может выпить. Друзей, которые постоянно бывали бы у них дома, пожалуй, нет. Иногда заходил кто-то из сослуживцев. Он сначала в авторемонтной мастерской работал. Потом перешел охранником на автостоянку. Там и платят больше, и график его устраивал: через сутки дежурство. Но, конечно, я не считаю его идеальным мужем для нашей дочери. Она всегда была открытой, искренней, эмоциональной. А он человек замкнутый, немного подозрительный. Насколько я знаю, может вспылить по ничтожному поводу.

– Он верен жене?

– Во всяком случае, никаких разговоров о его неверности в семье никогда не было.

– Дочь довольна браком?

– Я говорил, она была искренней и открытой. До замужества. С ним она тоже стала все держать в себе. Иногда мы видим: ее что-то угнетает, но спросишь, а она: «Все нормально. Голова болит». Но некоторое время назад дочь заметно переживала. Может, на работе были проблемы. Во всяком случае, мне она так и сказала. И вдруг кто-то из соседей рассказал моей жене, что Вера ходит в секту «Свидетелей Иеговы». По вечерам оставляет детей, идет на собрание, одеваться стала мрачно. Она же шьет хорошо, всегда любила наряжаться. Ну, мы с ней поговорили. Вера не стала ничего отрицать. Говорит, сама не рада, что связалась. Просто был какой-то депрессивный период, они ее уговорили. Но сейчас она перестала туда ходить.

– А к врачу Вера по поводу депрессии не обращалась?

– Мать ей посоветовала. Она ответила, что обязательно сходит. Не знаю, ходила ли.

– Кто еще бывал в доме вашей дочери?

– У нас есть еще одна дочь. Старшая. Замужем за офицером. Живут они в подмосковном Нахабине. Она иногда приезжает. Есть у нее сын – наш старший внук, Егор. Год назад он поступил в Бауманский институт. Жил какое-то время то у нас, то у Веры. По-моему, Олегу это не очень понравилось. Сейчас дочь снимает для Егора квартиру.

Входная дверь щелкнула, раздался топот детских ног, и в комнату вбежала девочка в ярко-синем комбинезоне, с русой челкой и круглыми веселыми серыми глазами.

– Это кто, деда? – с интересом уставилась она на Сергея.

– Наш гость, Женечка, – притянул к себе ребенка Петр Ильич.

– Сергей Кольцов, – серьезно протянул девочке руку Сергей. – А вы – Женя Федорова, самая красивая девочка этого двора.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Женя. – Тебе дед сказал?

– Это все знают. А сейчас мне уже нужно уходить. Я еще приду. Что тебе принести?

– «Киндер-сюрприз». И собаку.

– Насчет собаки не обещаю, но подумаю.

Сергей вышел в прихожую и встретился взглядом с очень бледной, усталой женщиной.

– Моя жена. Мария Григорьевна, – представил Петр Ильич. – Это Сережа, Машенька. Я говорил тебе. Частный детектив.

– Ох, – с тоской произнесла Мария Григорьевна. – Зачем это? Нам помочь нельзя. Ничего уже не изменишь.

* * *

Егор вынырнул из короткого глубокого, как обморок, сна. Зажег лампу и стал внимательно рассматривать лежащую рядом девушку. Бледное удлиненное лицо, строгие, даже скорбные во сне тонкие губы, прямой нос, коротко стриженные темно-русые волосы. Похожа на монашку, когда спит. А час назад рядом с ним была страстная, ненасытная гетера. Егор даже не подозревал, что может быть объектом столь яростного желания. В свои девятнадцать лет он имел скромный сексуальный опыт. Партнерши-сверстницы, как и он сам, только открывали для себя мир наслаждений.

Их больше увлекала собственная смелость, чем сама страсть. Так получалось, что Егор встречался в основном с домашними девочками, голова которых забита советами и предостережениями родителей, мыслями о замужестве и страхом забеременеть. Егор еще не испытывал пресловутого полного слияния с женщиной, когда исчезают застенчивость, опасения показаться смешным и нелепым, неловкость за партнершу. Не испытывал до сегодняшнего дня.

Он увидел Иру на Тверской улице. Она стояла рядом с ним под холодным моросящим дождем и ела мороженое. Невысокая, очень худенькая, в тонком плаще, совсем без макияжа… Он не смог бы сразу объяснить, почему она выделялась в толпе. Или ему показалось, что она выделяется… Он сделал вид, что разглядывает какую-то афишу, а потом посмотрел ей в глаза. Ира не ответила взглядом, она просто его не замечала, но он уже повис на крючке. Небольшие темно-серые глаза, казалось, видели то, что он без нее никогда не увидит. Мир взрослых отношений и горячих тайн.

– Тебе не очень жарко? – остроумно спросил он. – Может, на пляж сгоняем?

Она посмотрела на него не моргая и абсолютно без выражения.

– Понял, – констатировал он. – Шутка не удалась. Я просто как бы беспокоюсь. Такую девчонку дождем смывает вместе с мороженым. Не хочешь где-нибудь обсохнуть?

– Где?

– Ну, в кино там… или у меня. На ресторан, к сожалению, бабок нет.

– А где у тебя?

– Я живу у станции «Бауманская».

– Один?

– Один. Устраивает?

– Мне вообще-то некуда деваться. Устала страшно. После ночного дежурства, а домой нельзя пока. Я у подруги живу. А к ней родственники приехали. Тебя как зовут?

– Егор.

– Меня Ира. Слушай, а у тебя можно поспать часа два? Ты приставать не будешь?

– Ни фига себе вопросик. Если хочешь, не буду. Я не маньяк.

Они вошли в однокомнатную квартиру Егора, которую для него снимали родители.

– Здорово, – сказала Ира. – Мне нравится. Ничего особенного, но тепло, уютно. И чисто. Сам убираешь?

– Генеральную уборку мама приезжает делать. Иногда бабушка заглядывает. Родители в Нахабине живут, а бабушка с дедом на Юго-Западе.

– Ты учишься или работаешь?

– В Бауманском на втором курсе. А ты?

– Я в медучилище. На третьем. И еще подрабатываю на полставки в доме ребенка.

– И много отстегивают?

– Видно только под микроскопом, – рассмеялась Ира. – Но на пачку пельменей и бутылку пива деньги у меня есть. Сбегаешь?

– Обижаешь. Пельмени в моей морозилке не переводятся. Мама забивает. Яйца есть. За пивом сбегаю. Может, вина купить?

– Купи. Красное. Кагор. Я сладкое люблю.

– Я тоже. Ладно. Пошел. Ты там на кухне посмотри, что где. Готовить умеешь?

– Лучше, чем ты можешь себе представить.

Они ели, пили, рассказывали друг другу смешные истории, как будто прожили вдвоем много лет. Потом Ира вошла в комнату, плюхнулась на маленький диванчик.

– Вот здесь я посплю. Слушай, а в ванне мне можно полежать? Ужасно хочется.

Ира вышла из ванной комнаты в его махровом халате, порозовевшая, с мокрыми волосами. Подошла к зеркалу, потянулась за щеткой, халат приоткрылся. Егор ничего не увидел, потому что у него потемнело в глазах. Он знал, что там, под этим халатом, все, что ему сейчас нужно. Егор обнял ее с неожиданной для самого себя силой. Ира стала вырываться. Она сопротивлялась ожесточенно, почти с ненавистью, отвергала его с отвращением, пока вдруг не зажегся в ней огонь… И с этого момента она умело и сознательно повела его за собой, к немыслимым ласкам, в сладкую муку, к ошеломляющему свершению…

Ира потянулась, затем открыла глаза.

– Привет. Сейчас день или ночь?

– Вечер. Ты не уйдешь?

– До утра – нет.

– Как здорово. Знаешь, мне еще никогда так хорошо не было.

– Знаю. Мне тоже было хорошо. Но я не люблю об этом говорить.

– Давай не говорить.

Он обнял ее, поцеловал в теплую шею, маленькую грудь. И опять в ней сначала возникло сопротивление, затем огонь…

– Хочешь, не пойдем никуда завтра? – вдруг спросила Ира.

– Не могу. У нас несчастье большое в семье. Послезавтра похороны. Надо помочь.

– Кто умер?

– Сестренка двоюродная. Маленькая совсем. Она не умерла, ее убили. Маньяк какой-то. Голову отрезал. В газете писали.

– Это твоя сестра? – Ира села, глаза ее расширились и стали почти черными. – Да ты что?!

* * *

Дина, нахмурив брови, листала замусоленную книжку, которую незаметно вытащила из-под вешалки в квартире бабы Лиды. Редкая бредятина. Сатана, Люцифер, трам-та-ра-рам, жертва. Вот. Нужно прочесть все, что в этом учебнике для психов говорится о жертвах. Чтение ее почти увлекло, она даже не сразу сообразила, что негромкое пиликанье – это звонок ее мобильника, который остался в кармане куртки.

– Я слушаю.

– Дина, это вы? Валентина Петровна вас беспокоит, главврач дома ребенка. Помните, вы у нас фильм снимали несколько лет назад?

– Конечно, Валентина Петровна. Очень рада вас слышать.

– Беда у нас, Диночка. Большая беда. Мальчика похитили. Два годика. Ванечку. Ночью, без взлома, из кроватки. Никто не поймет, как это случилось. Ну, милиция, конечно, разбирается. Но я очень боюсь, что время упустят, а с ним случится что-нибудь плохое. Я всем знакомым звоню. Может, идея какая-то возникнет. А у вас, помню, приятель был. Следователь прокуратуры…

– Сергей там уже не работает, но это неважно. Он поможет. Постарается, во всяком случае. Сейчас же ему позвоню. У него друзья остались в прокуратуре, МУРе. Валентина Петровна, я сделаю, что смогу, не переживайте.

– Я не переживаю, Диночка. Я умираю. Это очень дорогой мне ребенок…

Глава 6

Кармелло Тартина, итальянский миллиардер, владелец самой крупной на Сицилии рыбной компании, дал знак слуге наполнить второй раз глубокую тарелку спагетти с мидиями под розовым соусом. С лицом знатока отпил из бокала темно-красного старого вина. Не стесняясь присутствия супруги, расстегнул ремень на брюках. Мария ласково улыбнулась. Бедный Кармеллито! Он так страдает целый день в своем строгом костюме. Она больше всего на свете любила минуты возвращения мужа домой. Кармелло переступал порог их огромного, роскошного особняка, медленно проходил холл, отделанный полудрагоценными камнями, и, войдя в гостиную, смотрел на циферблат массивных напольных часов из цельного серебра, инкрустированных сапфирами и рубинами. На них было девять вечера. Много лет подряд он приходит домой в это время, и ни минутой позже. Затем он грузно опускает все сто сорок килограммов своего веса в гигантское мягкое кресло, обтянутое темно-синей лайкой. Ищет взглядом ее, Марию. Она идет к нему со стаканом ледяной минеральной воды с лимоном и видит, что тайное ежедневное чудо произошло. Известный магнат, жестокий делец, финансовый гений остался где-то там, за неприступными воротами их жилища. А к ней вернулся трогательный и мечтательный сын рыбака – Кармеллито, самый добрый, самый ласковый парень на Сицилии, самый преданный муж на свете. Они женаты пятнадцать лет. За это время Кармелло без всякого семейного капитала достиг неслыханных высот в мировом бизнесе. Они могли бы путешествовать по миру в личном самолете, посещать балы, приемы, презентации для избранных. Но всему этому они предпочитают тихие, спокойные вечера вдвоем, находя в них все, что им нужно для счастья.

После ужина Кармелло улыбнулся Марии и вышел на террасу. Там, в необъятном плетеном кресле, у стола с белой крахмальной скатертью, под вычурным и в то же время очень уютным старинным торшером из чистого золота, он проводил час в одиночестве. Курил свою единственную за день сигару, пил некрепкий кофе из большой чашки, щедро добавляя в него густые деревенские сливки. Вдыхал вечерний воздух, смотрел на яркие звезды, чувствовал на губах ветерок с моря, и душа его открывалась, как цветок, для любви, нежности, заботы.

Ровно в одиннадцать Кармелло уже выходил из ванной в роскошном халате. В спальне, на огромной кровати под шелковым балдахином, его ждала Мария, сияла навстречу прекрасными черными глазами и белоснежной улыбкой. Он никогда, даже в первые дни после свадьбы, не бросался к ней со страстными поцелуями и объятиями. Он любил какое-то время просто полежать рядом, подержать ее за руку, послушать милый женский вздор, посмотреть с ней телевизор. И на этот раз Кармелло добросовестно следил за сюжетом очередной серии бесконечного сериала. Затем они посмотрели передачу с фестиваля в Сан-Ремо. Мария взяла пульт, чтобы выключить телевизор, но нечаянно нажала не ту кнопку. Они увидели снятого крупным планом изможденного крошечного негритенка. Мария испуганно посмотрела на мужа.

– Я выключу?

– Да нет. Как хочешь. Давай посмотрим.

И они посмотрели английский документальный фильм «Сироты земли». О брошенных детишках Конго, Ирака, Румынии, России.

Кармелло старался не слишком громко вздыхать и не глядеть на Марию. Он знал, что в ее глазах сейчас стоят слезы и она не хочет, чтоб он их заметил.

«Мама», – вдруг произнесла красивая темноглазая девочка, глядя в объектив, прямо на Кармелло и Марию.

– Ох! – сорвалось с губ Марии.

Голос диктора за кадром произнес: «Напрасно ждет маму девочка Арина из московского дома ребенка № 15. Родная мать отказалась от нее в роддоме, узнав о том, что у девочки букет врожденных заболеваний. А удочерить ее по российским законам практически невозможно. Из-за тех же болезней, которые, кстати, при современном уровне медицины вполне излечимы».

– Выключай, Мария, – мягко сказал Кармелло. Он погасил свет, притянул к себе упругое тело жены и поплыл по реке неги и желания.

Но потом, уже стараясь уснуть, он отчетливо увидел лицо московской девочки Арины, услышал слово «мама», произнесенное сладким детским голоском. У Кармелло и Марии в том раю, который они так любовно для себя создавали, оказалась одна печаль. Мария, статная, женственная, с высокой грудью и широкими бедрами, оказалась бесплодной. И его миллионы в этой беде бесполезны. Ее нельзя вылечить.

* * *

Накануне похорон Марины Федоровой Дина увидела в окно, как двор быстро пересекает участковый Иван Николаевич с двумя милиционерами. Они вошли в их подъезд. Что еще случилось? Дина быстро надела ошейник на Топика, влезла в куртку, и они, не дожидаясь лифта, который уже был занят, понеслись с двенадцатого этажа. На седьмом Дина остановилась, подождала. Участковый с милиционерами, как она и предполагала, вышли на шестом. Позвонили в квартиру Веры.

Дина с Топиком спустились во двор и начали свою прогулку, пятую на дню.

Милиционеры освободились примерно через полчаса. Дина постаралась оказаться на их пути. Участковый поздоровался и остановился.

– Что-нибудь случилось, Иван Николаевич?

– Вера пропажу обнаружила. Не нашла метрику Марины и свое брачное свидетельство.

– Она считает, что они потерялись или их украли?

– Она уверена, что украли. Причем в день убийства. Вера документы держит в шкатулке, которая стоит открыто на столике у зеркала. А накануне она получила зарплату и положила на документы сверху две тысячи. Она заначку так откладывает. Все деньги прятала в шкаф, под белье, а немного – в шкатулку. В тот день, конечно, про эту заначку не вспомнила. А сейчас открыла: две тысячи на месте, все документы тоже, а двух свидетельств нет.

– Может, муж взял?

– Да нет. Они ж эти дни у родителей жили. Олег знал, что Вера пойдет сюда за документами.

– Отпечатки пальцев взяли со шкатулки?

– Взяли, протокол составили. Вот он.

Иван Николаевич полез во внутренний карман куртки и вынул листок бумаги и черную ручку.

– Ох, надо же. Верину ручку прихватил. Придется возвращаться.

– Не нужно, Иван Николаевич. Давайте я отнесу. Мне хотелось бы с ней познакомиться, а без повода я не решалась.

Вера оказалась полноватой женщиной лет тридцати пяти – тридцати восьми с простым, незапоминающимся лицом и тяжелым взглядом. «Не подходи близко», – расшифровала этот взгляд Дина.

– Здравствуйте, я ваша соседка Дина. На двенадцатом этаже снимаю квартиру у Ларисы. У меня дома ремонт, вот Иван Николаевич, участковый, меня и порекомендовал. Он знакомый моего отца. А сейчас попросил вам ручку передать. Нечаянно прихватил у вас. Можно я войду на секунду? «Молния» на брюках расстегнулась. Я с собакой во дворе гуляю. Она, то есть он, меня там ждет.

Вера молча посторонилась, давая Дине возможность пройти. Та, отвернувшись от нее, подергала вполне застегнутую «молнию». Ничего, что можно было бы использовать как предлог для разговора, на ум не шло. И потому она сказала прямо, заглянув Вере в глаза:

– Я знаю, какую страшную боль вы сейчас испытываете. Я тоже потеряла ребенка.

Вера хотела что-то сказать, но у нее вырвался лишь хриплый стон.

– Вера, – торопливо произнесла Дина, – если я смогу вам помочь… Вы просто помните: в любое время дня и ночи я готова прийти вам на помощь. Просто посидеть рядом, выслушать, помолчать, чаю вскипятить. Я живу одна. Квартиру вы знаете. Крепитесь, дорогая.

И, не ожидая от нее ответа, Дина быстро вышла на лестничную клетку.

Топик обиженно тявкнул, когда она вернулась во двор. Они сделали еще несколько кругов по периметру. Стемнело. Дина заняла удобную позицию и стала смотреть, как зажигаются окна в квартирах. Никогда не считала неприличным это занятие – заглядывать в чужие окна. Точнее, никогда в них не заглядывала, просто смотрела издали. И окна переставали быть чужими. Они приглашали в свой уют, знакомили с людьми, такими трогательными в этой оправе, такими беззащитными, лелеющими свою радость, притягивающими беду…

Глава 7

Главврач детского дома открывала дверь кабинета, когда раздался телефонный звонок.

– Валентина Петровна? Это Сергей Кольцов говорит. Друг Дины Петренко. Я насчет пропавшего мальчика. Мне только что позвонили ребята из ОВД «Беговая». Вчера дежурному сообщили, что в одной пятиэтажке все время плачет ребенок. Он решил, что это несерьезно: маленькие дети всегда плачут, – и никому сведения не передал. Вечером ему еще раз позвонили. Все то же самое. И только сегодня добавили, что там, откуда плач доносится, не может быть никакого ребенка! Это освобожденная квартира. Хозяевам дали другую, и они переехали. Мы сейчас туда собираемся войти. Не хотите с нами?

– Конечно, Сережа. Что за вопрос!

– Тогда говорите адрес, я за вами заеду.

Когда Сергей и Валентина Петровна подъехали к пятиэтажному дому, у второго подъезда уже стояла милицейская машина. «Какой этаж?» – спросила Валентина и, узнав, что четвертый, побежала по лестнице. Плач, точнее писк, она услышала уже на третьем и сразу поняла, что это не Ваня. Там скорее всего грудничок.

Деревянная дверь была закрыта на обычный английский замок. Один из милиционеров без усилий открыл ее ногой. В темной от грязи, пыли и всякого хлама квартире никого не было. Никого, кроме крошечного мальчика в одной распашонке, который ползал по полу, тоненько и совсем безнадежно плача.

Когда Валентина Петровна и мужчины застыли на мгновение, не веря собственным глазам, младенец вцепился пальчиками в жестяную банку, подтащил ко рту и стал лизать ее, как котенок. Валентина Петровна взяла ребенка, Сергей поднял с пола банку.

– Это «Отвертка». Водка! Ребята, срочно вызывайте «Скорую». Валентина Петровна, что делать?

– Пусть мальчики узнают, возможно, у кого-то в доме есть грудные дети – нужно попросить соску с кипяченой водичкой. А еще немного разведенной смеси. И хорошо бы войти к ним в квартиру, помыть его чуть-чуть, в чистую тряпку завернуть.

– Сейчас сделаем. И еще оформите, как полагается, находку. Опишите обстановку, состояние ребенка. Чтоб потом мамаша не говорила, что она просто мусор выбегала выбросить.

Вскоре нашлась соседка, которая разрешила воспользоваться своей ванной и дала чистую простыню, принесли соску с питьем. Малыш прикрыл глаза и после каждого глотка вздыхал со стоном. Даже у мужчин от этого стона разрывалось сердце.

Когда врач «Скорой» принимал пациента, Валентина Петровна сказала:

– Ему месяцев семь. – И, посмотрев на Сергея, добавила: – Это не Ванечка.

– Я понял. Тому два года. Будем дальше искать.

В дом ребенка они ехали молча, погруженные в свои мысли. Впрочем, мысли были одни и те же. Сейчас они успели. Но как случайно успели! И что ждет найденыша, который так отчаянно боролся за жизнь? И что же это за жизнь такая?

– Я буду вам звонить, – сказал Сергей, когда Валентина Петровна вышла из машины. – Не отчаивайтесь. Я позвонил практически во все отделения милиции Москвы.

– Я жду, – прошептала она и посмотрела на Кольцова умоляющими глазами.

* * *

Вера обвела затуманенным взглядом огромную толпу, но не видела ни одного лица. Море голов, рук, цветов… Чужие люди, которые уйдут с кладбища в свои спокойные дома, к живым детям. А ей теперь всегда и повсюду придется нести свой ад в душе. Она вновь склонилась над маленьким гробиком и стала жадно, впрок, любоваться бесконечно родным личиком, таким спокойным и добрым в своем роковом сне. «Ты не сердишься, не обвиняешь, не упрекаешь, – шептала Вера, словно убаюкивая дочь. – Тебе не больно, не страшно. Ты моя. Я за тебя поплачу, отмучаюсь, отстрадаю. И когда-нибудь ты за мной придешь».

Белый шифоновый шарф пышным облаком лежал под нежным, почти кукольным подбородком. Пониже груди справа темнел, поблескивая пластмассовыми глазами, большой плюшевый медведь которого дети положили в гроб Марине. Он всегда сидел в комнате для игр их класса. Вера подумала: «Хорошо, что она будет там с игрушкой», – и потеряла сознание.

Муж успел ее подхватить, оглянулся на тестя: «Позовите врача, он там стоит». Олег и сам воспринимал происходящее каким-то омертвевшим сознанием, будто под глубоким наркозом или в тяжелом сне. И, как в абсурдном, бессмысленном сне, на него вдруг уставилось чудовищно раскрашенное лицо под шапкой волос с красноватыми прядями. Он даже не сразу узнал владелицу своей автостоянки Раису Чеберяк. Та сказала ему слова соболезнования, картинно склонилась над гробом и возложила большой букет белых лилий. Затем поправила прическу, встала так, чтобы попасть в кадр снимающего фотокорреспондента, и вложила в руку только что приведенной в чувство Веры пухлый конверт.

– Смотри. – Сергей показал на нее глазами стоящей рядом Дине. – Райка Чеберяк. Владелица автостоянки, бара «Креветка», трех массажных салонов с саунами и не только с массажистками, но и массажистами.

– Колоритная мадам, – кивнула Дина.

Публикации в газетах, сообщения по телевизору привлекли на похороны Марины Федоровой массу народа. Многие по-настоящему переживали, но не обошлось и без праздных зевак. Две девчонки – долговязые подростки – просто из джинсов выскакивали, чтобы заглянуть в гроб. Сергей давно заметил их бледные лица с нечистой кожей и расширенными от возбуждения глазами. Девчонки переглядывались, подталкивали друг друга локтями, одна даже быстро опустила лицо в воротник куртки, чтобы заглушить хихиканье. Сергей молча показал на них Дине. «Я видела их во дворе. Видимо, соседки». В это время девчонки вплотную прижались к спине Веры.

– Чертовы коровы, – пробормотал сквозь зубы Сергей. – Вымахали под два метра, а ума меньше, чем у грудных.

Он осторожно приблизился к девочкам, вежливо взял их под локоток и тихо прошептал что-то на ухо.

– Ну-ка пошли отсюда лесом, – услышали подружки и тупо уставились на Сергея.

Он сделал свирепое лицо, и больше слов не понадобилось.

Девочки выбрались из толпы, молча дошли до ограды, и лишь тогда одна злобно произнесла:

– Ну, козел!

– Да ты че, Надь, переживаешь? – миролюбиво заметила вторая. – А мне как-то по фигу.

Дина внимательно разглядывала лица тех, кто стоял у гроба, кто подходил выразить соболезнования родственникам. Баба Лида вытирает слезы платком. Шура с детским любопытством оглядывается по сторонам. Рядом с ней – дочь Люда, которую, как она говорила, бьет сволочь-муж. Неужели это он, Андрей, сын дворничихи Гали? Наверняка, потому что Галька прислонилась к его плечу. К очень широкому плечу в кожаном пальто. Но он же невероятный красавец! Мужественное лицо с синими глазами в черных ресницах. Чувственный рот, точеный нос, темные волосы, брови, а какая шея… Ничего себе «жертва пьяного зачатия», как говорят о нем соседи. Рядом с ним Джорж Клуни просто симпатяга, каких много. «Это безобразие, – подумала Дина. – Человеческие пороки не должны прятаться за столь совершенной вывеской. А парень, что стоит рядом с Петром Ильичом, дедушкой Марины? Вероятно, это Егор, ее двоюродный брат. Бледный, угрюмый, со страдальческим выражением на неглупом лице. Почему она смотрит только на мужчин? Потому что думает об убийстве и не допускает мысли, что это могла сделать женщина. Вон те, стоящие чуть в стороне, воспринимаются как одна скульптурная группа под названием «мужики». Они, конечно, с работы Олега».

Вдруг пронзительно закричала Вера. «Закрывают гроб», – поняла Дина, сжала покрепче задрожавшие губы и повернулась к Сергею. Он понял: «Пойдем отсюда».

* * *

Раиса Чеберяк полулежала, прикрыв глаза, на заднем сиденье своего темно-синего «Роллс-Ройса». Хорошо, что она поехала на эти похороны. Там было столько журналистов. Раиса достала из сумочки пудреницу гигантских размеров и, вытянув руку, попыталась получить представление, как она выглядела на расстоянии в профиль, с букетом белых лилий. Прекрасно. Как всегда. Свою внешность Раиса оценивала с позиции двойных стандартов. Она считала себя неотразимой, отлично понимая, что ни одну черту ее лица, деталь фигуры не назовешь совершенной. Ей самой в других женщинах нравились хорошенькие глазки, губки бантиком, округлые формы, стройные линии. Она же была будто высечена резцом природы из цельного камня. В детстве и юности ей случалось горько рыдать у зеркала из-за того, что казалось ей несомненным уродством. Но она подчинила себе судьбу, наполнила значительностью, уверенностью и силой грубый материал природы. И научилась искренне собой восхищаться, стараясь не оставлять никому другого выбора. У нее было много достоинств, но по-настоящему ее выделяли только два: богатство и власть.

Раиса постучала пальцем по плечу водителя, и тот через минуту передал ей маленький серебряный поднос с бутылкой дорогого коньяка и большой открытой банкой черной икры. Она налила коньяк в свою «походную» серебряную рюмку, выпила ее, смакуя каждый глоток, повторила, закусила икрой, которую ела десертной ложкой прямо из банки. Сначала потеплело в груди, потом она с удовольствием почувствовала, будто в живот опустился кусочек солнца. И, наконец, как всегда, колыхнулось томление между литыми бедрами. Пора подумать о приятном. Раиса вспомнила темненького мальчика лет восемнадцати-девятнадцати, который пришел вчера в ее салон с двумя актерами, известными по плохим ролям в сериалах. Они попросили кабинет: «Пожалуйста, без ваших массажисток». Просто пили и хвалили друг друга. Мальчик, как поняла Раиса, учился в Щукинском училище, пробовался в какой-то сериал. Раиса умело пользовалась техническим прогрессом. У себя в кабинете она по собственному выбору прослушивала и просматривала любое помещение салона. Актеры называли мальчика Герой и советовали ему делать ставку не на кино и, уж конечно, не на театр, а на шоу-бизнес. В Америке шоу-бизнес – это и есть кино, а у нас – только эстрада. «Значит, он поет», – подумала Чеберяк. Когда они пошли в сауну, она сосредоточенно разглядывала узкий зад, тонкие мальчишеские ноги, трогательные темные завитки на нежной шее.

После ухода актеров Раиса вызвала Люсю, секретаря, и отдала ей распоряжение, как всегда, лаконично:

– Щукинское училище. Мальчик Гера. Поет. Был у нас с Дубовицким и Слеповым. Пусть завтра-послезавтра придет. Есть предложение.

Сейчас в машине Чеберяк набрала телефон Люси, та торопливо произнесла:

– Он ждет, Раиса Мефодьевна.

Раиса не сдержала улыбки. Подкрасила губы ярко-красной помадой и подушилась капелькой «Ж’озэ». Современные запахи, типа лимон, уксус и сено, подходят только плоским бесцветным дистрофичкам. «Роллс-Ройс» остановился у салона.

* * *

Нина с Дашей простояли несколько часов на кладбище молча, с сухими глазами. Так же молча доехали домой на автобусе. У магазина на углу Нина достала кошелек и сосредоточенно изучила его содержимое.

– Я думаю, надо бутылку вина купить. Холодно, и вообще. Помянуть Мариночку.

Даша кивнула.

Они и дома долго не могли заговорить. Пили сухое дешевое вино, Дашка пару раз откусила бутерброд с колбасой. Нина никогда не видела свою младшую дочь такой печальной.

– Ничего, – притянула она к себе светлую пушистую голову. – Говорят, когда дети умирают, они становятся ангелами. Кто знает…

– Это Шурка полоумная тебе сообщила? Мам, ну скажи. Как можно Мариночку… Я понять не могу. Как это? Она была, и больше ее не будет?..

Даша вдруг заревела громко, по-детски, широко открыв рот. Нина, всхлипнув, прижала ее к себе.

– Не плачь, девочка моя золотая. Я не могу это видеть… Мне так всех жалко. Верочку… Не знаю, как она теперь жить будет. А у меня счастье. Такие дочки… Завтра «Вог» появится в киосках с Наташиными фотографиями. Я специально деньги отложила.

– Подумаешь, – надулась Даша. – Нам уже жить негде из-за ее фотографий. Лучше бы она нам денег подбросила.

– Не надо обижаться на сестру, – ответила Нина. – Она только устраивается. У нее знаешь какие сейчас расходы! Как сможет, начнет помогать. Она девочка добрая. И потом, мы что – калеки, чтоб нас содержать? Мы молодые, здоровые. И, главное, вместе. А она одна, в чужой стране. – И Нина всхлипнула уже по другому поводу.

Глава 8

Джон Фортмен, лорд и наследник одного из самых крупных состояний Великобритании, приехал в Париж на Неделю высокой моды ради новой звезды модельного бизнеса – двадцатилетней русской красавицы Натальи Борисовой. Ее взлет был стремительным. Впервые она появилась на предыдущей Неделе, в Нью-Йорке, в одном дефиле и сразу произвела фурор. Хрупкая, миниатюрная для модели – 170 сантиметров, – со светло-русыми прямыми волосами, широко расставленными серыми глазами и чувственным, крупным ртом, девушка поразила всех женственностью, грацией и каким-то диковатым очарованием. В один день у ее ног оказались все журналисты, ее менеджеры получили восхищенные отзывы домов «Кристиан Диор», Джона Гальяно, Жан-Поля Готье, Шанель, «Ямамото». А на вечеринке в мюзик-холле напилась с горя несравненная бразильская модель Гизела Бундхен, которой сказали, что у нее появилась еще более несравненная соперница. Причем гораздо моложе ее. Наташа стояла во время банкета в одиночестве со стаканом минеральной воды в руке и смотрела на всех спокойным, ничего не выражающим взглядом. Менеджер шепнул, что с ней хочет познакомиться известный аристократ, представитель знатного рода. Наташа внимательно посмотрела на очень красивого мужчину лет сорока и протянула ему руку. Разговора у них не получилось: английского русская модель почти не знала, по-французски только училась говорить. Она посидела немного за столом рядом с Джоном, затем прикрыла ладонью зевок и сказала, что ей пора спать.

С тех пор Джон Фортмен ездил во все города мира, где в показах мод участвовала Наталья Борисова. Он был поражен скромностью и непритязательностью девушки, на которую свалился настоящий большой успех. Наташа уже говорила, правда, с чудовищным акцентом, по-английски, он осваивал русский. Она с удивлением обнаружила, что самоуверенный, пресыщенный красавец способен понять ее нелюбовь к многолюдным сборищам, потребность в искреннем общении, основанном на доверии. И здесь, в Париже, после утомительного, наполненного восторгом публики дня – Наташа участвовала во всех дефиле – они с Джоном не пошли на традиционную вечеринку. Они поехали в его холостяцкую квартиру. И вряд ли кто-нибудь поверил бы, что в тот вечер они впервые легли в его постель. Он испытывал необычные для себя чувства. Ему хотелось не столько овладеть ею, сколько согреть нежное хрупкое тело девушки, растопить настороженность в ее глазах. Он ласкал ее бережно, вкрадчиво, давая возможность понять самой, чего она хочет. И когда она прерывисто вздохнула от наслаждения и крепко сжала его плечи своими тонкими пальчиками, он помог ей до конца исчерпать горячую радость свершения. Она удивила его. Когда он откинулся на подушки, Наташа встала рядом на колени и долго ласкала его лицо и тело легкими, нежными прикосновениями. Затем благодарно посмотрела в глаза.

– Какая ласковая девочка, – только и сказал Джон Фортмен.

* * *

Дина с Сергеем посидели молча на ее кухне, согреваясь после кладбища. Затем она поставила чайник на плиту.

– Омлет хочешь?

– Если тебе не лень.

– Ты же знаешь, я люблю готовить… Особенно когда хочу есть. Я сделаю с сыром и помидорами. Любишь?

– Спрашиваешь.

Ужинали втроем. Топик ел из своей миски «Педигри», с удовольствием дополняя рацион кусочками омлета с сыром. Потом Дина мыла посуду, а Сергей курил, испытывая что-то похожее на блаженство. Они сейчас очень похожи на семью. Он знал, что будет когда-нибудь с тоской вспоминать этот вечер в дурацкой съемной квартире. Когда-нибудь… Да сегодня же. В своем полупустом логове, приобретенном не так давно после развода с женой. Он знал, что нужно сделать, чтобы логово превратилось в комфортабельное жилье. Деньги были, время можно найти. Просто со стимулом плоховато.

– Сережа, – прервала его размышления Дина, – а что ты думаешь по поводу кражи свидетельств из квартиры Федоровых?

– То есть они однозначно исчезли?

– Конечно. Вера – дотошная женщина. Я у нее спрашивала. Она весьма методично провела поиски в квартире, вспомнила все обстоятельства и уверена, что документы были в шкатулке накануне убийства. А после убийства, когда оперативные действия были проведены, она уходила из квартиры последней. Несмотря на шок, она все детали хорошо запомнила.

– Ну что ж. Не будем преувеличивать значение этой пропажи, чтобы не пойти по ложному направлению. Но все-таки надо навести справки о возможных любовниках-любовницах Веры и Олега, прежних связях, недругах семьи. Других браков, во всяком случае оформленных, у них не было.

– Меня преследует некая несозревшая мысль. Или ощущение, не знаю. Это связано с тем, что Вера и Олег очень любили Марину. То есть они обеих девочек любили, но младшая чаще бывает у дедушки с бабушкой. Да и маленькая она совсем. А Мариночка – школьница. Наряжали ее, как куклу. Говорят, и Вера, и Олег, парень, в общем, довольно нелюдимый, старались встретить ее из школы, целовали, Олег брал ее на руки, сажал на плечи. Что-то в этой ситуации мне видится опасное. Здесь живет много детей из неблагополучных семей. Родители пьют, бьют ребят… Если бы Вера немного открылась, рассказала о своих тревогах, подозрениях…

– Петр Ильич мне рассказывал, что у Веры была депрессия примерно год назад, вроде бы беспричинная. Но ее занесло в секту «Свидетели Иеговы». Потом она бросила это дело.

– А члены этой секты не могут мстить таким образом?

– Шизофреники везде есть. А что с этим психом? Сатанистом?

– С его матерью мы почти подруги. С ним нормальный контакт практически невозможен, но его легкого мычания я иногда удостаиваюсь. Ножи в квартире имеются. Острые, с лезвием около пяти сантиметров. Но у кого их нет! Я спрашивала у бабы Лиды, не пропадал ли у нее один нож. Говорю, милиция у всех спрашивает. Она ответила, что терялся, но не помнит когда. Может, говорит, Степан взял. Он на кладбища ездит. Какую-то хренотень там устанавливает. Ритуал у него. Хочешь, я позвоню, когда он в следующий раз туда пойдет?

– Позвони, конечно… Да, пропавшего малыша, Ваню из дома ребенка, пока не нашли. Нашли другого, которого никто не искал. Лежал один в брошенной квартире пару дней, лизал банку с «Отверткой». Семь месяцев ему, представляешь?

– Ох, нет. И что оказалось?

– Родился этот бедолага не у той бабы, вот что оказалось. Милиция проверила всех женщин района, кто родил семь месяцев назад. У одной – Людмилы Соколовой – ребенка в наличии не оказалось. То ли идиотка, то ли прикидывается таковой. Но по всем злачным местам она известна. Таскалась туда вместе с младенцем. Отсутствие его сейчас так объясняет: говорит, ездила к родственникам в деревню на похороны, а мальчика оставила подруге. Родители у нее есть, она с ними живет, но они редко трезвеют. Вернулась, подруги нет. Где ребенок – не знает. Поискать его ей в голову не пришло. Когда милиция ее вычислила, сказала, что о той пустой квартире, где ребенка нашли, ей ничего не известно. Адрес ей ни о чем не говорит.

– А где подруга живет, сообщила?

– Да. Квартира заперта.

– Ну и что с ребенком? Неужели отдадут этой мамашке?

– Не могут не отдать. Только если найдут что-то очень криминальное на мать. Но в больнице его обещали подержать подольше, сколько можно.

– Сережа, нужно искать подругу. А вдруг мы так на Ванечку выйдем?

– Разумеется. Ну, я пойду. Проводите меня?

Дина с Топиком довели Сергея до машины. Когда он уехал, Дина по привычке провела ревизию освещенных окон. У Федоровых были люди – поминки не закончились. Баба Лида стояла у окна своей кухни. Дина сразу поняла: это значит, в доме нет хлеба и сахара. Только это обстоятельство могло прервать перманентный процесс чаепития бабы Лиды. Дина привела Топика домой, взяла из шкафчика пачку песку, несколько ржаных лепешек, оставшуюся от ужина половину плетенки. Достала из холодильника кусок сливочного масла. Сложила все в пакет и спустилась к бабе Лиде. Звонок не работал, но дверь сама открылась. У них замок сломался, и все, что мог сделать Степан, – это вытащить его из двери. Баба Лида просияла, увидев Дину с продуктами. Быстро стала наливать воду в чайник. В это время входная дверь с шумом распахнулась. Кто-то ворвался в прихожую и промчался к комнате Степана. Баба Лида выронила чайник. Дина бросилась на шум и остановилась на пороге, оцепенев. Олег Федоров с белым лицом, сумасшедшими глазами занес над Степаном кухонный нож.

– Стой! Прекрати! – хрипло крикнула Дина.

Олег оглянулся, и в тот же миг она встала между ним и Степаном.

– Пошла отсюда! – заорал Олег. – И тебя убью!

– За дверью милиция, – быстро сказала Дина. – Ребята, заходите. Тут убийство!

Олег опустил нож и оглянулся. Дина изо всех сил вцепилась ему в руку.

– Ты что? – произнес он уже более осознанно. – Что ты несешь? Совсем охренела? Какая милиция?

– Иди-ка сюда. – Дина потянула его за рукав. – Я тебе что-то покажу.

Он дал вытащить себя в прихожую. Дина захлопнула дверь комнаты и прошипела, глядя в его безумные глаза:

– У твоей жены ребенка на части разрезали. Ей теперь муж-убийца нужен? Что ты делаешь, пьяная скотина! Как ты мог по-свински нажраться в день похорон!

– Да кто ты такая? Какое твое дело? Я эту падаль все равно прикончу. «Ребенка на куски разрезали». – Голос Олега сорвался. – Кто?! Все знают, что, кроме этого ублюдка, некому.

– И ты уверен, что некому? – Дина решила не упускать инициативы в нелепой перебранке. – Что Степан вошел к тебе в дом и Марина ему открыла? Среди белого дня, с ножом? Не на улице, не в темном подъезде, а так, чтоб его по следам в два счета нашли? Он украл у вас брачное свидетельство и метрику ребенка? Зачем? Может, подумаешь, прежде чем убивать? А главное, сообрази, кто мог на самом деле в твой дом войти, как в свой?

Дина почти механически задала последний вопрос, и вдруг ей показалось, что Олег изменился в лице.

– Иди, чтобы тебя здесь никто не видел, – быстро сказала она. – А насчет милиции я не придумала. Сюда едут. Раз у кого-то есть подозрение, его проверят. У меня брат двоюродный – следователь, занимается этим делом. Я ваша новая соседка. Будем считать, что познакомились.

* * *

Станислав Грин выходил на поклон шесть раз. Он умел в такие минуты видеть все как бы со стороны. Огромный, бушующий, восторженный зал, все глаза устремлены на сцену. А на сцене – он. Очень высокий, стройный, с лицом сказочного принца. Станислав видел будто из партера синее сияние своих прекрасных глаз, улыбку красиво изогнутых губ, изящные руки, которые хотелось целовать всем женщинам, сидящим в этом зале… Иногда он был не прочь стать на мгновение простым зрителем, чтоб испытать хмельное, бесконтрольное обожание кумира. Такого совершенного кумира, как он. Позже в гримерной, когда уже давала о себе знать усталость, Станислав вспоминал миг своего блаженного раздвоения с некоторым удивлением. «Так и свихнуться недолго», – говорил он своему отражению. Станислав читал, что по-настоящему красивых людей на земле одновременно может быть не больше десяти процентов. Талантливых, конечно, больше. Но сочетание двух этих достоинств – редчайшее исключение из правил. Стас томно и с достоинством нес обременительную участь исключения. И немного сочувствовал всем, кто не был Станиславом Грином.

Мало кто знал о том, что так было не всегда. Были времена, когда жизнь казалась ему цепью страданий и унижений. Именно потому, что он красивее и талантливее многих, Стас как тяжкую несправедливость переносил бедность родителей, их жалкую уверенность в том, что всем всего должно доставаться поровну и в порядке общей очереди. Бездари, дебилы и уроды шли по жизни напролом, одевались «от кутюр» и пропивали за вечер в дорогих кабаках карманные деньги, какие в их семье за десять лет не удалось бы скопить. Но родители и не пытались копить: они считали это неинтеллигентным занятием. Стасик до сих пор, слыша слово «интеллигентно», ощущает сквозняк в области зада. Три сезона из четырех ветер задувал ему под слишком короткую куртку и тонкие брюки. Убивало его больше всего то, что никто не понимал трагизма положения человека, который настолько красивее и одареннее многих, а вынужден прозябать подобно посредственности. Жестоким одноклассникам и сокурсникам общество Стаса ценностью не казалось. Они предпочитали общества тупых и наглых отпрысков криминальных элементов.

Станислав поморщился: ему не нравилось вспоминать прошлое. Он постарался забыть даже свою фамилию, щедро подаренную отцом ему при рождении: Чушь! Можете себе представить? Грином Стас стал с легкой руки первого продюсера. После первого было еще два, пока не появился главный продюсер всей его жизни – супруга. На двенадцать лет старше, не обремененная излишней красотой и чувствительностью, она приобрела в лице мужа инструмент для реализации собственных амбиций и необузданных желаний (которые, впрочем, исчерпывались профессиональной и финансовой сферами. Интимная жизнь у супругов не сложилась). Впрочем, быть женой звезды Станислава Грина оказалось совсем не утомительно. Все его заскоки были связаны с работой. В обычной жизни Стасик вполне милый человек, неконфликтный, добрый и по-своему великодушный. «По-своему» – переводится так: он не испытывал физической боли при виде кадров умирающих от голода людей, убитых в Чечне солдат, раненых детей и женщин. Но когда Инна Дмитриевна говорила: нужно взять опекунство над детским домом – переводить иногда туда деньги, посылать подарки, продукты, – он радостно соглашался. И, узнав о том, что какие-то детишки получили от его имени яблоки и игрушки, испытывал умиление.

Домой Стас приехал около часу ночи. В гостиной его ждали две записки. В одной жена Виктория сообщала, что она на презентации нового журнала. В другой Инна Дмитриевна, которая жила этажом ниже в двухкомнатной квартире, приобретенной для нее Стасом, писала, что опять звонила его бывшая жена Яна. Состояние сына серьезно. По-видимому, у него что-то с почками. Врач советовал отдать его в больницу, но она решила подождать. У ребенка высокая температура, он жалуется на боли во всем теле. Яна думает, может, грипп такой. Просит приехать утром.

Стас сначала нахмурился: что за дела? Он же не врач. Но потом вспомнил круглые карие глаза Петьки, курносый нос, который он смешно морщит, когда смеется, и почувствовал жалость. Ему больно, такому маленькому, прелестному. Это несправедливо! Дети не должны болеть. Но как хорошо, что ехать нужно только утром, что Вика на презентации, а у него есть время отдохнуть, насладиться тишиной и комфортом его прекрасной комнаты и побыть наедине с самым любимым человеком – с собой.

На огромной сверкающей кухне стоял большой поднос, накрытый салфеткой. На нем маленькая записка: «00 часов 30 минут. Мороженое в морозильнике». Инна Дмитриевна. Иннуля. Как хорошо, что она никому не доверяет заботу о нем. Ни жене, ни кухарке. Стас приподнял салфетку. О! У него сегодня день блаженной передышки между диетами. В глубокой тарелке его любимый салат с креветками, кальмарами и ананасами. Кусок белого хлеба, чуть подрумяненного, намазан сливочным маслом и толстым слоем черной икры. В термосе – чай с лимоном. В высоком стакане – сок манго с кусочком еще не растаявшего льда. На блюдечке – слоеный яблочный пирог. В центре подноса открытая бутылка «Шардоне» и бокал. Стас поднялся на второй этаж, разделся у себя в спальне. Большая ванная была облицована розовым мрамором, обвешана зеркалами, светильниками, обставлена золоченой мебелью. Он блаженно вытянулся в огромном черном джакузи, прикрыл глаза и представил себе, как теплые душистые струи смывают с его тела усталость и чужие взгляды. Он вышел из ванной, обнаженный, любуясь своим отражением в многочисленных зеркалах, и, не набрасывая халата, вновь спустился на кухню. Достал из морозилки вазочку с любимым шоколадным мороженым со свежей клубникой, поставил на поднос и понес все это к себе.

Было уже начало третьего, когда Стас закончил пиршество. На лестнице послышался стук каблучков Виктории. Стас выключил свет, подождал, пока она пройдет мимо его комнаты, и зажег вновь. Бутылку вина он оставил на столике у дивана, выпил один бокал. И, может, выпьет несколько глотков утром, перед тем как покинуть свое убежище. Какое-то усилие всегда требуется. Поднос с грязной посудой Стас поставил за дверью своей комнаты на пол. Почистил зубы, смазал лицо и руки дорогим кремом, скользнул под легкое атласное одеяло, на шелковую простыню, с наслаждением почувствовав прикосновение тонкой ткани к коже. Уже в темноте, перед тем как заснуть сладким здоровым сном, Стас выстроил в памяти все приятные минуты прошедшего дня. Удовлетворенность от особенно удачных моментов концерта, комплименты знакомых, горящие восторгом глаза поклонниц… Длинные ресницы опустились на щеки, как два веера, и вдруг острая боль пронзила поясницу, что-то сжалось в низу живота. От неожиданности и страха у Стаса перехватило дыхание. Он еле нашел в себе силы зажечь бра над кроватью, потянулся к телефону, но боль отпустила так же внезапно, как появилась. Он понял: это была Петькина боль. В записке что-то сказано о почках. Стас нервно встал и залпом выпил еще бокал вина. Он забыл о страданиях сына, и подсознание ему напомнило. Родная кровь. Стас долго лежал с открытыми глазами и совсем не думал о том, что на лбу у него появились две глубокие морщины. Он впервые по-настоящему страдал из-за другого существа. И вдруг понял, что это существо – тоже он. Родная кровь – страшная вещь.

Глава 9

Дина позвонила Сергею поздно вечером, рассказала, что произошло в квартире Степана.

– Надо вмешаться, – сказал Сергей. – А то как бы этот дурак и вправду его не порешил.

– Естественная реакция несчастного отца, который даже не знает, кому отомстить за гибель ребенка. Ему кто-то во время поминок подсказал, что, кроме Степана, некому было Марину убить.

– Ну что ж. Надо проверить этого сатаниста. Сейчас позвоню. Утром, видимо, его поедут брать. Я с ними появлюсь. До завтра.

Утром Дина увидела из окна, как подъехала милицейская машина, вышло из нее человек пять. Среди них она узнала Сергея. Дина надела на Топика ошейник и спустилась во двор. Сначала бригада обыскивала квартиру Степана. Дина поднялась на площадку второго этажа. Там стояла перепуганная баба Лида.

– Дина! – бросилась она ей навстречу. – Степка ж не убивал?

– Не думаю, баба Лида. Но проверить все равно надо. Раз кто-то сказал, не нужно, чтоб подозрение повисло… И Олег… Как бы беды не случилось. Ты не бойся. Мой брат тоже приехал. Он проследит, чтобы все было честно. Со Степаном будут нормально обращаться.

– А Галька говорит, у них срок подошел. Им убийцу теперь вынь да положь. А то премию не дадут.

– Дура Галька. Ничего подобного. Им нужен настоящий убийца и не для премии.

В открытую дверь квартиры было видно, как из шкафов, с полок милиционеры вытаскивают вещи, книги, просматривают их, сваливают в кучу на полу. Кто-то позвал из ванной:

– Сергей, зайди сюда! Глянь! Берем на экспертизу.

Кольцов появился в прихожей, взял из-под вешалки черную сумку Степана, с которой тот ходил на свои кладбищенские прогулки, вытряхнул содержимое: бумажки, плакаты, палки, проволока, нож… Сергей молча протянул его следователю.

– Ну что ж. Пошли, – повернулся тот к стоящему неподвижно Степану.

Тот дико взглянул на мать и протянул руки милиционеру. Щелкнули наручники, и баба Лида тихонько заскулила.

– Что там нашли в ванной? – спросила Дина у Сергея, когда он проходил мимо.

– Рубашку с кровью. В грязном белье лежала.

Когда Степана увезли, Дина повела бабу Лиду к себе.

– Потом уберешь. Я тебе глинтвейн приготовлю. Это вино горячее с лимоном, корицей. Сахару побольше положу, как ты любишь. Увидишь, тебе сразу легче станет. Можешь поспать у меня.

Когда баба Лида засопела на диванчике на кухне, Дина посмотрела в окно. Шел мелкий снежок, Галька скребла лопатой дорожку. Из подъезда вышел Олег Федоров. Хмуро огляделся, поднял воротник и побрел куда-то, ссутулившись и шаркая ногами, как старик. «Бедняга», – вздохнула Дина.

* * *

Олег брел по улице без определенной цели. Просто сил не было оставаться в квартире, ставшей такой мрачной и страшной, знать, что в другой комнате сидит почерневшая от горя Вера с опухшим лицом, окруженная своим неприступным молчанием. Олег дошел до метро, спустился по ступеням, нащупал в кармане карточку для телефона-автомата. Набрал номер. «Абонент недоступен». Ну конечно. Этот абонент доступен, лишь когда сам того хочет.

Олег вышел из метро, купил в ближайшем магазине бутылку водки и пил прямо посреди улицы до тех пор, пока хватало дыхания. Неуютный, тошный день вздрогнул и закружился вокруг. Олег потряс головой и остановил картинку. Ноги ослабли в коленях. Но дышать стало легче, страшная тяжесть свалилась с плеч, освободила грудь. Олег повернул к дому. Ему казалось, что он идет легко и прямо. Но дорожка все время выскальзывала из-под ног. У самого дома Олег услышал визг тормозов и обнаружил себя почему-то на проезжей части. Какой-то человек орал на него и требовал вызвать милицию.

– Извините его, – вдруг раздался рядом знакомый голос. – У него несчастье. Ребенка вчера похоронил.

Злобные лица отодвинулись, кто-то взял Олега за руку и отвел на тротуар.

– Дядя Олег, я вас провожу. Держитесь за меня.

Олег смотрел на Егора и никак не мог сообразить, почему тот здесь оказался.

– Я к вам шел. Проведать хотел. Пошли, дядя Олег.

Рядом с Егором стояла худенькая девушка с бледным лицом и темно-серыми глазами.

– Это моя знакомая. Ира. Она не будет заходить, подождет меня во дворе.

– Да уж. Сделай одолжение, оставь ее во дворе, – непослушным языком выговорил Олег. – А хочет, пусть идет с нами. Какая разница…

– Нет. Я погуляю, – холодно произнесла девушка, не сводя с него пристального взгляда.

Егор повел Олега к подъезду. В дверях они столкнулись с очень красивой женщиной, которая отстегивала поводок от ошейника рыжей собаки. Она внимательно посмотрела на них.

– О! – дурашливо воскликнул Олег. – Это наш почетный караул. Придурков охраняет от нетрезвых граждан. Пальчиком шевельнет, и менты прилетят.

– Охраняю, – улыбнулась Дина. – Почему нет? А вам рекомендую дневной сон. До обеда и желательно после.

Она дружески кивнула Егору и направилась к лестнице:

– Поезжайте на лифте. Мы любим пешком.

* * *

Раиса Чеберяк откинулась на спинку заднего сиденья «Роллс-Ройса», опустив длинные, искусно приклеенные ресницы. Ей было удобно из-под них наблюдать за юношей, сидящим рядом. Гера с любопытством разглядывал блестящие кнопки, ручки, массу непонятных приспособлений в навороченном салоне автомобиля. Раиса заметила, что рукава его дешевой куртки коротковаты, а ногти обкусаны, как у невоспитанного ребенка.

– Твои родители в Москве?

– Нет. Я из Питера.

– Где живешь?

– Мы снимаем комнату на троих. У одной бабули. То есть у противной старушенции.

«Интересно, – озадачилась Раиса. – Какое слово он выбирает, думая обо мне? Старушенция или все-таки женщина?»

Машина остановилась у коттеджа на Рублевском шоссе. Массивные ворота разъехались, шофер высадил их у крыльца. Раиса открыла несколько замков на двери – дубовой снаружи, металлической изнутри.

Повесила на вешалку у входа свою просторную шубу из чернобурки и его тонкую курточку. В гостиной Гера уютно устроился в одном из кресел и показал на камин:

– Нельзя зажечь? Я люблю огонь.

От пламени, к которому он приблизился почти вплотную, его лицо стало румяным, глаза и губы очень яркими.

– Ты красивый парень, – сказала Раиса. – Что ж ты бедный такой?

– Мой папа не торгует нефтью, – пожал плечами Гера. – Он преподает в музыкальной школе. А я учусь. Откуда богатству взяться?

– Но я слышала, ты поешь. Этим можно сейчас неплохо заработать.

– В ночных клубах, что ли, петь? Или у вас в сауне?

– Ты мне не дерзи. Я тебя обижать не собираюсь. Наоборот, хочу помощь предложить. Ты выпить хочешь? Виски, коньяк, сок?

– А пиво можно?

– Что угодно. Ты, наверное, поесть не прочь?

И, не дожидаясь ответа, Раиса отправилась на кухню. Когда она вернулась с подносом, на котором стояли бутылка коньяка, несколько банок пива, два стакана и куча сандвичей с ветчиной, сыром и зеленью, Гера, сняв кроссовки, лежал с ногами в огромном кресле, свернувшись, как котенок.

– Эй, чудо-юдо! Ты не спишь?

– Нет, – открыл затуманенные глаза мальчик. – Я блаженствую.

Он пил пиво, она хлопнула полный стакан коньяка и налила второй. Гора сандвичей очень быстро исчезла, и Раиса принесла блюдо с фруктами и коробку конфет.

– Я вот о чем хотела с тобой поговорить. Ты, наверное, слышал, сейчас отбирают участников фестиваля в Юрмале. Хочешь, я буду твоим спонсором? И не только: я знаю, что и как нужно делать. Куда и чем постучаться.

– Вы серьезно? Ой, я даже не думал об этом.

– Подумай. У тебя до сих пор просто не было оснований об этом даже мечтать.

– Я подумал, мадам. – Гера опустился перед Раисой на одно колено. – Буду счастлив оправдать ваши ожидания, прекрасная маркиза. – Он почтительно поцеловал ей руку и уставился в лицо насмешливыми, дерзкими глазами.

– Вставай, рыцарь печального образа, – поддержала игру Раиса. – А ты мне спеть не хочешь? Вон пианино стоит.

Гера пожал плечами и неохотно протянул:

– Но я так, один куплет для представления, да?

– Слушай, с ленью надо бороться. Пой всю песню от начала и до конца. Я тебе не пирожное предлагаю, а строительство твоей карьеры.

– Да я ничего. Просто пиво и все такое…

Гера сел за инструмент, сделал несколько аккордов, и его сонное, недовольное лицо вдруг стало ясным, внимательным, сосредоточенным. Мальчик запел, и Раиса удивленно уставилась на него. Ничего себе! Это же настоящий артист с чудесным голосом. Она полагала, что Гера просто умеет блеять под музыку, как все те ребята и девушки, что возникают на эстраде по чьей-нибудь прихоти. Раиса облокотилась на пианино и, не моргая, разглядывала молодое, притягательное лицо. Она казалась себе курицей, нашедшей бриллиант среди разного сора. Ему не бандерша нужна с тугим кошельком. Не только она. Ему бы настоящего учителя, мастера, который знает, как шлифуют алмазы. Ну ничего. Найдем и мастера. Дарование Геры, открывшееся Раисе, скорректировало ее планы. Парень оказался особенным, а такие требуют соответствующего к себе отношения. Когда Гера закончил петь, Раиса ласково потрепала его по голове.

– Молодец. Я даже не рассчитывала на то, что ты так прекрасно поешь.

– А на что вы рассчитывали?

– На человеческий такт и благодарность. Люблю, видишь ли, помогать молодым. Но, знаешь, мои люди и мне помогают.

– Это как?

– По обстоятельствам. А пока иди. У меня дела.

Проводив Геру до дверей, Раиса сунула в карман его куртки несколько стодолларовых купюр.

– Питайся получше. Может, куртку приличную купишь. Нет, не надо ничего покупать. Просто ешь. За одеждой вместе поедем. Я тебе позвоню.

Возвратившись в гостиную, Раиса выпила еще коньяка, устало развалилась в кресле, протянув к огню отекшие за день ноги. Потом потянулась за мобильником, набрала номер, услышала: «Абонент недоступен», набрала другой, ей ответил молодой женский голос.

– Опять в подполье? – не здороваясь, спросила Раиса. – Не доведут тебя до добра эти твои прятки с мужиками. Я по делу. Завтра с утра в офисе. Заказ есть.

* * *

Сергей вошел в комнату, где уже второй час допрашивали Степана.

– Что с кровью? – шепотом спросил он у следователя. – Экспертиза готова?

– Да, – шепнул следователь. – Его кровь. На ноже тоже ничего. – И продолжил громко: – Ну, что, Степан Головля, вспомнил, где порезался?

– Не где порезался, – назидательно произнес Степан, – а почему порезался. Потому что кровь моя жертвенная потребовалась Носителю истины.

– Вот так целый час, – вздохнул следователь. – Кончай придуриваться, Головля. Вы признаете, что убили Марину Федорову?

– Я признаю, что невинная жертва угодна моему кумиру, освещающему темноту и ведущему человечество к свету. Но я не убивал Марину Федорову.

– Вмазать ему, что ли? – задумчиво произнес сержант, сидевший за соседним столом. – Уши вянут от этого бреда. Дайте мне разок ему по балде долбануть. Может, перестанет выделываться.

– Не перестанет, – сочувственно вздохнул Сергей. – На учете он. На глухом учете в психдиспансере. Так что оформляйте его на освидетельствование в родной дурильник. Пока его кто-нибудь не отправил к Носителю истины прямым ходом.

Глава 10

Утром во дворе к Дине подплыла полная томная дама в вишневом кожаном пальто с капюшоном.

– Меня зовут Неля. Я ваша соседка снизу. Помните, вы предлагали мне помощь, когда я рыдала ночью? Спасибо. Дай бог вам здоровья.

– Ну что вы. Я же не помогла… Меня Дина зовут. У вас что-то случилось? Если не секрет, конечно.

– Случилось? Вы еще не знаете, что у меня случилось? – Неля горько рассмеялась. – Случилось то, что мой муж убийца, пьяница и подонок. А я вся больная из-за него. Он хочет моей смерти, чтоб ему квартира досталась.

– Что вы говорите? И он открыто этого хочет?

– Вы можете спросить у всех малолетних проституток района, насколько открыто он этого хочет.

– Малолетних?

– Именно малолетних! Он «Виагру» жрет килограммами.

– Но это же вредно. Сколько ему лет?

– Этот козел на двенадцать лет старше меня. А мне пятьдесят. Я отдала ему молодость. Любила его, как безумная. Эту грязную тварь. – Из подкрашенных глаз Нели аккуратно поползли по щеке две слезы.

– Муж вас физически обижает?

– Он истязает меня, издевается. И приговаривает: «Все равно тебя убью».

– Он вас бьет?

– Пытается. Откровенно избивать, конечно, боится. Он и пьет так, что, кроме меня, этого никто не видит. Приходит домой с бутылкой коньяка, приносит всякую вкусную еду. Ест, пьет и орет, чтоб я не вздумала у него что-то стянуть. Он же выгнал меня из холодильника!

– В смысле – не разрешает им пользоваться?

– В смысле – может отравить. Вы его не знаете. Эта падаль на все способна… – Неля перешла на громкий шепот. – Я никому не говорила, но он мог убить ребенка. Этого ребенка. В тот день он пришел домой часов в десять утра. Он охранником в банке работает. Пил и рычал.

– Девочку убили до девяти. Не стоял же он на лестнице. И вообще: для такого страшного преступления требуется или мотив, или совсем плохой диагноз.

– Я об этом и говорю, дорогая. У него есть и то, и другое.

– А какой мотив?

– «Виагра»!!! Он свихнулся от нее.

Неля резко повернулась и пошла к дому, оставив Дину в некотором недоумении. Чудная компания собралась под этой крышей!

Дина с Топиком мерзли уже часа полтора во дворе, поджидая Веру. Та ушла из дому с хозяйственной сумкой впервые за последние два дня. На работу она еще не ходит. Стало быть, отправилась за продуктами. Пора бы уже ей вернуться обратно. Первым Веру заметил Топик, бросился к ней навстречу. Он очень радовался тому, что научился узнавать соседей по новому дому. Дина подошла к Вере, поздоровалась.

– Давай сумку одну понесу. Я тоже навьючиваюсь в магазине, только бы лишний раз не выходить.

– Да мне не тяжело. Ну возьми.

– А мы уже нагулялись. Домой возвращаемся. Ты не хочешь к нам зайти? Посидим, чаю попьем.

– Често говоря, мне домой неохота. Ноги не идут. Я б у тебя с удовольствием чаю выпила. У меня и печенье в сумке есть.

Первым в кухню забежал Топик и влюбленным взором уставился на холодильник.

– Умница! – восхитилась Дина. – Он всегда знает, когда оттуда должна появиться его еда. Слушай, Вера. А не составить ли нам ему компанию? У меня, правда, из еды одна печенка. Но это же хорошо. Топику – сырая, а нам я поджарю. Не сильно, с кровью. Есть соленые помидоры, я каждый день у одной тетки за углом покупаю, хорошее красное вино… Словом, почти диета для малокровных. Давай?

– Ну давай. У меня есть колбаса, фарш, можем еще что-нибудь приготовить.

– Ох, нет. Не доставай. Нам ведь нужно немного, а вкусно, правда?

Они обедали, пили вино, Дина приготовила кофе капучино. И очень избирательно вели разговор, обходя больную тему. Вера чуть порозовела и даже улыбнулась, когда Топик приволок в кухню большого плюшевого мишку и водрузил ей на колени.

– Соскучилась по Женьке. Но с родителями пока не могу видеться. Мы храбримся друг перед другом, и от этого только хуже. А с мужем вообще не разговариваем. Знаешь, как соучастники.

Дина почувствовала, что Вера устала молчать о том, чем она сейчас живет. О своем горе. Людям всегда тяжелее об этом говорить с близкими. Может, потому она сюда и пришла.

– Вера, я о том, что у вас случилось, сначала в газете прочитала. И знаешь, о чем иногда вспоминаю? Там было написано, что мать пришла на работу, как всегда, к девяти, а в двадцать минут десятого уже отпросилась домой. «Материнское сердце почуяло беду». Ты действительно с полным доверием относишься к предчувствиям? Или все-таки тебя что-то конкретно беспокоило в тот день? Я просто по себе знаю: какая-то мелочь, деталь начинает мучить, волнение растет, и уж потом я действую…

Вера нахмурилась, Дина даже подумала: «Сейчас она меня отошьет». Но Вера молчала, и было видно, как глубоко она задумалась. Потом заговорила:

– Что меня мучило… Я тот вечер и то утро уже миллион раз в мозгу прокрутила. Все пытаюсь разобраться, вспомнить, найти… Звонок мне один не понравился. Вечером, часов в одиннадцать, Олегу позвонили. Я уже лежала, читала. Дети спали. Он подошел к телефону в прихожей… Разговор был такой: он говорил «да», «нет», «не знаю», «хорошо». Потом послушал и сказал: «Завтра в полдесятого», – и положил трубку. Я всегда знаю, с кем он разговаривает. Друзей по имени называет, шутки у них есть привычные, о работе говорят. А здесь… Ну, ты понимаешь, так разговаривают, чтобы жена не поняла, с кем, о чем. Спрашивать у него – пустой номер. Он молчит о том, что и скрывать-то не стоит. А тут…

– У него кто-то есть?

– Не просто кто-то. Я видела эту девицу. Он ее однажды в дом привел!

– Да ты что!

– Да. Это началось около года назад. Он и так-то замкнутый человек, а тут, я чувствую, совсем отдалился. Не знаю, как это у других мужиков бывает, но по Олегу никто бы не сказал, что счастье на него свалилось. Стал раздражительный, угрюмый. Даже с детьми играть перестал. Он девочек очень любит, а тут не смотрит просто на нас. Я разговаривать пыталась, в постели его растормошить… Ну, а когда мне показалось, что я ему стала противна, чуть с ума не сошла. В секту пошла. «Свидетелей Иеговы». К невропатологу бегала – антидепрессанты, транквилизаторы пила. А потом посмотрела со стороны – не стало семьи у нас. Детям было плохо, маленькая плакала часто. Я предложила Олегу развестись. Он на коленях умолял не делать этого. Говорил, что просто немного запутался. Пару недель все шло хорошо. Но однажды я гриппом заболела, девочек отправила к родителям на пару дней. А на работу ходила. У нас же заказы, сроки. Ну и в один из дней так мне плохо стало, просто сознание теряю. Меня домой отправили часа в четыре. Открываю дверь, а она не заперта, только захлопнута. Хорошо, думаю, Олег дома. Чаю вскипятит. Снимаю пальто в прихожей, а из спальни выходит девица, почти голая, в короткой черной комбинации… И так нагло на меня уставилась! Я, как во сне, пальто с вешалки схватила и бросилась бежать. Олег догнал меня у метро. Силой притащил домой, что-то объяснял, клялся…

– Что объяснял-то?

– Ну, что она сама пришла. Узнала, что он дома один, и без спросу явилась.

– Но она имела на то основания?

– Он говорит, пару раз встречались. Спали, конечно. Вроде бы он о ней толком ничего не знает. Случайное знакомство.

– А адрес свой зачем дал?

– Говорит, не давал. Сама узнала. Но, знаешь, я особенно следствие не проводила. Сначала стала гнать его. Но куда он пойдет? У него родители живут в деревянной халупе в селе Тайнинское. Очень бедная семья.

– Значит, ты решила, что он останется с вами.

– Решила. Двое детей все-таки. Отец он хороший. Мне бабы на работе говорили: с кем не бывает. Он хотя бы раскаивается, отрекается от этой девки, прощения просит…

– А ты ее до этого или после не видела?

– Точно нет. У нее запоминающаяся внешность. Длинные светлые волосы, серебристые даже. А глаза, кажется, темные. Худенькая, длинноногая.

– Значит, ты в вечер накануне убийства решила, что это она звонит?

– Нет, не именно она. Я подумала: опять началось. Испугалась, что он снова домой приведет. Такая идиотская мысль. Думаю, Маринку зачем-нибудь из дому отправит, а девицу притащит.

– И ты поэтому прибежала.? Вера, ты у Олега не спрашивала, ну, уже потом, с кем он в тот день встретиться должен был, где, утром или вечером?

– Я же объясняю, у него спрашивать бесполезно. Если не хочет, можно утюгом его пытать, не скажет.

– Полагаю, утюгом ты не пробовала. Но вообще-то ситуация настолько у вас обострилась и обнажилась, что у тебя есть право задать такой вопрос и получить ответ. Ты понимаешь, что должна была об этом следователю рассказать? Это важное обстоятельство не вашей личной жизни, а уголовного дела, следствия. Я не говорю, что их встреча имела отношение к самому преступлению. Но обстановку воссоздать помогла бы. Может, есть какая-то свидетельница, которую из-за вашего молчания не нашли.

– Вообще-то, да. Я, пожалуй, так ему и скажу: либо мне все говори, либо следователю. Пойду. Я зайду к тебе потом, расскажу.

Вера засобиралась и вскоре ушла. Дина задумчиво крутила на столе бокал на длинной ножке. Тяжелый парень этот Олег Федоров. Из-за подобных заморочек в характере у таких людей голова работает с большими перебоями. Дина набрала номер телефона, который был записан у нее на бумажке.

– Это автостоянка? Скажите, пожалуйста, Олег Федоров сегодня работает? Отпуск? На неделю? Значит, когда он выходит? В понедельник? Спасибо. Кто говорит? Родственница. По линии первой жены его дедушки.

* * *

Джон Фортмен пил кофе в гостиной и читал свежие газеты. Иногда он поднимал глаза и, пряча улыбку, ласково следил взглядом за тоненькой фигуркой, живописно укутанной в большое полотенце. Наташа босиком, с мокрыми распущенными волосами грациозно ступала по комнатам и рассматривала картины на стенах, вазы на столах с восхищением ребенка и любопытством зверька.

Джон был трижды женат и столько же раз разведен. Все его бывшие жены – модели. И он считал это чистой воды совпадением, потому что особого пристрастия к представительницам сей профессии не питал. Наоборот: очень хорошо знал набор недостатков, которые появляются в женщине вследствие не совсем нормального образа жизни и привычки одеваться и раздеваться для подиума. Модели только внешне похожи на актрис. В отличие от последних их индивидуальность не защищена талантом и образованием, без которого не может быть хорошей актрисы. Но, видимо, именно потому, что Джону были абсолютно ясны несложные хитрости, амбиции и цели моделей, он три раза попадал в одну и ту же ловушку. Джон начинал жалеть женщину, которая смешно, наивно и грубо пыталась им завладеть. Он сдавался, чтобы доставить удовольствие милой в общем-то девушке – побыть женой лорда. И всякий раз в разгар медового месяца в райском уголке им вдруг овладевало уныние. Он замечал, что для сладостного уединения жена слишком долговяза, костлява и отличается по утрам скверным цветом лица. И это только внешние раздражители. Есть еще вздорный характер, издерганные нервы, алчность. И нет предмета для разговора. Зачем же он так огорчил свою дорогую маму, аристократку от кончиков ногтей до случайной мысли? И Джон предлагал выгодные условия развода.

Наташа была другой. Джон мог в этом поклясться. В ней чувствовались доброта, искренность и природный ум. Она немного знала, но быстро все схватывала, понимала то, что помогает понять интуиция. Ее общество было приятно Джону. Дальних планов он не строил, а она не пыталась их ему навязать. Джон вернулся к газетам и вдруг воскликнул:

– Наташа! Послушай. Ричард Штайн демонстрирует в своих ювелирных салонах авторскую коллекцию. Я тебе говорил, что предложил ему несколько эскизов и он их принял? Нам нужно поехать на эту презентацию. Через неделю показ в Москве.

– Да ты что! В Москве? Джон, милый, мне нужно позвонить менеджеру и агенту, чтобы они организовали мне вызов.

– Зачем? Я позвоню Ричарду, а он свяжется с твоим менеджером. Он тебя закажет. Ты будешь демонстрировать мои украшения.

– Позвони скорее, а я маме сообщу.

Через пятнадцать минут Наташе уже позвонили из агентства и сказали, что ее вызывают на показ коллекции «Черный бриллиант» Ричарда Штайна. Первая презентация – в Москве.

* * *

Нина вошла в квартиру, толкая перед собой огромный клетчатый «челночный» баул.

– Даша! Ты дома?

– Дома. – Даша выползла из спальни сонная и хмурая. – Если бы ты так заорала из метро, я бы тоже услышала. Чего это?

– Ну, чего. Не знаешь, что ли? Бизнес наш. Дела надо поправлять.

– Я не буду. Ни за что не стану сидеть с этим хламом на улице. Позориться. И вообще, сейчас холодно, у меня пальто нет, придатки опять воспалятся.

– Придатки у тебя воспаляются не потому, что ты торгуешь на улице, а потому, что занимаешься не тем, чем нужно. И с кем попало.

– Опять начала! Ничем я не занимаюсь. А продавать с ящика эти трусы-носки мне стыдно. Сама сиди.

– Ладно, – примирительно сказала Нина. – По очереди будем сидеть. Сама ж говоришь, у тебя пальто нет. А у меня – сапог.

– У меня тоже нет сапог. А что ж распрекрасная сестричка нам ничего не пришлет? Из Парижа с любовью? Супермодель чертова.

– С ума сошла? Ты как о сестре отзываешься?

– Попытка юмора. Нет, ну правда. Она что, не может нам сто баксов в конверте прислать?

– Из конверта украдут. И вообще: раз не присылает, значит, не может.

– Ну, конечно. У тебя ж как в сказке: одна дочка плохая и страшная, другая хорошая и красивая.

– У меня обе дочки красивые. Только одна ворчливая и глупая.

В привычной перепалке Нина с Дашей уже доедали свой ужин – вареную курицу с салатом, – когда из прихожей раздался междугородный звонок.

– Наташа! – вскрикнула Нина. – Это она. – И бросилась к телефону.

Даша демонстративно не сдвинулась с места, но слушала очень внимательно.

– Доченька! – кричала Нина, считая, что иначе ее в другой стране не будет слышно. – Как ты? Почему так редко звонишь? И не пишешь совсем! У нас все хорошо. Я работаю. Дашенька мне помогает. Ну, в чем. Во всем… Серьезно? Правда? Господи, я не могу поверить. Когда? Так скоро? Деточка моя дорогая! Как я рада! И Даша вот говорит, что очень рада. Даша, Наташенька скоро приедет. Подойди сюда, Даша. Вот Наташенька спрашивает, что тебе привезти. Что тебе надо? Ты слышишь, о чем я говорю?

– Все! – рявкнула из кухни Даша. – Мне нужно абсолютно все!

Глава 11

Стас приехал на своем «Линкольне» к дому на Лесной улице в одиннадцать утра. Сначала вышел его охранник, открыл дверь подъезда с кодовым замком, посмотрел внутрь, по сторонам и вернулся к машине. Стас выскочил очень быстро, чтоб его никто не увидел. Лифтом он старался не пользоваться без острой необходимости. Мало ли что. Три лестничных пролета преодолел, сделав шесть шагов. В знакомую дверь позвонил, не испытывая никакой ностальгической теплоты, только дискомфорт из-за убогости площадки, плохого освещения, запаха тяжелой, беспросветной жизни. Такой она казалась ему сейчас, жизнь в этой квартире. А когда родители Яны уступили ее им, перебравшись в деревню, он думал, что это почти счастье.

Яна открыла дверь сразу после звонка, мельком взглянула на своего неправдоподобно красивого бывшего мужа, и они оба синхронно подумали друг о друге: «Чужой человек».

– Ну, что? Как Петька? Лучше?

– Хуже. Намного хуже.

«Как неприятно, мстительно она разговаривает. Как будто считает меня в чем-то виноватым», – подумал Стас. Он вошел в комнату, где лежал ребенок. Шторы были задвинуты, и Яна зажгла свет. Мальчик пошевелился на кровати, застонал и открыл глаза. У Стаса оборвалось сердце. Милое личико сына было опухшим, желтоватым, с красными воспаленными глазами. Но больше всего поразил его взгляд: измученный, безнадежный, страдальческий.

– Господи! Что ж он так лежит? Почему ты никого не вызвала? Где врачи? Что говорят?

– Я ждала, пока ты задашь мне эти умные вопросы, – раздраженно ответила Яна. – Тебе что, не сказали? Врач из поликлиники был. Анализы мы сдали. Они плохие. Похоже, у него пиелонефрит. Врач еще сегодня придет, если не будет улучшения, его придется госпитализировать.

– Куда?

– Не знаю. Наверное, в Первую градскую детскую больницу. Если, конечно, у них есть места.

Стас набрал номер по мобильнику:

– Инна, все очень плохо. Он в ужасном состоянии… – У Стаса сорвался голос. – Я тебя умоляю, срочно займись. Болезнь называется «пиелонефрит». Это почки, ну, ты знаешь, конечно. Пусть бригада из хорошей клиники приедет домой. Сюда, к Яне, посмотрят, подготовят условия для госпитализации. И как только ты это уладишь, приезжай, пожалуйста, сама сюда. Проследи за всем. Мне нужно уехать.

– Стасик, дорогой, успокойся. Я сейчас же этим займусь. И прошу тебя: не надо никуда ездить в таком состоянии. Возвращайся домой. Я оставлю на твоем столике успокоительные таблетки. Полежи. Я сразу тебе позвоню: от Яны или из клиники.

Станислав подошел к кровати сына, тихо позвал:

– Петушок! Ку-ка-реку, Петушок!

Горячая влажная ладошка сжала его палец.

– Папа, – хрипло прошептал мальчик.

Горячая волна жалости и вины за свое бессилие сшибла Стаса с ног. Он встал на колени, прижал к губам Петькины руки и заплакал.

Яна смотрела на него с грустным недоумением. Как с таким нежным сердцем, с такой впечатлительностью и ранимостью он умудряется оставаться самовлюбленным Нарциссом?

– Сейчас Инна приедет, она все сделает. Дождись ее. Встретимся в клинике. Она найдет хорошую, частную. Она же за все заплатит. А пока возьми на всякий случай.

Он, не глядя, вынул все, что было в бумажнике. Затем проверил содержимое карманов и выложил на стол все деньги, которые там обнаружил.

В машине Стас отменил репетицию и велел ехать домой. Инна Дмитриевна уже садилась в серебристый «Мицубиси», когда он подъехал. Она, не задерживаясь, помахала ему рукой: «Я позвоню».

Стас вошел в свою квартиру. «Господи, пусть Виктории не будет дома», – привычно пожелал он. Но заглядывать в ее комнату, чтобы это проверить, не стал. Сразу прошел к себе. Его большая спальня, ванная, библиотека и студия составляли изолированные апартаменты в их огромной квартире, занимающей два этажа в одном из перестроенных старинных особняков на старом Арбате. Стас нашел на столике у кровати два бумажных пакетика. В каждом – по две таблетки. «Прими с интервалом в час. В промежутке поешь. Потом поспи. Я договорилась с очень хорошей клиникой. Поехала все устраивать. Позвоню через три часа, когда ты проснешься. И.Д.». Он облегченно вздохнул. Инна Дмитриевна – просто подарок судьбы.

Стас выпил две таблетки. Рядом, на секретере, стоял поднос, накрытый салфеткой. Стас приподнял его и какое-то время бездумно смотрел на грудку индейки, салат, сок, большую грушу. Перед его глазами вновь возникло несчастное лицо сына. Стас закрыл лицо руками и зарыдал. Он не слышал, как приоткрылась дверь. Виктория появилась в проеме, секунду поколебалась, а затем тихонько закрыла ее и ушла. Чего она не умела и не собиралась делать – так это вытирать любимому слезы и сопли. Слава богу, для этого у него есть нянька.

* * *

Сергей все утро провел в доме ребенка. Накануне ему позвонила Дина, спросила, нет ли новостей о пропавшем мальчике.

– Валентина Петровна в полном отчаянии. Она боится, что Ванечку никто толком не ищет.

– Ну почему? Я регулярно звоню в их ОВД, получаю информацию о найденных детях из других отделений милиции.

– И все-таки она права, Сережа. Ребенка по-настоящему не ищут. Его так могут найти лишь случайно. Это не сын «нового русского», а сирота. И ты меня прости, Сережа, но я тебя нанимаю на это дело. Как говорится, ты – мне, я – тебе. И наоборот. Я же пошла тебе навстречу. И теперь отказа не принимаю. Тебе сейчас позвонит Тамара, договорится, когда вы встретитесь; она привезет аванс.

– Да ты что… Я и так занимаюсь.

– Занимайся, ни в чем себя не ограничивая. Найми кого-нибудь. Сереженька, надо спешить. Пока есть надежда, что Ванечка жив. Теперь что касается Олега Федорова. Он накануне убийства договаривался с кем-то о встрече. Жена подслушала и решила, что с женщиной. Потому и прибежала в то утро домой. Не поняла из разговора, где встреча, когда – утром или вечером. В половине десятого. Мы с ней договорились, что она попробует у него спросить. Не ответит он – тебе придется узнать.

– Понятно. Ты думаешь, это имеет к делу отношение?

– Ну, ситуация такая. Вдруг эта баба что-то знает?

– Ладно. Вынюхивай. Я съезжу в дом ребенка.

Все работники, которые дежурили в ночь похищения, были на месте. У ночной няни, медсестры и дежурного врача имелись ключи от входной двери. Сторожа недавно уволили за пьянство, а другого пока не нашли. Дверь можно открыть изнутри без ключа. Обычный замок, который и пилкой для ногтей подденешь. Но никаких царапин на нем нет. Сергей спросил у женщин, где кто спал в ту ночь, в какое время и не было ли чего-то необычного, скажем, слишком крепко уснули.

Нонна Павловна сказала, что заснула сразу, как только Ира села на ее место.

– Я всегда проваливаюсь мгновенно. Устаю очень.

Медсестра ночевала в соседней комнате.

– Я принимаю одну таблетку феназепама на ночь. Иначе не усну. Но сплю все равно чутко. Если бы ребенок закричал, я бы услышала. Проснулась, как всегда… Правда, голова у меня болела в затылке. Так бывает, когда давление понижается или когда выпью несколько таблеток снотворного. Но в тот вечер я точно выпила одну. Видимо, давление.

– У меня тоже утром голова болела, – вспомнила врач. – Я потому и не пью снотворного, что наутро болит голова. Честно говоря, возможно, кто-то подсыпал… Может, в чай? Мы всегда вечером чай пьем на кухне.

Ира сказала, что ничего особенного не помнит, но спала очень крепко. Могла ли уснуть на стуле, когда поменялась с Нонной Павловной?

– Боюсь, что могла. Я привыкла на столе немного досыпать. Даже на занятиях минут на пятнадцать проваливаюсь. Положу голову на руки… Недосып. Снотворным стараюсь не пользоваться, меня тошнит от него.

– В то утро не тошнило?

– Ой! Вообще-то подташнивало. Я еще Нонне Павловне сказала, что не надо было котлеты доедать, которые от обеда остались. Их в холодильник забыли поставить. А мы ужинали поздно. Я вообще ночью.

Сергей осмотрел электрический чайник, в котором кипятили воду, и заварочный.

– Его эксперт осматривал? Брал пробу?

– Да, – сказала Валентина Петровна. – Но перед приходом милиции Нонна Павловна его помыла с моющим средством да еще кипятком обдала. Сразу ж не сообразишь…

– Вы приготовили мне, как я просил, списки людей, которым отказали в усыновлении?

– Да. Там также те, кто хотел усыновить конкретного ребенка, а он не подлежит усыновлению. Из-за болезни, например. Или мать официально от него не отказалась.

– Может, и Ваню кто-то хотел усыновить?

– Вообще-то была одна пара. Так хотели, просили, но им отказали. Он на вид здоровенький. А на самом деле – букет болезней, как у многих. Правда, ничего неизлечимого. Но мы не рискуем. Больных детей отдавать в бездетные семьи – это большой риск. К ним начинают относиться, как к бракованному товару. Лечить не лечат, а зло на ребенке срывают. Нам несколько раз таких детей приходилось по суду отбирать из-за жестокого обращения.

– А его родители где?

– Теперь уже и не знаю. То есть отец с самого начала не значился. А мамашка сперва бросила его одного в квартире, где-то шлялась, ее нашли, лишили родительских прав, потом, я слышала, она в тюрьму попала из-за кражи. У нас ни разу не появлялась.

– А если бы появилась, ей отдали бы ребенка?

– Ну, это решается в каждом конкретном случае. Легко бы не отдали.

– Значит, теоретически и она могла. Давайте и ее координаты поищем.

Они прошли в кабинет Валентины Петровны, и Сергей на несколько часов погрузился в мир перевернутых отношений. В нем маленькие беспомощные дети отчаянно цепляются за жизнь, надежду, покой, порядок, а взрослые люди все это разрушают. Как жестокий идиот хрупкие игрушки своими дурными руками.

* * *

Увидев Дину с собакой во дворе, Вера спустилась к ним.

– Здравствуй, Дина. Я с ним поговорила. Сначала он орал, что мне все померещилось, потом, когда я про следователя сказала, признался. Мол, знакомая позвонила, просто поговорить хотела. А он утром шел на дежурство – на сутки. Ну, и условился на полдесятого вечера. Она к нему на стоянку должна была приехать.

– Приехала?

– Ну, он же не знает. Его вызвали домой.

– Ах, ну да. А кто это, не сказал? Та девушка, которая у вас дома была?

– Сначала он говорил, что другая. Просто знакомая. Потом устал, запутался и признался, что та самая. Вроде бы с тех пор не виделись, а она вдруг позвонила.

– Что-нибудь о ней говорил?

– Что ничего о ней не знает. Кроме имени. Сандра.

– Ты документы больше не искала?

– Да я тысячу раз все перевернула. Нет их.

– И Олег не знает?

– Не знает.

– Вера, а он до тебя ни с кем серьезно не встречался?

– Ну, были у него женщины. С одной расстался, когда мы уже знакомы были. Она живет в Мытищах, недалеко от его родителей.

– Из-за тебя расстался?

– Не знаю. Говорил, что прошло чувство.

– У него. А у нее?

– Вот уж чего не знаю.

– А у тебя был кто-то?

– Был. Я его из армии ждала. Потом год жили вместе, но не расписывались. Я от него ушла еще до Олега. Психопат. Пил помалу, но с катушек слетел. Один раз с ножом на меня бросился… Ой! Ты только не подумай, что это он Мариночку… У нас все кончилось. У него с тех пор, думаю, столько своих проблем возникло. Он тут точно ни при чем.

– Наверное. Но, Верочка, я же не следователь. Ты мне скажи, кто он, где живет. Мы с братом просто проверим, чтоб отмести все варианты.

– Хорошо. Ступишин Константин Борисович. Живет на Щелковском шоссе. Жил, во всяком случае, там с мамой. Я адрес посмотрю в записной книжке. Забыла уже номер дома. Позвоню тебе.

– Да, Верочка, пожалуйста. Не хочешь зайти к нам?

– В другой раз. Нужно обед приготовить. Первый раз за последнее время. Все-таки мужик дома. Ему есть надо. Я побегу.

Дина свистнула Топику, и они тоже направились к дому. Им навстречу радостно спешила Шура.

– Эй, девка. Туалет твой посетить можно?

– Что за вопрос. Конечно. Раз ниже двенадцатого этажа негде.

– Да я не хочу домой идти. Там эта сволочь пришла с работы. Пиво пьет.

Они поднялись в квартиру, Дина подержала собаку, пока Шура сидела в туалете. Топик пытался ее оттуда выцарапать. Затем собрала в пакет немного вкусной еды.

– Извини, я тебя сегодня не приглашаю. Возьми сухим пайком.

Не успела она закрыть за Шурой дверь, как раздался звонок.

– Диночка, это Тамара. Звонил Ричард. Через неделю в «Черном бриллианте» показ новой авторской коллекции. К тебе едет менеджер.

Глава 12

Часов в десять утра Дину разбудил звонок:

– Привет. Это Сергей. У нас новости. Из психушки позвонили: Степан Головня просит следователя прийти. Он хочет сделать признание в убийстве Марины Федоровой.

– Да ты что! Ничего не понимаю.

– Понять трудно, но какое-то движение есть. Получат признание, проведут следственный эксперимент, тогда и станет ясно. С ним, по крайней мере.

– А тебе нельзя со следователем?

– Он мне потому и позвонил, что с собой берет. Мы ведь вместе начинали когда-то. Ну, я полетел. Позвоню.

Дина накинула халат и в задумчивости походила по квартире. Что это может значить? Что угодно. Больной человек. Мог забыть, мог вспомнить, мог придумать. Не успела Сергею сказать, чтобы узнал, дают ли ему галлюциногенные препараты. Бедная баба Лида! Он это или не он, но после следственного эксперимента Степану здесь не жить.

Дина открыла холодильник и обнаружила, что молока нет. А кофе без молока она не любит. Из чего вытекает, что нужно выползать под моросящий дождь со снегом. Она влезла в джинсы, свитер, куртку и лишь потом повернулась к Топику, который, казалось, перестал дышать и не сводил с нее тревожных глаз.

– А ты что сидишь, чудо-юдо? Ты почему до сих пор не одет? Где ошейник?

Счастливый Топик, мигом обернувшись, через секунду стоял с ошейником в зубах и бешено вилял хвостом.

– Ах ты, мой котик, – как всегда, умилилась Дина.

Они купили молока, сладких булок, и, возвращаясь, Петренко позвонила в дверь бабы Лиды. Та долго возилась с замком, который наконец установил слесарь, приведенный Диной. Потом открыла и замерла на пороге, испуганно глядя на нее.

– Баб Лида, а мы тебе молочка, булок принесли.

– Заходи, деточка.

Баба Лида провела их на кухню и, не глядя на продукты, выложенные на стол, взяла Дину за руку:

– Где Степка, не пойму. Вроде милиция забрала, а потом мне кто-то позвонил. Вроде в больнице он. Что с им? Что ему сделали?

– Да ничего. Просто его проверяют. Знаешь, по нервной части. Нервы у него проверяют в той больнице, где он уже лечился.

– Меня туда пускали. Я ему фрукты приносила. А теперь нельзя?

– Не то чтобы нельзя. Просто нужно разрешение получить. Ты не беспокойся. Я узнаю и сразу тебе скажу. Фрукты куплю.

– Да. Мне до пенсии еще пять дней.

– Ничего. Переживем. А Степан ничего не получает? Ему ж должны были инвалидность оформить.

– Должны. Мы справку взяли и прямиком на комиссию эту. Степка в кабинет взошел, а я в коридоре стояла. Он выбегает весь злой, красный. Я, говорит, их издевания терпеть не могу. Пусть, говорит, подавятся своей пенсией. Вот они и давятся. А нам нечем. Мне говорят, ты б сама пошла, попросила, чего-то сунула бы… А чего мне совать? Мы лучше так. Нет, он иногда пойдет и заработает. Снег там почистит или еще что… Но долго не выдерживает… Его скоро выпустят?

– Думаю, немножко надо подождать. Ты не беспокойся, я каждый день буду звонить в больницу, узнавать, как он. Поешь, выйди во двор, погуляй, я еще загляну.

* * *

Павел Иванович Калинин, следователь МУРа, позвонил другу Сергею не только потому, что тот занимался делом об убийстве Марины Федоровой как частный детектив. Главная причина была в том, что Павел Иванович терпеть не мог допросов в психушке. Всегда можно понять, когда нормальный человек говорит правду, а когда врет, будь он хоть трижды опытный подонок. А бред психов рассчитан на человека более праздного или мечтательного, чем Павел Иванович. Прерывая то, что ему казалось лирическими отступлениями, он часто загонял подозреваемого (как правило, шизофреника) в глубокий ступор.

Когда Степана привели в кабинет заведующего отделением, Павел Иванович и Сергей синхронно подавили тяжелый вздох. Мягко говоря, этот человек не «косил» под невменяемого. Все было на лице. Больной смятенный взгляд, страшная бледность, искусанные в кровь губы.

– Садитесь, Степан, – мягко пригласил Сергей.

– Вам сказали, для чего я пригласил следователя? – стоя спросил Степан.

– Да, конечно.

– Тогда нечего здесь сидеть. Запишите: я убил Марину Федорову, девочку из нашего дома. Я распишусь и пойду. Мне надо пить лекарство.

– И все-таки присядьте, пожалуйста, – попросил Сергей. – Вы же образованный человек, знаете, что такое презумпция невиновности. Вам придется убедить нас в том, что вы совершили убийство.

– Мне же говорили: признайся. Я признаюсь.

– Почему же вы раньше это отрицали?

– Не знаю.

– Почему решили сейчас признаться?

– Голос был.

– Теперь-то уж точно вам придется сесть. Объясните поподробней насчет голоса.

Степан сел на краешек стула.

– Голос был: признайся, что ты убил.

– Вы убили Марину Федорову?

– Да.

– Как вы это сделали?

– Взял нож, пошел к ним в квартиру…

– На каком этаже они живут?

– На шестом.

– Дальше.

– Позвонил в дверь. Она мне открыла.

– Но девочка никому не открывала без разрешения родителей. Вы что-то ей сказали?

– Да. Я сказал, что хочу показать ей картинки.

– Она вас узнала?

– Сначала нет, но я объяснил, что я сын бабы Лиды. Моя мать иногда сидела с ней, когда Вера просила.

– Дальше.

– Она открыла. Я ударил ее ножом.

– Куда?

– Не помню. Кажется, в живот. Потом еще ударил. Не помню, сколько раз. Потом отрезал голову.

– Зачем?

– Чтобы положить на алтарь Сатаны.

– Почему же вы этого не сделали?

– Кажется, я испугался… Плохо помню. Я ушел.

– Где орудие убийства?

– Я спустил нож в мусоропровод.

– В квартире Федоровых не обнаружили ваших следов и отпечатков пальцев.

– Я надел на ботинки целлофановые пакеты. Был в резиновых перчатках матери.

– Все это тоже бросили в мусоропровод?

– Да.

– Почему вы решили убить именно Марину Федорову?

– Я чувствовал, что должен принести жертву. Она подходила.

Несмотря на однозначность и четкость ответов, Сергей не считал, что картина проясняется. Он готовился задать следующий вопрос, когда Павел Иванович остановил его.

– Ты относишься к этому признанию серьезно? – спросил Сергей.

– А почему нет? Потому что он псих? Так мы именно такого и искали. Неужели нормальный подобное совершит?

– Но экспертиза: первый удар в спину…

– Предположительно.

– В мусоре не нашли ни ножа, ни перчаток, ни пакетов.

– Может, плохо искали, может, тот мусор уже выгребли. Короче, будем работать. Готовить следственный эксперимент… Про тебя не забуду, не бойся.

Из больницы Сергей поехал на Ленинский проспект, побродить по двору дома ребенка. Через час он позвонил Дине:

– Кое-что есть по пропавшему мальчику. Дворничиха проходила по двору около двенадцати вечера. Там стояли знакомые ей машины. А часа в три какие-то мужики устроились выпивать под окнами, она выглянула: у выезда со двора стояли красные «Жигули». Дворничиха сначала подумала, что на них эти мужики приехали. Но те через полчаса распили бутылки и ушли. Машина стояла. Еще через полчаса дворничиха вышла прибрать – красных «Жигулей» не было. Номер, естественно, не заметила.

– Если мужики ее разбудили, значит, еще кто-то не спал. Нужно искать собачников. Если Топика ночью разбудят, он не успокоится, пока мы вдвоем не проверим, в чем дело.

– Это ты думаешь, что Топик – эталон. А по-моему, он – бандитское исключение.

– Он исключение только в смысле гениальности. Лично я другого пути пока не вижу.

– Да я сам собирался запустить в тот двор паренька, пусть поспрашивает. Может, даже ночью там погуляет, поищет полуночников, бомжей, собачников.

– Да, сделай это. А почему ты молчишь о том, что сказал Степан?

– Говорить пока не о чем. Больной субъект, а то, что он пытался выдавать за детали, не совпадает с результатами экспертизы. Конечно, и экспертиза может оказаться не совсем точной, и преступник мог все перепутать, если у него каша в голове… Но я думаю, надо продолжать искать. Паша сделал вид, что воспринимает это признание всерьез. Надо проверять.

* * *

Олег Федоров сам не заметил, как дошел до автостоянки – места работы. У него еще три дня отпуска, но он не представлял себе, как их пережить. Пить надоело. Да и не помогает ему водка. К жуткой тяжести на сердце добавлялось чувство вины за то, что не может, как настоящий мужчина, смотреть горю в глаза. А как это делают настоящие мужчины? Кто они вообще такие? Какой ерундой забита голова! Олег вошел во двор, направился к своей будке, но представил лицо сменщика, других мужиков, которые начнут его утешать единственным проверенным способом, и повернул обратно. Она, как всегда, выросла перед ним, будто с неба свалилась. Стоит, покачиваясь на огромных шпильках, и смотрит темными глазами, невыразительными, как у куклы.

– Какая встреча! А я заглянула сюда на всякий случай. Вдруг, думаю, ты уже работаешь.

– Откуда ты знаешь, что я не работал?

– Олежек, ты никак не запомнишь, что я знаю все.

– Если все, то не надо ни о чем говорить, ладно? Ты вообще чего хотела?

– Просто посмотреть на тебя. Мне уехать?

– Как хочешь.

– А может, покатаемся? Или лучше ко мне?

– Давай к тебе.

Сандра открыла дверцу темно-зеленого «Рено», села за руль. Когда Олег плюхнулся рядом, закрыла все окна, включила отопление. «Она как-то ненормально любит тепло, – подумал Олег. – Все у нее не как у людей. Может, этим она меня и держит?» Они молча приехали на улицу «Правды», поднялись на третий этаж старинного, отреставрированного дома, вошли в небольшую, но очень удобную, элегантно обставленную квартиру. Сандра сняла голубой норковый жакет и осталась в обтягивающей шелковой водолазке и очень узкой юбке. Олег стоял, не раздеваясь, в прихожей и смотрел на ее отражение в зеркале: тонкие руки, ноги, талия, едва обозначенные грудь и бедра. Что в ней привлекательного? Но вот она повернулась к нему, пригладила длинные пепельные волосы, облизнула узкие губы, притянула его за шею и замерла на мгновение. И в то же многовение в нем возникло желание, яростное, жгучее, неуправляемое. Он рвал на ней юбку, стаскивал водолазку, сжимал в руках маленькие груди, худенькие бедра. Схватил ее, уже совсем обнаженную, на руки и понес в спальню. Лишь у кровати сбросил куртку и грязные ботинки.

Глава 13

Дина носила по квартире свою голову, как неудобную шляпу. После третьей таблетки аспирина боль стала немного тупее, но появилась тошнота. О сне в эту ночь не могло быть и речи. Стоило Дине потушить свет, как тишину прорезал пронзительный вопль Нели:

– Вор! Убийца! Старая мразь! Только переступи порог – и ты сдохнешь раньше меня!

Дина пыталась представить себе ситуацию, в которую вписывался бы данный текст. Бедная больная женщина лежит в постели, дверь ее комнаты открывается, и прямо на нее движется пьяное чудовище, возможно, с каким-то грозным предметом в руке. Дина еще не видела Нелиного мужа. Она открыла окно и тихонько позвала:

– Неля, это Дина. Тебе нужна помощь?

В ответ – тишина. Дина помолчала, подождала, затем снова погасила настольную лампу и закрыла глаза.

– Вонючий ублюдок! – донеслось снизу. – Чего ты хочешь, падаль мерзкая? Смерти моей?

Какие сильные определения. Неле не откажешь в изобретательности. Но почему же он молчит? Не угрожает, не реагирует, не слышно никаких звуков – ударов, падений… Но лежать под такой аккомпанемент невозможно. Дина вновь подошла к окну.

– О-о-ох! – раздался леденящий душу стон.

– Неля, что с тобой?

Окно на одиннадцатом этаже открылось, из него высунулась голова.

– Он истязает меня, Дина, – трагически произнесла Неля.

– Каким способом?

– Всеми способами! Черт возьми, твою мать! Каким образом… Ты что, не слышишь?

– Я слышу не все, – извиняющимся тоном прошептала Дина. – Но это неважно. Чего ты хочешь? Чтоб я милицию вызвала?

– Эту продажную, сволочную милицию? Да они ему помогут.

– Ну, я не знаю. – Дина попятилась в глубь комнаты.

Советуют: не надо вмешиваться в скандалы супругов. А когда что-то случается, говорят иначе: где были эти черствые, бездушные соседи, когда происходило убийство, доведение до самоубийства и тому подобное? Где истина? Как всегда, в золотой середине. Дина уже продемонстрировала свое неравнодушное присутствие. После этого даже заказное убийство пришлось бы отменить. Можно ложиться спать. Но что же он с ней все-таки делает? Молча? Неужели колет ее булавкой?

Неля уже охрипла, и ее проклятья звучали дико и страшно. Вдруг раздался грохот, Топик проснулся и залаял. А грохот сопровождался двумя многократно повторенными словами: «Заткнись, сука!» Стало ясно, что конфликт вышел на новый виток – битье в стену. У второго участника сдали нервы, и он колотит в нее, по-видимому, ногой. А словарный запас у него куда беднее. Как его заклинило на этой «суке»! Он бился минут пятнадцать. Потом наступила тишина, которая вскоре вновь сменилась Нелиными воплями. Но теперь Дина хотела лишь одного – уснуть. Она всегда знала, что для нее главное – поспать хотя бы несколько часов за ночь. В противном случае день пропал. Недавно она прочитала, что опыты на щенках показали: сон для жизнедеятельности организма важнее питания. Сволочи протокольные, зачем мучили щенков? Как будто без них сообразить нельзя было!

Мысли уже совсем путались, когда наступил рассвет. Но из этого клубка вдруг выпало одно вполне оформившееся соображение и зафиксировалось в мозгу. Если человек в красных «Жигулях» увез Ваню из дома ребенка, значит, его ночью или на рассвете обязательно видел кто-то из инспекторов ГИБДД. Или на заправке. Но кто-то машину видел и если заметил Ванечку, то запомнил его. Ведь это необычно – ночью везти куда-то маленького мальчика… Ребенка… Неля говорила, что ее муж мог убить этого ребенка. Марину Федорову. А почему Дина не сказала об этом Сергею? Маньяки очень часто бывают женатыми, скрытыми извращенцами. А он еще «Виагру» пожирает лошадиными дозами. Большие дозы лекарств могут вызвать немотивированную агрессию… Дина почувствовала, что еще одна мысль станет лишней. Голова лопнет. Она взяла книжку, но читать не смогла. Зачем-то потянулась за ежедневником со списком самых важных телефонов. Стала бездумно его листать. И вдруг одна фамилия подействовала на нее, как луч солнца. Масленников Александр Васильевич, заведующий кафедрой патологоанатомии Первого меда и главный эксперт Бюро судебно-медицинских экспертиз. Лучшего диагноста нет на всем свете. Казалось бы, человек просто режет трупы и констатирует увиденное. Но он насквозь видит и живых людей. Он видит не только болезни, но и психологический рисунок, суть. Одна сотрудница Бюро экспертиз как-то сказала Дине: «Масленников практически ясновидящий». Нужно обязательно с ним поговорить, чтобы найти смысл в потоке хаотичных догадок.

Утро наступило, но уставшей за ночь Дине этот факт радости не доставил. Нужно стоять под душем, пить кофе, аспирин, звонить Сергею насчет ГИБДД и заправок, найти Масленникова. А двигаться не хочется. Сергей позвонил сам:

– Дина, мы нашли собачницу. Карликовый пудель. Она, в смысле хозяйка, видела, как к красной машине подошел мужик со свертком. Положил его на заднее сиденье и уехал. Было минуты три четвертого. Она на часы посмотрела. Мужик, ей показалось, немолодой, невысокий, в темной куртке. Вроде бы лысоватый. Он без шапки был. Пока все. Если не считать обильной информации о поносе ее плюшевой пакости.

– Ну, это уже кое-что. А я как раз хотела тебе звонить: красную машину с ребенком наверняка видели работники ГИБДД или на заправке. Можно выйти на них?

– Поищем.

– Да, еще. Моя соседка снизу считает, что ее муж мог убить Марину Федорову. Он вроде бы скрытый алкоголик, педофил и принимает «Виагру» в больших дозах. Ночами, кстати, дежурит где-то в охране, приходит около десяти утра.

– Что ж она следствию столь важные сведения не сообщила?

– Она считает милиционеров такими же подонками, как ее муж.

– Понятно. Как с головой?

– У кого?

– У нее для начала.

– Соседи считают, что неважно, но у меня другое впечатление. Хорошая дикция, поставленный голос, образные выражения. Короче, признаки актерского мастерства. Работает на публику. Но я могу заблуждаться и ничего не стану исключать.

– Ладно. Подъеду, поговорим. Я сейчас в МУР. Буду звонить оттуда.

– Пока.

Дина положила трубку и твердо решила думать о приятном, пока не пройдет головная боль. Она перебирала в уме темы, когда к ней тихонько подошел Топик и с нехарактерной для него деликатностью положил морду ей на колени. Господи, что ж тут придумывать? Вот оно, самое приятное, и есть. Смотрит шоколадными глазами и дышит своим упоительно-теплым носом. Тоже не выспался. Они поспят еще пару часиков, а потом она будет искать Масленникова.

* * *

Александр Васильевич встретил Дину в коридоре института. Они прошли в его маленький кабинет. Масленников включил электрический чайник и достал банку с растворимым кофе. Еще более седой, элегантный, как всегда, и, похоже, в том же костюме, в каком она снимала его для телепередачи лет пять назад. Дина смотрела на него с нежностью. Таких со свечкой поискать. В уголовных процессах его задача – всего лишь подготовить заключение эксперта. Это, как правило, маленький, невидимый взору дилетанта шедевр. Судья может найти там ответы на все вопросы. Если захочет, конечно. Но узким специалистом Александра Васильевича не назовешь. Многие дознаватели обращаются к нему на протяжении всего следствия. Иногда, если преступление кажется Масленникову особенно чудовищным, он неофициально руководит поиском. «Если искать, нельзя не найти», – Дина хорошо запомнила эти его слова. Однажды пропала молодая женщина, мать троих маленьких детей. Милиция без особой охоты приняла заявление мужа, следственная бригада вяло поискала. Следов, по крайней мере явных, не обнаружили. Дело практически «повисло», как сотни тысяч аналогичных. Александр Васильевич что-то почувствовал. Стал проводить собственное расследование. И нашел врача, практиковавшего подпольные аборты на больших сроках беременности в своем загородном доме. Там была небольшая операционная, а рядом, в обычной русской бане, функционировал мини-крематорий. Врач сжигал женщин, умерших на столе. Пропавшая женщина оказалась его последней жертвой. Дина никогда не забудет, как Александр Васильевич вышел из своей лаборатории с небольшим конвертом в руках. В нем был пепел. «Это все, что осталось от молодой прекрасной женщины, матери троих детей, – сказал он. Губы его дрожали. – Я жизнь положу на то, чтобы этот подонок получил пожизненный срок». Он все доказал. Но подонок оказался платежеспособным и получил по минимуму. Масленников тогда слег с тяжелым обострением хронической пневмонии.

– Прекрасно выглядите, дорогой Александр Васильевич, – произнесла Дина.

Тот развел руками:

– Что же мне теперь сказать о вас? Я всегда боялся ослепнуть от вашей красоты.

Они немного поболтали, обжигаясь очень горячим крепким кофе, которой он любил. Потом Масленников спросил:

– Вы поддерживаете отношения с Сережей Кольцовым?

– Да, – улыбнулась Дина. – Вы по-прежнему ясновидящий.

– Честно говоря, задача несложная. Он сейчас частный детектив. А вы чем-то очень озабочены. И даже не поленились ко мне приехать. Этот тип опять вас во что-то втянул?

– Он втянул. Нет, я приехала не за помощью. Там уже есть заключение эксперта. Просто у меня смятение в душе, путаница в голове. Версии все какие-то неопределенные, свидетелей не нашли, орудия преступления тоже… У меня впечатление, будто что-то главное от нас всех ускользает… Короче, дело такое…

Александр Васильевич внимательно выслушал все, что Дина рассказала об убийстве Марины Федоровой, о том, как она сама была «внедрена» в дом, о признании Степана, о версиях следствия, предположениях Сергея. Она умолкла, пытаясь что-нибудь прочесть в непроницаемом лице эксперта. Тот не спеша закурил трубку и наконец произнес:

– Узнаю почерк авантюриста и охламона Кольцова. Это я насчет вашего «внедрения». С одной стороны – опасно, с другой – детский сад. А насчет убийства я, конечно, в курсе. Материалы не видел, но обязательно посмотрю. Что-то там определенно есть… Какая-то подсказка… Ну а ваши впечатления от жильцов дома?

– Честно говоря, я в ужасе. Люди сто лет живут вместе, рожают детей, работают, спят, едят… И вдруг случается такое… Мне кажется, они все друг друга подозревают. Мать верит, что ее сын убил, жена рассказывает, что это ее муж, теща не удивится, если это зять… Я с ними живу совсем недолго. Но уже кого-то жалею, кто-то мне нравится… Дело даже не в этом. Неужели всех надо проверять? Понимаете, девочка чужому бы не открыла, хотя, конечно, ребенка легко обмануть. Но круг подозреваемых может быть настолько большим, что я просто не представляю, как можно его охватить… Я не о себе. О Сереже, о следствии…

– Я понял, Диночка. Не помните, я всегда говорил: мертвые сами разоблачают своих убийц? Я поговорю с экспертом, работающим в этом деле, все проверю. Если нужно, пойдем на эксгумацию. Поверьте, есть где-то один узелок, с которого начнется разматывание клубка. И ваш малахольный Сергей умеет это делать.

Глава 14

Менеджер по зарубежным связям позвонил Кармелло Тартине во время ужина. Обычно Кармелло говорил дворецкому, что перезвонит потом. Но на этот раз он сразу встал из-за стола и направился в кабинет. Мария удивленно посмотрела ему вслед. Он никогда не скрывал от нее содержания телефонных разговоров.

– Кармелло, – быстро затараторил менеджер, – я узнал все, что можно. Фильм о сиротах снимали два года назад. Сейчас в этом московском приюте нет девочки Арины. У них там детей по достижении определенного возраста переводят в разные приюты. Мне сказали, в какой детский дом отправили Арину, когда ей исполнилось три года, но ее там не оказалось. Говорят, должны были привезти такую девочку, но что-то случилось. То ли она пропала, то ли заболела, то ли умерла.

– Что ты говоришь, Антонио! Как это – пропала? А что думает полиция?

– Прошел год. Наверно, она об этом уже не думает. Сам посуди. Мне сказали, это часто бывает.

– Черт знает что!

– Подожди, Кармелло. Я тебе еще кое-что скажу. В России есть закон, по которому иностранцы не могут усыновить ребенка из приюта, если он здоров. Только больного.

– Бред какой-то.

– Ну почему. Они ж там все время что-то строят. Большие стройки. Наверно, не хватает рабочей силы.

– Какая рабочая сила! Это же дети!

– Тебе – дети, а им – рабочая сила. Но у нас есть и другие возможности. Есть люди – их координаты можно найти даже по Интернету, – которые этим занимаются. Они продают детей именно иностранцам.

– Где они их берут?

– Боюсь, что воруют, Кармелло. Но что делать?

– Киднеппинг? Нет.

– Почему? Ты же действительно хочешь взять ребенка на воспитание.

– А для чего еще можно брать ребенка?

– Для трансплантации.

– Что ты говоришь! Живого ребенка?

– Да, представь себе. Говорят, Сильвано, мебельщик, у которого сыну делали пересадку сердца, – так вот он купил донора то ли из России, то ли из Китая.

– Мадонна! Нет, мы не будем связываться с этими людьми. У Марии сердце разорвется от таких дел. Знаешь что… Свяжись с приютом, где была Арина. Может, они найдут похожую девочку. Пусть не очень здоровую, сейчас даже рак лечат. Но Марии мы скажем, что это Арина. Она просто влюбилась в того ребенка. Не спит по ночам.

– Сделаю, шеф.

– Спокойной ночи, Антонио.

Спокойная ночь. С подобными делами Кармелло может забыть, что это такое. В голове какой-то триллер с детьми, которых воруют и режут на части. Кармелло вошел в столовую и сказал Марии:

– Я не буду сегодня пить кофе. Пойдем сразу в спальню.

* * *

Было около одиннадцати вечера. Дина с Топиком вышли во двор на прогулку. Других любителей побродить в промозглой темноте не оказалось. То есть сначала не было. Но вскоре они ясно услышали шум. Какую-то возню, голоса, то ли стоны, то ли вздохи. Топик вопросительно посмотрел на Дину.

– Может, кого-то душат, но не исключено, что совсем наоборот, – прошептала она.

Они постояли не дыша, пока голоса не зазвучали членораздельно.

– Что ты из себя корчишь? Грязи она не любит! Целка нашлась. Дешевка! – это была мужская партия.

– Ах ты, мудак! Ты что, думаешь, как тебе в пьяную балду стукнет, так я в лужу должна плюхаться?

– Слушай, Дашка, не нарывайся. Я ведь и по морде могу захреначить.

– Ты только это и можешь. Дегенерат, жертва пьяного зачатия!

Раздался отчетливый звук пощечины. Дина сжала зубы и сделала шаг вперед. Но девушка явно не собиралась звать на помощь. Она произнесла спокойно и презрительно:

– Посмотрим, что моя сестричка скажет, когда я ей об этом расскажу. Наташенька твоя разлюбимая. Она скоро приедет.

– Наташа? – мужской голос дрогнул. – Ты врешь!

– Ничего я не вру! Она звонила вчера. Сказала, через неделю приедет. Не помню, откуда звонила. То ли из Парижа, то ли из Лондона. У них там Неделя высокой моды была, а теперь в Москве показ будет. Так что жди с букетом и поллитрой. Только на кой ляд ей сын дворника сдался?

Дашка пулей выскочила из-за дерева. Андрей почти схватил девушку сзади за шиворот, но Дина кое-что шепнула Топику, и тот со страшным лаем натянул поводок, делая вид, что собирается тяпнуть Андрея за руку. Дина тоже делала вид, что изо всех сил его сдерживает. Андрей грубо выругался и не очень твердо пошел к подъезду. Даша дружески кивнула Дине:

– Гуляете? Молодцы. А то этот придурок совсем охренел. – И тоже поплыла к дому с видом тургеневской барышни.

«Однако, – подумала Дина. – Какой широкий диапазон у этого сына дворничихи!»

* * *

Степан два дня не вставал с койки и смотрел в потолок. В столовую отказывался ходить. Даже воды не пил: для этого нужно было идти в туалет, к умывальнику. Соседи по палате, натыкаясь на его сухой обжигающий взгляд, шарахались в сторону. По вечерам медсестра приносила ему таблетки: галоперидол и радедорм. Он глотал, не запивая, и просил:

– Еще дайте.

– Выпишет врач, я тебе горстями отсыпать буду.

На третью ночь Степан встал. Ему показалось невыносимым лежать и ждать, когда на иссушенный бессонницей мозг обрушится кошмар: повсюду кровь, сверкает нож, он бьет и бьет этим ножом в мягкий светлый комочек. Потом дико смотрит по сторонам и видит детское тело, детскую голову со светлыми волосами, маленькую ногу в темном намокшем чулке… Степан пытался вернуть себя назад, до начала этого кошмара. Но все время оказывалось, что до него ничего не было. Он пробовал вспомнить лицо матери, но ему мешала кровавая пелена. И Степан закричал, завыл, стоя посреди палаты, как тоскующий волк.

– Ты чего? – Маленький мужичок стоял рядом и дергал его за рукав. – Че бесишься? Приснилось что?

– Я не спал. Я не могу спать. У меня голова… У тебя не остались таблетки? Какие-нибудь?

– Снотворное, что ль? Так мне самому мало одной. Слушай, тут новенького привезли. Видел, у окна положили? Вот он что-то про таблетки говорил. Но я не понял. То ли есть они у него, то ли сам просил.

– Попроси у него.

– Пошли вместе, разбудим.

Новенький смотрел на них без всякого выражения. Выслушал, спросил:

– Зачем?

– Да вот ему худо. Сил, говорит, больше нет.

– Нет сил. – Новенький сел, открыл тумбочку, достал какой-то комок, развернул, оказалось – это сатиновые синие трусы. Он их встряхнул, потом стал теребить узел на резинке. Вскоре у него на ладони лежало несколько больших зеленых таблеток.

– На, пей, можешь пососать. Они сладенькие. Хочешь, еще дам?

– Давай. – Степан глотнул первую порцию и протянул руку. Следующие четыре застряли у него в горле. Он закашлялся, маленький мужичок услужливо дал стакан воды. Степан прислушался к себе. Ему показалось, что сразу стало легче.

– Все? – спросил новенький. – Тогда я спать буду.

Степан вернулся на свою койку, стал ждать сна. От усталости и голода вдруг провалился, будто с обрыва, но тут же очнулся. Пищевод горел. Он дошел до туалета, попил воды из-под крана. Походил по крошечному пространству возле унитазов… Когда рано утром санитарка вошла в туалет с ведром и шваброй, Степан лежал на полу и хрипло, тяжело дышал. По серому лицу катились крупные капли пота, взгляд расширенных глаз был невидящим. Вызванный врач прокричал Степану прямо в ухо:

– Быстро говори, что пил!

– Там, в палате, зеленые таблетки, – прошептал Степан и умер.

Врачи с санитарами и охраной ворвались в палату с криком:

– Кто давал Степану Головле зеленые таблетки?

Испуганный мужичок показал на новенького:

– Вот он!

Один из санитаров сильно тряхнул спящего у окна человека.

Тот вскочил:

– Что? Почему? Кто?

– Показывай таблетки, которые дал Головле.

– А, таблетки… У меня нет никаких таблеток. – И тут же упал на спину от сильного удара по зубам. Поднялся, растянул в улыбке окровавленный рот. – Я дам. Как все с ума сходят из-за этих таблеток.

Он вытащил трусы, опять проделал какие-то манипуляции, в результате которых на его ладони появилось около десяти зеленых таблеток.

– Что это такое? – спросил врач.

– Обыкновенно. Скотские таблетки. От глистов. Сладенькие.

– После них человек умер, понимаешь?

Новенький оцепенел и вдруг залился неудержимым смехом идиота.

– Ой, не могу. Они все от них помирают. Как глисты.

Ему скрутили руки и поволокли в карцер.

* * *

Как впоследствии выяснилось, новенький, Никита Петров, прибыл по решению суда на психиатрическое освидетельствование из деревни Первомайское. Обвинялся он в убийстве четырех человек путем отравления. А за год до того, как он стал убийцей, в деревне закрылась ветеринарная аптека. И населению щедро раздали то, что там оставалось, – таблетки от глистов. Для коров. По-научному – «дертил Б». Но коровы в селе перевелись, а средство осталось. И однажды молодая соседка Петровых, которую бросил жених, выпила целую горсть и к утру умерла страшной мучительной смертью.

Потом так покончила с собой жена Никиты, болевшая раком мозга. У них не было болеутоляющих средств. И Никита повредился в уме. Привел как-то домой четырех мужиков, поставил на стол самогон, а в картошку щедро насыпал скотских таблеток.

…Когда Степана вскрыли, оказалось, что его печень, почки, желудок – все превратилось в кровавую студенистую массу.

Глава 15

Бабе Лиде позвонили из больницы и сказали: «Приезжайте». Она пришла к Дине:

– В больницу зовут. Может, Степан чего учудил… или что… Ты со мной не съездишь?

Дина молча взяла бабу Лиду за руку, привела в кухню, посадила на табурет.

– Я поеду с тобой, конечно. Но я уже знаю, что случилось. Бедная моя Лидочка, Степана больше нет.

– Чего? Ты это про что?

– Там несчастный случай. Степан отравился.

– Надо же! У него это уже было. Нашел бутылку пива, выпил и отравился. «Скорая» приезжала. А сейчас они что говорят?

– Они его не спасли, Лида. Понимаешь, он умер.

– Умер?

– Да. – Дина подняла бабу Лиду со стула, довела до двери, но стало ясно, что старуха не понимает, куда идти, что делать, где она находится.

– Подожди меня здесь, – сказала Дина и быстро пошла одеваться. Затем они спустились к бабе Лиде, Дина надела на нее пальто, завязала платок, сунула ее ноги в войлочные сапоги. За руку вывела на улицу, остановила такси. У входа в больницу они встретились с Сергеем и Павлом Ивановичем. Те растерянно посмотрели на бабу Лиду, не зная, что ей сказать. «Не надо ничего», – махнула Дина рукой.

Их привели в кабинет заведующего отделением, хмурого типа с коротким ежиком волос и круглыми, то ли удивленными, то ли просто очень близорукими глазами. «Ежик в тумане», – машинально определила Дина.

– Это родственники Головли, – строго сказал Павел Иванович, показав на Дину с бабой Лидой. – Как же такое могло произойти?

– Виноваты. Недосмотрели. Знаете, это у вас заключенные, а у нас все-таки больные. Иногда больной просит разрешить взять с собой в палату какую-то тряпку из дома. Его и пожалеют. – Глаза заведующего стали сердитыми и несчастными. – Штрафные санкции по суду больнице не потянуть.

Следователь сел и закурил:

– Да мы не обвинять пришли. Надо разобраться, случайно ли отравили именно Головлю и что это за средство.

– Детектива здесь нет, – улыбнулся заведующий. – Если кого-то хотят отравить сознательно, то пользуются ядом. Цианистым калием, например. А здесь – таблетки от глистов для коров. В одной деревне ими отравилась женщина, ее муж помешался от горя и остаток таблеток скормил своим собутыльникам. Теперь они все составили компанию его покойной жене, а мы по суду определяем его диагноз. Пронес он это средство в трусах. Степан сам у него попросил снотворное, ему не хватало назначенной дозы. Это несчастный случай.

– Вы вызвали мать. Можно ей взглянуть на сына?

– Да, конечно. Сейчас ее проводят.

* * *

Раиса Чеберяк была в ярости. С утра в массажный салон приехали четыре постоянных клиента. Бизнесмены, как водится. Солидные, в дорогих костюмах, с маникюром на холеных руках. Оставили взвод охраны в коридоре. В сауне им накрыли стол, они попросили четырех девушек. Через два часа, не выпустив тех, попросили еще четверых. Гудели до вечера. Только тогда к Раисе пришел банщик и сказал, что девочки странно кричат. Вроде бы не от удовольствия. Раиса нажала соответствующую кнопку на своем пульте и увидела на одном из мониторов, как развлекаются эти охреневшие импотенты. Они насиловали девушек бутылками из-под шампанского. У некоторых по ногам текла кровь. Раиса нажала другую кнопку, и рядом с ней появился тихий, бледный Никита. Преданный пес и убийца по призванию. Он один мог бы превратить в кровавую кашу всю эту чертову свору охранников, которые тоже успели здорово поднабраться. Но Раиса подобные проблемы решала деликатно, не в лоб. Они с Никитой мирно прошли мимо горы бицепсов и оружия и появились в сауне со стороны бассейна, через маленькую потайную дверь.

– Дорогие гости, – радушно и громогласно произнесла Раиса. – Не надоели ли вам хозяева?

– Ух ты, – тупо ответил один из кавалеров. Рожа у него блестела от жира и пота, а разбухший живот напрочь скрывал первичные половые признаки. – Ты что, в натуре? Вынырнула из бассейна, как крокодил?

– Как кто, деточка? – ласково спросила Раиса.

– Как зеленый крокодил, – радостно повторил клиент, но пьяный смех резко оборвался всхлипом, после чего первое бессознательное тело было свалено Никитой в раздевалке.

Следующего сняли с девушки, лежащей на животе. Ему, видимо, казалось, что он практикует анальный секс, но до этого было далеко. Ощутив наконец свою несостоятельность, тип потянулся за стоящей у лежанки бутылкой. Но потная ладонь скользнула по железной руке Никиты. От страшной боли в плечевом суставе клиент не успел даже вскрикнуть. Так же полюбовно были доставлены в раздевалку остальные участники забавы. Девушки испарились без слов, мельком взглянув на разгневанную Раису. А над гостями уже хлопотали банщик и старший массажист, умелый и коварный Игорь, который умел придавать товарный вид тому, что выходило из-под рук Никиты. Когда великолепную четверку бережно сдавали охране на руки, все было как обычно. Не считая того, что каждый чувствовал сильную боль в каком-то месте, не помня ее причины. Видимо, бурный секс.

Раиса вошла к себе в кабинет и закрыла дверь на ключ. Выпила стакан неразбавленного виски и почувствовала что-то очень похожее на тоску, только мягче, светлее. Несмелое желание любви, красоты, нежности. Она набрала телефон Геры. Длинные гудки. Черт, надо было купить мальчику мобильник.

* * *

Поздно вечером у входа в частную детскую клинику остановились красные «Жигули». Водитель вышел с клетчатой хозяйственной сумкой и позвонил в дверь. Его впустили, он вошел в холл, где за столом сидела дежурная медсестра.

– Андрей Ильич, вам все не спится. И опять с сумкой!

– Знаешь, Машенька, песня есть такая: «Старость меня дома не застанет». Вот я и надеюсь. Старость зайдет, а меня нет. А там и смерть, глядишь, с пустыми руками уйдет.

– Ой, ну какая старость, какая смерть! Да вы моложе всех нас. Я как раз сегодня главврачу говорила: «Давайте возьмем Андрея Ильича на полставки. Он же нам бесплатно чуть ли не каждый день помогает».

– Это ты зря. Бесплатно помогаю по любви, по склонности, а за полставки и даже за ставку не буду. Я счастье узнал только на пенсии. Что значит быть свободным человеком. А денег мне хватает. У меня их больше, чем потребностей. Вот только один я. В молодости это даже нравилось, а сейчас хочется рядом с людьми быть.

Андрей Ильич достал из сумки два термоса и пластмассовые лотки с едой.

– Вот здесь котлетки куриные, сам жарил. Это селедочка, тут картошка, салат из помидоров с луком и сметаной. В этом термосе чай с лимоном, а в этом – кофе с молоком.

– С ума сойти! Вкуснотища какая! И все теплое еще. Я позову девчонок.

– Конечно, Машенька. Я тоже с вами поем. Один дома не стал. Думаю, лучше вместе.

Маша сбегала за другими медсестрами, санитарками, принесли еще стулья. Начался задушевный уютный ужин с разговорами шепотом и приятным сознанием того, что спешить не нужно. Дети уже спят. До утра времени полно.

После ужина Андрей Ильич с Машей прошелся по палатам. Поправляли сползшие одеяла, проверяли, нет ли у кого жара. В отдельной маленькой, хорошо обставленной комнате лежал всего один мальчик. Рядом с кроватью стояла капельница и громоздкая урологическая система, к которой тянулись трубочки из-под одеяла. Мальчик спал тяжело, вздрагивая и постанывая.

– Это сын Станислава Грина, слышали? Певца знаменитого.

– Да-да. Помню. Видел по телевизору. Красивый такой, с сильным голосом.

– Он. Мальчику совсем плохо.

– Пиелонефрит?

– Да. И течение неблагополучное. У нас боятся, что почки совсем откажут.

– Бедный малыш. Кто у него лечащий врач?

– Александр Сергеевич.

– Ты ему скажи, если нужно, я за ребенком поухаживаю. Ему сиделку не наняли?

– Наймут, конечно. Пока мы справляемся.

– Я готов помочь. Без денег, разумеется.

– Я его отцу скажу, когда придет. Мать тоже подолгу сидит, но она невменяемая совсем. Ей что-то скажешь, а она не слышит.

– Скажи отцу. Может, я еще чем-то помогу. Советом или информацией. Я ведь в разных больницах бываю. Детский врач – до смерти детский врач.

– Что это вы сегодня все про смерть вспоминаете?

– Я просто о ней не забываю.

Они вернулись к столику медсестры, Андрей Ильич собрал в сумку вымытую девушками посуду. В это время в комнате появился дежурный врач, высокий худощавый мужчина с красивым лицом и тяжелым, угрюмым взглядом серых глаз.

– Добрый вечер, Александр Сергеевич, – расшаркался Андрей Ильич. – А мы тут чаевничали. Машенька, как же мы забыли Александра Сергеевича пригласить?

– Закончили? – Серые глаза стали совсем ледяными. – Немедленно все убрать. Прошу запомнить: здесь детское хирургическое отделение, а не закусочная. Гостей здесь не принимают.

– Ну, какой же я гость, я просто слуга ваш покорный, – сладко проговорил Андрей Ильич, но его маленькие, глубоко посаженные глазки блеснули с вызовом, а может, и с угрозой.

Врач смотрел мимо него:

– Маша, вы все поняли?

– Конечно, Александр Сергеевич. Сейчас все сделаю. Сию секунду.

Они замерли, глядя на удаляющуюся прямую спину, потом Маша прошептала:

– Вы на него не обижайтесь. Он стал невыносимый. У него самого с ребенком беда. Вроде бы нет надежды.

– От беды, Машенька, страховки нет… Но то не повод… Я хочу сказать: не плюй в колодец… – Не закончив фразу, Андрей Ильич быстро и неслышно удалился. Просто исчез.

– Как у всех крыши едут, – удивилась Маша.

Поздно ночью в «Скорую помощь» Санкт-Петербурга поступил вызов. «Пожалуйста, быстрее, – произнес взволнованный женский голос. – Сильный сердечный приступ. Возможно, инфаркт. Цепко Вадим Герасимович, пятьдесят семь лет. Адрес: улица Лени Голикова…»

«Скорая» приехала через пятнадцать минут. Дверь открыла женщина средних лет с миловидным осунувшимся лицом, не спеша провела бригаду в комнату и тихо сказала:

– Вы опоздали. Он умер.

Она стояла неподвижно, пока врачи пытались делать мужу массаж сердца, не издала ни звука, когда его уносили. И лишь закрыв дверь, повалилась на пол, забилась, закричала:

– Господи! Я хочу с ним! Умоляю тебя, Господи! Не оставляй меня здесь без него!

Глава 16

Сергей получил в ГИБДД список инспекторов, дежуривших в ночь похищения Вани, и уже вторые сутки проводил в поисках и встречах с этими людьми. Его интересовала информация о красных «Жигулях» с мужчиной за рулем и ребенком либо большим свертком в салоне. Чаще всего, к сожалению, постовые вспоминали похожую машину с мужиком за рулем, но не могли вспомнить номера и был ли в салоне сверток. Машины с детьми запомнились, но они все были старше, чем Ваня. Одни сидели рядом с водителем, другие спали на заднем сиденье и вставали, когда машину останавливали. Обнадеживало лишь то, что путешественников с детьми было мало в это время – с трех ночи до шести утра. Сергею удалось все же записать несколько номеров машин, в которых ехали мужчина и ребенок – «маленький», по определению инспектора. Вдруг он подумал, что мальчика могли везти из Москвы. Значит, надо опрашивать инспекторов, дежуривших за Кольцевой. И что делать, если его увезли из города?

– Что делать, Дина, если Ваню увезли из Москвы? – позвонил он своей партнерше-заказчице.

– Я думаю, пока просто узнавать, – вздохнула Дина и задумалась. – Нет. Все-таки не должны увезти далеко. Зачем похитителям тащить ребенка в другой город без документов? Разве не проще передать его покупателям здесь? В Москве легче затеряться.

– Ну, это в том случае, если его похитили не для конкретного заказчика. А если мальчика именно в другом городе и ждут? И именно этого мальчика? Миллион «если». Одному мне его не найти. Надо ребят привлекать.

– Каких ребят?

– Нормальных, профессиональных. Действующих милиционеров, которые в свободное время ищут прибавку к зарплате не на рынках, а готовы помочь такому частному элементу, как я.

– Правда? И что, есть какая-то такса?

– Плюс-минус сто баксов в день. За служебную информацию отдельно.

– Здорово. Молодцы. А я думала, у них там только оборотни в погонах.

– Ну, это дело вкуса. Как везде.

– Слушай, а дело Марины Федоровой не закрыли после признания Степана и его смерти?

– Нет. Ничего там не сложилось. Они ведь звонок в квартиру Федоровых сняли, проверили на отпечатки, следы обуви в квартире проверили. Не складывается. Случайность его гибели тоже сомнения не вызывает. В общем, его можно забирать, хоронить… Наверное, мы должны помочь.

– Что значит – помочь? Надо все сделать. Баба Лида – это беспомощный ребенок. Одна на свете осталась… Да, знаешь, я Масленникову рассказала, что мы этим делом занимаемся. Ничего?

– Конечно, все нормально. И что он сказал?

– Что изучит заключение эксперта, протоколы осмотра, все прочее. Может, у него какое-то соображение возникнет.

– Они у него всегда возникают. Правда, он как-то подустал в последнее время. Следаки говорят: уже не рвется сам все расследовать, доказывать. Больно много дел появилось, к которым его откровенно не подпускают. А для судов он вообще злой гений. Им за оправдание уже все наличными отслюнявили, а тут он со своими доказательствами. Так что ты на него не особенно дави.

– Да я вообще… просто понять хочу логику этого преступления, какой бы сумасшедшей тварью ни был тот, кто его совершил.

* * *

Гера Цепко появился в училище лишь во второй половине дня. С утра Раиса возила его в «Останкино» – показывать организаторам фестиваля. Их принимали, как английскую королеву с одним из принцев. До прослушивания дело почему-то не дошло.

– Почему не прослушивали? – довольно переспросила Раиса в машине. – Рано. Пусть подождут. Ты, конечно, парень золотой, с бриллиантами, но им твои таланты до… В смысле им не до твоих талантов и красоты. Они пока варежки открыли в ожидании моих спонсорских денег. Ты не беспокойся. Я всегда знаю, когда клиент созревает и в какой степени.

Гера вошел в аудиторию в новых кроссовках, красивой короткой куртке и дорогих джинсах, сияя ямочками на щеках. Дима, парень, с которым он снимал квартиру, сказал: «Тебе утром мама звонила. Сразу после того, как ты ушел. Просила срочно перезвонить».

Гера, красуясь, вынул из кармана изящный, как игрушка, серебристый мобильный телефон. Небрежно набрал номер.

– Мама! Знаешь, откуда я звоню? Из училища. Из аудитории. По мобильнику… Что? Мама, что? Как? Нет? Папы нет? Да. Я еду.

Гера страшно побледнел, сгорбился, нетвердыми шагами вышел в коридор и прижался лбом к оконному стеклу. Это невозможно. Как это? Вчера папа был, а сегодня уже нет? И ничего нельзя изменить? Какая страшная несправедливость. Он не узнает, что Гера, возможно, поедет в Юрмалу. Зачем что-то делать, если нет того, кто так радовался его успехам. Отец – лучший человек на свете. И какую тяжелую, нищую жизнь он прожил. Какую короткую. Как страшно болит душа. Эта боль не пройдет никогда. Гера закрыл лицо руками и горько, по-детски заплакал. Кто-то коснулся его плеча. Он оглянулся. Перед ним стояла Раиса.

– Что с тобой, мальчик? Что случилось? Я забыла оставить тебе деньги на обед.

– Папа умер, – прорыдал Гера и спрятал лицо в мягкую грудь.

* * *

Ира получила в доме ребенка зарплату – тысячу восемьсот рублей. Дошла до ближайшего почтового отделения и перевела матери в Александров 800. Позвонила из автомата Егору.

– Ты никуда не уходишь? Жди. Я зарплату получила.

Она доехала на метро до «Бауманской», зашла в универсам и купила креветок, пива и большой торт «Травиата». Шоколад, толстые слои масляного крема. Ира обожала такую выпечку. Подумала и положила к покупкам две свечи. Что-то очень красивое блеснуло на полке. Тоже свеча, но необычной формы – широкая, полукруглая, дивного красного цвета, усыпана блестками, на сверкающей подставке. Сто пятьдесят рублей. Дорого, конечно. Ира подошла к кассе и взяла полиэтиленовый пакет, вернулась к стеллажу, быстро и аккуратно завернула в пакет свечу, затем сняла с головы красный шарф, сунула в него сверток и положила в карман. Способ проверенный. Так никакая машина код не считает. Просто в кармане торчит шарф. Она расплатилась, переложила покупки в пакет. На улице достала свечу, бережно разместила сверху и побежала к дому Егора. Он сразу открыл дверь и крепко обнял ее в прихожей.

– Подожди, – рассмеялась Ира. – У меня в сумке всякие вкусности. Тащи креветки на кухню, пиво сразу положи в морозилку, а я свечи зажгу.

– У нас что, праздник?

– Конечно. У меня давно праздников не было.

– У меня тоже.

Пока Егор варил креветки, Ира положила на стол чистую скатерть, поставила по свече рядом с каждой тарелкой, а центр стола украсила красным сверкающим чудом.

– Не зажигай верхний свет, – попросила она Егора. – И так хорошо видно.

– Мы с этим красным огнем как на маяке. А вокруг море.

После ужина Ира клубочком свернулась на диване и, не моргая, смотрела на красную подтаявшую свечу. Пахло расплавленным парафином. Егор положил на блюдечко большой кусок торта и поставил перед Ирой. Она лениво протянула:

– Это четвертый. И все равно хочется. Я сладкое могу без конца есть. И никогда не толстею. Даже не поправляюсь.

Она съела торт, облизала пальцы, зажмурилась. Егор положил руку ей на бедро. Ира не шевельнулась. Он притянул ее к себе и стал нетерпеливо расстегивать «молнию» на юбке. Затем стянул колготы. Стал нежно целовать живот, место, где кончалась резинка крошечных трусиков. Она вдруг напряглась. Егор посмотрел ей в лицо в свете свечей и вздрогнул. Ему показалось, что милое лицо искажено гримасой отвращения, злобы. Он отвел ее сопротивляющиеся руки от груди, стал умоляюще гладить: «Что ты? Что?» Затем прильнул к губам. Нежный язык коснулся его зубов, гибкие ноги обхватили бедра, Егор услышал нетерпеливый стон, и ему открылось горячее блаженство. Когда он вытянулся рядом с ней, отдыхая, Ира уткнулась лицом в его плечо и, кажется, задремала. Он приподнялся и близко склонился к ее лицу, чтобы услышать дыхание, так тихо она спала. Лицо было спокойным и нежным. Егор вспомнил странную гримасу. «Это, наверно, из-за свечи показалось».

* * *

Дина попросила Николая Ивановича высадить ее за углом дома.

– Конспирация? – улыбнулся он.

– Да так. Развлекаюсь.

Она вышла, помахала ему рукой и не без сожаления проводила взглядом свой серебристый «Мерседес». Был бы толк в этих ее отречениях. Дина ездила к себе в пентхаус на примерку платья, в котором она будет представлять «Черный бриллиант» на выставке авторской коллекции. Драгоценности, которые она наденет, ей пока не привезли. «Ричард сам выберет», – сказал стилист.

Дома было хорошо. Анна Ивановна, домоправительница, поддерживала идеальный порядок. Розы в оранжерее были ухоженными. В комнатах чувствовалось тепло каминов. Анна Ивановна очень боялась сырости: «Живем-то под облаками». Дина вошла в спальню, увидела свой любимый пушистый халат персикового цвета и задохнулась от желания остаться здесь. Послать шофера за Топиком, закрыть дверь на все сверхнадежные запоры, сесть у огня с чашкой настоящего капучино и забыть… Главное – забыть все ужасы с убитыми, украденными детьми, тайны странных, закрытых людей, жестокую жизнь, в которой все сводится к потерям. Было время, когда Дина думала, что ей больше нечего терять. Все потеряно. И вдруг чужие беды бесцеремонно приблизились к ней, нагло все перевернули. Вызвали боль и желание победить невидимых пока врагов, не знающих о ее существовании. Боль и страшную жалость. Маленький Ванечка, несчастная Марина, ее сестренка Женечка, которая, возможно, тоже в опасности. И, конечно, Валентина Петровна, Вера, Олег, баба Лида. Дина вытерла слезы. Надо возвращаться.

Дом на проспекте Вернадского, как всегда по вечерам, был окружен темнотой. Странное дело: фонари вроде бы горят, но ничего не освещают. Подморозило. Дина несколько раз поскользнулась, но устояла на ногах. Обошла крупную фигуру и услышала за спиной характерный звук падения и ругательство, отчетливо произнесенное красивым баритоном.

– Вам помочь? – обернулась Дина.

– Попробуйте, – разрешил мужчина. Дина наклонилась и почувствовала, что от него пахнет спиртным.

– Держитесь за меня.

– С удовольствием, – пробормотал тот и, коснувшись ее руки, неожиданно легко поднялся.

В это время в окне первого этажа зажегся свет, мужчина заглянул Дине в лицо:

– О! У нас появилась красавица. Я польщен и обрадован. Здесь и сейчас никто, кроме меня, не проводит вас до нашей скорбной обители. Судя по внимательному и в то же время доброжелательному взгляду, вы уже поняли, что я ваш сосед по месту жительства, а по призванию и образу жизни – алкоголик. Алкаш, как выразилась бы менее утонченная дама, чем вы. На всякий случай меня зовут Валентином. Я имею в виду крайний случай. Скажем, на дворе вьюга, зима, волки, а из двуногих существ в наличии есть только я. Все бывает, дорогая. Вот и подъезд. Значит, кто-то из нас кого-то привел. А это почти подвиг любви.

Он достаточно резво вошел в подъезд, элегантно махнув Дине на прощанье рукой. Из темноты вдруг вынырнула Шура.

– От кобели! Приставал к тебе?

– С ума сошла? Мы просто встретились у дома. А он в какой квартире живет?

– Квартиры не знаю, а только с Нелькой он живет. С буйнопомешанной. Муж это ее.

– Да ты что! Такой вроде бы веселый и добродушный, а по ночам у них просто линия фронта.

– У ней в голове фронт. А он кобелина сучий. Как все они.

– А кто еще?

– Хер их знает. Все. Наша сволочь. Нелькин козел. Олег Веркин.

– Ты ничего не путаешь? Не может быть, чтобы Олег.

– Чего мне путать. Я всех вижу, кто к кому идет. К Олегу баба два раза приходила, когда Верки дома не было. Я уж ей говорила. Один раз прямо в тот день заявилась, когда их девку того… Такая худущая, с белыми лохмами…

Глава 17

«Мне не нравится, когда ты исчезаешь надолго и до тебя нельзя дозвониться». – Голос Раисы был холодным и скрипучим. Это крайняя степень раздражения. За ней обычно идут мат и угрозы.

– Извини, Рая, но у меня есть свои дела. – Сандра постаралась, чтобы фраза прозвучала мирно. – А сейчас я пришла, потому что готова работать.

Раиса смерила ее выразительным взглядом. Сучка! Готова работать! Сумма прописью нужна, а на дело ей наплевать. Ей на все и всех наплевать. И как она умудряется не моргать своими маленькими темными глазками.

– Давай по делу. От пяти до десяти – на спинной мозг. Два до года – усыновление в Америку и Францию. И один здоровый, шести-семи лет, – почка. Запомнила?

– Конечно.

– С вокзалов только на самый худой конец. Себе дороже получается. Вши, глисты, гонорея и даже СПИД нашли только за последний месяц.

– Нравы ни к черту, – хмыкнула Сандра.

– Теперь: пока будешь работать, телефон не отключай. Бери аванс – пять тысяч. Слушай, а ты чем вообще занимаешься, когда тебя найти нельзя?

– Крестиком вышиваю. Когда не трахаюсь.

– Хамка ты все-таки.

– Зато детям – вторая мама. Первая ты. Ладно, Рая, не обижайся. Как-нибудь посидим, я тебе все расскажу. А сейчас побегу. До созвона.

Раиса молча проводила взглядом хрупкую фигуру в свободной песцовой шубе, маленькую аккуратную голову, заносчиво посаженную на тонкой шее, и представила себе руки Никиты, которые когда-нибудь эту шею свернут.

* * *

Александр Васильевич Масленников встретился с Диной у метро «Юго-Западная».

– Пойдем ко мне, – предложила она. – Отсюда минут десять. Кофе попьем. Борщ я на нервной почве вчера сварила.

– Это было бы прекрасно, но у меня времени мало. Нужно на кафедру ехать. С утра много вскрытий, хочется воздухом подышать. Походим, если вы не против.

Дина улыбнулась и взяла Александра Васильевича под руку.

– Изучил я дело. С осмотром, поисками орудий преступления, как всегда, схалтурили. А заключение эксперта дает возможность еще поработать. Все достаточно грамотно. Мы можем определить рост убийцы, приблизительный вес по силе ударов… Большего я пока не готов сказать, но есть взмах, характерный для женщины и характерный для мужчины. Разумеется, это был не профессиональный убийца. Первый удар в спину слабее последующих. Удары, наносимые в живот уже мертвому ребенку, – бессмысленные, раны очень глубокие, рваные и, что называется, куда попало. Это опьянение кровью, вхождение в раж, но не состояние аффекта.

– Минуточку, Александр Васильевич, мне очень важно уточнить. Вы сказали – удары мертвому ребенку. Это значит, Марина умерла сразу? Она не чувствовала боли, не мучилась?

– Да, это совершенно точно, – сказал Масленников, быстро взглянув на Дину. – Она даже не успела испугаться. Но вернемся к возможным уликам. В ранах найдены ворсинки с чужой одежды. Возможно, на убийце был шерстяной шарф… В общем, Дина, соображения есть, я подумаю, просчитаю кое-что, и мы еще поговорим.

– А что вы думаете о версиях следствия? Безумец, наркоман, садист, месть?

– У нас пока нет ничего, чтобы говорить о мотивах. Но почерк мне знаком. Я говорю не о конкретном преступнике, а о сравнимой психологии. Именно так убивают детей, упиваясь своей силой и их слабостью. Думаю, это сделал отморозок. Вам что-нибудь говорит такой термин?

– Ну, в общих чертах. Подонок. А кто еще?

– Специалисты сейчас вкладывают очень конкретный смысл в это понятие. Чаще всего – это юный возраст, слабый интеллект, возможно, глубинные поражения головного мозга, но не сумасшедший. Спрятанная до поры до времени агрессия, затем полное отсутствие тормозов, нравственных барьеров, абсолютная эмоциональная тупость – то есть неспособность к сочувствию, сопереживанию. И еще постоянное желание отомстить обществу за некую несправедливость. На днях я готовил заключение. Два десятиклассника сознательно, продуманно убили второклассника. Вроде бы тот наябедничал учительнице, что они разбили окно. Истязали его. А потом хвастались всей школе, чтоб все знали, какие они крутые. У кого-то хватило смелости рассказать родителям. Только потому их и взяли. Двое других увели из школы и убили на чердаке мальчика, больного детским церебральным параличом. Среди бела дня. Пенсионерка видела, как они его вели в дом. Так по этому факту дело не хотели заводить: мол, они отказываются, а улик нет.

– Ну и что?

– Есть еще нормальные ребята. Взяли эту мразь, извиняюсь, за яйца. В переносном, конечно, смысле. Нарисовали картину возможного будущего. Они слезы, сопли распустили, к мамам запросились, сказали, что больше не будут. Короче, признание есть, к суду все готово, и я сделаю так, чтоб они получили по максимуму, но выйдут в любом случае в расцвете сил.

– Ой, это невозможно. Я каждый день читаю о таких случаях в газетах и очень редко о том, что преступников поймали.

– Диночка, в том-то и дело. Убийц детей ловят случайно. Ну, не депутаты же они, не олигархи. Нужны такие люди, как вы с Сережей, чтоб не жалели ни жизни, ни нервов, ни денег своих. А ведь каждый разоблаченный, наказанный убийца ребенка – это тысячи спасенных детей. Потому что их убивают патологические трусы, распустившиеся из-за поголовной безнаказанности. Так что поищите во дворе, в школе… Я побежал. Созвонимся.

Дина не заметила, как дошла до дома, оказалась в квартире. Раздеваясь, она больно ударилась головой об угол полки в прихожей. И горько, навзрыд заплакала. «Вот тебе за то, что влезла в этот кошмар», – думала она, пряча в ладонях лицо, с которого Топик пытался слизать слезы.

* * *

Ваня открыл затуманенные глаза и увидел над собой лицо. «Баба Валя», – позвал он, но взгляд стал проясняться, и он понял, что рядом с ним чужая старуха. Малыш попытался спрятаться под одеяло, но костлявая рука посадила его, подоткнув под спину подушку. Он всхлипнул, и его щеки больно сдавили и сунули в рот ложку с кашей. Ваня выплюнул ее и отчаянно замотал головой. И тут случилось ужасное: старуха больно ударила его ложкой по лбу. Ваню никогда не били в доме ребенка. Мальчик закричал возмущенно, отчаянно, запрокинув белокурую головку и широко открыв розовый рот. И сразу же стал давиться кашей, которую старуха запихивала в него грубо, умело, встряхивая ребенка, чтобы проглотил. Когда каша закончилась, старуха вытерла полотенцем Ванино несчастное, измазанное, залитое слезами личико и грубо перевернула его на живот. Укол был не очень болезненным, но потрясенный ребенок сжался и закрыл глаза. Ему хотелось стать невидимым. Мальчик понял: с ним делают что-то ужасное. Он тихонько плакал в подушку, когда снотворное подействовало, и Ваня улетел в яркий, неестественный сон.

* * *

Темно-зеленый «Рено» остановился на тротуаре у высокой металлической ограды. Сандра неторопливо вышла, огляделась и закурила. Старенькое двухэтажное здание в глубине двора было похоже на детский сад. Такие же качели, песочницы, домики для игр. Но табличка отсутствовала. По информации Сандры, здесь находился дошкольный детский дом. Детей во дворе не видно. Сандра подергала калитку. Заперто. Местность казалась на удивление пустынной. Дома далеко, магазинов вообще не видать, прохожие редки. Сандра нашла место, закрытое от окон деревьями, сбросила прямо на землю шубу, высоко задрала узкую короткую юбку и без особого труда перелезла через ограду. Подошла к дому, принюхалась. Столовая здесь. Сандра прильнула к окну. Полдник или ужин уже, видимо, закончился, за неубранным столом сидят отстающие. Один малыш никак не может удержать в ложке кашу, она вся размазана вокруг тарелки и на рубашке. Другой просто не хочет ее есть, а ему не разрешают выйти из-за стола. Бледная девочка смотрит поверх тарелки с отсутствующим видом. А вот и воспитательница или няня. Что-то орет, измазанного стряхивает со стула, того, кто не хотел, кормит насильно. Сандра видит лица плачущих детей и морщится. Она этого не любит.

Одна калитка закрыта на замок, другая просто на засов. Можно было открыть снаружи. Но раз уж влезла… Сандра отжимает язычок засова и отпускает его, так, чтобы не попал, куда нужно, но выглядел так, как будто заперто. Интересно, гуляют ли они и когда. Наверное, утром. Сандра возвращается к ограде, легко взбирается на нее и прыгает прямо на свою шубу.

* * *

Сергей Кольцов заглянул в МУР узнать, как дела, и скрасить тяжелые будни коллег. В пакете лежала бутылка «Хеннесси», бутерброды с сырокопченой колбасой и апельсины.

– Явился вынюхивать? – Павел Иванович приветствовал его, как всегда, без всякого почтения.

– Но он же с честными намерениями, – с готовностью встал на его защиту Слава Земцов, с вожделением глядя на пакет.

– Слава, ты просто читаешь в душах. Таких честных намерений у меня не было, даже когда я женился, – заявил Кольцов.

Сергей живописно разложил содержимое пакета на свободном столе.

– Смеркается, ребята. Рабочий день подошел к логическому концу. Отблагодарим же за это судьбу.

– Обязательно, – заторопился Слава. – Это мое любимое занятие – благодарить кого-то. – Он вопросительно посмотрел на Павла Ивановича и, когда тот кивнул, закрыл дверь кабинета на ключ. – Прошу, сыщики на привале! Что бог послал, то Сережа и принес. Поэтому не будем, Павел Иванович, рассматривать эти скромные дары как попытку подкупа при исполнении. Я наливаю?

Через несколько минут атмосфера заметно потеплела. Раскрасневшийся Слава с глубокомысленным видом уставился на Кольцова.

– Скажи мне, Сережа, что ты думаешь о современной молодежи?

– Ты застал меня врасплох. Я уже два дня о ней совсем не думаю. А кого ты имеешь в виду? Не нас?

– Ну что ты. На нас уже легла пыль истории. – Он осторожно подул Сергею в волосы. – Молодежь сейчас – это 13–14 лет. Максимум. Недавно смотрю по телевизору репортаж с какого-то конкурса красоты. Комментатор говорит: «Внимание всех было приковано к 12-летней красавице ростом сто девяносто пять сантиметров!» Я сразу вспомнил свое босоногое детство. Сколько радости мальчишкам мог бы доставить такой башенный кран в пятом классе. А сама бы она плакала и просила мамку ее вылечить. А сейчас – все совсем другое. Теперь есть выход – конкурс красоты.

– Некий смысл есть в том, что ты говоришь, – развеселился Сергей. – Я тут ночью заглянул на сайт «www. dai. ru». Там мальчики и девочки пишут друг другу все, что думают о любви, делятся опытом. Один написал: «Не знаю, как сказать своей подруге. Меня сильно возбуждает мысль, чтобы она пописала мне в рот».

– И что ему посоветовали? – заинтересовался Павел Иванович.

– Ему дали миллион советов. Я даже вам не могу всего процитировать.

– Жалко, – загрустил Слава. – Боюсь, ты нам не доверяешь.

– Все, – подвел итог встречи Сергей. – Из этой бутылки не выжать больше ни капли. Подвезти вас?

– Чтобы мы – с пьяным за рулем? – изумился Павел Иванович. – Да мы лучше тебя отвезем.

– Нет, – отказался Сергей. – Я трезвых за рулем не выношу. Пока, ребята. До новых встреч.

Когда он шел к своей машине, расслабленный, усталый, мечтающий о диване и телевизоре, у него в кармане раздался звонок мобильного.

– Сергей, – взволнованно сказал Володя Пантелеев, один из его помощников. – Есть подозрительный дедуля, который в ту ночь вез маленького ребенка. Сказал, что везет внука на дачу. Я проверил: нет у него никакого внука.

Глава 18

Филипп Нуаре, представитель торгового дома «Черный бриллиант» в России, встретил гостей в Шереметьеве. На выставку авторской коллекции украшений прилетели известная модель Наталья Борисова и лорд Джон Фортмен, автор нескольких эскизов. Филипп поцеловал руку стройной, изысканно одетой девушке, с удовольствием окинув ее взглядом. На Наташе было пальто из лайки, тонкой и блестящей, как шелк, нежного розового цвета а-ля «русская Снегурочка», приталенное, с воротником, манжетами и опушкой из голубовато-серой белки. Она сняла темные очки, счастливо зажмурила глаза со светлыми, ненакрашенными ресницами и произнесла голосом школьницы, приехавшей на каникулы:

– Ой, Москва! Не могу поверить. Как хорошо она пахнет зимой!

Джон посмотрел на нее с сомнением и зябко поежился.

– Это и есть полярная ночь?

– Нет, Джон. Это всего лишь московские сумерки.

– Сейчас мы получим багаж и поедем в очень хорошую гостиницу, я забронировал люкс и заказал столик в ресторане.

– А когда же я поеду домой? – забеспокоилась Наташа. – Меня ждут мама и сестра.

– Ну, вы решите. По-моему, нужно сначала в отель, ресторан, а потом вас отвезут к маме.

– Джон, ты со мной поедешь?

– Конечно. Я буду очень рад. Только… может, завтра? И ты тоже завтра?

– Нет, – решила Наташа. – Я с вами поужинаю, посмотрю твой номер и поеду домой.

* * *

Сандра подъехала к ограде детского дома. Ну, наконец-то, вывели гулять. Она приехала сюда третий раз за день. Оно и к лучшему. Сумерки. Детей на фоне кустов и деревьев толком не рассмотришь. Охрана детства называется. Чем они думают, эти придурки? Сандра потрогала калитку. Засов со вчерашнего дня не закрыли. Сандра взяла с заднего сиденья яркую игрушку и прозрачный пакет с мандаринами и конфетами. Чуть приоткрыла калитку и протиснулась в нее. На ней было черное пальто, черный платок, мягкие сапоги без каблуков. Постояла рядом с высокой старой сосной. Детей оказалось девять. Раиса сказала: «От пяти до десяти лет». Но здесь дети живут только до семи, потом их переводят в другое место. По всей видимости, это и есть старшая группа, то есть пять-шесть лет. Дети не смеялись, не кричали. Они тихонько сидели на корточках в покрытой снегом песочнице и лепили снежки. И даже не бросали их. Просто складывали рядом. Толстая воспитательница в синтетической шубе и вязаной шапке зевала рядом. Сандра стояла уже минут двадцать, но ничего не менялось. Она тихонько посвистела. Воспитательница не повернулась, ребятки тоже не отреагировали. Лишь один мальчик поднял голову. Из-под шапки торчали крупные смешные уши. «Не зря ты такой ушастик», – довольно подумала Сандра и посвистела еще. Мальчик оказался еще и смышленым. Не стал обращаться к воспитательнице, а сам уставился на то место, откуда раздавался свист. Сандра выждала несколько минут. Толстуха склонилась над девочкой: завязывает ей шарф. Сандра свистнула в третий раз, вышла немного вперед и, встретив взгляд ушастика, показала ему пакет с мандаринами и игрушку. Он молча пошел к ней.

– Поиграй со всеми, а когда вас позовут в дом, подбежишь ко мне, я тебе все это отдам, – быстро прошептала Сандра.

– Юра, вернись. Играй со всеми, – приказала воспитательница. Мальчик послушно вернулся.

Гуляние закончилось минут через десять. А еще через пять Юра сидел рядом с Сандрой в ее «Рено», разглядывал машину, жевал мандарин, и ушки его пылали от мороза и счастья.

– Ты моя мама? – доверчиво спросил он Сандру.

* * *

Поздно вечером Наташа вышла из гостиницы «Ренессанс-Москва» с водителем Филиппа Нуаре, который положил ее огромный чемодан в багажник черного «Крайслера».

– На проспект Вернадского, – сказала она, откинувшись на спинку заднего сиденья.

Большинство окон в доме уже погасли. Наташа вошла в свой подъезд, нажала кнопку лифта и ждала водителя с чемоданом. В это время открылась дверь квартиры дворничихи на первом этаже. Наташа повернулась и увидела в проеме двери Андрея. Небритый, в растянутом спортивном костюме, с ниточками первой седины в роскошной шевелюре, он был все таким же потрясающе красивым, каким она его запомнила. У нее возникло чувство, будто он обнимает взглядом ее всю. Они встретились глазами, и на его лице появилось выражение, которое Наташа не смогла бы определить словами. Ей казалось, что он сейчас упадет замертво к ее ногам. Но вместо этого он резко и громко захлопнул дверь. Опять она ему не угодила. Опять он оставил ее одну. Когда водитель поставил чемодан у лифта, Наташа беспомощно взглянула на него полными слез глазами. Как будто просила о помощи. Водитель деликатно отвернулся. Точно говорят: богатые тоже плачут. Дверь ее квартиры долго не открывали. Видимо, мама и Дашка легли спать. Потом над цепочкой показалась лохматая Дашкина голова, сонные глаза поморгали… и раздался визг на весь дом: «Наташка приехала! Мама, вставай, посмотри на эту чувиху!»

Нина вышла, кутаясь в халат, и на секунду оробела при виде элегантной дамы в своей прихожей. Наташа бросилась ей на грудь и расплакалась. Она даже не осознавала до сих пор, как ей не хватало мамы. А Нина сквозь запах французских духов жадно узнавала аромат своей девочки. Умница, красавица, скромница. Не то что Дашка.

Нина с Наташей долго пили чай и не могли наговориться, насмотреться друг на друга. А Дашка кружила по квартире с шилом в заднице. Она вытерпела затянувшееся чаепитие, абсолютно второстепенные, на ее взгляд, разговоры, нервно кусала ногти, пока Наташа была в душе, но, когда та собралась лечь под одеяло в новом ситцевом пододеяльнике, Дашка возмутилась:

– Ты что, спать собралась? А подарки?

– Дашенька, не трогай ее, уже ночь, давай утром, – попросила Нина.

– Утро красит нежным цветом! Наташка, ты все-таки тормознутая! Как я, по-твоему, буду спать рядом с этим чемоданом? Я опухну и облезу. Можешь открыть его и спать на здоровье.

– Нет, я уж сама все вытащу.

Наташа подошла к чемодану и стала его открывать. Ночная рубашка Нины сползла с ее худеньких плеч. Как же они похожи, ее девочки. И какая разная у них судьба. Глаза Нины стали влажными. Наташа быстро обернулась. Она все такая же чуткая. Наташа взяла Нину за руку и посадила рядом с собой на диван.

– Мама, ты прости, что я вам не посылала ничего. Знаешь, я еще себе по-настоящему не принадлежу. В меня вкладывали большие деньги – на косметологов, стоматологов, стилистов, педагогов – и ждали, когда я начну приносить доход. Но все налаживается. У меня уже есть на счету немного денег. А будет много, поверь. Я буду работать как лошадь. Я хочу купить вам с Дашкой домик на юге Франции. С садом, у моря.

– Ох! – не выдержала Нина и зарыдала обильными, давно копившимися слезами. – Не нужен мне дом. Хочу тебя видеть все время. Помираю я от тоски по тебе.

Наташа целовала шершавые, неухоженные руки матери, а Дашка возбужденно оглянулась с очередным платьем в руках.

– Ну вы прям как маленькие ревете! Щас соседи прибегут. Наташка, иди быстро сюда, покажи, где зад, а где перед у этого охренительного балахона.

* * *

С утра Дина села размышлять у кухонного окна. Чертила в блокноте только ей понятные знаки. Она подводила итоги вчерашнего визита в дом ребенка. Сначала встретила во дворе Веру и пригласила ее с собой. Та согласилась. Поехали на рынок. Прежде всего купили две большие плетеные корзины. Складывали туда мандарины, апельсины, бананы, яблоки, виноград, хурму. Сверху Дина положила два больших ананаса. Собрались уходить, но Веру вдруг осенило:

– Все это хорошо, но потом. А прежде всего нам нужно было купить деревенский творог, сметану, цыплят, телятину.

С рынка дамы ушли очень довольные. А в «Детском мире» вообще заигрались. Покупали только то, что им самим нравилось. В результате приехали в тихий час. Валентина Петровна увидела в окно, как они выгружают из такси подарки, и выбежала им помогать.

– Какие гости замечательные! Диночка, я так рада тебя видеть. Это твоя подруга?

Дина познакомила ее с Верой. Внесли все в кабинет и еле дождались, пока дети проснутся. К этому времени няни и воспитательницы разложили угощение по тарелочкам в нарезанном виде и понесли детям прямо в кроватки. Тем, конечно, которые уже едят самостоятельно. Глазки широко раскрывались, ручки хватали, молочные зубки кусали, тишину нарушали лишь прерывистые вздохи и урчание. Дина замерла, потрясенная. Столько прелести, каждая кроха – как солнечный лучик. И все это никому не нужно. Никому, кроме Валентины Петровны и ее помощниц. Дина оглянулась на Веру: лицо той было белее стены, а из закушенной губы текла по подбородку струйка крови.

Валентина Петровна увела их в кабинет, напоила Веру валокордином.

– Извините, забыла вас предупредить. Это почти для всех сильный эмоциональный удар. Тут привычка нужна.

– Ну что вы. – Вера чуть порозовела. – Я просто неважно себя чувствую. Но теперь все в порядке. Как же у вас хорошо! Пойдем игрушки дарить?

Их второй выход имел еще больший успех, чем первый. Дети, уже одетые в ползунки и кофточки, смотрели на них с нетерпеливым ожиданием, как на фокусников. Вера, ориентируясь на ходу, умудрилась раздать кукол, мишек, котов, собак и автомобили так быстро, что никто не успел обидеться. Лишь одна девочка вдруг зарыдала, обнаружив, что у ее куклы не закрываются глаза.

– А она не хочет спать, – нашлась Вера. – Зато смотри – у нее есть еще одно платье и туфли на высоких каблуках. А волосы мы ей сейчас заплетем в косичку.

– Ей бы у нас воспитательницей работать, – одобрительно сказала Валентина Петровна Дине. – Я б ее пригласила, если б нормальные деньги могла платить.

– Может, она бы и так согласилась, – задумчиво ответила Дина. – Беда у нее большая. Ребенка убили.

– Что ты говоришь! Нашли убийцу?

– Пока нет. Ищут. И Ванечку ищут. Пойдем к вам? Поговорим немного.

В кабинете Дина сказала Валентине Петровне, что, возможно, Сергей вышел на след похитителя Вани.

– Только не надо слишком надеяться на то, что это правильный след. Нужно проверять, узнавать, ловить…

– Дина, я очень вам доверяю. Верю, что он найдет. Только бы не опоздать. Эти мерзавцы не теряют времени.

– Валентина Петровна, – коснулась ее руки Дина, – давайте немного поговорим о другом. О неприятном. Кому из ваших сотрудниц нужны деньги? Может, срочно понадобилась большая сумма? Болезнь, долг или просто зимняя одежда детям.

– Ох, я не могу. Деньги нужны всем и всегда. Но мне кажется, никто из наших на такое преступление не пойдет.

…Дина написала в блокноте цифру «пять», под ней слева – столбик имен, справа – свои непонятные знаки.

Нонна Павловна, ночная няня. Катя, медсестра. Надежда Михайловна, дежурная воспитательница. Ира, помощница ночной няни на полставки. Клава, повариха. Она не ночует, но заваривает перед уходом чай и готовит ужин ночной смене.

* * *

Станислав ходил по коридору туда-сюда так быстро, что веточки растений в горшках на стенах и подоконниках перепуганно шевелились от его движения. Стас ждал результатов очередного консилиума. Кто-то осторожно потянул его за рукав, он раздраженно повернулся и увидел маленького чистенького старичка, который смотрел на него наивными голубыми глазами.

– Вы меня извините, но я хотел вам предложить чаю или кофе. Знаете, я врач и вижу, что вы можете войти в состояние тяжелого стресса, из которого будет трудно выйти.

– Вы меня знаете?

– Конечно. Разве можно не знать такого выдающегося артиста, красавца. И мальчик у вас чудесный. Большая несправедливость – эта болезнь.

– Вы здесь работаете?

– Разрешите представиться. Андрей Ильич Панин. Ныне пенсионер. А вообще – детский врач с сорокалетним стажем. Помогаю персоналу детских клиник. Здесь много молодых, неопытных сотрудников. А в педиатрии опыт – это половина успеха. Ну и мне самому это нужно. Одинокая старость… Ее как-то надо коротать. Так я налью кофе? Можем поговорить о вашем мальчике.

– Да, конечно, я буду очень благодарен.

Андрей Ильич усадил Станислава на диван, достал из сумки термос, налил в большую кружку ароматного горячего кофе с молоком.

– Вкусно, – улыбнулся Стас. – Горячий, крепкий, сладкий. Дома мне обычно дают без сахара, а я люблю сладкий.

– Иногда можно. Как врач вам говорю. А бывают ситуации, когда сахар даже полезен. Вот сейчас, например. Он может действовать как успокоительное. Горький кофе, наоборот, тревожит, будоражит.

– Вы что-то знаете о Пете?

– Слышал, разумеется. Сейчас еще трудно делать окончательные выводы. Прогноз может быть как относительно спокойным, так и неблагоприятным.

– Что вы имеете в виду?

– Почечную недостаточность.

– И что в этом случае?

– Боюсь, один выход – пересадка.

– О господи!

– Не надо так отчаиваться. Трансплантация почки – дело не новое. Такие операции в большинстве случаев проходят успешно. Самое главное – подходящий донор.

– Но как тут можно угадать? Подходящий донор не может появиться по заказу, именно тогда, когда нужна операция.

– Ну почему не может. Медики просто не распространяются на эту тему, но какие-то возможности есть всегда. Главное – информация. Вашему мальчику нужна пересадка, а где-то в другом учреждении ребенок со здоровыми почками умирает в это время при операции на сердце. Оперативность – залог успеха.

– Но оперативность – не то, чем может похвастаться наша медицина.

– Возможно, нам обоим сейчас повезло. Я, как вам уже говорил, имею связи с разными клиниками. Да и просто связи. В транспланталогии это очень важно. Есть масса ограничений, помех. И я был бы счастлив помочь именно вам. Конечно, если это не понадобится, я буду рад еще больше.

– Я заплачу любые деньги.

– Расходы, конечно, потребуются. Плата заинтересованным лицам. Но об этом пока рано говорить.

– Но вы обещаете мне помочь, если понадобится? Вот мой номер мобильного, телефон секретаря, администратора. Звоните в любое время дня и ночи. Деньги вам привезут сразу же. Только назовете сумму.

– Не надо нервничать. Можете на меня положиться. Я еще никого не подводил. Вот только у меня дома нет телефона. Но я буду постоянно следить за ходом событий и свяжусь с вами.

Станислав посмотрел в глаза старика своим знаменитым горячим и на этот раз умоляющим и благодарным взглядом. Все-таки бог к нему благосклонен. Посылает надежду в минуты тяжких испытаний.

Глава 19

– Паша, а ты что думаешь о документах, исчезнувших из квартиры Федоровых в день убийства? – Сергей заехал с утра к следователю, но сразу заметил, что тот не в духе. Так что разговор вряд ли получится. И все же стоит озвучить некоторые соображения. У Павла Ивановича характер тяжелый, зато память хорошая. Может, что-то ему и пригодится.

– А ты сам что думаешь? – Павел Иванович даже зафыркал от раздражения. – Или твоя частная практика сводится к тому, чтобы нам вопросы задавать? Чем только твои клиенты думают, когда тебе деньги платят…

– Я всегда открыт для здоровой критики. – Сергей умел быть покладистым с нужными ему людьми. – А думаю я, что надо искать поближе к семье. Если рассматривать исчезновение документов в рамках убийства, то это похоже на личную месть.

– Сейчас все брошу и буду рассматривать пропажу бумажек в рамках убийства. Да моя Райка, если хочешь знать, каждый месяц всю квартиру переворачивает в поисках расчетных книжек. Настоящий аврал! Хоть кинологов с собаками вызывай. Я говорю: «А ты не можешь в одно место их класть?» А она в полной уверенности отвечает: «Я так и делаю. Вот тут они лежали, а теперь не лежат». И находит совершенно не там. Бабы! Понимаешь? Нет у них ответственности.

– С твоей Раей, конечно, все ясно. Но то, что говорит Вера Федорова, я бы принял всерьез. Ситуация другая. Тут не до женских слабостей.

– Принимай, – буркнул Павел Иванович.

– Да, еще я сказать хотел. Мне Масленников звонил насчет этого дела. Он смотрел экспертизу и считает, что для преступления характерна бессмысленная жестокость – то есть почерк отморозка. Говорит, детей убивают подобным образом, истязают только потому, что они дети. Беззащитность, слабость могут быть единственным мотивом. Причем чаще всего такие подонки ребенка знают, он им доверяет… В общем, Масленников считает, что надо поискать уродов во дворе, в школе.

– Масленников знает, что говорит. Я и сам об этом думал. Но тебе известно, сколько убийств после Марины Федоровой на нас повесили?.. Нет, мы, конечно, будем искать. Ты ему привет от меня передай. Может, зайдем когда-нибудь… Постой, а кто ему материалы показывал?

– Не знаю.

– Славка наверняка. Оборотень в погонах. Он любого больше уважает, чем непосредственного начальника.

– Паш, ты что! Он от тебя без ума. А Масленникову экспертизу показать – это же большая удача.

– Вам нужны удачи, а мне – показатели раскрываемости, – пригорюнился Павел.

– Да ладно тебе, Паш, пробьемся. Я тут повидался с одним персонажем. Гражданским мужем Веры Федоровой. Когда он с ней жил, то проявлялся как полный психопат, даже ножом угрожал.

– Ну?

– Сейчас он живет в своей квартире на Первомайской улице и не то что убить, угрожать уже никому не может. Последняя стадия рака. Одна бабушка, дальняя родственница, к нему заходит, а он… Короче, страшное зрелище.

– Понятно. Что еще?

– Хочу съездить в Тайнинское, к родителям Олега. Где-то по соседству с ними когда-то жила девушка, с которой Олег встречался. Близко встречался.

* * *

Светлана Белкина закрыла до блеска вымытые окна и принялась скоблить деревянные, белые от ежедневного мытья полы. Замочила в цинковом корыте белье, проверила запасы темного хозяйственного мыла и решила передохнуть. Больше всего на свете Светлана не любила перемен. В своем одиноком хозяйстве она все делала так, как ее учили бабушка и мать. Она не пользовалась современными моющими средствами, у нее не было бытовой техники, и любой ремонт в своей однокомнатной квартирке на первом этаже старого двухэтажного дома она делала сама с помощью молотка, топора, гвоздей и краски. Краска у нее была только белая. Ею выкрашены в квартире все стены, двери, подоконники, два стола, шкаф и металлическая кровать. На окнах белоснежные занавески, на кровати белоснежные наволочки и тонкое белое покрывало. Лишь два ярких пятна странно оттеняли всю эту стерильность: шелковый оранжевый абажур в комнате и красный пластмассовый плафон на кухне. Светлана, конечно, не думала о том, что ее бедное жилье выглядит стильно. Ей просто так нравилось. Она целый день подтирала пылинки, пятнышки, по вечерам уходила мыть полы в школе и соседнем многоэтажном доме, а когда возвращалась, снимала у порога старые ботинки и рабочую одежду, складывала все в пластиковый мешок, долго мылась под душем, брала с полки в ванной хрустящую от крахмала и выглаженную ночную сорочку, надевала ее и шлепала босыми ногами по чистому полу в кухню пить чай. И когда она ставила на огонь белоснежный чайник, раскладывала на тарелке свое любимое печенье «Арлекин» и «Мальвина», ей казалось, что в ее жизни есть счастье. Неброское, незавидное, но свое. Лишь по ночам вдруг, как шторм на море, надвигалась тоска. Светлана вспоминала свои потери, свое горе, свои обиды, изо всех сил старалась заплакать, но не могла. Никогда не могла. Она зажигала лампу под оранжевым абажуром и смотрела на него до тех пор, пока ресницы не начинали слипаться. И пока летел к ней с этого абажура первый сладкий сон, она всегда успевала сформулировать свою мечту: возьму котенка. Белого пушистого котенка. Но на следующий день это так и оставалось мечтой. Светлана боялась любых перемен. Когда в дверь постучали, она вздрогнула: к ней очень редко заходили. Одернула старенькое ситцевое платье, открыла дверь и увидела совершенно незнакомого молодого человека. Высокого, сероглазого, с мягкой, виноватой и располагающей улыбкой.

– Светлана Викторовна Белкина? Извините, вы меня не знаете. Я – Сергей Кольцов, частный детектив.

* * *

Володя Пантелеев три часа сидел в своем стареньком «Москвиче» на Красноармейской улице, у дома, где жил Андрей Ильич Панин. Володе удалось ненавязчиво получить у консьержки информацию о том, что Панин сегодня еще не выходил из квартиры. Совсем не ранняя пташка. Володя несколько раз покурил, прочитал две газеты и вышел попросить у консьержки кипяток: у него был растворимый кофе. Но тут дверь подъезда открылась и появился невысокий пожилой человек в коричневой дубленке и норковой ушанке. Володя взглянул на фотографию, добытую в паспортном столе, и бросился к машине. Красный «жигуленок» Панина выехал на Ленинградку и направился к центру. Неопределенного цвета «Москвич» уютно пристроился за ним.

* * *

Сандра вошла в детскую поликлинику № 87 и нерешительно огляделась.

– Кто последний с грудничками?

– Мы, – весело ответила толстушка, облепленная детьми со всех сторон.

– Да вы, по-моему, совсем не груднички, – засмеялась Сандра – девочке, похожей на большую белокурую куклу, было года три, мальчику с темными раскосыми глазами не меньше пяти.

– Это эскорт, – объяснила словоохотливая толстуха. – К врачу вот эта дама. – Она вынула из коляски крошечную девочку в ползунках, которая удивленно таращила голубые глаза. – Это наша Машенька-замарашенька. А вы своего на улице, что ли, оставили? Я никогда этого не делаю.

– Да нет. Я просто пришла посмотреть, нет ли тут очереди. Мой немножко сопливит, я не рискнула его сразу тащить. Может, домой врача вызову. – Сандра села поближе к многодетной мамаше и заговорила почти шепотом: – Я вообще-то узнать хочу, какие здесь врачи. Мы только переехали из другого района. К детским врачам ведь привыкаешь. Хорошо, когда они знают ребенка с рождения, у них ответственность появляется. А к новеньким, мне кажется, они не так внимательны.

– Ну что вы. Все от человека зависит. Здесь очень хорошие доктора. Вот Алиску наблюдают с рождения, а Максим у нас приемный, мы его вообще из Киргизии привезли. И отношение к нему все годы исключительное. Машку Татьяна Ивановна – врач – вообще обожает. У меня близнецы должны были родиться: мальчик и девочка. Но мальчик умер во время родов, а Машку долго выхаживали в больнице. Дома она только в два месяца появилась. Вот с тех пор и ходим сюда на прием. И все у нас хорошо.

– Как у вас интересно. Просто молодцы. Теперь я с детьми знакома. А вас как зовут?

– Оля. А вас?

– Меня Лиза. А сына Артур. Ему шесть месяцев. Машеньке тоже столько, наверное?

– Скоро семь.

– Очень хорошенькая. У тебя, Оля, все дети красивые. А я пока ничего не решила.

– Знаешь, что я тебе посоветую? Сегодня уже поздно. Пока ты за ребенком пойдешь, прием закончится. Приходи завтра. Мы тоже с утра будем. Прямо к девяти. Машеньке нужно прививку от гриппа сделать, а Максим с Алисой к зубному записаны. Так что мы здесь надолго. Приходи. Познакомим Машку с женихом.

– Правильно. Я так и сделаю. Ой, как я рада, что с вами познакомилась.

* * *

– Не знала я, что у него такое несчастье. – Светлана сидела неподвижно, ее руки, лежавшие на коленях, не шелохнулись, лишь между тонкими бровями появились две глубокие вертикальные морщины. – Я давно о нем ничего не слышала. Не пойму, почему вы ко мне приехали? Что узнать хотите?

– Это обычная практика. Мы встречаемся с людьми, которые имеют или имели отношение к семье, в которой произошло преступление. Никогда не знаешь, какая информация окажется полезной. Вот и вам я просто хочу задать несколько вопросов. Если вы не возражаете, конечно.

– Ну почему. Задавайте. Но вы сразу поймете, как мало мне известно.

Сергей с интересом смотрел на сидящую перед ним Светлану. Бледную, но отнюдь не бесцветную женщину в белом интерьере. Трудно сказать, сколько ей лет, какая у нее профессия, есть ли у нее семья, но совершенно очевидно, что она откроется, только если сама этого захочет. Лицо замкнутое и в то же время страстное. Умный лоб, глубокие темные глаза, изящный рисунок рта. Негустые волосы, расчесанные на прямой пробор, наполовину седые, от носа к углам рта пролегли почти старушечьи складки, но женщина не кажется старой. Сергею на ум пришло другое слово: смиренная. Смирившаяся со своей судьбой.

– Вы долго встречались с Олегом?

– Мы с ним жили пять лет. Как муж и жена. Вот в этой квартире. Все вместе жили. Бабушка, мама, я и он. Он, правда, все больше в отъезде был. Он дальнобойщиком работал.

– Почему вы расстались?

– Он в Москву уехал. Говорил, снимет квартиру, устроится на работу и меня заберет.

– Не забрал?

– Он приехал за мной. Только изменилось у нас все. Стали говорить, что у него есть женщина, кажется, в Александрове. Будто она беременная. Я у него спросила. До сих пор помню, что он сказал. «Я по полгода в поездках. Ты что думаешь, у меня бл…й не было?» А у меня самой четвертый месяц. Сказать ему собиралась. Но после его слов что-то оборвалось во мне. Думаю, когда-то он про меня так скажет. О моем ребенке. Ну и пошла на аборт. Чуть не померла. Два месяца в больнице лежала. Он один раз пришел, а я попросила его не пускать. Так все и кончилось.

– А потом… Семья у вас есть?

– А потом я решила, что семья мне не нужна. Похоронила бабушку, маму и живу одна.

– В Москве бываете?

– Нет. Я не бываю там, где много людей. Мне одной хорошо.

– И с тех пор Олега ни разу не видели?

– Видела издалека. Слышала, что он женился, дети есть. А про несчастье не знала. Мне очень жалко. Но, значит, есть за ним грех.

Глава 20

Дина третий день поджидала Олега Федорова у выхода с платной стоянки, где он работал, плелась за ним до пивбара, где он пил пиво исключительно с мужчинами, а затем вела его до дома. Он, конечно, о такой чести не догадывался. Дине было холодно и противно. Ни за что в жизни не стала бы выслеживать ни мужа, ни сына, ни американского шпиона. А вот таинственную девушку Сандру повидать необходимо. Без аргументов. Дина это чувствовала. Завтра у Олега выходной, пусть Вера его пасет. Ей сейчас легче выполнять самые глупые поручения, чем думать о чем-либо. Олег и Дина без происшествий дошли до булочной на углу дома, где последняя с удовольствием от него отстала. Пусть преодолеет оставшиеся метры самостоятельно. Дина вспомнила про бабу Лиду. После похорон Степана, которые Дина полностью взяла на себя, она к ней еще не заходила.

В булочной Дина отогрела окоченевшие руки и купила «Киевский» торт.

Баба Лида стала еще меньше, суше и казалась совсем беспомощной. Дина больно прикусила губу, справляясь с острой жалостью. Прошла на кухню, поставила торт, потянула носом:

– Бабушка Лида, давай проветрим квартиру? Нет, знаешь что: лучше сделаем генеральную уборку. И в комнате Степана тоже. Пойдем туда.

Баба Лида послушно засуетилась, нашла тряпки, веник. Через полчаса никто бы не подумал, что Дина совершает над собой страшное насилие. В списке ненавистных ей занятий уборка шла вторым номером после стирки. Связав стопками журналы и книги Степана, она вынесла их в прихожую. «Не захочешь выбрасывать, затолкаем на антресоли». Затем открыла настежь все окна и вошла босиком с мокрой тряпкой в заросшую грязью обитель сатаниста. На дне пустого выдвинутого ящика стола лежала старая фотография. Дина взяла ее: единственная фотография, обнаруженная ею в этом доме. На любительском черно-белом снимке – девочка лет семи-восьми. Худенькая, с остреньким личиком, двумя косичками. Взгляд перепуганный, на ногах большие валенки.

– Баб Лида, посмотри! Это кто? Родственница?

– Не-а. – Баба Лида для верности надела очки. – Не знаю эту девку. А фотку Степан взял. Я его как-то встречаю, он поздно приходил. Заходим в подъезд, а на ящике для почты висит этот портрет. Чужая девка, и ящик не наш. А Степка снял. Это, говорит, мне знак такой послан. Все ему знаки мерещились. Ну и что ему теперь с тех знаков?

Баба Лида заплакала, закрыв лицо фартуком. Дина долго и молча гладила ее по седой голове с прямым пробором, по худеньким плечам. Старый беспомощный ребенок… Где ей найти силы, чтобы тащить горе до конца?

– Пошли чаю попьем, моя дорогая. – Дина потянула бабу Лиду на кухню, и та пошла покорно, шмыгая носом. – А можно я возьму снимок? Вдруг узнаю, кто это?

– Да бери что хочешь. Мне зачем…

Дина посмотрела фотографию с обратной стороны. Там стояла дата: 1989 год. А вверху какая-то грязь налипла. То ли остатки клея, то ли жевательной резинки.

* * *

После похорон отца Гера в полной апатии целыми днями лежал на диване лицом к стене. Иногда заглядывала мама и говорила: «Сынок, обед на столе… Ужин на столе… Завтрак на столе». Их беда была еще слишком острой, для того чтобы говорить о ней, а чтобы беседовать на другие темы, время еще не пришло. Они оба чувствовали страшный упадок не столько сил, сколько интереса к жизни. Впрочем, порой Гере хотелось броситься с плачем к маме на грудь, как в детстве, ощутить ее любовь и жалость и чувствовать, как вместе со слезами уходит из его сердца тоска. Но мама всегда была очень сдержанным человеком. И сейчас она казалась такой замкнутой, застывшей, опаленной своим, а не их общим горем, что Гера не решался к ней приблизиться. Он не находил слов, чтобы заставить ее оттаять. Только отец знал такие слова. Лишь в присутствии мужа она могла весело смеяться, безмятежно ласкать сына, доверчиво говорить о своих мыслях и чувствах. Стоило Вадиму выйти из дому – даже ненадолго, – она менялась: становилась отстраненной, невнимательной, полностью погруженной в ожидание. Из чего Гера, будучи еще совсем ребенком, сделал вывод: мама его любит, но папу она любит больше. А вот папа… Он принадлежал Гере полностью. Ни у кого из знакомых ребят не было такого любящего отца. Были богаче, круче, могущественнее, но никто, кроме Геры, не знал столь безграничной преданности взрослого, умного человека. Он не успел сказать ему, что понимает и ценит это. Он не представлял, что все может кончиться.

– Герочка, – мама заглянула в комнату, – подойди к телефону. Тебе из Москвы звонят. Хотя что это я. Сейчас принесу. Никак не привыкну. – Она положила рядом с Герой мобильник.

– Странно, – неохотно повернулся он. – Я, кажется, никому номер не давал… Рая? А ты, в смысле, вы почему звоните? Есть новости? Просто узнать… Мы ничего… Похоронили. Мне очень плохо, Рая.

– Мальчик, – голос Раисы дрогнул. – Мне так жалко. Я переживаю за тебя. И твою маму. Ты передай ей мои соболезнования. Послушай, Гера. Насчет конкурса не волнуйся. Тут все в порядке. Я вот что хотела сказать. Давай я вам денег переведу немного. По «Вестерн Юнион». Вы через пять минут получите в ближайшем банке.

– Нет, Рая, не надо. С этим все в порядке, я думаю. Я, конечно, могу спросить у мамы… Нет, она не поймет. Не захочет. Нет, точно не надо.

– Ну, если ты так считаешь… Но ты знай: в любое время, по любому поводу, я всегда готова тебе помочь. Позвони, когда приедешь. Обнимаю тебя, детка.

– Спасибо. Пока. – Гера отложил телефон и задумался. У него не возникало ощущения, что эта странная тетка его клеит. Ему даже показалось сейчас, что она ему предана, как… Нет, не так, конечно, какие могут быть сравнения…

– Мама, – позвал он. – Знаешь, кто это звонил? Мой спонсор или, точнее, спонсорша… Вумен по части бизнеса. Она хочет меня раскручивать, как эстрадную звезду. На конкурс «Новая волна» в Юрмале двигает.

– Да? – Мать напряженно наморщила лоб. – Странно. Я хочу сказать, что очень плохо во всем этом разбираюсь. Для нее в этом есть какой-то интерес?

– Ну, кто ее знает… Наверное…

Гере хотелось поговорить с мамой о своей жизни, новых знакомых, но ее глаза уже смотрели мимо него, лицо по-прежнему было удрученным и потерянным. Он замолчал и подумал, что им теперь всегда будет тяжело вместе.

Поздно ночью Ольга тихонько вошла в комнату Геры. Горела настольная лампа, сын невнимательно листал журнал.

– Мальчик, прости меня за то, что я сейчас не с тобой. То есть тебе, наверное, кажется, что я не с тобой. На самом деле я думаю о тебе все время. Просто пытаюсь защитить тебя от своей тоски. Ты не представляешь, какая она ядовитая, заразная… Я хочу сказать: ты должен в первую очередь думать о себе. Ты должен быть счастливым, независимым. Возможно, знаменитым. А со мной уже ничего не произойдет. Я просто буду ждать. Тебя. Встречи с ним.

Гера погладил волосы, руки матери. Почувствовал острую жалость. Ольга наконец заплакала. Крепко прижала голову сына к себе. Потом вдруг отстранилась и посмотрела ему в глаза ясно, внимательно. Он понял. В этот момент им обоим показалось, что отец не ушел от них совсем. Он где-то рядом.

* * *

Олег стоял у кухонного стола и курил третью сигарету подряд. Было поздно. Вера уже лежала в постели с книгой в руках. Интересно, она чувствует, как он мучается? Как пытается переступить через пропасть между ними и вернуть тепло и близость в их отношения? Кто сказал, что горе сближает? Просто бывает настолько крепкая связь, которую даже горе не в состоянии разрушить. Похоже, это не их случай. Больше всего Олега мучило чувство вины. Мужчина должен показать женщине, что он есть, что он всегда рядом и на него можно положиться. И убедительнее всего говорит тело мужчины. Что же с ним творится? Олег принял душ, почистил зубы, скользнул к жене под одеяло и легко прикоснулся губами к ее шее. Она не шевельнулась. Он положил ладонь на ее полную грудь, тесно придвинулся к сильному, крутому бедру, провел рукой по животу, прикоснулся к мягкому, теплому, родному уголку… И едва сдержал стон. Пробормотав что-то, вскочил и бросился в кухню за четвертой сигаретой. Что же делать? Как спать с женой, не думая о том, что из этого лона появился на свет ребенок? Ребенок, принявший такую страшную, мученическую смерть. Получается, что, родив дочь, они оба виноваты в ее гибели. Нет, горе их все-таки сроднило. В том смысле, что их близость стала казаться ему кровосмешением. Как скрыть от Веры еще и это несчастье? Или не скрывать? Может, она думает о том же?

Олег открыл шкафчик и достал спрятанную за посудой поллитровку. Сделал несколько больших жадных глотков. Прополоскал под краном рот. Сжал руками голову и представил себе обнаженное, бесстыдное тело Сандры. Отдающееся и ускользающее в одно и то же время. Кровь бросилась ему в голову, тело наполнилось желанием. Олег вернулся в спальню, выключил свет и крепко прижал к себе жену. Близость была горячей, нетерпеливой и недолгой. И только отвернувшись друг от друга, они оба открыли глаза.

Глава 21

С улицы темный деревянный дом у железнодорожной платформы подмосковной Мамонтовки казался нежилым. Местные жители вспоминали, что много лет назад какой-то чудак купил у властей это дореволюционное строение. Собирался реставрировать его, благоустроить, завести утварь девятнадцатого века и стилизовать интерьер под старинную избу. Но успел только провести водопровод и газ. Потом ему романтика прошлого надоела, и уже много лет никто не видел владельца этого деревянного, довольно большого дома. За последнее время поселок заполнили богатые коттеджи, по главной улице ездят одни иномарки. Тех, кто ходит пешком, здесь редко встретишь. Может, вымерли они со своими коровами и козами после того, как бульдозер снес их избушки, освобождая место для дворцов. А дом у плаформы стоял. И больше того: новые хозяева поселка держались от него подальше. Его охраняло что-то вроде дурных слухов.

Между тем в доме жили. По вечерам со стороны холмов и лесочка был заметен свет в окнах, днем у маленькой калитки в высоком покосившемся заборе останавливались машины, выходили люди с пакетами. Иногда они заходили с пустыми руками, а выходили с большим свертком. Размером с ребенка. Потому что в доме жили дети. Совсем маленькие – без единого молочного зуба, чуть побольше – умеющие ползать, топать и есть ложкой, и большие – уже знающие свое имя и фамилию.

Темно-зеленый «Рено» остановился в тени сосны. Молодая женщина скользнула в калитку, прижимая к себе конверт с младенцем, и набрала код на двери. Блеснул глазок видеокамеры, дверь открылась. Женщина вошла в прихожую, напоминающую приемный покой больницы, протянула ребенка старухе в черном платье и белой косынке.

– Маша, семь месяцев, запиши за мной. Налей-ка спиртику полстакана. Ну что ты вылупилась, кошелка старая? Я сказала – быстро.

* * *

– Ты была в доме ребенка? – спросил Сергей, с наслаждением вытягивая ноги по всей длине кухни.

– Да. Поговорила с Валентиной Петровной обо всех работницах, которые дежурили в ту ночь.

– И что говорит тебе твой собачий нюх?

– Он говорит, что может ошибаться. Ну, есть там такая Катя, медсестра. Ездила летом в Испанию по туристической путевке. К зиме купила норковую шубу. Правда, из кусочков. В Греции такие сто долларов стоят. Но она, пожалуй, самая богатая в доме ребенка. И, главное, самая некоммуникабельная. О ней никто ничего не знает.

– Мужчина у нее есть?

– Никто не видел. Несколько раз приезжала на работу на машине. Говорит, брата.

– Ладно. Проверим. Напиши на бумажке ее данные.

– Ты знаешь, чем больше я об этом думаю, тем более невероятным мне кажется, чтобы кто-то из работников мог помогать похитителю.

– А мне уже все кажется вероятным. Может, конечно, у меня крыша едет, но иногда появляется ощущение, что эти преступления как-то связаны: убийство Марины и похищение Вани.

– Да уж! Действительно, заработался. Наверное, нельзя сразу за два дела браться.

– Нет, я серьезно. Посмотри, за похищением какой-то доктор маячит, медсестра эта… А в убийстве – скальпель фигурирует…

– Какой еще скальпель?

– Я что, не говорил тебе? Били ножом. Но голову отрезали скальпелем.

– Господи боже мой! Ничего себе – забыл сказать!

Сергей медленно встал, приблизился к Дине, убрал пушистую прядь с ее лба, провел обеими ладонями по лицу.

– Я скучаю по тебе. Смотрю и скучаю. И казню себя за то, что втянул тебя в эти дела. Ты красавица. Это твоя профессия, призвание, образ жизни.

– Да ладно. Забыл, как я тебя втягивала в свои дела? Разве нам было плохо?

– Я никогда не был счастливее, чем тогда.

* * *

Около двенадцати дня во двор въехал черный «БМВ», остановился у подъезда. Водитель агентства «Голд стар» вышел, закурил, посмотрел на часы. Через полчаса посигналил. Через сорок минут подозвал девочку, играющую во дворе.

– Слушай, ты из этого дома? Знаешь Наташу Борисову, модель?

– Кого? Ой! Да! Наташку из сто тридцать третьей? Она приехала из Америки.

– Не знаю, откуда она приехала, но я ее уже почти час жду. Сбегай, позови, будь другом.

Девочка весело влетела в подъезд, нажала кнопку лифта и вдруг услышала шепот, доносившийся с лестницы. Она повела любопытным носиком, на цыпочках подошла к перилам и заглянула между прутьями. На лестнице, бессильно прислонившись к стене, стояла Наташа Борисова в расстегнутом меховом жакете. Ее обнимал под жакетом Андрей, сын дворничихи. Он как безумный покрывал поцелуями лицо девушки, шею, одежду, опустился на колени и стал целовать сапоги. Потом уткнулся в Наташины колени и задрожал.

«Наверное, заболел», – подумала девочка. Она хотела позвать Наташу, но Андрей… Он же такой противный, дерется.

– Натулечка, – бормотал Андрей. – Девочка моя золотая. Пойдем куда-нибудь. Я так люблю тебя. Я хочу тебя, как зверь.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала Наташа. – Я все время думаю о тебе. Но меня ждут. Там машина стоит у подъезда. Я должна ехать.

– Ах, ну да! – как-то неприятно рассмеялся Андрей. Как будто ему совсем не смешно было. – Ты ж у нас супермодель. Тебя ждут настоящие мужчины. А тут я пристал, как мудак последний.

Андрей рванулся, вылетел из подъезда, едва не сбив девочку, но даже не заметил ее. А Наташа осталась стоять, беспомощно опустив руки. Девочка потянула ее за рукав и сочувственно сказала:

– Там за тобой приехали. Дяденька сердится.

Дина с Топиком проводили Сергея до машины. Они разговаривали, когда Наташа, бледная и расстроенная, садилась в «БМВ».

– Это известная модель, Наталья Борисова, – сказала Дина. – Я недавно узнала, что ее родственники живут в этом доме. Мать и сестра. Я им, как всем, изложила нашу легенду. Насчет мужа-подводника и брата-следователя. А тут она приехала. Кажется, тоже на показ в «Черном бриллианте». Мы вообще-то с ней встречались в Париже и в Токио.

– Надо подумать.

– Слушай, может, не мучиться и сказать правду хотя бы тем людям, с которыми я общаюсь постоянно? Они мне помогают. Ну, что не жена я этого чертова подводника. Думаю, для них это небольшое огорчение. И в том, что мы хотим убийцу Марины Федоровой найти, я тоже ничего плохого не вижу. Вера, честно говоря, на милицию мало надеется.

– Ну, кому-то можно, конечно, сказать. Но так, чтобы звон по всему дому не пошел.

– Ну что ты! Я только Вере и Нине скажу. Они умные, серьезные женщины.

– В школу мне сходить или ты сможешь?

– Тяжело это. Но я пойду. Я во дворе поспрашиваю. Дашка, Наташина сестра младшая, по-моему, может дать характеристику всему здешнему мужскому населению – от первоклассника до ветерана войны дядя Васи из второго подъезда.

– Узнавай. И не по половому признаку. Отморозки – существа бесполые. А завтра с утра, значит, в дом ребенка. Я позвоню.

Дина попрощалась с Сергеем, Топик вильнул хвостом без всякого сожаления, и они отправились гулять по периметру двора.

* * *

– Какие развлечения у богатых и знаменитых! – насмешливо протянула Сандра, прочитав из-за плеча Раисы приглашение на выставку в «Черном бриллианте». – А мне нельзя на этот тусняк? Как передовику производства.

– Извини. – Раиса спокойно убрала приглашение в ящик стола. – В чужой монастырь со своими прошмандовками не ходят.

– Не стоит извинений. – Сандра чуть оскалила острые зубки. Похоже на улыбку акулы. – Раз тебя пригласили, значит, будет только чертова элита.

И она зацокала каблуками к двери, отчаянно виляя тощими бедрами под норковой шубой. Вышла из кабинета и, доставая из сумочки сигареты, налетела на щуплого старичка.

– Сандрочка, дорогая, – зашелся тот от восторга. – Сколько лет, сколько зим! А я все спрашиваю у Раисы, где же Сандра, наша красавица?

– И за каким хреном я тебе так уж сдалась?

– Ты мне сдалась, Сандрочка. И все. Прими это как факт. И я жду, когда ты примешь мое приглашение.

– Куда ж ты меня зовешь?

– Ко мне, Сандрочка. Недалеко. Посмотришь, как я живу.

– В холостяцкое логово, значит, меня, невинную девушку, хочешь затащить. А что? Поехали. Даже интересно, что ты со мной делать собираешься.

* * *

«Ниссан» Сергея остановился у дома ребенка. Дина вошла в здание. Кольцов остался в машине. В кабинете Валентины Петровны стояли, прощаясь, сотрудницы, дежурившие ночью.

– Ладно, идите, девочки. Отдыхайте, вечером не опаздывайте. – Валентина Петровна встала Дине навстречу, и по ее лицу было видно, что она взволнована.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего плохого, к счастью. Просто итальянский миллионер к нам приезжает с женой. Ребенка хотят усыновить.

– А можно иностранцам? Там же какие-то идиотские преграды поставлены. Нашим алкоголикам – пожалуйста, а их миллионерам – ни боже мой. Хотя миллионеры, наверное, знают, как эти преграды обойти.

– Этот не собирается обходить. Согласен удочерить больную девочку. Только чтоб она была похожа на Арину. Помнишь, ты о ней передачу снимала?

– Конечно. Она потом пропала из детского дома.

– Да. Но они видели ее мельком в какой-то документальной киноленте. И жена влюбилась в нее. Его секретарь звонит и просит найти похожую, сказать, что это Арина. Они этой женщине не говорят, что фильм снимался давно и та девочка выросла.

– Да. Ситуация. А есть у вас такая – черноглазая и «отказная»?

– Есть две. Поможешь выбрать?

– С удовольствием.

Катя, медсестра, вышла во двор, подняла воротник норковой шубки из кусочков, посмотрела на часы и заспешила на проезжую часть. Сергей дождался, пока она поймает такси, и поехал за ней.

* * *

Андрей Ильич открыл дверь квартиры и пропустил Сандру в скромно обставленную прихожую. Она бросила ему на руки шубку, поправила волосы перед зеркалом в пластмассовой рамке под бронзу.

– В сортир можно пройти? Сил нет терпеть.

– Конечно. – Андрей Ильич показал ей дверь, выкрашенную голубой краской. Сандра вошла и в ту же секунду издала изумленный вопль:

– Ни фига себе сортир! Слушай, иди сюда! Это что – золото?

– Высочайшей пробы, – скромно ответил хозяин.

В большой ванной, облицованной малахитом, сияли золотой унитаз и золотые краны на сверкающем черном джакузи.

Стены спальни детского доктора были обшиты дубовыми панелями и увешаны золотыми светильниками. Хрустальная шикарная люстра тоже была отделана золотом. На туалетном столике из черного дерева – золотые безделушки. На огромной кровати – золотистое покрывало, на окнах такие же парчовые шторы.

– Слушай, ты фанат, – повернулась Сандра к Андрею Ильичу. – Тебя что, золото так заводит?

– Все для тебя, любимая моя, – забормотал старик, пытаясь унять дрожь в руках. – Тебе будет хорошо, девочка моя. Такие, как я, умеют быть благодарными.

– Да уж, – протянула Сандра. – Может, предложишь выпить, пожрать?

– Да, сейчас, конечно. Ты располагайся как хочешь. Можешь душ принять.

– Я чистая. – Сандра сбросила сапоги и с удовольствием развалилась на кровати. Когда Андрей Ильич вышел, она одним прыжком оказалась у зеркала и, выбрав три маленькие золотые фигурки – тигра, льва и лошадку, – сунула в карман юбки.

Вскоре в спальню въехал большой сервировочный стол, уставленный угощениями и бутылками, за ним взволнованно семенил хозяин.

Сандра выпила два бокала вина, съела четверть утки и огромное яблоко.

– Ладно, иди сюда, – лениво проговорила она, стряхивая на пол юбку и свитер. На ней не было ни лифчика, ни трусов. Только прозрачные колготки. Сандра стягивала их медленно, не спуская с него глаз, как профессиональная стриптизерша. И когда он бился над ней, захлебываясь, всхлипывая и бормоча непристойности, она смотрела на сверкающую разноцветными огоньками люстру и брезгливо кривила губы. Оделась она быстро. В прихожей сунула не глядя в сумку оказавшуюся в ладони плотную пачку зеленых купюр.

– Ты еще придешь?

– Конечно, папик. Ты меня удивил. Чао, бамбино.

Он послушал, как хлопнули створки лифта, затем дверь подъезда и дверца ее машины. Вернулся в спальню. С жалкой улыбкой пересчитал свои золотые фигурки, сел на черный шелковый ковер у кровати и втянул голову в плечи, съежился, попытался спрятаться неизвестно от кого. Он боялся оставаться один, но еще больше боялся молодых наглых женщин. Особенно эту молодую даму, которая доставила ему блаженство рая и муки ада. Ему казалось, что он может из-за нее умереть.

Глава 22

Дина с наслаждением потянулась в своем огромном бледно-розовом джакузи, вдохнула нежный аромат пены. Топик поднялся с пушистого фиолетового ковра и положил нос на край ванны. Он тоже любит тепло и хороший запах. Дина взяла флакон шампуня, налила определенное количество в фарфоровую чашку и добавила растворенные в воде две таблетки аспирина. Потом осторожно и тщательно намылила мокрые волосы. Это был ее маленький секрет. Вымытые с аспирином золотистые от природы волосы начинают просто сиять всеми оттенками старого золота. Промыв как следует голову, Дина вытерлась большим полотенцем и, не надевая халата, прошлепала босыми ногами в гостиную, где на светлом кожаном диване лежало платье для вечера. Чудо от Александра Маккуина из бледно-желтого шифона и органзы. Простой, совершенно прозрачный лиф с глубоким вырезом, строго по фигуре, с правого плеча спускается воздушный волан, чуть прикрывающий грудь, а на расширяющейся книзу юбке – тысячи оборок, нашитых таким образом, что невесомая ткань смотрится как диковинный пушистый мех. На журнальном столике – коробка из белого бархата, в ней на подушечке из алого шелка – гарнитур, который Дина наденет на презентацию коллекции авторских украшений. Длинные серьги с крупными черными бриллиантами в оправе из белого золота и колье. Рядом записка от Ричарда. Он целует любимую племянницу и сообщает, что дарит ей платье и гарнитур. Дина прерывисто вздохнула от счастья и неизбывной печали. Почему сейчас рядом нет тех, кто мог порадоваться за нее? Мама, бабушка, милая деточка, я так верю, что вы меня видите, что вы посылаете мне привет, что вся эта красота имеет смысл…

В дверь позвонили. Дина надела халат и пошла открывать. Тамара приехала вместе со стилистом и гримером.

– Тамарочка, мои подруги скоро приедут. Ты придумала, что им надеть?

– Конечно. Если они меньше шестидесятого размера и больше тридцать четвертого, мы оденем их так, что они смогут участвовать в церемонии получения «Оскара».

В дверь опять позвонили, и Топик радостным лаем встретил смущенных женщин.

* * *

Раиса Чеберяк купила для вечера черное бархатное платье с открытой спиной и длинными рукавами из белой норки. Во второй половине дня она попарилась в сауне, выпила настой из тонизирующих трав. Девочки натерли ее смесью благовонных масел с ног до головы, и она улеглась на массажный стол к Игорю, руки которого касались ее дородного тела вдохновенно, уверенно и сильно. Раиса дремала и грезила с полузакрытыми глазами. Когда Игорь отдыхал, ей делали маникюр и педикюр.

В дверь заглянула секретарша:

– Раиса Мефодьевна, там этот старикашка пришел. Доктор. Отправить его?

– Пусть войдет.

Андрей Ильич бочком протиснулся в массажный кабинет, скромно встал в уголке, стараясь не смотреть на обнаженную Раису.

– Подойди сюда, – скомандовала она. – Я посмотрела твои расчеты. У меня вопросы. Как мы получим разрешение на ввоз медицинского оборудования? Если это благотворительность, как объясним, почему поставляем именно в эти клиники? Кто конкретно будет этим заниматься? И, главное, окупятся ли такие расходы?

– Отвечу по порядку. Все документы на ввоз оборудования будут оформлены в Минздраве людьми, которые отдают себе отчет, по какому принципу мы выбираем клиники. Заниматься этим будет наша фирма «Новая жизнь». Я перевел ее из Германии в Израиль. Да, кое-что установим прямо в Мамонтовке. Оборудуем небольшую операционную по последнему слову техники для срочного забора органов. Работать там будут те же хирурги, с которыми мы всегда имеем дело. Но на нашей территории, на нашем оборудовании и на наших условиях. Теперь – окупится ли? Трансплантация – это будущее медицины и ее золотое дно. Она приходит на смену даже пластической хирургии. Сейчас можно не только пришить человеку нос, уши, язык донора. Можно полностью заменить лицо. В Лондоне есть нотариальные конторы, практикующие такую услугу: дети могут завещать родителям свое лицо на случай внезапной смерти. Чувствуете, какие возможности? Кому хочется ждать смерти собственных детей? А молодеть все желают. Мы не гонимся за клиентами. В мире их сотни тысяч. Нас интересуют только солидные люди.

– Расценки прежние?

– Конечно, они растут. От ста тысяч долларов до… Высшего предела нет.

– Я слышала, что в Центре органного донорства возникли проблемы с оформлением иностранцев.

– Их проблемы, пусть они их и решают. Практика устоявшаяся – клиентов «красят». Записывают как Ивановых, Петровых и так далее. Есть специалисты, снабжающие их паспортами с московской пропиской. Но если разговоры не прекратятся, мы перестанем иметь с центром дело. Мне, кстати, не нравится их новый директор. Слишком алчная, тупая и грязно работает. Недавно у нее умер ребенок из Израиля. Пересадили ему почку и бросили одного на ночь.

– Недоумки. Донор был наш?

– Да.

– Передай, что за такую работу платить не будем.

– Обязательно.

– Ладно. Получишь деньги. А сейчас иди. Я сегодня отдыхаю.

Не успел Андрей Ильич выйти, как в кабинет вновь заглянула секретарша.

– Раиса Мефодьевна, там мальчик ваш пришел. Может он войти?

– Нет. Пусть подождет. Я сейчас выйду.

* * *

Гера нисколько не растерялся в дорогом бутике. Быстро и внимательно просмотрел одежду известных фирм. Раиса сунулась было к нему с шикарным костюмом, но он, мягко улыбнувшись, покачал отрицательно головой. Выбрал сам черные джинсы от Дольче с ручной вышивкой на поясе, рубашку из жатого шелка бледно-сиреневого цвета и джемпер цвета слоновой кости с открытым воротом от Кензо. Туфли от Гуччи и черные шелковые носки довершили его наряд. Когда Раиса вошла к нему в примерочную, то даже не нашла слов восхищения, так он был красив.

– Ну, ты, парень… Что-то невозможное!

Они заехали к ней домой. Раиса поставила на столик бутылку красного вина и вазу с ананасом, нарезанным кубиками.

– Выпей. Прими ванну, отдохни и одевайся. А я поднимусь на полчаса наверх. Вздремну. Для цвета лица.

Гера долго лежал в душистой пене, потягивая сладкое вино. Потом повалялся на диване, уснуть не получилось. Он надел обновки и встал перед зеркалом во всю стену. Смотрел, узнавая и не узнавая себя. Надо же! Несколько тряпок, и все так изменилось. Что бы сказала мама? А папа? Подбородок задрожал, ехать на сходняк расхотелось. Но в двери уже стояла Раиса в черно-белом фундаментальном наряде, с бриллиантовым колье на шее.

– Как я тебе?

– Как яхта с белыми парусами.

– Свинья. Совсем не умеешь разговаривать с женщинами.

* * *

Сергей убедился в том, что медсестра Катя вошла в здание дома ребенка, и с облегчением вздохнул. Можно надеяться, до утра она никуда не денется. Тяжело зарабатывают на хлеб одинокие женщины. За несколько последних часов он объездил вслед за ней как минимум семь адресов. А вечером обещал Дине быть на приеме. Надо еще заскочить домой, переодеться. Но нанести еще один визит он успеет. По дороге на автостоянку, где работал Олег Федоров, он набрал номер телефона Володи Пантелеева. Голос у того был довольно усталый:

– Шустрый старикан нам попался, шеф. Рвет подметки. Значит, по порядку. С утра он был в Минздраве. Потом в Центре органного донорства. Потом в детской клинике. Затем направился в массажный салон. Это было вчера. Из салона уехал с телкой. Молодая, худая, блондинистая. Пригнали на ее темно-зеленом «Рено» к нему домой. Вышла она одна вечером, села в машину и пересчитала бабки. По-моему, было что. Сегодня наш жеребчик опять мотался в Минздрав, я записал, к кому он приходил. Потом был в одной квартире в доме на Арбате. Я узнал: там живет один тип из Германии. У него здесь непонятный пока бизнес. Похоже, для прикрытия контрабанды. И недавно наш милый док опять торчал в массажном салоне. Интересно, что ему там делают? Может, взглянуть?

– Пока не надо. Ты особо не светись. Кому салон принадлежит?

– Одной мадам. Ездит в «Роллс-Ройсе». Зовут Раиса Чеберяк.

– Интересно. Я уверен, ты теряешь время не зря. Продолжай. В случае чего звони.

В будке охранника автостоянки никого не было. Сергей обошел вокруг, попробовал закурить, но ветер задувал огонек зажигалки. Он вжался в небольшой закуток и вдруг увидел Олега. Тот жадно пил водку из горла. Лицо у него было смертельно бледное.

– Эй, ничего не случилось? Извините, мы немного знакомы. Я…

– Помню. Ты следак. Кажется, случилось, старик.

– Может, уйдем отсюда?

– Сейчас. Я попробую. Попрошу, чтоб на полчаса подменили. Нет, пошли вместе. Скажешь, в прокуратуру надо подъехать. Меня отпустят.

Двадцать минут спустя они сидели вдвоем в пустом кафе. Олег вытащил из кармана смятый листок.

– Вот. В туалете висело.

Сергей осторожно взял часть небрежно разорванного документа. Это было свидетельство о заключении брака Олега и Веры Федоровых. На обратной стороне остатки жевательной резинки.

– Было приклеено к стене?

– К двери. Изнутри. Я заметил, когда выходил.

– Тебе из твоего окошка вход в туалет виден?

– Не сама дверь. Но видно, как туда идут. Если обращать внимание, конечно.

– Не помнишь, кто шел?

– Механик один. Да нет, не знаю.

– Туалет только мужской или общий?

– Один он. У нас баб не бывает почти. Иногда кто-то попросится.

– Сегодня кто-нибудь просился?

– Нет.

– Незнакомых мужчин ты не видел?

– Да нет.

– За бутылкой бегал до или после?

– До. Я не собирался сейчас ее пить. На ночь взял. Тошно тут одному.

– Понятно. Слушай, я знаю, тебя уже спрашивали. Но ты не очень на эти темы распространяешься. Давай еще раз попробуем. Я кое-что без тебя узнал. Но дальше без твоей помощи никак. Была у тебя девушка в Мытищах. Светлана. Фактически жена. Но вы расстались. Из-за другой. Из Александрова, что ли. Вроде она ребенка от тебя ждала. Была такая?

– Это кто тебе… Светка, что ли? Да, она где-то услышала…

– Не отвлекайся. Ты помнишь ту девушку? Она действительно из Александрова? Как ее зовут? Что с ней сейчас? Где она? Родила ли?

– Ничего не знаю. Да, она из Александрова. Зэчка была. После срока – на 101-й километр. Так что, от кого она ждала ребенка, это вопрос. А как ее звали, помню. Как жену мою. Вера. Верка Коза. Козлова ее фамилия.

– И ты не знаешь, родила она?

– Да, родила… При чем тут она? Коза мне сообщила новость. Я приехал. «Не ожидал, – говорю, – от тебя подарка. Но если хочешь, дитенку в метрику свою фамилию и отчество впишу. Если больше нет желающих». Она говорит: «Впиши и катись отсюда к едрене фене». Пошли в загс, я метрику оформил. В паспорт мне, конечно, никто не предлагал штамп о ребенке поставить. И так смотрели, как на полного придурка.

– Девочка или мальчик?

– В смысле? А… Девка.

– Как назвали?

– Как Верка назвала… точно не помню, но, кажется, Ира. Слушай, Верка никаких претензий не предъявляла, больше не объявлялась, так что жена не в курсе совершенно.

– Само собой. За меня будь спокоен. Но раз мы уж завели беседу… Как говорится, о любви и дружбе… Вроде бы жена тебя как-то застукала с девицей в собственной постели?

– Не понял. Ты убийство расследуешь или под меня роешь? Какое твое дело? Кто тебе сказал?

– Ты не заводись. Давай спокойно. На самом деле обычная практика: искать вокруг места преступления – кто, где, когда, с кем… Это поиск вслепую на девяносто девять процентов. Зацепка нужна. Любое свидетельство. Ты пойми: меня твой внебрачный пилотаж волнует меньше всего. Но кто-то был в квартире, где произошло убийство. Не исключено, что у следствия есть отпечатки пальцев этого человека или следы его обуви. Но ни ты, ни твоя жена о нем не сказали ни слова. А это, в общем, – сокрытие факта. Я не пугаю тебя. Просто лучше мне сказать, чем идти на допрос по повестке. Да, я не официальный следователь, я частный детектив, работающий в союзе со следствием. Понимаешь разницу?

– Значит, тебя кто-то нанял? А… Догадываюсь. Тесть мой. Он что-то мне говорил. Но я не думал, что он на самом деле решится.

– Так что за девушка?

– Вот как на духу. Ничего не знаю о ней. Приехала на стоянку на темно-зеленом «Рено», познакомились, покадрились немного, ну как обычно бывает. Я и думать о ней забыл, а она опять заехала. Пару раз был у нее. А потом вдруг она домой ко мне заявилась. Я ей даже адреса не давал.

– Где она живет?

– Точного адреса не скажу, не знаю. Где-то в центре вроде. Я своим ходом туда добираться не планировал, адрес не записывал.

– Телефон?

– Не знаю. Я ей не звонил.

– Имя, фамилия?

– Фамилии тоже не знаю. Имя – Сандра.

– Черт! Давно виделись?

– Давно.

– Но ты телефончик все-таки попробуй вспомнить. Возьми мою карточку. Можешь сестре моей сказать. Она в вашем доме живет. Дина. С рыжей собакой.

– А! Ну все ясно. Эта гадючка вынюхивает.

– Эта гадючка помогает искать убийцу твоей дочери. А ты тут героя корчишь, скрывая телефоны своих бл…й. Пока. Мы и без тебя все узнаем.

Сергей резко встал и пошел к выходу. Олег рванулся было за ним, но заставил себя опуститься на стул. Когда же кончится этот ад?! Это горе, в котором ему никто не сочувствует. Травят, как волка. А Мариночка, беленький, ласковый котенок, пахнущий молоком… Ее ведь никто не вернет. Пропади они все пропадом!

* * *

Ира провела ладонью по обнаженному телу Егора.

– Ты очень красивый. Такой пропорциональный. Кожа нежнее, чем у меня. У тебя было много девушек?

– Да нет. Ничего серьезного и постоянного. Просто набирался опыта.

– Ты его набрался. Ты очень хороший любовник.

– А у тебя? Как у тебя с мужчинами?

– А. Неохота говорить. Женщина должна уметь забывать. Каждый мужчина – как первый. Если на всех себя тратить, рано состаришься.

– Интересно. Ну и на скольких ты себя не тратила?

– Ладно. Не обращай внимания. Я просто болтаю. Люблю заводить мужиков. Не было у меня никого толком. Правда.

– И откуда же ты такая появилась?

– Какая?

– Загадочная. Таинственная. Сексуальная.

– Я же говорила. Из одного забытого богом городишки. Из Александрова.

– У тебя там кто-то остался?

– Только мама.

– У нее квартира или дом?

– Она живет в «гареме».

Глава 23

«Гаремом» в Александрове называют общежитие городских ремонтных мастерских. Здесь живут второе, третье и следующие поколения «ссыльных москвичей». Бывшие зэки, которым было запрещено селиться от Москвы ближе 101-го километра. Живут, по-грязному работают, по-черному пьют. А в промежутках согревают друг друга. Только детей растят в основном матери. Вера Козлова родилась в Москве. Ей было семь лет, когда пьяный отец убил мать. После этого в ее жизни был только один дом – детский. Об отце она не слышала больше никогда. Росла, как все сироты. Красотой не отличалась, но здоровье было крепкое, и силы хватало. После детского дома устроилась на стройку, жила в общежитии. По вечерам ходила с компаниями на танцы. Однажды ее кавалеры порезали друг друга. Вызвали милицию. Веру задержали как свидетельницу. В отделении хамоватый капитан грубо заорал на нее: «Отвечать на вопросы, сучка рваная!» Вера со страшным визгом вцепилась ногтями ему в лицо: разорвала губу, повредила глаз, а когда ее стали оттаскивать, завопила: «Убью, ментяра хренов!», сорвала с него погоны и вцепилась зубами в шею. Ее избили до полусмерти, судили без адвоката и дали на полную катушку: двенадцать лет по знаменитой 206-й статье «За хулиганство». Отсидела от звонка до звонка. В Москву ей вернуться не разрешили. Дали направление в Александров, где и поселили в «гареме».

Она была больше похожа на мужчину, чем на женщину. Ходила в ватных штанах и ушанке на стриженных ежиком волосах. Подруг не завела, друзей, впрочем, тоже. Одни собутыльники, с которыми она пила «самопальную» водку и самогон, закусывая мясом бродячих собак, – они считали это лекарством от туберкулеза. Ее больше не звали по фамилии. Она стала Верка Коза.

Однажды остановились в «гареме» проезжие дальнобойщики. Один из них – молодой и стройный Олег Федоров – проснулся ночью в Веркиной постели. Протянул руки, и к нему страстно прильнуло упругое, красивое тело молодой женщины. Утром он уехал и обещал остановиться на обратном пути. Его встретила другая Верка. Отпаренная, отмытая в бане, в нарядном шелковом платье, с накрашенными губами и, главное, нежная и влюбленная. Он провел с ней несколько ночей. А месяца через три она сама нашла его в Мытищах, сообщила, что беременна. Олег нахмурился.

– Твое дело. Говоришь, от меня, я проверять не стану. Родишь – приеду, оформлю на себя. И все. Жить я с тобой не буду. У меня невеста есть.

Олег сдержал слово. Приехал в Александров, сходил с Веркой в загс и записал себя отцом родившейся девочки. Затем зашел в ее жалкий закуток, посмотрел на коляску, но близко не подошел. Так закончилась любовь Верки Козы.

* * *

Дина сошла с подиума и, ускользая от восхищенных взглядов, пробралась к живописной группе гостей. Самым ярким пятном в этой компании была Даша Борисова в платье-блузоне от Стеллы Маккартни из сверкающего ярко-желтого атласа с мелким черным узором в случайных местах. Начиналось платье значительно ниже плеч, чуть прикрывало грудь, объемный блузон с пышными рукавами создавал эффект очень комфортного и уютного кокона. Платье кончалось резинкой, как на джемпере, в самом начале стройных бедер. На деньги, которые Наташа заплатила за этот наряд, можно было купить маленькую квартирку в Париже. Но ей очень хотелось, чтобы младшая сестра была одета лучше и богаче всех. Чтобы она почувствовала себя избранной.

Дашка рванулась к Дине, как годовалый щенок, и схватила за руку.

– Вот это класс! Супер! Я просто тащусь! Мама мне сказала, что вы у нас, типа, для конспирации… Меня просто заколбасило! А платье, брюлики! Отпад!

– Спасибо, дорогая, – Дина коснулась губами Дашкиной щеки. – Можешь даже не переводить. И так понятно, что чувства у тебя добрые.

Нина сдержанно сияла. Тамара подобрала ей костюм из золотистой парчи дизайнера Виктории Андреяновой. Богатство ткани и строгий классический покрой с длинной юбкой подчеркнули изящество ее худощавой фигуры и осветили тонкое, нежное лицо. Вера была в черном дамском смокинге от Жюльен Макдональд. Она легко провела рукой по волосам Дины.

– Ты – лучшая! Я так тебе благодарна. Будто в сказку попала.

Джон Фортмен встретил у подиума Наташу в красном ажурном платье от Живанши и подвел к сестре. Та первым делом уставилась на необычное колье-каскад, закрывающее почти все декольте Наташкиного платья.

– Ни фига себе! Это настоящее?

– Конечно. И сделано по эскизам Джона, – улыбнулась сестра.

– Джоник, – не задумываясь, по-родственному потребовала Дашка, – нарисуй и мне что-нибудь. Или ты по-русски не рубишь?

– Рубишь? – переспросил Джон.

– Я потом объясню, – рассмеялась Наташа.

Филипп Нуаре расточал дамам комплименты. Тамара в жемчужно-сером шифоновом платье помогала организаторам рассаживать гостей в банкетном зале.

В это время локоть Дины легонько сжал Сергей. Он был в джинсах и свитере.

– Извини, не успел переодеться.

– Ничего страшного, только показ ты пропустил.

– Твою красоту не пропустишь и не забудешь!

– Ты какой-то нервный. Что-то случилось?

* * *

Лимузин Станислава Грина остановился у «Черного бриллианта» за несколько минут до показа. Швейцар почтительно склонил перед Стасом голову. Когда певец небрежно бросил на стойку гардероба роскошную шубу от Роберто Ковалли, в вестибюль вошли крупная дама в мехах и бриллиантах и стройный, удивительно красивый юноша. Он снял, аккуратно сложил и передал гардеробщику скромную замшевую куртку на меху. Поймал взгляд Стаса, и его карие глаза расширились удивленно и восхищенно.

– Здрасте, – прошептал Гера, чувствуя себя полным идиотом.

Стас величественно кивнул и отвел внимательный, печальный взгляд. «Какой красивый мальчик, – думал он. – Боже мой, какой молодой. Посмотрел на меня, как на сходящего в гроб Державина». Раиса потянула Геру за руку и повела в зал.

– Ты видела? – спросил Гера. – Это же Грин!

– Подумаешь! Уставился на тебя, как… В общем, в этом мире нужно держаться от всех подальше. Испортят не только сексуальную ориентацию, но и всю жизнь.

– Какую еще ориентацию, – недовольно пробурчал Гера, продолжив мысль уже про себя: «От других подальше, а к ней поближе. Противная черно-белая корова». Все заняли свои места, и настроение Геры значительно улучшилось. По подиуму пошли прекрасные дамы. Таких нарядов и драгоценностей Гера не видел даже в кино.

В банкетном зале они вновь встретились со Стасом, но тот уже подавал себя как главное блюдо ужина: ослепительно улыбался министру культуры, известной балерине гигантского роста в вычурном и безвкусном платье, собственной жене в черном кожаном наряде – она была в компании деловых мужчин. Раиса показала Гере одну девушку:

– Ни за что не поверишь! Это «Мисс Вселенная»!

Девушка была высокой, стройной, но отнюдь не худой. Одета в трикотажное, закрытое, и до колен, платье – белое в черную полоску, большой, довольно нелепый белый шарф и желтые сапоги дополняли наряд. Темно-каштановые волосы, расчесанные на прямой пробор, обрамляли очень милое и несчастное личико. Гера оглянулся вокруг и все понял. Расфуфыренные, сверкающие бриллиантами дамы, сопровождаемые мужчинами с ничего не выражающими лицами и отблеском огромных состояний на лбу, смотрели на «Мисс Вселенную» с нескрываемой насмешкой и довольно громко переговаривались. Гера услышал слова: «Желтые сапоги».

– Рая, давай к ней подойдем.

– Как хочешь. – Раиса пожала плечами и через минуту уже улыбалась девушке почти доброжелательно, знакомясь и представляя ей Геру. Опасности для нее девица не представляла. «Неуклюжая и вообще овца», – профессионально оценила ее Раиса. К себе в салон массажисткой она бы такую точно не взяла.

– Вам здесь не очень нравится? – дружески улыбнулся девушке Гера. – Я тоже в первый раз на такой понтярной тусовке. Сядем вместе?

* * *

Андрей Ильич уже несколько часов кружил в своем «жигуленке». Сомнений быть не могло. Этот «Москвич» ездит за ним. И не первый день. Он набрал номер по мобильнику.

– Василий Иванович? Добрый день, дорогой! Как дела? Как здоровье супруги, деток? Очень рад. Я как-нибудь заеду к вам, привезу новый препарат для вашей тещи. Чудодейственное средство. Все очищает. Печень, почки, кровь… А у меня маленькая просьба, Василий Иванович. Не проверите по своим каналам: синий «Москвич», номер… Буду бесконечно признателен. Жду. Желательно побыстрее, но как получится. Номер моего мобильного помните? Ну, все. Всегда ваш.

Он еще поездил по улицам, заехал в супермаркет, купил продуктов, бутылку «Хеннесси» и вернулся к себе на Красноармейскую. Поднялся в квартиру и сквозь крошечную щель в жалюзи посмотрел вниз. Синий «Москвич» стоял во дворе.

Андрей Ильич удобно расположился в роскошном кожаном кресле апельсинового цвета, с наслаждением вдохнул запах коньяка в широком бокале, аккуратно пригубил и подождал, пока тепло доберется до сердца. Но тревога не исчезла. Он вновь подошел к окну. Уже темнело, но машину разглядеть удалось. Тошнота поднялась к горлу. Самое ненавистное чувство. Страх погони. Он почти забыл, что это такое. Последние годы принесли не только успех его маленькому бизнесу, но и чудесное ощущение полной безнаказанности. Когда-то Андрей Ильич боялся возможных догадок коллег, доносов соседей, а при слове «прокуратура» изо всех сил старался не потерять сознание. Сейчас он просто занимал свою нишу в огромном, разнообразном и со всех сторон защищенном небоскребе криминала. Андрей Ильич почувствовал себя почти невидимкой. Кто-то выслеживал наркомафию, кто-то ломал голову вместе с шеей, разбираясь в преступлениях нефтяных и золотых королей, остались даже чудаки, преследующие серийных маньяков. Но исчезновение детей, чаще всего сирот, в разное время в разных местах при несхожих обстоятельствах никто не связывал вместе, не искал одного организатора.

Для того чтобы сократить и упростить путь от момента похищения до получения внушительного гонорара, понадобились некоторые вложения. На содержание чиновников, милиционеров, таможенников и, конечно, хирургов. Понадобился небольшой, постоянно сменяемый штат. Появился даже щедрый и не вдающийся в детали спонсор. Точнее – спонсорша. Он ей доверял не потому, что она такая уж честная, а потому, что знал ее, как собственный деформированный ноготь на правой ноге. Не без его участия она из несчастного прыщавого переростка-мутанта превратилась в настоящую бандершу, осторожную, безжалостную, хищную и для него абсолютно предсказуемую. Как это приятно – вкладывать в дело чужие деньги и подсчитывать свои прибыли. Да и затраты Раисы окупались в тысячи раз.

Чтобы успокоиться, Андрей Ильич прибег к самому действенному средству. Подошел к камину, нажал невидимую кнопку, и четыре облицовочных квадратика съехали в сторону. Под ними был сейф. Андрей Ильич набрал код, открыл дверцу и окинул влюбленным взглядом содержимое. Внушительные пачки денег, шкатулки с драгоценностями, мешочки с алмазами и изумрудами, слитки золота. Он почувствовал возбуждение, которое казалось ему гораздо более сильным, чем сексуальное. Это было полное обладание, не унижающее, а возвышающее личность.

Позвонил Василий Иванович. По-генеральски пренебрежительные нотки в его голосе подействовали на Андрея Ильича, как валидол.

– Я думаю, тревога ложная. Ерунда какая-то. Машина принадлежит оперу из ОВД «Гольяново». Молодой паренек. Три года назад из армии вернулся. Сейчас в отпуске. Может, кто-то из ваших конкурентов попросил его последить. Молодежь у нас так подрабатывает.

– У меня нет конкурентов. Но спасибо большое. Действительно, скорее всего, это ерунда. И давно он в отпуске?

– Ушел неделю назад. Сказал, поедет к теще за город. Да, фамилия его Пантелеев. Володя Пантелеев. Домашний адрес нужен?

– Да. Запишу на всякий случай.

* * *

Наташа Борисова представила лорда Фортмена подругам из московского модельного агентства. Он приветливо улыбнулся всем и никому. Они оскалили зубы от общего стоматолога и уставились на него вечно голодными, завистливыми глазами. Он знал этот женский тип: высокие, мускулистые, беспокойные… Наташа на их фоне казалась особенно хрупкой, юной и нежной.

Уловив момент, он отвел Наташу в сторону.

– Надеюсь, сегодня ты сможешь поехать ко мне?

– Ох, – почему-то смутилась Наташа. – У мамы с Дашкой такой вечер. Они обе первый раз в жизни на подобном балу. Мне хотелось бы их отвезти домой. Короче, побыть сегодня с ними. Извини, милый, я очень по ним соскучилась.

– Разумеется. Я сам вас отвезу. И не извиняйся, пожалуйста. Как будто я тупой, ничего не понимающий английский сухарь. А сейчас давай оставим на время твоих подруг и вернемся к Филиппу с друзьями. Твоя сестра вся извертелась, как желтый фонарик на двух ножках. Ты знала, что они знакомы с Филиппом?

– Ой, я так удивлена. Тут какая-то странная история. Маму сюда пригласила соседка по дому – Дина Петренко, лицо «Черного бриллианта».

– Да, я с ней знаком. Неправдоподобно красивая женщина.

– Не могу понять, как она оказалась в нашем доме.

– Какой прекрасный дом, только меня в него почему-то не приглашают.

– Извини… Ой! Извини, что я забыла не извиняться. Я обязательно тебя приглашу. Просто столько волнений с этим показом…

Они подошли к Филиппу, который излагал компании очередную невероятную историю из тех, что вечно с ним происходят.

– Наташа, Джон, присоединяйтесь. Я как раз рассказываю, как пришел в гости к одному московскому знакомому. Он холостяк. Мы иногда проводим вместе время по-мужски, то есть за бутылкой водки. Посидели несколько часов, потом он уснул на диване, а я решил принять душ. Захожу в ванную, а там лежит в воде голая негритянка. Я говорю по-французски: «О, мадмуазель! Я не знал». А она на чистейшем русском отвечает: «Пошел вон, придурок! Алкаш чертов!» Джон, смеясь вместе со всеми, взял бокал с шампанским с подноса у проходящего мимо официанта, рассеянно пригубил и вдруг встретился взглядом с Наташей. В ее взгляде были жалость и вина. Если это не так, значит, он ничего не понимает в женщинах.

* * *

«Итак, что же понадобилось от меня этому оперу?» – Андрей Ильич напряженно думал уже третий час подряд. Нужно проверить направленность его интереса. И если это серьезно, придется решать кардинально. Андрей Ильич встал, оделся в прихожей, затем, уже в дубленке, вошел в ванную и достал из шкафчика скальпель.

Глава 24

Гера толком не помнил, как он уехал из «Черного бриллианта». Сначала ему было очень хорошо. Вино, вкусная еда, красивые женщины, запах чудесных духов, неприкрытый интерес, который он читал в направленных на него взглядах. Беда, которая совсем недавно казалась ему непереносимой, вдруг стала легче, прозрачнее, а потом и вовсе исчезла, растаяла в этом карнавале, на выставке богатства и счастья. Гера много танцевал с «Мисс Вселенная», выяснил, что ее зовут Зина, родом она из сибирского городка, и у нее есть спонсор, которого она очень уважает как мужчину и чувствует себя рядом с ним женщиной.

– Но разве это называется спонсор? – уже не очень трезво удивился он.

Затем прекрасное настроение стало улетучиваться. Приятные нарядные люди резко поглупели, Раиса завела нескончаемый и непереводимый разговор с каким-то предпринимателем, похожим на бревно с усами. Гера заметил, что «Мисс Вселенная» танцует, как колонна в желтых сапогах, и при этом подпевает абсолютно не в такт. На очередной танец он хотел пригласить другую девушку, но «Мисс вселенская дурь», как он мысленно стал ее называть, по-хозяйски положила ему руку на локоть. Гера покорно пошел, но посреди танца почувствовал, что не может больше терпеть ее болтовню и более противной постной рожи в жизни не видел. Честно сделал все от него зависящее, чтобы скрыть свои чувства. И сам удивился, неожиданно выпалив: «И долго тебя искали, такую дуру деревенскую?» Девушка молча уставилась на него, думая, что не уловила юмора. Гера отвел ее на место и пошел искать мужской туалет. Так его и не нашел. Ужасно кружилась голова, стало очень душно, захотелось на свежий воздух, но выбраться из этого лабиринта не представлялось возможным. И тут Геру подхватили сильные теплые руки. Он поднял голову и увидел большое, яркое лицо Раисы Чеберяк.

– Меня тошнит, Рая, – прерывисто вздохнул юноша. – Мне плохо. Я не хочу здесь оставаться.

В машине он спал. Обнаружил себя уже на огромном диване Раисы. Увидев, что Гера открыл глаза, она поднесла к его губам большой стакан с ледяным апельсиновым соком.

– Тебе лучше?

– Да. Но все равно очень плохо.

Раиса куда-то вышла, вернулась, заставила его встать и поволокла в ванную. Там уже било ключом джакузи, висел и белый пушистый халат, и большое полотенце. Раиса ловкими движениями сняла с Геры одежду, он, правда, сделал попытку придержать трусы, но тут же безнадежно махнул рукой. Она погрузила его в горячую воду и, когда Гера совсем расслабился, вылила ему на голову ведро холодной воды.

– Ты что, спятила, Рая? – возмущенно зафыркал он.

Но тут к его носу прижали платок с резким запахом, отчего в груди стало так же прохладно, как голове.

– Чем так воняет? – Гера пытался оттолкнуть руку Раисы. – Ты что, травишь меня?

– Дурачок, – рассмеялась она. – Сейчас у тебя мозги на место встанут. Это нашатырь.

И в самом деле, окружающие его предметы встали на место, глаза обрели способность ясно видеть, а желудок дал сигнал, что готов принять что-нибудь съедобное.

– Есть хочешь? – отреагировала Раиса, словно она экстрасенс.

– Кажется, да. Честно, хочу.

– Ну, вылезай, вытирайся, кутайся в халат, я принесу поесть. По правде, для меня все эти устрицы-омары не еда, а развлечение.

Во время сытного ужина – жареная утка с яблоками и айвой – Раиса с удовольствием перемывала косточки знаменитостям, бывшим на приеме.

– Я видела, тебе Станислав Грин понравился?

– Угу. Очень эффектный.

– Голубой.

– Да ты что?! Не верю.

– А ты жену его видел?

– Нет.

– Потому что они рядом никогда не появляются. На одной презентации в разных местах сидят. Она вся в коже, как комиссарша, и все дела решает. На автопилоте она.

– В смысле?

– Да не живут они. Правда, сын у него есть от первого брака. Слышала я, мальчишка совсем плох, помереть может. Пересадка почки нужна.

– Ой! Разве с детьми такое бывает?

– С ними и не такое бывает.

– Ну и что: спасут его?

– Есть у меня один человек. Донора ему подбирает.

– То есть как? Живого ребенка?

– Да нет… Что ты переполошился, как маленький. Ты и есть еще маленький. Просто богатым людям быстрее, чем другим, открывается информация. Знаешь, автомобильные катастрофы, несчастные случаи – это и есть доноры.

– Может, и папе можно было… Другое сердце пересадить. Если бы он был богатым.

– Ну вот, опять я тебя расстроила. Что случилось, то случилось. Этого мы изменить не можем. Но с тобой – понимаешь, я хочу, чтобы с тобой все было иначе. Чтобы ты был сильнее самой жизни.

– А почему ты этого хочешь?

– Ты таким мне кажешься золотым парнем, что ничего для тебя не жалко.

Когда Раиса понесла на кухню грязную посуду, Гера сладко вытянулся на диване, уткнулся носом в гору разноцветных подушек и засопел. Раиса долго стояла над ним, пытаясь понять, что с ней происходит. Он ужасно нравился ей, этот красивый мальчик. Именно такие ребята доставляли ей самое острое наслаждение в постели. Она покупала их на ночь, на неделю. Почему же этого ей хочется только прятать от всех и защищать? Неужели шутки возраста? Раиса накрыла Геру пушистым пледом и поднялась в свою спальню. Она разделась у зеркала и стала придирчиво себя разглядывать. Нет. Эту женщину никто не посмеет назвать старой. Она спелая и сочная. Настоящему мужчине нужна именно такая. Раиса забралась под пуховое одеяло, погасила настольную лампу, но картинки вечера, обрывки фраз все еще прокручивались в ее мозгу. И вдруг она отчетливо увидела испуганный взгляд Геры, когда он переспросил: «Живого ребенка?» Идиотка! Расслабилась. Решила поделиться с юным другом производственными успехами. Все. Больше о ее делах он никогда не услышит. Пусть считает, что ее главная цель – дарить народу новые таланты. Перед тем как уснуть, Раиса с удовольствием подумала, что утром надо будет приготовить омлет на двоих.

* * *

Когда Наташа, Вера, Нина и Даша вышли из машины у подъезда, все окна были темными, а фонари, как всегда, ничего не освещали. Держась друг за друга, они на ощупь пробирались к двери, и вдруг Дашка издала пронзительный вопль. Она наткнулась на что-то большое и живое. Оно зашевелилось и недовольно проворчало:

– Блин. Кто на меня наступил?

– Да это ж Андрей, – рассмотрела Вера. – Опять нажрался?

– Ничего я не нажрался. Просто отдыхаю.

Он встал, отряхнул снег и увидел Наташу. Даже в темноте все заметили, какой счастливой улыбкой осветилось его лицо. Она стояла в нерешительности. Дашка потянула ее за руку.

– Пошли. Ты ж не будешь с этим чуваком датым стоять среди ночи?

Наташа не сдвинулась с места, словно загипнотизированная. Вера вздохнула и подтолкнула Дашу и Нину к двери.

– Уходим, соседки. С глупостью бороться невозможно.

* * *

Сергей возвращался с приема домой, когда ему на мобильник позвонил Володя Пантелеев.

– Старик, еду за доктором по Ярославке.

– Куда это он среди ночи?

– Не знаю. Водил меня весь вечер и полночи. Похоже, он меня вычислил и пытается опытным путем определить, что мне нужно.

– Это серьезно. Будь осторожен. Оружие с тобой?

– Да, но…

– Если возникнет опасная ситуация, не лезь. Это мои проблемы. Чуть что – сразу звони.

Сергей вошел в свою холостяцкую в самом худшем смысле слова квартиру. Диван, стол и холодильник. Джентльменский набор. В голове приятно бродило шампанское, глаза все еще отражали яркий свет люстр и блеск бриллиантов. Он с размаху бросился на диван и зажмурился. Видение было четким, казалось таким осязаемым и желанным, что он застонал. Золотые волосы, большие серьезные зеленые глаза, чувственные, яркие губы… Дина. У тебя еще есть время мне присниться. До утра целых три часа.

* * *

Станислав по дороге домой все время думал о том, позвонить ему в клинику или уже поздно. Даже дежурные врачи, наверное, ночью спят. Открывая дверь квартиры, он почувствовал, что его ждет неприятность. Не раздеваясь, вошел в гостиную и сразу увидел большой лист бумаги, прикрепленный к вазе на столе. «Стасик, – крупными буквами писала Инна Дмитриевна. – Звони Яне в любое время. У Петеньки ухудшение. Не волнуйся. Рано утром я буду у тебя».

* * *

Александр Сергеевич Лебедев, хирург частной детской клиники, всю ночь просидел за письменным столом не в силах сдвинуться с места, пошевелить отяжелевшими пальцами рук. Одна мысль поддерживала его. Мысль о том, что, когда все случится, он убьет себя. С минувшим днем были связаны все надежды. Сыну, восьмилетнему Артему, должны были удалить опухоль мозга. Лучший хирург госпиталя имени Бурденко долго готовился к этой операции, просчитывал все возможности. Но когда вскрыл череп мальчика, оказалось, что огромная злокачественная опухоль закрыла жизненно важные центры и хирургическое вмешательство равносильно убийству. В темной комнате перед взглядом Александра Сергеевича будто кто-то прокручивал страшное кино. Черно-белые кадры. Голубоватое родное личико Темки, чудовищная масса, сжавшая детский мозг, он сам, отец, тяжело и неумело плачущий в туалете госпиталя. Он готовился к операции и последующему восстановлению здоровья сына так, как нужно сейчас готовиться. Зарабатывал деньги. Преодолев себя, договаривался с родственниками пациентов: сумму по прейскуранту – клинике, немного меньшую – ему. Наличными. Но этого надолго бы не хватило, если бы он не брался за сомнительные операции по трансплантации. Сомнительным в них было происхождение донорских органов. Они поступали слишком кстати, с безупречными на первый взгляд бумагами, но он-то знал, что указанная причина смерти донора – фальсификация. Пересаживаемые органы очень хорошо приживались. Так бывает, когда их, выражаясь чудовищным сленгом профессионалов, «забирают на бьющемся». То есть вырезали у еще живых людей. Детей. Но он не думал об этом. Ему платили очень большие деньги. Вот они, почти все здесь. Они с Лидой их не касались. Лида, его еще молодая жена, выглядела старухой. Ходила в старом пальто с облезлым воротником, зашитых колготках и утративших всякую форму сапогах. В магазине покупала полуфабрикаты для них, икру и фрукты для ребенка. Лебедь курил самые дешевые сигареты и думал об элитном санатории в Швейцарии для послеоперационных онкологических больных.

– Господи, – впервые в жизни обратился Александр Сергеевич к богу, который до сих пор был для него лишь абстракцией. – Что же ты наделал? Если я виноват, то почему не мой проклятый мозг сжирает эта алчная жаба? Где ж твоя хваленая справедливость, господи?

Глава 25

– Они приехали! Дина, они приехали! – повторял по телефону голос Валентины Петровны. Дина, ничего не понимая со сна, потрясла головой.

– Кто приехал? Куда? Валентина Петровна, давайте сначала.

– Итальянские миллионеры, вот кто. Ты что, забыла? Девочку Арину хотят удочерить. Помнишь, мы Анечку-черноглазку решили им показать?

– Ой! Правда? Мне даже холодно стало от волнения. А вы ей документы на другое имя переписали?

– Ну да.

– И все у нее в порядке? В смысле – готово для удочерения?

– В принципе – да. Она «отказная», данными о мамаше мы не располагаем. Но есть пункт – сообщать родителям, если ребенка отдают на усыновление за границу.

– Даже «отказных»?

– Ну, понимаешь, это зацепка. Срабатывает, когда кому-то надо дело заканителить. Но я пока ничего не форсировала. Пусть посмотрят на ребенка – понравится ли. Да и я на них посмотрю: может, они мне и не подойдут.

– Правильно.

– Ты не сможешь подъехать?

– Постараюсь. А Катя сегодня работает?

– Да. Она тебе нужна?

– Да как сказать. Хотелось бы, чтобы была.

– Ну, я ни о чем не спрашиваю. Просто надеюсь на тебя.

Дина взволнованно походила по спальне. Потом набрала номер Кольцова.

– Дина? – голос Сергея показался ей разочарованным.

– Ты ждал другого звонка?

– Да, понимаешь, парень мой пропал. Не звонит и не отвечает. Он ночью поехал за город за нашим доктором.

– Может, спит дома. Сейчас всего девять.

– Может. А ты что так рано поднялась?

– Валентина Петровна разбудила. К ним приехал итальянский миллионер девочку удочерять.

– Здорово!

– Слушай, у тебя насчет Кати есть соображения?

– И не только соображения. Но вряд ли это имеет отношение к нашему делу. Похоже, Катюша где-то наркотики подворовывает. Ну, медицинские: морфий, омнопон. Есть у нее клиенты – в основном приличные, пожилые. Некоторые очень больны – рак, тяжелая форма артрита, депрессия. В общем, она им делает несанкционированные инъекции. Подсажены они на них. Попробую проверить ее каналы, если все подтвердится, оставим девушку в покое.

– Да, конечно. В каком-то смысле это тоже помощь. Но ты не думаешь, что человек, который таким образом подрабатывает, может пойти дальше?

– Думаю, но фактов пока нет. Если будешь там, понаблюдай за ней. Да и за остальными тоже.

– Сережа, а что с ребенком, которого нашли в заброшенной квартире с «Отверткой»?

– Хорошо, что напомнила. Заеду сегодня в то отделение. Мне звонили на прошлой неделе: подружку, на которую ссылается мать, пока не нашли. Ребенка скоро должны выписать и отдать этой самой мамаше. За ней ребята присматривали: она все это время вела себя прилично. Но у нас есть план, как немного изменить ход событий. Потом расскажу. Сейчас Вовку поищу. Пока.

Сергей сделал еще одну попытку дозвониться по мобильнику Володе, затем по его домашнему телефону. Никто не ответил. Парень жил с матерью, но она большую часть года проводила в деревенском домике, где держала какую-то живность. Пантелеев не мог к ней поехать, не предупредив его. Думай, Серега, думай.

* * *

До рассвета оставалось не больше часа, когда «Жигули» доктора остановились у старого деревянного дома в Мамонтовке. Он казался нежилым, но доктор уверенно вошел в калитку, открыл дверь своим ключом. Одно из окон осветилось. Володе даже спать расхотелось, так заинтересовал его этот зловещий, непонятный дом. Он подождал минут сорок в машине. Затем осторожно выбрался из нее, прошел мимо калитки и перемахнул через забор. Во дворе – колодец, у крыльца – ведра, а на закрытой террасе сушится белье. Интересно, кто здесь живет? Может, баба его, хрыча старого? Володя тихонько переходил от одного окна к другому, пытаясь уловить звуки разговоров, приветствий. Но было тихо. Ноги у Володи замерзли, он пытался что-то рассмотреть в освещенном окне, но мешали плотные шторы. Он уже решил ехать домой и вернуться утром, чтобы узнать что-нибудь о доме. Но тут за одним из окон он не столько услышал, сколько угадал какое-то шевеление. Володя плотно прижал ухо к стеклу. Сначала ему показалось, что мяукает кошка. Потом он понял: это ребенок, еще не плачет, но уже покряхтывает во сне. Плач раздался через минуту. И очень быстро прекратился. То ли ребенка вынесли из комнаты, то ли заткнули рот соской. Кажется, он что-то нашел! Володя осторожно выбрался со двора, подошел к машине и вдруг заметил рядом с ней чей-то силуэт. Ба! Док собственной персоной.

– Это ваша машина? – вежливо спросил Андрей Ильич у Володи.

– Моя.

– А я уж думал, до утра никто не поможет. Понимаете, здесь живут мои родственники, позвонили мне, что у них несчастье – ребенок заболел, надо за врачом ехать, а у меня машина не заводится. В темноте ее не починить. Не подбросите?

– С удовольствием. Говорите куда.

Они уселись в Володину машину, доктор – на заднее сиденье. Но тронуться с места не успели. Чудовищно сильные руки сжали Володину шею. Он услышал злобный свистящий шепот: «Что, гаденыш, вынюхал?», огромным усилием разжал руки на своей шее, повернулся, увидел выпученные, с красными прожилками глаза доктора. И вдруг они утонули в фонтане крови. Володя не успел понять, что это его кровь.

* * *

Кармелло и Мария Тартина от волнения никого не могли рассмотреть. Десятка два детишек стояли в своих кроватках, ползали по ковру в большой комнате, что-то лепетали.

– Это наши средненькие, – сказала Валентина Петровна. – От полугода до года. А сейчас пойдем к большим. Ариночка там. Ей уже два стукнуло.

«Большие», как по команде, побросали игрушки и уставились на гостей. Мария сквозь пелену слез видела распахнутые, ждущие глаза, полуоткрытые любопытные ротики и тихонько пробормотала, схватив Кармелло за руку: «Я не могу. Мне нужно пять минут». Переводчица сказала Валентине Петровне, что гостья очень волнуется и хочет выпить воды. Они ушли в кабинет главврача. Валентина Петровна с интересом и симпатией смотрела на красивую итальянку, с трудом сдерживающую рыдания, на доброе лицо ее массивного супруга, вытирающего пот со лба.

– Вы не спешите. Это на многих производит сильное впечатление. Дети знают, зачем к нам приходят взрослые люди. Сейчас сюда принесут кофе, извините, у нас растворимый. Вы выпьете, успокоитесь, и тогда мы приведем сюда Арину.

Вошла Ира с подносом, на котором стояли чашки с кофе и блюдечко с печеньем. С интересом оглядела гостей. Миллионеры! Точно говорят, с жиру бесятся. Притащиться в такую даль за подкидышем.

Кармелло и Мария вежливо пригубили кофе, отказались от печенья и застыли, тревожно глядя на дверь. В это время Нонна Павловна с Диной наводили красоту на Аню-Арину. Поправляли новое платьице, завязывали бант на темном завитке.

– Там мама? – требовательно спросила девочка у няни.

– Не знаю, детка. Посмотрим. Мамку-то сразу узнаешь.

Нонна Павловна взяла девочку на руки и торжественно понесла в кабинет. Дина обогнала их, чтобы уловить первое впечатление, первый миг, когда супруги увидят ребенка, которого собираются удочерить. Она протиснулась в кабинет, тихонько поздоровалась. И тут внесли и поставили на пол Арину. Три пары черных, очень похожих глаз расширились потрясенно. Мария и Кармелло встали. Арина повернулась к няне. «Это мама?» – она указала пальчиком на Марию. Итальянская миллионерша рванулась вперед и упала перед ребенком на колени.

* * *

– Ну, что с той Соколовой, – неторопливо говорил участковый районного УВД, куда Сергей приехал узнать о ситуации с ребенком, найденным в заброшенной квартире. – Соколова-мать – безработная, на что содержит сына, неизвестно, говорит, родители помогают. Это вряд ли. Они сами живут на пенсию по инвалидности, которая наступила вследствие злоупотребления спиртным.

– Ну, так содержать ребенка, как эта Соколова, можно и на пенсию.

– Это конечно. Ребенок, Максим, истощен, неухожен, как сказали врачи. И дело не только в том, что его бросили одного. Им не занимались. Но, ты же понимаешь, этого мало для того, чтобы лишить мать родительских прав.

– А что с подружкой, которой она якобы оставила младенца?

– Нашли мы эту подружку. Говорит, что врет Люська, может, кому другому оставляла, только не ей.

– А Соколова?

– А она говорит, что врет подружка. Вот такая ерунда.

– Когда мальчишку выписывают?

– Завтра-послезавтра. Ну, могут еще пару дней подержать, если попросим. Но что нам это даст?

– Вася, ты наш план помнишь?

– Может, не надо? Мало ли что.

– Надо, Вася, надо.

* * *

Наташа бесшумно встала с жесткого ободранного дивана и набросила на себя рубашку Андрея, которая валялась на полу. Она только сейчас заметила, в какой запущенной дыре они провели ночь. Встретив ее у подъезда, Андрей сказал, что у него ключ от квартиры приятеля. Да. Квартирой это можно назвать только от большой душевной щедрости. Она, осторожно ступая босыми ногами по грязному полу, вошла на кухню. Поискала взглядом на единственной полке пачку чая или банку кофе, но не нашла. Приоткрыла холодильник и тут же отшатнулась, взглянув на остатки того, что когда-то было пищей. Наташа потянула носом. Запах исходил из раковины, где в жутковатом беспорядке была свалена грязная посуда. Видимо, давно. Наташа прошла в ванную и, стараясь не смотреть по сторонам, открыла кран с холодной водой. Попила из ладошек, умылась, сжала лицо руками. Что она делает? Чем это закончится? Что думает Джон? За все время пребывания в Москве она ни разу к нему не приехала и не пригласила к себе домой. Мама смотрит на нее, как на сумасшедшую. Дашка прямо формулирует:

– Не, у тебя крыша точно поехала.

Видимо, это так. Наташа пробралась обратно к дивану и остановилась, глядя на Андрея. Он спал, обнаженный, во всей красоте молодого бога. Сильные мускулистые руки, тонкая талия, плоский живот с золотистым пушком. Наташе вновь захотелось провести ладонью по гладкой смуглой коже, вдохнуть теплый, родной запах.

– Иди сюда быстрее. – Андрей открыл прекрасные темно-голубые глаза, потянул ее за руки, и она самозабвенно прижалась к нему всем телом – изящным телом супермодели.

Глава 26

В такси Дина пыталась думать о делах, но никак не могла переключиться. Она продолжала видеть двух взрослых и ребенка, которые, похоже, были рождены для того, чтобы встретиться. Как плакала эта итальянка, когда ей объяснили, что она пока не может забрать девочку. Как сжалась и нахмурилась Аня-Арина, узнавшая в свои два года вкус горьких разочарований. Как страдал этот милый толстяк. Когда он взял в свою большую ладонь ручку девочки, его глаза стали детскими, беспомощными и виноватыми. Если ничего не случится, все будет хорошо. Дину утомляла собственная недоверчивость: «если ничего не случится…» Ну почему должно что-то произойти? Почему плохое? Ох. Потому что так часто бывает.

Можно было не спешить. Топик остался на «Соколе» с Анной Ивановной. И Дина попросила водителя остановиться у автостоянки, где работал Олег Федоров. Она расплачивалась, когда из ворот выехал темно-зеленый «Рено». За рулем сидела молодая блондинка, а рядом с ней Олег.

– Я не выхожу, – быстро сказала Дина. – Пожалуйста, за той машиной.

– Чокнутые создания эти женщины, – вздохнул, ни к кому не обращаясь, шофер. – Как будто мужиков мало. Вцепятся в какого-то хмыря болотного и поделить его не могут.

Несмотря на скептицизм, за «Рено» он пристроился вполне профессионально. Так они доехали до дома на улице «Правды». Здесь Дина расплатилась, отпустила такси, а сама растерянно оглядела пустынный двор. Что делать дальше?

* * *

В мягком свете прихожей Сандра сразу увидела, как изменился Олег: глаза впали, от носа к губам залегли глубокие морщины, углы губ опущены, виски седые. Старик. Она сбросила на пол шубку своим коронным движением и соблазнительно выгнула бедро, зажигая в нем огонь. Но, похоже, дрова совсем отсырели. Олег смотрел устало, безразлично, отстраненно. Ладно. Сглотнем. Сандра кивнула ему на вешалку:

– Раздевайся. Выпить, поесть хочешь?

– Мне все равно.

Сандра прошла на кухню, а Олег замешкался в недоумении: ему показалось, что в ее быстром взгляде мелькнула злоба. Он побрел в гостиную, опустился в кресло. Олег обрадовался, увидев Сандру у ворот. Это решало проблему, куда себя деть. Невыносимо тяжело таскать постоянно ноющую душу и не знать, в каком месте и в какое время она может успокоиться. Он подумал, Сандра – то, что сейчас нужно. Только с ней можно сразу бездумно провалиться в горячий омут. Спрятаться от себя. Забыться. Но в этой красивой гостиной Олег почему-то уже не думал, что это хорошая идея. Ему расхотелось проваливаться в омут. Возможно, ему расхотелось это делать именно с Сандрой. Он смотрел, как она идет к нему своей расхлябанной походкой «от бедра», как заносчиво вздернут ее подбородок, как уверенно, по-мужски разливает она по стаканам виски. Ее узкое лицо непроницаемо, словно маска, в плотно сжатых тонких губах – вызов, в странных неморгающих глазах… Что в них, в этих глазах? Уж точно не любовь. Презрение? Разочарование? Бесстыдные тайны?

Олег пересел к Сандре на диван, вынул из ее руки стакан и поставил на стол. Она смотрела ему в глаза и не шевелилась. Он притянул ее к себе, прижался лицом к маленькой груди. Ее ладони легли ему на затылок, она выгнула спину. Потом легонько отстранила его, встала коленями на диван и высоко задрала короткую юбку. Под ней были пояс с резинками и чулки. Больше ничего. Олег тоже встал на колени, только на пол. Сильным движением раздвинул ее ноги, прижался губами, зубами к горячей открывшейся плоти. Вот он, сладкий омут. Олег застонал, забормотал что-то бессвязное. Сандра расслышала только одно слово: «Верочка».

Резкий удар коленом пришелся по носу. Олег почувствовал кровь на губах, во рту, упал ошеломленный, ничего не понимающий.

– В чем дело? Что, черт побери, происходит?

Сандра стояла перед ним, широко расставив ноги, не поправляя задранную до пояса юбку, лицо ее было совершенно белым. Белые губы приоткрылись, она скалила острые зубы и шипела грязные ругательства.

Олег похолодел от ужаса. Кто эта страшная баба, открывшая злобный, грязный рот?

Он встал, прижал платок к окровавленному носу.

– Я что-то не то сказал… Извини. Это случайность. Так бывает. Бессознательно.

– Бессознательно член поднимается. А язык – сознательно. Если мозги работают.

– Ты как разговариваешь со мной? Ты…

– Ну, кто? Говори!

– Никто. Я пошел, пока мы большего не наговорили.

– Да кому ты нужен, разговаривать с тобой. Вали отсюда к своим Верочкам протухшим. С тебя ж самого уже песок сыплется. Донжуан хренов.

– Замолчи. Закрой свою поганую пасть, или…

– Или что? Ударить меня хочешь? А может, убить? Давай, посмотрим, на что ты способен.

Олег рванулся в прихожую, схватил куртку, дрожащими руками открыл дверь и вылетел на площадку. Плохо соображая, он не сразу нашел кнопку лифта. И вдруг дверь вновь открылась, и он услышал визг Сандры:

– Детей убивают у таких ублюдков! Чтоб у них не было потомства! Чтоб следа от них не оставалось.

Олег бросился к двери, но она громко захлопнулась перед ним. Он забыл про лифт. Пошел по лестнице, держась за перила, сгорбившись, чувствуя, как страшная боль разрастается в груди, сжимает горло, сводит скулы, бьется в глазах…

Озябшая Дина уже собралась уходить, когда открылась дверь подъезда и из нее не вышел – выпал Олег. «Случилось что-то ужасное, – подумала она. – По нему как будто танк проехал». Олег был трезв, но еле передвигал ноги и явно не знал, куда идти. Дина, не придумывая предлогов, подошла к нему и взяла за локоть.

– Олег! А я мимо проходила. Смотрю – ты. Ты домой?

Он смотрел на нее и молчал. Было неясно, узнал ли он ее. Неважно. Дина взяла его под руку и потащила к шоссе. Поймала такси, запихнула его на заднее сиденье. У дома на проспекте Вернадского расплатилась, потянула его за рукав. Они вместе вошли в подъезд, она довезла его на шестой этаж, нажала звонок и, когда выглянула Вера, улыбнулась:

– Получай супруга. Я его у автостоянки подобрала. Мне кажется, он нездоров.

* * *

Сергей вошел в кабинет следователя Павла Ивановича. Внес свою повинную голову.

– У меня серьезный разговор. За помощью пришел и покаяться. Нужно искать Володю Пантелеева, опера из «Гольянова». Он наблюдал по моей просьбе за одним объектом. Поехал вчера ночью за ним за город и пропал. Оба пропали. Тот тоже дома не появился.

Павел Иванович снял очки и пристально посмотрел на Сергея. Как будто очки ему мешали рассмотреть преступную суть этого пижона-частника.

– Рассказывай по порядку.

* * *

Нина нервно ходила по квартире. Все валилось из рук. Она не понимала, что происходит. Ее любимая дочь Наташенька, самая послушная и ответственная девочка на свете, впервые за несколько лет прилетела в Москву и не ночует дома. В отличие от Дашки Наташа всегда была очень строгой и сдержанной в своих поступках. Она была, наверное, самой бедной в классе, но всегда выглядела опрятно, изящно и даже стильно. Как-то волосы по-новому причешет, пояском украсит старенькое платье, косынку на шею повяжет, и уже мальчики на нее заглядываются. Они с Дашей погодки, но Наташа была по-настоящему старшей сестрой. Следила за Дашиной одеждой, приводила ее из школы, кормила, стирала. И еще матери помогала торговать на улице, чтоб свести концы с концами. Только однажды она доставила Нине страдания. Когда стала встречаться с сыном дворничихи Андреем. Он учился на класс старше, и за ним девочки всего района бегали. Говорят, некоторые учительницы тоже оказывали ему внимание. Андрей был невероятно красивым парнем. Он и сейчас хорош собой несказанно. Но теперь с ним все ясно. А когда он вошел в их квартиру первый раз, Нине показалось, солнце осветило комнаты. Но уже во второй раз она с тревогой поняла, что перед ней очень опасный человек. Не потому, что красив и может обидеть Наташу, бросить ее ради другой. Матери обычно опасаются именно таких вариантов. Нина же относилась к ним спокойно. Все было серьезней. Что-то неуправляемое, смятенное, беспокойное прочитывалось в темно-голубых глазах, в жесткой складке у красивых губ, в манере говорить, стоять, сидеть. Что-то, способное в любой момент вырваться наружу, разрушить все вокруг, поставить с ног на голову. К сожалению, он влюбился в Наташу всерьез и не собирался ее бросать ради другой. Он выбрал другое поведение: дышать не давал ей спокойно, замучил своей страстью, ревностью, приступами ярости. Девочка перестала спать, есть, нормально разговаривать с матерью и сестрой. У нее появился страх, паника, как будто она ждала нападения из-за угла. Нина выписала ей успокоительные таблетки, выдавала по одной на ночь. Но однажды, возвратившись домой, она обнаружила Наташу в ванной. Дочь рвало густой белой пеной, а рядом лежали две пустые упаковки от лекарств. Нина вызвала «Скорую», Наташе промыли желудок. Она неделю пролежала на кровати лицом к стене. Нина отключила телефон и не открывала дверь на звонки. Она даже отпуск взяла за свой счет. Ухаживая за Наташей, Нина с ужасом обнаружила синие пятна на ее руках – отпечатки мужских пальцев – и темные следы укусов-поцелуев на шее и груди. Она прижала дочь к себе и тихонько прошептала в розовое ухо: «Он скотина, деточка. От него надо спасаться. Он погубит нас всех. Это я тебе как женщина говорю». На следующий день Наташа попросила Нину забрать документы из школы. Она только перешла в десятый класс. Потом они съездили в какую-то убогую больницу на другом конце Москвы – Наташе сделали аборт. Она подружилась там с девушкой из модельного агентства. Та однажды взяла ее с собой, познакомила с директрисой. Так началась Наташина карьера. Так она добилась того, чего заслуживала. Приехала в Москву уже знаменитой, состоятельной, успешной. И вдруг опять Андрей. Пьянь, рвань, патологический психопат, избивающий до полусмерти свою жену. Нина какое-то время пыталась обманывать себя. Но сегодня Людка, жена Андрея, перегородила ей дорогу:

– Где твоя модель ночует? Не там ли, где мой муж? Его вторую ночь нет.

Конечно, там. Нине рассказало об этом нестерпимо ноющее сердце.

* * *

Станислав дрожащими руками сжал стакан с холодной водой, который принесла ему медсестра.

– Я ничего не понимаю. Где тот человек? Старик? Он обещал постоянно здесь находиться. Сказал: как только понадобится пересадка, тут же найдет донора, все уладит. Где же он? Почему его не ищут?

Сестры сочувственно переглядывались, пожимали плечами. Они честно пытались найти Андрея Ильича. Звонили во все больницы, где тот появлялся. Но его нигде не оказалось. Нянечка даже домой к нему ездила, но дверь квартиры никто не открыл.

– Успокойтесь, – уговаривала старшая медсестра Станислава. – Время есть. Ребенок подключен к искусственной почке. Это может долго продолжаться.

– Я не хочу, чтобы мой ребенок был подключен к какой-то машине. Я хочу, чтобы он ходил, бегал, играл. Он еще очень маленький! Вы ничего не понимаете.

Станислав закрыл лицо руками. Молоденькая сестра вдруг разрыдалась:

– Что же это за день такой ужасный. У Александра Сергеевича сынок умер, у хирурга нашего. Его даже оперировать не стали, разрезали только, а там… Ой, я не могу здесь больше работать. Пойду во взрослую больницу.

– Добрый день, – негромко произнес кто-то рядом со Станиславом. – Откройте лицо. Я хирург, Александр Сергеевич. Вы только что слышали, мой мальчик умер. Никто не смог его спасти… Я хочу сказать, что у вашего сына есть донор. Есть все анализы, сейчас будут оформлены документы, мы с женой подпишем… Она здесь, в кардиологии. У нее сердечный приступ.

Станислав ошеломленно смотрел в спину уходящему врачу.

– Подождите, – бросился он за ним. – Я не знаю, как… Мне сказали, нужно заплатить. У меня с собой вся сумма.

Александр Сергеевич медленно повернулся:

– Это совсем другой случай. Мой мальчик стоит дороже всех денег. У меня и так много лишних. Вы можете идти домой. Завтра вам позвонят.

* * *

Дина с Топиком встретили у метро Александра Васильевича и повели его в гости. Он хмыкнул, окинув взглядом скромную квартирку, пробормотал что-то типа: «Ох уж этот Кольцов со своими идеями». Долго мыл руки в ванной. Вымученно улыбнулся, когда Дина поставила на стол горячий пирог с капустой и чашки с крепким кофе.

– Какая прелесть… Диночка, у меня был ужасный день… Я так просто ничего не проглочу.

Дина понимающе кивнула, почувствовав: он видел сегодня нечто такое, что разрывает его душу. Больные глаза, втянутые щеки… Дина поставила на стол бутылку коньяка и два бокала. Александр Васильевич налил ей чуть-чуть, а себе до краев. Выпил, еще налил и выпил, потом достал упаковку болеутоляющих таблеток и запил их третьим бокалом коньяка. Похоже, случилось что-то ужасное. Но спрашивать нельзя. Раз уж позвонил, что хочет приехать, сам все расскажет.

– Дина, что у Сергея с расследованием убийства девочки из этого дома? – Александр Васильевич наконец сделал первый глоток кофе.

– Ой, он параллельно еще расследует похищение мальчика из дома ребенка. Я его попросила. В общем, так совпало. Я знаю директора, делала фильм о ней. Ну, он влез в это во все, и ему вообще стало казаться, что оба дела связаны. Может, преступник один… Но я не совсем его понимаю. Там детей похищают для продажи, для каких-то экспериментов, возможно, трансплантации, а здесь просто дикое зверство…

– Дикое. Но версии есть?

– Наиболее вероятная одна – месть семье. Со стороны кого-то, кто эту семью знал. Понимаете, там документы пропали в день убийства: метрика девочки и свидетельство о браке родителей. Так вот, на днях половина разорванного брачного свидетельства появилась на работе отца, Олега Федорова. Была приклеена жвачкой к двери туалета. Сергей разыскивает женщин, брошенных Олегом. А вы что думаете?

– Разыскивать, конечно, всех надо. Всех, кто имеет отношение к семье. Но вы занимаетесь той версией, о которой я говорил? Преступление отморозков, подонков, возможно, несовершеннолетних, которые и сейчас совсем рядом, но их никто и не думает подозревать. Конечно, знак, вырезанный скальпелем, возня с документами – это действительно характеристики преступления, совершенного из мести. Но есть еще такая вещь, как имитация. Насмотрелись триллеров, начитались детективов. Чем больше деталей, тем больше версий, тем легче скрыться за логическими построениями настоящему убийце. Он может испытывать только удовлетворение от совершенного… Это жесткость, садизм… Вы в школу ходили?

– Я пойду завтра.

– А я был в одной сегодня. В подвале нашли задушенную пятилетнюю девочку из дома напротив. Опущу детали осмотра тела. Родители сказали, что из ушек пропали сережки, которые они надели ей именно в тот день, а с руки – красивые часики. Убийц нашли сразу. Их видели вместе с девочкой, когда они вели ее в школьный двор. Одной убийце – 11 лет, а другой – девять! Девочки! Дети! Их привели, и они спокойно рассказывали, как душили, потому что малышка не захотела снимать сережки. «Драгоценности» у них нашли.

Александр Васильевич дышал тяжело, с хрипом, видимо, обострился его хронический бронхит.

– Что же это такое? – спросила Дина тихо, бессильно.

– Я скажу. Это сволочизм взрослых, отмороженность общества. Дети – показатель, лакмусовая бумажка. Их рожают без любви, терпят между пьянками, поножовщиной, воровством, массой безнаказанных преступлений, которые смакуют в кино, в газетах, по телевидению. А рядом растут или жертвы, или чудовища. Последние чувствуют себя достойными членами общества, истязая и убивая слабых, отбирая у них какую-то мелочь. Нужно уметь зарабатывать, разве не это долдонят им с утра до вечера? Вот они и зарабатывают. Я не прав?

– Вы всегда правы. Только чудовища – это тоже жертвы.

– В каком-то смысле. Но я имею в виду новую популяцию – не знающую боли, страха, сострадания, нравственной азбуки.

– Что с ними будет? С девочками-убийцами?

– Ничего. Полежат в психиатрической больнице. Сразу скажу, что никаких отклонений в психике у них не обнаружат. Жестокость – не отклонение. Такая психика считается здоровой. Это тупые, злобные, уже опытные преступницы и пока еще дети! Они плачут, когда хотят есть, просятся домой. Но они получат возможность повзрослеть и окрепнуть. А та, пятилетняя, что пошла с ними, у нее уже ничего не будет… Я пойду, Дина. Плохо мне как-то. Подумайте о том, что я сказал. Любой следователь вам подтвердит: самые циничные, страшные преступления совершаются по отношению к детям. Сейчас мы находим беспощадных убийц, не нуждающихся в мотивации, среди подростков. Они таким образом пытаются взрослеть и выживать в море криминала.

– Я подумаю, Александр Васильевич. Или постараюсь не думать.

Глава 27

Машину Володи Пантелеева обнаружили неподалеку от платформы Мытищи. Она была пуста, в салоне – никаких документов, следов насилия. Павел Иванович распорядился снять отпечатки пальцев, эксперт собрал волоски, мусор, пыль со всех сидений.

– Вот здесь обивка немного влажная, – сказал он следователю. – И пол, мне кажется, недавно вымыт. Вряд ли он сам этим занимался ночью.

А через некоторое время в сводке несчастных случаев обнаружили владельца машины. Там было сказано, что молодой человек с документами на имя Владимира Пантелеева то ли упал по неосторожности, то ли бросился с железнодорожного моста под мчащуюся электричку, которая шла без остановок. Потемневший от горя Сергей сам занимался перевозкой тела в Бюро судебно-медицинской экспертизы. И не удивился, когда эксперт сказал: «Под электричку он упал уже мертвым. У него перерезана сонная артерия. Чем-то очень острым. Если тело осматривали, не заметить это было невозможно. Кто-то хотел скрыть убийство на своей территории. Вот так люди попадают в сводку несчастных случаев».

– Значит, на месте убийства должно быть много крови?

– Конечно.

– Мы доставим машину.

Во время повторного осмотра обнаружилось, что переднее сиденье и пол вымыты сильным моющим средством. Но несколько капель крови все же нашли. Они принадлежали Володе.

* * *

Сандра лежала в халате на диване и грызла соленый миндаль.

– Эй, папик! Принеси из холодильника пиво.

Андрей Ильич появился с подносом, на котором стояли две банки пива, один бокал и блюдце с нарезанным яблоком.

– Е-мое, какая икебана! Выпьешь?

– Нет, спасибо, милая. Я на ночь пиво не пью. Тебе тоже не стоит больше пить. Это вредно. Как врач тебе говорю.

– А сношаться со старым дедом мне не вредно?

– Сандрочка, я считал, что у нас это происходит по взаимному удовольствию.

– Ох, не могу! По удовольствию! Да ты…

– Тише, девочка. Не скажи лишнего. Мне не хотелось бы переводить наши отношения в другую плоскость.

– Да ты что, угрожаешь?

– Нет, конечно. Я просто хочу, чтобы ты оставалась в рамках человеческого общения.

– Ой, щас реверанс сделаю, только с дивана сползу. Ты мне вот что скажи: долго у меня отсиживаться думаешь? Здесь не малина, не гостиница или постоялый двор.

– Я же сказал, мне нужно еще несколько дней. Не беспокойся. Твое гостеприимство будет оплачено.

Сандра допила вторую банку пива из горлышка.

– Ладно, пойду спать.

Андрей Ильич торопливо сел рядом с ней и осторожно погладил ее голую ногу.

– Мне так хорошо с тобой. Не надо больше грубить. Давай расслабимся, отдохнем, забудем о проблемах.

Сандра дрыгнула ногой, сбрасывая его руку, и резко поднялась.

– Слушай, ты! Не распускай лапы! Это я тут отдыхаю, а ты прячешься, как крыса. Я тебе показала твое место? Там и сиди, расслабляйся. И не вздумай ко мне лезть. От тебя плесенью воняет.

Сандра прошла мимо него в распахнутом халате, под которым ничего не было. У двери в спальню оглянулась: Андрей Ильич смотрел на нее нехорошим тяжелым взглядом. Она хлопнула дверью и закрылась изнутри на ключ. Он просидел, сгорбившись, в одной позе часа два. Потом прошел в маленькую комнату и, не раздеваясь, лег на цветастую кушетку. Сандра не дала ему ни одеяла, ни постельного белья. Андрей Ильич долго ворочался, задыхаясь от страсти и гнева. Во сне он видел ее стройное тело, беззащитную шею в своих руках. В комнате было холодно. И, проснувшись утром, Андрей Ильич долго по-стариковски кашлял. Потом прошел в гостиную. К спинке дивана был пришпилен большой лист бумаги, на котором Сандра написала печатными буквами: «Я уехала на два дня. Когда вернусь, чтоб тебя здесь не было. А то скажу Раисе, что пристаешь. Деньги оставь на столе».

* * *

Ничего такого Егор не сказал. Они ходили с Ирой в магазин. Готовили завтрак: жарили картошку, варили сардельки, открыли банку с маринованными огурчиками. Посмотрели фильм по телевизору. Потом Егор мягко потянул ее к кровати. Близость была приятной, привычной. Она уже не только будоражила, но и успокаивала. Егору показалось в то утро, что Ира станет его женой. Он хотел ей сказать об этом, но она уснула. Устала после ночного дежурства. Егор полежал рядом полчаса, а потом осторожно ее разбудил.

– Ирочка, ты можешь тут спать. А мне нужно к бабушке с дедушкой съездить. Я обещал погулять с Женькой, племянницей. Малышка в зоопарк просится, а они плохо себя чувствуют.

– А я?

– Ну ты полежи пока, телевизор посмотри. Я постараюсь побыстрее вернуться. Мы могли бы вместе поехать, но, знаешь, у них там такая обстановка. Меня не поймут: раз в месяц выбрался и то с девушкой. Я ж тебе рассказывал: сестру Женечки убили. Ее родители в ужасном состоянии, девочка у бабушки с дедом живет. Старики стараются держаться, скрывают все от нее. Но им нужно хоть немного отдыхать. А гостей, сама понимаешь, в такой ситуации не приглашают.

– Тем более таких гостей. Прошмандо с улицы.

– Да ты что? – Егор только сейчас заметил, как напряглась Ира, как нервно теребят одеяло ее пальцы, а губы подрагивают от обиды. – Из-за чего ты завелась? Я же все объяснил. Ты не хочешь, чтоб я уходил?

– Да иди ты куда желаешь! Оставь меня в покое! Я тоже сейчас уйду! Выгуливай свою Женечку, бабушку-дедушку. Ты ж у нас мальчик семейный, чего тебе время терять на какую-то Ирку. У тебя ж все жутко больные и несчастные. Одна я здоровая и счастливая. Вали, вали… – Ира по-настоящему рыдала: со слезами, судорожными всхлипами, худенькие плечи тряслись.

Егор смотрел с недоумением, жалостью, чувствовал себя виноватым и не знал в чем. Что делать? Он пытался ее утешать, но Ира так горько и безнадежно убивалась, что все его слова казались абсолютно неубедительными. Егор был уверен, что так переживают только большое горе. Может, он чего-то не знает? Кончилось тем, что он позвонил бабушке и сказал, будто простудился и не может пойти с Женей в зоопарк. Ира успокоилась. Они опять любили друг друга. Она осталась у него ночевать. Когда девушка уснула, Егор долго лежал с открытыми глазами и вспоминал в деталях их первую ссору. Он думал о том, что другой человек – всегда тайна. С этим можно и нужно смириться. Куда труднее принять враждебность и агрессию, которыми тайна себя защищает.

* * *

Ночью сторожиха «гарема» заглянула в освещенное окошко Верки Козы. Занавесок не было, и сторожиха увидела, что Верка стоит у кровати на коленях. «Молится, что ли?» – удивилась она, поднялась на цыпочки, чтоб рассмотреть получше, и увидела ремень, привязанный к спинке кровати, и багровое, отекшее Веркино лицо.

– Коза удавилась! – вздрогнул спящий нетрезвым сном «гарем» от вопля сторожихи.

Глава 28

– Почему ты считаешь, что его не надо объявлять в розыск? – Павел Иванович испытывал сильное желание послать Сергея подальше и заняться самому поиском убийцы милиционера Пантелеева. Может, человек, которого тот преследовал, к убийству отношения не имеет. Но найти его и узнать, куда он направлялся, необходимо. По словам Сергея выходило, что этот пенсионер – сущий дьявол. И на месте похищения ребенка был, и Пантелеева в ловушку заманил и убил. И ко всему прочему Сергей допускает его причастность к убийству Марины Федоровой. Из-за того, что там тоже пользовались скальпелем.

– Понимаешь, Володя довольно долго его пас. Этот тип куда только не вхож. Он и по больницам таскается, и в Минздраве был, в редакции, с бизнесменами встречался, не раз заезжал в массажный салон некой Раисы Чеберяк, дамы с разнообразными связями. Я думаю, если ходить по его следам и расспрашивать всех о нем, он скроется с концами. Честно говоря, я допускаю, что ему станет известно о любом распоряжении, которое выйдет из этого кабинета.

– Не понял. Ты что, нас всех в коррупционеры записал?

– Не кипятись. Ты прекрасно все понимаешь. И знаком с подобными типами. Мы в прокуратуре на таких годами материал собирали, а потом нас вызывали к начальству и говорили, что дела нет.

– И что ты предлагаешь? Может, всему МУРу пойти к тебе в подмастерья?

– Я предлагаю эту падлу не упускать. Я предлагаю установить такую слежку, чтобы об этом знали только наблюдающие. И еще я предлагаю прочесать местность вдоль железной дороги – от Москвы до Мытищ и от Мытищ далее. Его не случайно сбросили с железнодорожного моста. Значит, убийство произошло неподалеку.

* * *

Высокий парень в обтягивающих джинсах и кожаной короткой куртке лениво прогуливался по двору обшарпанного дома в Марьиной Роще. Из крайнего подъезда вышла худенькая девушка в искусственной шубе, похоже, с чужого плеча, порыжевших, растоптанных сапогах. Она посмотрела по сторонам и направилась к ближайшему магазину. Видного парня девушка сразу заметила: ее походка изменилась, худые бедра заходили из стороны в сторону, тонкие ноги пошли «крестиком», как у моделей. У входа в магазин девушка небрежно встряхнула прямыми волосами, которые не мешало бы вымыть, и бросила на парня, следовавшего за ней, призывный взгляд грубо подведенных глаз. Она скрылась внутри, а парень набрал номер на мобильном.

– Сергей, это Вадим. Птичка в принципе клюнула. Начинаю действовать.

Когда девушка вышла, Вадим стоял за углом магазина и какое-то время наблюдал, как она ищет его взглядом. Она пошла по улице, явно разочарованная, и тут он догнал ее.

– Не помешаю?

Через десять минут он знал, как ее зовут, сколько ей лет и где она живет.

– У меня дома родители, – с ходу сообщила она.

– А у меня нет, – успокоил ее он.

Вадим остановил такси, назвал адрес и уставился на девушку с явным интересом. Та томно откинулась на спинку сиденья и, отбросив полу шубы, выставила острые коленки.

– Приехали. – Он помог ей выйти у девятиэтажного серого дома. – Сейчас забегу в бар, возьму чего-нибудь и пойдем ко мне.

Люся Соколова – так звали девушку – явно наслаждалась ситуацией и старалась вести себя, как героиня любовного сериала. В скупо обставленной однокомнатной квартире на первом этаже она сразу нашла зеркало и с удовольствием посмотрела на свое отражение, потом поймала взгляд Вадима и поерзала на месте, предвкушая страстные объятия. Вадим сжал ее плечи, снял шубу и умело избежал поцелуя.

В комнате он поставил на стол вино, водку, закуску, потянул ее рядом с собой на диван.

– Ты один живешь? – спросила после первой рюмки Люся.

– Как видишь. Переживаю здесь трудные времена. Пришлось продать машину, сдать новую квартиру. Понимаешь, пролетел на одном деле. На крутые бабки попал.

– А жены у тебя нет, что ли?

– Была. Из-за нее и попал. Мы с ней фирму одну забодяжили. А они с партнером кинули меня.

– Иди ты!

– Да, девочка. Такова жизнь.

– А ты что?

– А ничего. Есть идеи. Найду хорошие бабки и такой бизнес заделаю! Я свою бывшую фирму вместе с бывшей женой проглочу. Чисто конкретно, без бандитских разборок. А ты замужем?

– Очень мне надо.

– Но ты рожала.

– А ты откуда… – опешила она.

– Догадался. Нет, ты не думай, фигура у тебя классная. Просто у рожавших женщин взгляд особый появляется. Мне нравится. Меня заводят опытные бабы.

– А…

Люся пьянела на глазах. Сняла сапоги и с ногами забралась на диван.

– А мне тоже бизнес предлагали.

– Не наркотики?

– Да ты что! Не на ту напали. Не. Девка одна меня нашла. Знаешь, вся такая… в общем, супер. На тачке. И говорит: ты мне, типа того, сразу понравилась. Мне партнерши нужны. Я, типа, тоже бедная была. А потом отдала своего пацана одним людям. Те передают детей на воспитание богатым. Бабки наличные, все такое. А потом детей обратно забирают и мамашкам возвращают. Потом другим опять отдают. Представляешь? В общем, она миллионершей стала со своим пацаном.

– А ты чего ж?

– Да ерунда получилась. Она мне адрес дала. Говорит, там пустая квартира, никто не живет, приходи с ребенком, сказала когда, и жди, пока я не приеду. Я пришла, жду час-два, а потом скучно стало, я сбегала за подружкой. Она мужиков привела. Ну, принесли выпить-закусить. А дальше я не поняла. Может, та девка приходила, народ увидела и не вошла. Или не смогла. Короче, мы на другой день уходить собрались. Тут подружка и говорит: «Что ты пацана будешь туда-сюда таскать? Может, она подойдет. А мы домой сходим и вернемся». Мы пошли. Чего ему сделается? А соседи ментов вызвали. Щас Максимка в больнице. Потом та девка опять ко мне заходила. Че ты, мол? Я объяснила. А она: ну, заберешь его из больницы, я опять приеду. Все, говорит, остается в силе. Бабки, в смысле.

– И когда забирать пацана пойдешь?

– Послезавтра его выписывают.

– Хочешь, я с тобой поеду?

– Ну. Кайф.

– Заметано. Я в десять утра во дворе у тебя буду.

Через полчаса Вадим загрузил Люсю в такси. Когда он высаживал ее у подъезда, она судорожно цеплялась за его руки и пристально смотрела в лицо, пытаясь вспомнить, было что-то между ними или нет.

* * *

Топик заскулил тихо, тоненько и деликатно. Дина рассеянно взглянула на него и продолжала меланхолически есть ванильное мороженое из большого пластикового сердца. Топик вывел более выразительный звук – протяжно и басом.

– Ты обнаглел, старик! – заметил Сергей. – Мы же только что пришли с гулянья.

– А он вовсе и не гулять просится. Все думают, собакам нужны еда и гулянье. Топику же требуется общение. Он чувствует потребность в разговоре. Сейчас, например, спросил: ну и что вы молчите, как два сыча?

– Почему молчим, – вздохнул Сергей. – Мозги заклинило. Скажи мне, собака, такое бывает?

Топик поднял уши, внимательно посмотрел на Сергея и в чем-то заверил его помахиванием хвоста.

– Давай все-таки выстроим наши дела и планы, – предложила Дина. – Что с работниками дома ребенка, что с людьми, имеющими отношение к семье Федоровых, и с девушкой по имени Сандра?

– Начну с конца. С завтрашнего дня во дворе так называемой Сандры будет дежурить мой человек. Теперь круг семьи Федоровых…

– Сандра – тот же самый круг.

– Согласны. Но есть еще женщина в городе Александрове – по крайней мере была там когда-то, – родившая от Олега Федорова ребенка. Девочку. Если та жива, ей сейчас лет двадцать. На днях я поеду в Александров… Теперь сотрудники дома ребенка. Оставляем их в покое. На время, конечно. Если мы действительно вышли на человека, имеющего прямое отношение к похищению, то он нам и нужен. Кто ему помогал, узнаем обязательно.

– Если… Значит, ты не уверен?

– Это может быть ряд зловещих совпадений. Но доктора мы обязательно найдем.

– Ой, я забыла тебе кое-что показать. Нашла в столе у Степана. Просто фотография девочки, которую его мать не знает. Но на обороте знаешь что?

Дина принесла из комнаты старый черно-белый снимок.

– Это остатки жвачки. Как на свидетельстве о браке, которое прикрепили к двери в туалете автостоянки. Я возьму на всякий случай? – сказал Сергей.

– Возьми, конечно. Попробуй установить, кто это. Может, в Александрове… Ну, это я от балды совсем говорю.

Душераздирающий вой раздался совсем рядом. Дина, Сергей и Топик на мгновение уставились друг на друга. Потом Дина сообразила:

– Ох, это же на одиннадцатом. Там муж грозился жену убить. Нелю. Ты спустись в квартиру под нами, а я милицию вызову.

Сергей звонил и стучал в дверь минут десять. Дина, позвонив в милицию, звала соседку, свесившись из окна. Но в ответ раздавались лишь страшные стоны. Наконец подъехала милицейская машина. Дина набросила куртку и спустилась этажом ниже. Сергей стоял озабоченный: «Придется, наверное, вскрывать». Двери лифта распахнулись, из него вышел участковый Иван Николаевич.

– Не открывают, значит, – спокойно констатировал он. – Будем заходить. Гостями то есть будем.

Милиционеры бились над металлической дверью минут пятнадцать. Стоны стали тише. Отчетливо раздался хорошо поставленный женский голос: «Чтоб ты сдох, бл…кая скотина!»

– Странно, – пробормотала Дина.

Сергей достал из кармана металлическую пластинку.

– Иван Николаевич, вы разрешите?

Многочисленные замки на мощной двери защелкали, как скорлупа орехов. Мужчины ворвались в прихожую. Дина помедлила. Услышала голос участкового: «Вызывайте «Скорую»!» Тогда она робко вошла и ахнула.

Через полчаса наиболее любопытные жильцы подъезда наблюдали, как бригада «Скорой помощи» погрузила в машину носилки с крупным человеком. Он был живым, так как утробно, не переставая, стонал. Дина успела даже рассмотреть маленькие бледно-голубые перепуганные глазки.

Затем Иван Николаевич вывел Нелю в норковой шубе, с длинными, картинно распущенными волосами, и, придерживая за локоть, помог ей сесть в милицейский автомобиль.

– Ножом пырнула, – сообщил собравшимся Сергей, замыкавший процессию. – Не опасно. Ему спасла жизнь жировая прослойка.

Все многозначительно переглядывались, не находя слов. Дина встретилась глазами с Шурой.

– От! – лаконично подвела та итог.

Сергей посмотрел на часы и стал прощаться с Диной.

– Мы не закончили беседу, но ничего не поделаешь. Жильцы оказались на редкость активными.

– Не говори. Надо же, все боялись, что он ее убьет.

– Так обычно и бывает. Ладно. Я поехал. Буду держать тебя в курсе.

Дина поднялась к себе в квартиру и обнаружила, что Сергей забыл на столе фотографию незнакомой девочки.

* * *

Раиса Чеберяк холодно смотрела на Панина.

– И кто же за тобой следит? Милиция? Спецслужбы? Или задолжал кому-то?

– Рая, ты меня знаешь: расчеты я веду очень аккуратно. И никакой слежки со стороны милиции, спецслужб тоже нет. У меня точная информация. То есть водил меня мент, но в частном порядке.

– И где он?

– Пришлось избавиться.

– Спятил, что ли? Ты его грохнул? И пришел ко мне прятаться? Да…

– Не кипятись, Раиса. Парень был в отпуске. Его никто не ищет. Меня в связи с ним вычислить практически невозможно. Поступить иначе я не мог. Он наш санаторий в Мамонтовке нашел и очень заинтересовался. Так что тебя это тоже касается. Но я уверен, что все утрясется. С ним произошел несчастый случай. Я на какое-то время удалюсь от дел, и посмотрим, как дальше пойдет. Все пока приостановим.

– Может, поедешь куда-нибудь?

– Думаю, сейчас суетиться с билетами, поездами-самолетами просто ни к чему. Никто не знает, что я к тебе поехал. Чем ты рискуешь?

– Ладно, обеспечу тебе пансион. Сиди, соображай, как все уладить. Но какие-то мысли у тебя есть? Кто нанял мента? Или он сам?

– Трудно сказать. А что, если кто-то из наших захотел самостоятельно вести дела? Тот, кто не любит подчиняться, делиться, отчитываться?

– Ты не про меня случайно?

– Что ты, Раиса. Как ты могла подумать? Мы люди опытные, партнеры, друг другу доверяем.

– Тогда не Сандра ли?

– Как знать. Гонору очень много, а ума не набралась у старших.

– Девка, конечно, курва, но чтоб под нас рыть, с ментом связаться… Хотя насчет связаться – на нее похоже. Я ей никогда не верила. Это ты слюни распускал. Ладно, проверим. Сиди, я пойду распоряжусь. – Раиса вышла из кабинета и, закрывая за собой дверь, со вкусом произнесла: – Козел старый!

Глава 29

Директором школы оказалась немолодая полная блондинка, закрепившая пучок волос на макушке заколкой с ярко-розовым шелковым цветком. Голубые тени и светло-розовая помада довершали макияж. Несмотря на столь ясельную расцветку, директриса всем своим видом выражала Дине недоверие и демонстрировала неприступность. Трудно было понять, у нее такой характер или ее заклинило, когда Дина показала корочку Союза журналистов. Пришлось выслушать целую лекцию о продажности и лживости СМИ. «Если человек называет газеты СМИ, значит, долго ждал случая выложить все, что накипело», – обреченно думала Дина, пытаясь не задремать после бессонной ночи.

– Нет, вы меня не поняли, – воспользовалась она паузой. – Точнее, я не успела объяснить. Это не для газеты. И тем более не по заказу ваших недоброжелателей. Мы, группа журналистов, психологов, социологов, решили выпустить книгу – размышления, наблюдения, попытка анализа. Условное название – «Поколение Икс». О том, какие сейчас дети, почему они такие, что хорошо и что в них плохо и тому подобное. Есть у нас и глава о жестокости. И я вспомнила, что именно ученицу вашей школы очень страшно убили. Марину Федорову.

– А при чем тут школа? Ее убили дома.

– Да нет, школа наверняка ни при чем. Но не бывает преступлений без последствий. Без влияния на всех, кто оказался в его поле. Дети очень восприимчивы. В школе не было случаев неоправданной жестокости, агрессии? Я у вас спрашиваю просто как у специалиста. Мы сошлемся на ваше мнение.

Взгляд директрисы смягчился, и она минут сорок изрекала банальности типа «дети есть дети».

Дина изображала безумную заинтересованность и не забывала издавать восхищенные и удивленные восклицания.

– А вообще я вам так скажу, – совсем потеплела собеседница. – Что значит – дети? Они с седьмого класса живут друг с другом, пьют пиво и курят. И придурков среди них столько же, сколько среди взрослых. На помойке роза не вырастет. Есть, конечно, очень умные ребята, старательные…

– Я о жестокости спрашивала, – напомнила Дина, подозревая, что пришла напрасно.

– Ну, преступлений в школе, мы, конечно, не допустим. А драки бывают. Воровство. Чего там говорить. Дети завидуют. Одному пять рублей дают на обед, а другого на «Мерседесе» привозят, мобильник на уроке звонит, доллары в кармане.

– Завидуют только богатству?

– Ну, наверное. В основном.

– А, скажем, тому, что какого-то ребенка родители очень любят, встречают, провожают, беспокоятся? Не у всех же такие семьи. Вот Марину Федорову очень любили родители и бабушка с дедушкой. Это не могло кого-то злить, например?

– Ну, могло. Но при чем это?

– Я просто так. Мотив нащупываю. А со стороны к вам не приходили ребята? Отобрать что-то у школьников, украсть? Я знаю, это бывает.

– Да вроде ничего похожего… Ой, знаете, в соседней школе, сто пятнадцатой, она недалеко от нас, через дорогу, был случай. Мальчика зарезали. Прямо во дворе. Маленький, лет одиннадцати. Он ночью из школьного двора выполз на дорогу, его женщина нашла. Вызвала «Скорую», пока довезли, он умер. Никого не нашли. Вы спросите у директора, ее Тамара Ивановна зовут, она вам расскажет.

* * *

Андрей впервые был на показе мод и впервые видел Наташу на подиуме. Он сидел в первом ряду в темном костюме и голубой рубашке, купленных матерью без примерки на распродаже. Но его присутствие обесцветило всех мужчин в зале. Приглашенные дамы, проходя к своим местам, смотрели на него откровенно и жадно, часть мужчин – блудливо и украдкой, и даже модели, участвующие в показе, умудрялись бросать на него незапланированные взгляды. Но Андрей видел только Наташу. В первом отделении она выходила в платьях, которые известные дизайнеры создавали для участниц знаменитого рождественского «Бала дебютанток» в Париже. Ежегодно двадцать четыре самые богатые и знатные невесты со всего мира собираются в отеле «Крийон», чтобы ослепить друг друга и прессу своей красотой и великолепием уникального наряда. Но вряд ли хоть одна из них могла сравниться с Наташей. Ее скромная, нежная, целомудренная красота гармонировала с каждым нарядом, всякий раз создавая неповторимый рисунок. Ее вдохновенное лицо, изящная фигура являли одно целое с симфонией цвета, изысканных линий, великолепия тканей. Она выглядела загадочной и недоступной в фиолетовом платье с пышными воланами от Кристиана Лакруа. Страстной и стремительной – в алом наряде от Живанши с длинным шлейфом и высоким разрезом на юбке спереди. Наташа скользила, как фея, в прозрачном платье цвета вечерних сумерек Донателлы Версаче. И заставила зал затаить дыхание, появившись в белоснежном одеянии из архива Пьера Кардена.

Андрей сиял, громко хлопал и время от времени оглядывался на зал, приглашая всех разделить его гордость и счастье.

Но когда Наташа появилась во втором отделении в серебристом костюме, состоящем из крошечных шортиков, маленького топа, не столько прикрывающего грудь, сколько открывающего ее, и небрежно наброшенного на плечи блузона, Андрей нахмурился. И до конца показа у него не разгладилась глубокая вертикальная морщинка между бровями.

Наташа, переодетая в джинсы и свитер, нашла его в фойе и потащила без слов к выходу, умело уворачиваясь от корреспондентов и фотографов. Они быстро оделись, а на улице Наташа показала ему ключи от машины.

– Я у подружки взяла. Здесь и от ее дома ключ. Дом за городом. Она прямо с показа уезжает на фотосессию.

Они сели в новенький вишневый «Опель», Наташа – на место водителя. Она влюбленно посмотрела Андрею в лицо:

– Почему ты ничего не говоришь? Тебе не понравилось?

– Может, все-таки я поведу? – недовольно произнес он. – Не привык я, чтоб меня, как мешок с мукой, возили.

– Ну что ты, – нежно шепнула Наташа, приблизив губы к его лицу. – Какой же ты мешок. Ты самый красивый. Девочки из-за тебя шеи себе свернули. Пожалуйста, давай пересядем. Нам по Ярославскому шоссе ехать. В Мамонтовку. Я сама, наверное, и не нашла бы. Но ты так ничего и не сказал: тебе понравилось или нет?

Он сел за руль, аккуратно выехал на проезжую часть и, повернув к ней голову, неловко произнес:

– Ты была… Не знаю, как сказать. Просто чудо какое-то. Но как ты могла выйти в этих трусах? – Он сжал ладонью ее колено так сильно, что ей стало больно. – Я хочу тебя, – непоследовательно пробормотал он охрипшим голосом.

* * *

Тамара Ивановна, директор сто пятнадцатой школы, встретила Дину приветливо, не слишком внимательно выслушала объяснение насчет сборника о «Поколении Икс», на удостоверение не взглянула, но, узнав, что речь пойдет о жестокости, закрыла дверь на ключ и попросила секретаршу ни с кем ее не соединять.

– Этот случай с Сашенькой Петровым всю мою жизнь перевернул. – Худое интеллигентное лицо стало печальным, а глаза влажно блеснули. – По ночам думаю: что он успел испытать? По улице иду, в метро еду, на всех смотрю подозрительно: а вдруг это тот, кто ребенка ножом в сердце убил?.. Дело, как вы, наверное, знаете, закрыли из-за отсутствия улик, свидетелей. Нам сказали: видимо, это какие-то залетные хулиганы. Их найти невозможно. Как они говорят, «висяк».

– А вы никого из учеников школы не заподозрили в этом преступлении?

– Нет… Извините, это неправда. В первое время я каждого сложного подростка подозревала. Наблюдала за ними, будто тайный агент какой-то. Самой себе противна была. Сейчас я уверена в том, что нет, никто не мог такое сделать. Хотя у нас есть и выпивающие, и хулиганящие. Но человеческий стержень в тех детях есть. Разумеется, я могу ошибаться. Но мы теперь уже не узнаем. Это ведь далеко не первый случай, когда убивают ребенка, а убийцу не находят. Не стараются найти. Ученик из бедной семьи – это не депутат и не олигарх.

– Да. Очень известный криминалист произнес недавно именно эти слова. Он рассказал мне вчера об ужасном случае, вы, наверное, слышали. Девочку пяти лет убили две младшеклассницы.

– Да, конечно. Что-то невероятное. Но там было много свидетелей. Те убийцы еще плохо соображают: повели ребенка на глазах у всех. Может, они не собирались ее убивать. Увлеклись. Существует детская жестокость, даже жестокость младенцев.

– Там дело было в сережках и часах. Алчность. Зависть.

– Да. Это, конечно, бич. Детям вбивают в голову, что это не пороки, а достоинства. А результат, естественно, непредсказуем.

– Как вы думаете, теоретически из таких малолетних убийц могут вырасти нормальные люди?

– И теоретически, и практически – могут. Но это забота не одной семьи и не одной школы, а всего общества. Есть масса методик по перевоспитанию малолетних преступников. В принципе можно вызвать у них отвращение к насилию, протест, способность к состраданию, восприятию чужой боли. Требуется пустячок. Чтобы большинство взрослых, которых эти дети встретят в жизни, придерживались таких же принципов. Там, где торжествует закон, где за преступлением неизбежно следует наказание, всякого рода извращенцы знают, что они отвергаются обществом. Детей воспитывают в ненависти и презрении к убийцам и насильникам. Очень часто оступившиеся дети в процессе перевоспитания приходят к необходимости искупить свою вину. В Америке именно сложные, проблемные ребята часто становятся полицейскими. А у нас в школе как-то два старшеклассника избили двух шестиклассников. Было разбирательство. От родителей им влетело. В школе учителя все, как нужно, сделали. Помню, подростки сидят у меня в кабинете, и я говорю: «Верю, что вы раскаиваетесь, но видеть вас пока не могу. Не могу смотреть в глаза людям, способным издеваться над слабыми». И один заплакал. Прошло время, и вдруг я заметила, что они стали героями. Их те же малыши признали авторитетами. «Крутыми». Нашла их бандитская слава.

– Но не могли они Сашу убить?..

– Нет, я сама просила следователей этих ребят специально проверить. Если не виноваты, нельзя им жизнь подозрением коверкать.

– А вы не дадите мне телефон родителей Саши Петрова? Если они не захотят разговаривать, я не буду настаивать.

– Я дам, конечно, телефон мамы. Отца, к сожалению, уже нет. Он ненамного пережил сына. Умер от инфаркта в тридцать восемь лет.

– Спасибо большое. До свидания.

– Не за что. Заходите еще. Может, сборник свой покажете.

Дина возвращалась домой, уверенная в том, что еще одна версия оказалась ложной. Александр Васильевич, конечно, гениальный эксперт, но он человек с очень нежной, ранимой душой. Он ранен тем, что преступления, совершаемые отморозками, множатся, что они безнаказанны и, быть может, запрограммированы временем… Из дома Дина сразу позвонила Масленникову, рассказала обо всем, что узнала в школе. Потом набрала номер Лилии Ивановны Петровой – матери убитого мальчика. Телефон не отвечал.

Дина положила трубку и всплеснула руками. Что же она натворила! Так увлеклась разговором, что не заметила, как испортила снимок девочки, найденный у Степана. Она пририсовала ей длинные ресницы, красной пастой закрасила губы. Посмотрела внимательно, подошла с раскрашенной фотографией к окну и ахнула уже по другому поводу. Затем быстро подошла к полке в прихожей, достала шкатулку с нитками-иголками хозяйки и разыскала на дне маленький кусочек мела. Дина вновь села за стол, положив перед собой снимок, и дорисовала девочке длинные белые волосы. Разве это не Сандра?

* * *

Вадим, как и обещал, позвонил Люсе в назначенное время и сказал, что ждет ее во дворе на машине друга, чтобы отвезти в больницу за сыном. Та быстро накрасилась смелыми мазками и побежала, не чуя ног от радости. Они поехали не сразу. Сначала выпили за встречу. Затем останавливались еще несколько раз, чтобы выпить за успех предприятия, за сотрудничество, за здоровье ребенка и за те бешеные бабки, которые за него заплатят. Когда подъехали к больнице, уже смеркалось.

– Я им скажу: приехала с отцом сына, – возбужденно говорила Люська. Дикция ее безнадежно уплывала.

Вадим кивнул, стараясь не дышать ей в лицо. Хотя вряд ли она сейчас способна заметить, что от него не пахнет спиртным.

Люся вошла в детское отделение непринужденно, как уверенная светская дама, мать и возлюбленная. Так ей казалось. На самом деле она выглядела и шла, как пьяная баба, не контролирующая ни движения, ни мимику. Старшая медсестра, взглянув на нее, странно улыбнулась и попросила подождать.

– Я за Максимом Соколовым, – слишком громко произнесла Люся. – Вы приготовили его? Мы приехали с его отцом. – Она задумалась над тем, правильно ли выразила мысль.

Она и не поняла толком, что случилось, когда вокруг нее появились люди в белых халатах, а вместе с ними почему-то возник участковый Вася, за ним другие милиционеры. Она попробовала заорать, возмутиться, но ее крепко держали за белы ручки, составляли протокол, заставляли дышать в какой-то прибор, брали кровь на анализ.

– Суки, – дернулась она, когда ее вели к милицейской машине, и оглянулась в надежде увидеть Вадима. Но его машины во дворе больницы не было.

– Сука, – с удручающей настойчивостью произнесла Люся в отделении, когда ей дали прослушать кассету, на которой она доверчиво рассказывала Вадиму о своих надеждах, связанных с продажей сына.

* * *

– Делаем, что можем, – веско сказал Павел Иванович, отвечая на немой вопрос появившегося в кабинете Сергея. – Слава с ребятами перепахивают Подмосковье. А у тебя что новенького?

– Хочу съездить в Александров. Там живет или жила женщина, родившая от Олега Федорова ребенка.

– Будем надеяться, что тебя ждут открытия. Скажи честно, ты по-прежнему думаешь, что один можешь переиграть все МВД вместе с прокуратурой?

– Да, мне кажется, что в отдельных случаях у меня больше шансов. Пойми, я ищу одного пропавшего ребенка и убийцу другого ребенка. Я не отвлекаюсь на всю оставшуюся преступность. В России ежегодно пропадает двадцать тысяч детей. Находят единицы. И, к сожалению, ты сам знаешь, в каких случаях. Труп. Когда ищешь одного, конкретного, есть надежда успеть.

– Ну что ж. Ищи. Я человек не гордый. Будет толк, я пристроюсь. Со всей нашей бездушной машиной.

* * *

Юра панически боялся темноты, боли и одиночества. И все пять лет его жизни эти три мучителя не оставляли его в покое. Мама исчезла, когда ему было два года. Отец сказал, что она умерла, но Юра ему не поверил. Он ждал ее. И терпел из последних сил. Пьяный отец бил его, когда он просил есть, за то, что плачет, и даже за то, что кашляет. Часто папаша среди ночи выбрасывал его на улицу раздетым. Однажды зимой Юру с обмороженными ногами и руками нашла милиция. В больнице ему делали болезненные уколы, давали противные лекарства. Но он чувствовал, что его там жалеют, и был не таким одиноким, как всегда. Лечение закончилось, и Юру вернули отцу. И все началось сначала, только еще хуже. В очередной раз «Скорую» к лежащему посреди двора ребенку вызвали соседи. В больнице у Юры обнаружили сотрясение мозга, гематомы и перелом ребра. Больше он отца не видел. Из больницы его привезли в детский дом. Там было не очень хорошо и тоскливо по ночам, когда в спальне выключали свет. Но Юра мог это вытерпеть в ожидании мамы. И однажды она приехала. Нарядная, красивая, в замечательной машине. Мальчик ее не помнил, но сразу догадался, что это она. Мама привезла его в большой дом, где уже были дети, но гораздо меньше, чем в предыдущем детском доме. Она оставила его и сказала, что вернется. Но прошло много времени, а мама все не приезжала. Здесь Юра совсем не гулял во дворе. Его кормила и мыла немая старуха. Иногда приходили люди, которые брали у него кровь из пальца, возили на рентген и другие неприятные процедуры. Ему постоянно давали таблетки, от которых он был вялым, много спал и просыпался от того, что сильно колотится сердце. По ночам старуха закрывала его в комнате на ключ, свет выключался. И темнота его душила, пугала чудовищами, доставала под одеялом и подушкой. Мальчик лежал, весь покрытый холодным потом, и дрожал. Но сегодня Юра придумал спасение. Он украл на кухне коробок спичек. Когда старуха ушла, шаркая по коридору ногами, мальчик лежал неподвижно два часа. Потом накрылся с головой одеялом, достал из-под подушки спички и зажег первую. Стало чудесно. Он прятался от темноты в маленьком светлом домике. Спички сверкали перед глазами искорками. Он стоял под одеялом на коленках. Выпитая на ночь таблетка разбухала в голове, глаза слипались, но он не хотел засыпать. И все-таки ему приснился сон. Мама берет его за руку и ведет в красивую комнату, в углу которой горит яркий огонь. Они подходят к нему все ближе, Юре становится жарко, он просит: «Давай его потушим». Но мама смеется и толкает его вперед. Он хочет оглянуться, увидеть мамино лицо, но почему-то не может…

Глава 30

Раиса Чеберяк сидела в своем кабинете, сжимая виски ладонями. Она всегда умела смотреть правде в глаза, а ответы на сложные вопросы никогда не искала на стороне: у советчиков, доброжелателей, колдуний-ведуний. Ей хватало своего мозга, пусть не самого изысканного и пытливого, но здорового, трезвого, добротно созданного природой. Свое новое эмоциональное состояние Раиса только на первых порах пыталась объяснить надвигающимся климаксом. Сентиментальность, тревога, слабость, ля-ля тополя. Это все про других. Раиса же знала, откуда что берется. Именно поэтому она обрекла себя на одиночество, постоянно исключая из своего общества людей, которые могли стать ей небезразличными. В тот день, много лет назад, когда ей туго забинтовали горящую, набухшую, истекающую молоком грудь, Раиса не посмотрела вслед человеку, уносившему от нее красноватого, кряхтящего кроху в байковом одеяльце. Она быстро собрала вещи, сунула в карман, заранее пришитый к трусам, свой первый крупный заработок в валюте и ушла строить свою судьбу. Раиса знала, что теперь не пожалеет никого. И догадывалась, что когда-то для нее наступит час расплаты. Он наступил. У Раисы не было по этому поводу никаких сомнений. Гера не случайно появился в ее жизни. Он был послан кем-то свыше, чтобы своей сверкающей молодостью оттенить ее надвигающуюся окаянную, кромешную старость. Однажда, когда юноша спал, Раиса заглянула в его паспорт. Год рождения тот же, что и у ее сына, проданного через пять дней после появления на свет. После появления из ее плоти, из ее крови, из ее юности и страсти. Жив ли он? Как он может выглядеть? А вдруг он такой же красавец, как Гера?

Раиса прошла в туалетную комнату и уставилась на свое отражение в зеркале. С тех пор, как у нее появились деньги и возможность стать интересной, шикарной женщиной, она ни разу не смотрела на себя так, без любви и даже без сочувствия. Это рожа грубой тетки, которая в лучшем случае выглядит не старше своего возраста. А вообще она даже подростком казалась несколько перезрелой. Чертовым подростком с большими ногами и руками, прыщами на лбу и гипертрофированной сексуальностью, охватившей нескладное тело внезапно, как болячка. Не так уж много было на нее любителей, чтобы она могла кому-то отказать. Странно, что она впервые забеременела только в восемнадцать лет. И понятия не имела от кого. Были проблемы поважнее. На аборт ее не взяли. «Да ты что: он уже в твоем брюхе ножками бьет». Замученная бедностью мать, отец, который разговаривал лишь в пьяном виде, ничего не заметили. Они вообще на нее никогда не смотрели. Раиса приехала из украинского города в Москву на седьмом месяце беременности. Устроилась на стройку, поселилась в общежитии. Выпирающий живот всем было удобно считать особенностью ее фигуры. Девушки, приехавшие в Москву раньше, просветили ее. Оказывается, способов избавиться от ребенка существует масса. Придушить подушкой сразу после рождения, замотать в тряпки и выбросить на помойку, желательно подальше от дома. Завернуть живого в одеяльце и незаметно оставить на скамейке в сквере или метро. Отказаться от ребенка в роддоме. Не отказываясь, отдать в дом малютки. И, наконец, самое выгодное – продать. Есть люди, телефон которых можно недорого купить. Раисе, конечно, понравилось последнее. Вскоре ее познакомили с детским доктором Андреем Ильичом Паниным. Она родила мальчика на какой-то квартире. Помогали ей доктор и акушерка. Рая первые дни кормила сына. Молока было столько, что малыша можно было купать в нем. Потом акушерка перевела его на искусственное питание, а Рая туго перебинтовала грудь. У нее поднялась температура до тридцати девяти, но деньги, выданные Андреем Ильичом, она пересчитала и ахнула про себя. Три тысячи баксов! Она, конечно, тогда не догадывалась, что тот за каждого младенца получал от двадцати тысяч долларов.

Мог ли у нее вырасти такой красивый, складный парень, как Гера? Почему нет? Любовники были разные. Вот только… твою мать! Она меньше всего смотрела на их лица. Но он мог и не вырасти. Эта плюгавая тварь запросто могла разобрать ее ребенка на органы. Ей до последнего времени не причиняла боли такая мысль. У каждого свой бизнес. Они с Паниным из той породы людей, кто выживает, лишь уничтожая других. Но уже несколько ночей, задыхаясь в своей роскошной спальне, она видит безжалостные руки, разворачивающие одеяльце, прижимающие корчащегося ребенка к столу, разрезающие скальпелем крошечный животик. И всякий раз острая, горячая боль разрывает ей низ живота, а все тело покрывается холодной испариной. Она должна узнать.

Раиса набрала номер по внутреннему телефону:

– Андрей Ильич, зайди ко мне.

* * *

Сергей перед отъездом «пробил» для Дины адрес Лилии Петровой, матери мальчика, которого зарезали ночью во дворе сто пятнадцатой школы.

– Попробуй что-нибудь узнать, может, нам и пригодится. Мне сказали, что там не было никаких зацепок и нет ни малейшего сходства с убийством Марины Федоровой.

– Но все-таки это очень близко от нашего дома. И времени немного прошло. Меньше года, – не слишком уверенно возразила Дина. Ей страшно не хотелось тревожить и расспрашивать несчастную мать. Но игнорировать советы Масленникова ей никогда бы не пришло в голову.

Она долго звонила в дверь Петровых, но никто ей не открыл. Зато высунулась старушка из соседней квартиры.

– Она, может, и дома, только никому не откроет. Мы и сами не видим ее никогда.

* * *

Немая Антонина стала задыхаться во сне. Комнату заполнял едкий густой дым. Она влезла в юбку, лежавшую на стуле рядом с кроватью, накинула кофту, прикрыла рот и нос рукавом, выбежала в коридор. Там тоже дым. Антонина быстро открыла все детские комнаты: огонь был в одной – у Юры. Дети постанывали во сне, но не плакали: им всем на ночь давали сильное снотворное. Антонина думала минуту, а потом сняла с вешалки свое черное пальто с платком в рукаве и бросилась к выходу. У самой дальней от источника огня комнаты она помедлила. Потом вбежала туда, схватила из кроватки младенца трех месяцев от роду, завернула в одеяльце и побежала из дома.

* * *

Перед тем как уехать в Александров, Сергей осуществил то, без чего душа его была бы не на месте. «Незаконное проникновение в чужое жилище». Точнее, в квартиру Панина. Он оценил все: и бедную прихожую – для соседей и случайных посетителей, и Клондайк в туалете и спальне. Простучав стены и плитки, обнаружил явные места тайников. Вскрывать пока ничего не пытался. Лишь убедился в том, что доктор залег на время у кого-то из своих деловых знакомых, круг которых был уже, в общем, установлен. Наверняка он ждет информацию о том, что следствие не ищет его в связи с гибелью Пантелеева и по-прежнему не подозревает о его отношении к похищениям детей. Если Павел Иванович не подведет, то доктор такую информацию получит.

В поезде, который мчал Сергея к сто первому километру, он в тысячный раз пытался понять, почему ему все время кажется, что Панин имеет отношение к убийству Марины Федоровой. Было бы что-то конкретное, малейшая улика, мотив или хотя бы факт знакомства с семьей погибшей девочки. Но когда что-то находится, толчки интуиции и полет воображения становятся обоснованным подозрением. А так… Смахивает на неврастению, требующую ее сокрытия от окружающих.

* * *

Тело Наташи трепетало в руках Андрея. Она открывала в себе жажду наслаждений, тонула в блаженстве, возвращалась из него другой – удовлетворенной и безмятежной. Андрей был уверен, что только сейчас, здесь, рядом с Наташей, его тело и душа перестают быть неприкаянными. Она – его единственная, его страсть, судьба. У него было много женщин, кроме жены. На одну встречу, на две-три, просто перепихнуться. Конечно, он что-то от них получал. Забвение, облегчение, удовлетворение мужского самолюбия… Но… принимал только со спиртным. Иначе не мог побороть отчуждение, брезгливый холодок, недоверие к чужой душе, неприятие чужого тела. Он и к себе-то относился плохо. Знал, что очень красив, но чувствовал себя злобным уродом. И вел себя соответственно. Может, все не так безнадежно? Может, он просто однолюб? Андрей задыхался от нежности и страсти, когда Наташа томно изгибалась в его руках, тихонько стонала, приоткрыв прелестный розовый рот. Он мог носить ее на руках до конца жизни…

Среди ночи они встали и пошли, обнаженные, на кухню. Нашли в большом холодильнике неплохую еду, бутылку виски. Андрей попросил Наташу рассказать о тех странах, в которых она бывала. Он слушал с восхищением, интересом, гордостью. И вдруг…

– В Париже я была с Джоном… – Андрею показалось, что он ослышался.

– Что? С кем ты была?

– С Джоном. Это английский лорд, миллионер, мы встречались одно время. Ничего серьезного, просто хорошо друг к другу относились. – Наташа заставила себя что-то объяснять и застыла от сознания того, что произошло нечто ужасное.

Андрей залпом выпил полный стакан виски. Налил еще. Он не смотрел на нее, на лбу снова появилась грозная морщина. Наташа попросила:

– Повернись ко мне. Посмотри.

Он повернулся, и стало еще хуже. Его лицо было напряженным и гневным. В нем нарастала страшная, неуправляемая, глухая сила, от которой она уже бежала когда-то. Его голос оставался еще ровным.

– Ну, рассказывай дальше. Как ты трахалась с этим Джоном. С другими Джонами… У трех вокзалов с алкашами сношаются б…и, а в Париже с миллионерами модели. Так ведь, девочка моя любимая?

– Не смей со мной так разговаривать. – Губы Наташи дрожали, на глаза навернулись слезы. – Ты не имеешь права.

– Ну, откуда же у меня права. У придурка нищего, сына дворничихи. А что, в Москве не нашлось Джона, чтоб тебя ублажать?

– Андрей! Замолчи! – закричала в ужасе Наташа. – Я хочу уехать отсюда.

– Ну конечно. О чем тебе со мной разговаривать. Только я еще не заплатил за удовольствие.

Андрей сильно сжал Наташино хрупкое плечо и занес другую руку для удара. Они оба поняли в этот миг, что он ударит ее не один раз. Андрей не сможет остановиться. Наташа смотрела на него, не дыша, огромными глазами на бескровном лице. Никто, кроме него, не знал, какого усилия стоило ему опустить руку. Андрей почувствовал тяжелую усталость, полное отупение, бесконечное отчаяние. Они молча вернулись в спальню, оделись, спустились к машине. Молча ехали по ночному поселку. Она вдруг заметила, что в окнах деревянного дома на отшибе как-то странно мелькает огонь.

– Андрей, это пожар!

Он не остановился, не повернул головы. Наташа вцепилась ему в руку.

– Давай туда подъедем, там могут быть люди.

Андрей молча повиновался. Когда они подъехали к участку и вышли из машины, в одном из окон взметнулось яркое пламя, а из глубины дома раздался детский плач.

– Я возьму мобильник в машине. – Наташа бросилась за сумочкой. Дрожащими руками схватила телефон и стала набирать «01». Она, как смогла, объяснила дежурному, где горит, вернулась к Андрею, но его на прежнем месте не было. Зазвенело стекло, он появился в клубах дыма и бросил через подоконник на снег большой сверток. «Оттащи его подальше». Андрей скрылся, Наташа наклонилась над свертком и увидела, что это ребенок. Живой, выпачканный сажей ребенок, который открывает рот, но не может закричать от потрясения.

* * *

Славе Земцову позвонили поздно ночью из местного отделения милиции. «Горит дом, за которым вы просили присмотреть. Упустили. Пожарные на месте. В доме оказались дети. Взрослых нет. Какой-то мужик бросился в огонь. Вытащил нескольких. Сам сильно обгорел. Одного парнишку не спасли».

Когда Слава приехал на место пожара, огонь уже потушили, машины «Скорой помощи» увозили пострадавших. У забора стоял вишневый «Опель», рядом с ним – заплаканная девушка.

– Это ваш спутник спасал детей? – спросил Слава.

– Да. Андрей Зимин. Мы возвращались, а тут… Его увезли, врачи сказали: состояние крайне тяжелое. Господи, это машина моей подруги, мне нужно ее вернуть и мчаться в больницу. Они сказали в какую. А я не могу. Руки дрожат. Знаете, один мальчик погиб. Там были совсем маленькие дети. Одни.

– Успокойтесь. Я вас отвезу. Я из милиции. Только поговорю с ребятами.

Виноватые милиционеры лишь развели руками.

– Когда ты позвонил, что нашел недалеко тот самый скальпель, мы решили с утра устроить тут шмон во всех домах. Этот собирались в первую очередь проверить. Но видишь, что получилось.

Слава давно придерживался одного правила: обвинять в неудачах можно только самого себя. Он с группой оперативников с металлоискателями за несколько дней обшарил столько километров, нашел скальпель в лесочке у станции Мамонтовка, вычислил подозрительный дом, поговорил с местными оперативниками, а сам поехал домой, потому что смертельно хотел спать. Поспал несколько часов. Они ему пригодятся, потому что теперь об отдыхе можно только мечтать. Перед тем как сесть в вишневый «Опель», он разбудил по телефону Павла Ивановича. Тот связался по мобильнику с Сергеем, который находился в поезде. Сергей позвонил Дине и Валентине Петровне.

* * *

Антонина прибежала на платформу и поняла, что последняя электричка давно ушла. Она спустилась по лестнице и пошла по тропинке параллельно путям по направлению к Москве. Ребенок спал у нее на руках. Она слышала позади вой пожарных машин, но не оглядывалась. Через час ноги ее стали подкашиваться, глаза слипались. Она дошла до какой-то станции, поднялась на платформу и села на скамейку. Видимо, задремала, но вдруг вздрогнула от какого-то внезапного сна, подхватила чуть было не скатившегося с коленей младенца и увидела двух мужчин, направляющихся к ней. Она вскочила и побежала по ступенькам с платформы. Налетела на машину, которая показалась ей милицейской. Безумная паника овладела Антониной. Она побежала в сторону лесополосы. Когда кончились силы, исчезла паника. Ее сменила страшная апатия, желание забиться в какую-нибудь нору и ждать сна или смерти. Антонина откинула край одеяла, посмотрела на маленькое личико, гримасничающее во сне. Она подошла к старой сосне, положила под нее сверток, а сама поплелась куда глаза глядят.

Глава 31

Вот и все. Мозг, память освободились от груза целой жизни. Все прошло. Гибельный миг ухода самого дорогого существа. Невероятное преодоление – он своими руками пересадил живую почку Артема чужому ребенку. Кошмар похорон. В эту ночь Александр Сергеевич простился с тем пестрым временем, которое было его биографией. Он сидел в темноте кабинета и совершенно отстраненно разглядывал себя в разные годы, события, других людей. Все это когда-то имело смысл, иногда очень даже большой. Но он исчерпал себя. Любой путь ведет к погребению кого-то или чего-то. Александр Сергеевич с четкостью и оперативностью практикующего хирурга принял решение – не реанимировать свою жизнь, лишившуюся смысла, не оттягивать ее формальный конец. А может, это страх перед болью, невыносимой болью, раздирающей грудь? Какая разница. Значит, он уйдет трусливо, но он это сделает. Врач может принять решение о прекращении страданий только одного пациента – самого себя.

Александр зажег настольную лампу, положил перед собой чистый лист бумаги, взял ручку. Нужно как-то объяснить свое решение жене. Он ведь бросает ее в этот жуткий час. Что сказать? «Мы больше не поможем друг другу, в горе каждый одинок и независим… Мы будем смотреть друг на друга глазами несчастья и бередить раны… Тебе лучше проститься со мной и сыном… Пережить один раз…» Нет, все не то. И он написал: «Милая, прости, не хотел тебя будить. Мне нужно вырваться на время из Москвы. Похожу на лыжах. Не беспокойся, отдохни. Люблю тебя. Александр».

Он посидел до рассвета, потом надел спортивный костюм, подошел к стеллажу с книгами и достал пистолет, купленный когда-то на всякий случай. Затем снял с антресолей лыжи и тихо вышел из квартиры, оставив ключи на столике в прихожей.

* * *

В ожоговом центре Дина и Валентина Петровна встретили Наташу Борисову, бледную, заплаканную, вздрагивающую от любого шороха.

– Наташа, что ты здесь делаешь? – спросила Дина.

– Там Андрей. Он без сознания. Обожжено восемьдесят процентов тела. Дина, спроси у них: он не умрет?

– Но что случилось?

– Пожар. Мы были за городом. В Мамонтовке. А там огонь. Какой-то дом горел. В нем дети. Он их спасал.

– Боже мой! Я сейчас спрошу. Мы приехали посмотреть на этих детей. Ищем украденного ребенка.

В вестибюле появились Павел Иванович и Слава Земцов.

– Дина, Валентина Петровна, пойдемте. Сейчас вам дадут халаты, и вы сможете посмотреть на ребят. К сожалению, один мальчик погиб. Эксперт установил, что ему примерно пять-шесть лет. Больше ничего не знаем. Наши сотрудники собирают в разных ОВД заявления о пропаже. – Павел Иванович повел женщин в отделение, а Слава подошел к Наташе.

– Вас к Андрею сегодня не пустят. Поезжайте домой, отдохните. Я попрошу врачей позвонить, когда появится какая-то определенность.

– Он умирает?

– Зимин в очень тяжелом состоянии. Но он здоровый, сильный человек. Главное, чтобы сердце выдержало. А там уже пересадки кожи, все такое. Лечение долгое, но с этим справляются.

– Он очень красивый… был.

– Врачи постараются. Поезжайте домой. В таком состоянии вы ему не поможете.

– Я смогу увезти его в Швейцарию, Японию. Там хорошие клиники…

– Дорогая моя, это все потом. Сейчас его лишний раз шевелить нельзя. А вы, кажется, фотомодель? Где-то я видел ваш портрет.

– Да-да… Так мне позвонят? Может, вы тоже позвоните, если что-то узнаете?

– С удовольствием. Давайте ваш телефон.

Наташа ушла, а Слава грустно смотрел ей вслед. Кто-то, наверное, здорово позавидовал этому счастливчику. А он лежит сейчас, как головешка, и не осознает, какая девушка по нему убивается. Вообще-то парень и сам что надо. Если бы не он, все дети могли погибнуть.

Валентина Петровна так волновалась, что в кабинете заведующего отделением попросила стакан воды и минуту посидела с закрытыми глазами, успокаивая сердце.

– В общем, так, – сказал врач. – К нам поступило восемь детей. Самую маленькую – примерно семи-восьми месяцев – выводим из комы. Тяжелое отравление угарным газом, проблемы с легкими, сердцем. У остальных – шок, обожжены дыхательные пути, есть ожоги. Опасности для жизни все это не представляет.

– Один мальчик погиб, – тихо сообщил Павел Иванович. – Ну что ж, Валентина Петровна, если вы готовы, начнем опознание.

Всем выдали халаты. Заведующий отделением пошел вперед, остальные потянулись за ним. Перед дверью палаты Павел Иванович пропустил женщин вперед, Дина мягко подтолкнула Валентину Петровну, а сама на минуту оказалась за ее спиной.

– Ванечка! – разнесся по отделению счастливый крик. – Деточка моя золотая! Радость моя!

У Дины хлынули из глаз слезы. Она смотрела, будто сквозь залитое дождем окно, на Валентину Петровну, опустившуюся на колени перед одной кроваткой, целующую ручки и ножки оторопевшего малыша.

Тот оказался очень сообразительным. Приподнялся, заглянул большими круглыми глазами в лицо Валентины Петровны и произнес уверенно и удовлетворенно:

– Баба пришла. Баба Валя. – И вдруг громко, с облегчением заревел, прижался мокрым личиком к рукам Валентины Петровны. – Где ты так долго была?

Дина всхлипнула и уткнулась в плечо Павла Ивановича, который странно морщился, хмурился и сопел.

* * *

Сергей побывал в «гареме», узнал о том, что Вера Козлова пыталась повеситься, ее откачали и отправили в больницу. Он посидел у сторожихи, попил чаю, угостил ее своими бутербродами.

– У нее что-нибудь случилось? Почему она решила с собой покончить?

– А что у нее случается? – пожала плечами сторожиха. – То пьеть, то не пьеть. Вот и все ее случайности.

– Может, приезжал к ней кто-то? Или она куда-то ездила?

– Ирка, дочка, у ней в Москве учится. К ей почти не ездить. Деньги присылает. Раз в месяц. Верка дня два на их пьеть. А сама тоже никуда не ездить. Куда ей? Один раз, правда, поехала. Вроде как Ирку навестить. Дня два дома не была. Потом пила неделю.

– Когда она ездила?

– Я не скажу. Ты пойди в котельную. Она там работаеть. Они тебе посмотрють, на когда отпрашивалась.

Хмурый мужик в котельной долго рассматривал удостоверение Сергея.

– Частный детектив. Это еще что за гусь?

– Ну, сыщик, если вам так понятнее.

– Типа мент, что ли?

– Да.

– А что, Верка в Москве дорогу неправильно перешла или ругалась пьяная?

– Да нет. Просто могла быть свидетельницей одного происшествия, которое я расследую.

– А ближе свидетелей не нашлось? – пробурчал мужик, но стал смотреть замызганный журнал. – Вот. Двадцать пятого октября не выходила, двадцать шестого, двадцать седьмого. Двадцать восьмого пришла с утра, но пьяная. Домой ее отправили. Потом работала, пока не повесилась.

– А что вы думаете о ее попытке самоубийства? Какая могла быть причина?

– Вот стану я частным детектором, тогда и буду про Веркины причины думать. Что ей в голову стукнуло.

– Все понятно. Не стану больше вас задерживать. До больницы далеко?

«Что же это? – думал Сергей, покидая негостеприимную котельную. – Двадцать пятое октября. Убийство Марины Федоровой произошло двадцать шестого. Неужели нашел?»

* * *

Наташа вошла в квартиру, пошатываясь от усталости. Дашка, растрепанная, в халате, плелась как раз в ванную умываться. Нины не было.

– Дашенька, – попросила Наташа, прислонясь к стене, – случилось несчастье. Сходи, пожалуйста, к Гале, дворничихе, скажи: Андрей в ожоговом центре. Он очень пострадал, спасая детей на пожаре. Вот телефон. Только, пожалуйста, не спрашивай меня больше ни о чем. И Галю попроси. Хочу часок полежать. Мне ужасно плохо.

– Ни фига себе новости! Какой пожар? Какие дети? Я-то думала, что вы любовью занимаетесь, как все нормальные люди.

– Даша, я же попросила. Потом.

Наташа сняла пальто, сапоги, прошла в комнату и легла на диван прямо в джинсах, свитере, накрывшись пледом с головой.

Дашка заметалась по квартире. Сообщать новости первой она любила. Даже неприятные. Она умылась, накрасилась и горящими глазами стала разглядывать разложенные по всей комнате вещи, привезенные ей Наташей. Она выбрала джинсы серебристого цвета, голубой кашемировый свитер, короткие серые сапожки на шпильках. Сверху надела синюю джинсовую куртку на васильковом меху от Роберто Ковалли. Потом взглянула на лежавшую неподвижно Наташу и быстро открыла ее чемодан. Нашла широкий газовый шарф синего цвета и повязала его на голову легким эффектным облаком, как у сестры на одном снимке. Посмотрела на себя в зеркало и присвистнула от восхищения: «Вот это клево. Просто отпад».

Даша постаралась исполнить свою миссию строго и скорбно. Галя растерянно взглянула на нее, взяла бумажку с номером телефона и ни о чем не стала спрашивать. Дашка немного огорчилась, но забыла об этом, как только вышла во двор. Там разговаривали две девочки из их подъезда. Дашка радостно отметила, что у обеих при виде ее отвисла челюсть. Она лениво подошла к ним.

– Привет, Надька. Здорово, Катька. Что-то я вас давно не видела. А я тут вас вспоминала. Наташка, сестра, мне шмотки привезла с Недели высокой моды в Париже. Девать некуда. Я совершенно новые вещи выбрасывать собираюсь. Мы с мамой их в бутиках покупали. Может, хотите посмотреть?

– Ты что, продаешь?

– Да ты что! Моя сестра знаешь сколько за показ получает! Я так отдаю.

Когда Нина через час пришла домой, одна из комнат была завалена вещами, которые Дашка вытащила из шкафов.

– Мам! – возбужденно выкрикнула дочь. – Я отдаю девкам свои платья. Я ж буду теперь ходить в том, что Наташка привезла.

– Покажи, что она тебе привезла, – попросила высокая Надя.

Дашка вошла в ту комнату, где спала Наташа, и взяла несколько вещей. Вернулась, осторожно разложила их на кровати. Девочки онемели.

– Ух ты, – произнесла наконец коренастая бойкая Катя. – Умереть не встать!

Надя, как загипнотизированная, двинулась к черному прозрачному платью с рисунком из букетов красных роз. Она взяла его, как дорогую, хрупкую вещь, и приложила к себе. Посмотрела в зеркало и зажмурилась, таким ослепительным показалось ей собственное отражение.

– Может, продашь? – сдавленно попросила она Дашу.

– Совсем крыша поехала? – весело расхохоталась та. – Ты соображаешь, сколько это стоит? Да оно вообще на весь мир в одном экземпляре есть! Я ж тебе сказала, что можно брать. Бери вот это, это, пальто вот хорошее.

– Выбрось ты на помойку свое пальто, – вдруг с ненавистью прошипела Надя. – И весь этот секонд-хенд. Как же, в бутиках они купили! Да у меня, может, норковая шуба есть. Я просто таскать ее каждый день не хочу.

– Ой, не могу! Мама, она говорит, у нее норковая шуба, но она ее не носит.

– Не веришь? Подожди, сейчас покажу.

Надя вылетела из квартиры. Вернулась минут через пятнадцать. На ней была новая шикарная шуба шоколадного цвета. Дашка растерялась на мгновение, но тут же нашлась:

– Да это китайская подделка. Синтетика. Правда, мама?

Нина подошла, пощупала, подвела Надю к свету.

– Нет, дочка. Это норка. Цельная, качественная, дорогая. Не знала, что мать тебя так балует.

– Это не мама, – быстро сказала Надя. – Родственница одна…

Девочки вдруг заторопились и ушли.

– Вот так, – заметила Нина. – Какие же люди неискренние. Мне ее мать на днях жаловалась: еле, говорит, от зарплаты до зарплаты дотягиваем. Супы из пакетов едим.

* * *

Александр Сергеевич бросил лыжи в самом начале лесополосы. Он быстро шел, выбирая место, где ели и сосны растут погуще. Хотелось полной тишины, чтобы никакие звуки не коснулись его души, напряженной, как струна. Он прислонился к толстому стволу, глубоко затянулся сигаретой. Какой-то шорох! Белка, что ли? Он оглянулся, ничего не увидел. И вдруг писк раздался совсем рядом, из-под ног. Он нагнулся, смел снег с холмика и увидел, что это сверток. Осторожно развернул. Крошечный, посиневший от холода ребенок широко открывал беззубый ротик. Писк, который оттуда раздавался, был самым жалобным звуком, какой Александр Сергеевич слышал в своей жизни. На длинных ресницах малютки замерзли слезинки.

Глава 32

В ожоговый центр привозили родителей, у которых пропали дети. Молодая полная женщина по имени Ольга рассказывала Славе Земцову, как познакомилась в детской поликлинике с девушкой-блондинкой, которая будто бы хотела записать на прием маленького сына. Как оставила с ней младшую дочку Машу, пока водила старших детей к стоматологу. Как они обе исчезли – девушка, назвавшаяся Лизой, и Маша. Ольга нашла пустую коляску. Милиция выяснила, что женщина с таким именем не прикрепляла к поликлинике маленького сына. Они вообще не нашли никого похожего в районе.

Среди детей, спасенных во время пожара, были две семи-восьмимесячные девочки. Сначала Ольге показали почти здоровенькую малютку. «Это не Маша», – заплакала она. Ее повели в реанимацию. Там в забинтованном и опутанном трубками существе Ольга узнала дочку и упала в обморок. Позже в кабинете следователя по ее описанию был составлен фоторобот той блондинки. Валентина Петровна, взглянув на портрет, сказала: «Вроде бы на кого-то похожа… Нет, пожалуй, не знаю. Ольга говорит, она шикарная, на дорогой машине ездит, у меня нет таких знакомых». Дина, увидев фоторобот, не очень уверенно заметила: «Не могу ручаться, но она похожа на Сандру, знакомую Олега Федорова».

* * *

– Эй, парень! – услышал Олег и оглянулся. Он не поверил своим глазам: Сандра собственной персоной как ни в чем не бывало стояла рядом и широко улыбалась.

– Чего тебе надо? – хмуро спросил Олег.

– Ой, ну не стоит так. Соскучилась я, понимаешь? Ты что, не пойму – дуешься еще? Ой, ну подумаешь! Что я такого сделала? На самом деле это ты меня обидел. Но я не настолько злая, чтоб из-за этого забыть все хорошее, что между нами было. Олежек, ну не надо, прошу тебя, давай помиримся. Ты же любишь меня, я знаю.

– Вот только насчет любви не надо.

– Ну, как хочешь. Какая разница. Поехали ко мне.

– Я не могу.

– Поехали. Может, в последний раз. Я уезжаю.

– Далеко?

– Надолго.

– Понятно. Прощай в таком случае.

– Нет, ты так со мной не расстанешься. – Сандра вцепилась Олегу в рукав. Глаза ее сузились, тонкие губы приоткрыли острые зубки.

– Мне кажется, ты сейчас зашипишь или укусишь меня, – отстранился он.

– Нет, Олежек, дорогой, я не могу без тебя. – Сандра бросилась ему на шею, стала покрывать лицо поцелуями. – На один часок, пожалуйста.

– Ладно. – Он с трудом освободился из ее объятий. – На часок. Поняла? И чтоб никаких истерик.

– Конечно, миленький, – нежно проворковала она и повела его к машине.

– Куда мы едем? – спросил он через некоторое время. – К тебе?

– Не совсем. – Она не повернула головы. – Понимаешь, у меня родственники остановились на пару дней. Я у подруги ключи взяла.

* * *

– Эту Сандру, – говорила Дина Павлу Ивановичу, – видели в день убийства Марины Федоровой выходящей из их подъезда.

– Ты от Сережки заразилась, – проворчал следователь. – Он тоже все пытается связать похищения детей с убийством Марины. А логики в этом никакой. Зачем человеку, который наживается на живых детях, убивать чужого ребенка?

– Я просто говорю, что фоторобот похитительницы напоминает Сандру, любовницу Олега Федорова. И ее видели в доме в день убийства. К тому же я сама как-то наблюдала, что отношения между ними отнюдь не платонические.

– Тоже мне частный детектив! Ладно. Сандру ждут по тому адресу, который вы с Сергеем вычислили. Если эта баба ни при чем, сами будете перед ней извиняться. Мы проверяем всех женщин, которые у нас засветились как имеющие отношение к похищениям детей. Доктора вашего вычислили. Он в салоне Раисы Чеберяк скрывается. Пока не берем его. Хотелось бы иметь что-то конкретное, хоть одну прямую улику или чьи-то показания. Заодно проверяем круг его общения. В Мамонтовке нашли старушку, неподалеку от сгоревшего дома живет. Она посмотрела фотографию и говорит: вроде бы видела его там. Но не ручается, сказала: «Если б живьем увидеть, может, и признала бы». Что у Сергея в Александрове?

– Пока не знаю.

* * *

Женщина в застиранном больничном халате взглянула на Сергея такими мертвыми глазами, что он забыл, с чего хотел начать разговор.

– Как вы себя чувствуете, Вера?

– Спасибо. Хреново.

– Понятно. Меня зовут Сергей Кольцов. Я частный детектив.

– Ну.

– Вы можете ответить на несколько вопросов?

– Давайте.

– Куда вы ездили двадцать пятого октября?

– В Москву к дочке.

– Она в Москве учится, работает?

– Учится в медучилище, работает в доме ребенка.

– Номер его помните?

– Нет.

– Адрес?

– Нет.

– А куда вы ездили?

– Она живет у подружки. Тоже из Александрова. Щелковское шоссе, дом 128, квартира 35.

– Ну и как? Дочку застали дома?

– Застала.

– Куда-нибудь ходили в Москве?

– В магазин за продуктами.

– Если я спрошу об этом у дочери, она подтвердит?

– А че она подтверждать должна? Я разве сделала что-то не то? Чего это я должна отчитываться?

– Вера, вы ни в чем не подозреваетесь. Просто мы проверяем круг знакомых одного человека. У него случилось большое несчастье: ребенка убили среди бела дня, в квартире, двадцать шестого октября. Фамилия его – Федоров. Олег Федоров… Вы знаете его?

– Знала. Двадцать лет назад.

– Он мне говорил, что у вас от него родилась девочка.

– Ну, родилась.

– И что он ее на себя зарегистрировал.

– Записал свою фамилию в метрике, только Ирка ее не захотела носить. Поменяла в паспорте. Она Козлова.

– Вы с ним виделись после? Ребенка он навещал?

– В глаза я его больше не видала. И пошел он знаешь куда…

– Вера, вам известно, где он живет?

– Откуда? На хрена мне его адрес?

– Может, ваша дочка знает? Она его в Москве не искала?

– Моя дочка пришла бы только на его похороны. На могилу плюнуть.

– Вы так его ненавидите?

– А что, любить должна?

– Да нет, конечно. Вера, вам придется очень подробно и откровенно рассказать, что вы делали в Москве. Буквально по минутам. Если вы откажетесь, мне придется сообщить о вашей поездке официальному следствию. А это, поверьте, будет более суровый разговор, чем со мной. Кстати, у вас есть свидетельство о рождении дочки?

– Конечно.

– Если я попрошу врача отпустить вас со мной на час, вы мне его покажете?

* * *

Олег устал после ночного дежурства и задремал в машине Сандры. Проснулся, когда они остановились у незнакомого серого дома, панельной девятиэтажки.

– Выходим, это здесь. – Сандра взяла сумку с заднего сиденья, закрыла машину, и они вошли в грязный подъезд с открытой настежь расхлябанной дверью, поднялись на второй этаж. Квартира оказалась захламленной, неопрятной, со спертым воздухом.

– Здесь когда-нибудь проветривают? – поинтересовался Олег.

– Тут никого не было несколько дней. Сейчас я окна открою, полы протру, что-нибудь вкусное приготовлю, увидишь, как запахнет.

Сандра действительно засуетилась. Олег прошел на кухню, но сразу же вышел: «Нет, это не для слабонервных». Он обнаружил в одной из комнат запыленный телевизор, включил его, брезгливо морщась, сел на широкий засаленный диван и крикнул:

– Сандра, воды принеси, пожалуйста!

Она появилась в дверном проеме в одних трусиках, с обнаженной грудью, завязывая на талии крошечный кружевной передник.

– Потерпи минуточку. Я положила напитки в морозилку. А пока протру пол.

Он старался смотреть какой-то дурацкий фильм, пока она ползала на коленках по полу с мокрой тряпкой, постоянно задевая его то бедром, то задом. Закончив уборку, Сандра постояла под душем и вернулась совсем голой, набросив на плечи махровое полотенце. Она несла поднос, на котором стояли два бокала с холодным шампанским.

– Для начала. Пока отбивные жарятся.

Они выпили. Олег нетерпеливо, почти со злостью притянул Сандру к себе, отбросил полотенце. Она высвободилась.

– Я же прошу. Не спеши. Давай сегодня все делать по порядку.

Они поели горячего ароматного мяса с квашеной капустой и солеными помидорами. Сандра принесла нарезанный ломтиками ананас и сама умело открыла вторую бутылку шампанского. Олег жадно выпил три бокала подряд. Он ощущал нестерпимую жажду. Видимо, из-за солений. Сандра сидела напротив, по другую сторону журнального столика с едой, раскинувшись на кресле. Поймав его взгляд, она медленно развела колени. Затем окунула пальцы в бокал с шампанским и стала гладить ими себя между ног, погружая пальцы все глубже. Олег зарычал и бросился на нее, опрокинув бутылку. Он раздевался, уже лежа на ней. И его движения были неистовыми, грубыми, как будто он наказывал ее ненасытную плоть за то, что та притягивает его.

Глава 33

Этот тяжелый камень в груди она почувствовала давно, еще в детстве. Сначала была таким же ребенком, как все, – играла, смеялась без особых причин, просто потому, что изнутри поднималось веселье, как пузырьки газировки. Однажды, когда ей было года четыре, мать уложила ее спать за ситцевой ширмой, а сама села с гостями за стол в их тесной комнате. Девочка проснулась от странного звука. Как будто кто-то сильно храпит. Позвала маму, но та не пришла. Подошла на цыпочках к ширме, посмотрела в щель и увидела, как здоровый мужик избивает ее мать. Та лежит на полу, вся в крови, а мужик все поднимает и опускает свой страшный кулак. Девочка вскрикнула, мужик повернулся, увидел ее и, схватив мать за платье на груди, заорал: «Отдавай деньги, сука, а то сучонка твоего размажу». Мать что-то прохрипела и поползла на четвереньках в угол. Подняла там половицу, достала бумажку и протянула дядьке. Тот вытер с бумажки кровь о штаны, плюнул на мать и вышел из комнаты, пнув ногой дверь. Девочка с плачем бросилась к маме, просила ее встать, давала воду в кружке, потом намочила тряпку и стала вытирать ее лицо. Мать только стонала. Так они и уснули на полу, залитом кровью. Ночью девочка просыпалась и всякий раз слышала, как мама тихо скулит, будто побитая собака. На рассвете она встала, цепляясь за стулья, и сказала: «Ничего, дочка, отлежусь. Я тебе ботинки хотела купить. Ублюдки! Твари! Чтоб они все сдохли». Девочка не стала ее ни о чем спрашивать. Она поняла: речь идет о мужчинах.

После этого случая пропал ее сладкий детский сон.

Она прятала голову под подушку, чтоб не вспоминать, но все равно ясно видела пол, залитый кровью, мамин рот с черной коркой на губах, из которого вырывается хрип, и слышала угрозу: «Сучонка твоего размажу!»

* * *

Слава Земцов поехал на работу к Олегу Федорову – поговорить о Сандре. Но Олег с ночного дежурства уже ушел, а дома не появился. Соседи по адресу на улице «Правды» показали, где живет молодая блондинка, которая появляется пару раз в неделю. Оказалось, что квартиру сдают, хозяева поселились за городом. Их нашли, но они ничего, кроме имени, о своей квартирантке сказать не смогли. Сдавали жилплощадь напрямую, без агентства, договор не заключали. Им понравились условия: Сандра заплатила им за год вперед и в два раза больше, чем они просили.

– Вас не удивило, что молодая девушка платит вам двенадцать тысяч долларов наличными без всяких документов?

– Так платит же, а не отбирает, – пожал плечами хозяин. – Где сейчас люди деньги берут? Где могут, там и берут. А мы хотели сдать без формальностей и небедному человеку. А то нашим знакомым привели бедного студента из агентства, тот дал двести долларов аванса и в тот же день с дружками вывез мебель, технику, ковры. Мы считаем, нам повезло с жиличкой. Она одна, без детей, квартиру в порядке содержит, домработница к ней приходит раз в неделю.

– Не знаете, как найти домработницу?

– Нет. Откуда? А в чем дело? Почему вы Сандру ищете?

– Да так. Следствие у нас по одному делу. К ней есть вопросы как к потенциальному свидетелю. Если она к вам заедет, позвоните мне, пожалуйста, – попросил Слава без особой надежды.

* * *

Станислав и Яна даже не успели поблагодарить Александра Сергеевича. После многочасовой операции он вышел к ним и сухо сказал:

– Все прошло нормально. Почка должна прижиться. Сейчас многое решает уход. Наймите квалифицированную сиделку, а еще лучше – двух. Не оставляйте его без внимания ни на секунду… Если меня не будет какое-то время, вашего сына поведет Екатерина Ивановна. Очень хороший врач, ассистировала мне во время операции. Извините, я очень устал.

– Александр Сергеевич, позвольте мне все-таки… – Стас впервые за многие годы робел и не мог найти слов.

– Я сказал – со мной никаких расчетов, никаких благодарностей. Я на зарплате. А с клиникой вы расплачиваетесь по контракту.

– Но мы же совсем не об этом, – вмешалась Яна и расплакалась. – Мы не знаем, как себя вести, что вам сказать. Вы же для нас сейчас самый родной человек, как вы этого не понимаете.

Станислав посмотрел на Яну удивленно и благодарно, а Александр Сергеевич помедлил.

– Я понимаю. Но мне очень тяжело. Мы друг другу теперь действительно не чужие люди. Мой сын умер, ваш мальчик будет жить и за него. Мы потом поговорим. Еще раз простите, мне нужно уйти. Жена ждет.

К Петеньке родителей не пустили. Они позвонили Инне Дмитриевне узнать, наняла ли та сиделок, и долго еще разговаривали с дежурной медсестрой о том, как все-таки отблагодарить Александра Сергеевича.

– Знаете, – сказала та, – его не все у нас любят. Он очень строгий, неразговорчивый. Ну, такое горе у человека – рак мозга у сына. Но я, когда услышала, что его мальчик умер, сразу подумала, что он может так поступить. – Она оглянулась вокруг и зашептала: – Я расскажу вам, как было, вы только больше никому… После трепанации черепа его ребенка сюда привезли уже в коме. Он отменил все операции и сидел с ним несколько суток. Черный был. Потом вышел и говорит: позвоните жене, пусть приедет. Я сразу поняла, что мальчик умер. Он встретил жену в коридоре, ничего не сказал, только обнял. Потом они вошли в палату. Она сразу страшно так закричала. Я схватила ампулы с сердечными, успокоительными, побежала к ним. Он все взял и говорит: я сам. Сыночек их уже мертвый был. Я сразу увидела. Они с ним сидели в палате, никто их не тревожил. Потом Александр Сергеевич вышел и пошел к главврачу. Теперь ясно, что он разрешил документы оформить и забор почки делать. Это у нас так изъятие органа называется.

– А какие документы они оформляли?

– Констатация биологической смерти и разрешение для трансплантации. Понимаете, смерть наступает, когда умирают мозг и сердце. А почки и печень, например, еще какое-то время живы.

– Какое время? – нервно спросил Стас.

– Ну, я точно не скажу, но Александр Сергеевич – очень опытный трансплантолог. Он часто отменял операцию, если выяснялось, что донор… в общем, давно умер. Орган может не прижиться. Так что, если он сказал, что все нормально, можете надеяться… А насчет благодарности я вам так посоветую. Купите его жене что-нибудь красивое. Она у него симпатичная, но одевается как старуха. Ну, понятно, ей тоже ни до чего…

Стас и Яна просидели в клинике до утра, узнали, что состояние сына стабильное, и поехали выбирать подарок жене хирурга.

Стас сразу решил поехать в «Черный бриллиант». Они недолго выбирали и не советовались друг с другом. Оба одновременно увидели крупное сердце из черного сверкающего камня на короткой – под шею – нитке из среднего размера бриллиантов. Стас все-таки купил еще дорогие мужские часы из белого золота со строгими вкраплениями черных и белых бриллиантов.

Когда он нажал кнопку звонка, им открыли очень быстро. Худая бледная женщина с воспаленными глазами смотрела на них с недоумением. Она явно хотела увидеть кого-то другого. Стас представился, но она, казалось, его не слышит.

– Мужа нет. Я не знаю, когда он будет.

Потом она поняла, кто они такие. Схватилась за сердце, из глаз хлынули слезы.

– Я еще не могу ни с кем разговаривать. Но я очень желаю здоровья вашему сыну. Жизни ему желаю.

Стас и Яна уходили в таком волнении, что про подарок совсем забыли.

– Слушай, а где коробочка? – спросил Стас уже в машине.

– Я как раз вспоминаю. Да, я ее оставила на столике для телефона в прихожей.

– Ладно. Неважно. Если все будет хорошо, я им дверь бриллиантами выложу.

– Ты все-таки думай, прежде чем что-то совершить.

* * *

– Может, пошлем к тебе домой за бумагами? – спросила Раиса. – Архивы у тебя какие-то есть?

– Мои архивы здесь, – постучал Панин себя по лбу. – Но ты подумай, Раечка, сколько времени прошло. Таких, как ты, у меня много было. Если б тогда знать, что ты станешь особенной. Человек я старый, многое уже забылось.

– Слушай, Андрей Ильич! Ты со мной поаккуратнее. Не надо косить под маразматика. «Забылось». Да не может такого быть. При твоих делах забывчивость смерти подобна. Все нужно держать в сволочной голове, чтобы людьми вертеть. И сейчас у тебя на уме одно: что с этого можно поиметь. Я тебе скажу. За точную информацию я расплачусь, можешь цену назвать. За вранье и подлость тоже свое получишь. Надоело с тобой возиться. Я, по сути, убийцу у себя в салоне прячу. Мне одно нужно знать: жив он или ты сразу на органы моего сына разобрал? Если жив, куда отдал его на усыновление – в стране или за границу? Понял? Ты должен сказать не то, что мне понравится, а правду.

– Ты не горячись, Раечка. Дело серьезное. Я подумаю часок и скажу тебе точно. Пятнадцать тысяч меня вполне устроит.

– Какой ты… Ладно. Через час я тебя жду.

Когда он вернулся, деньги лежали на столе.

– Вспомнил я, Раечка. Конечно, отдал на усыновление. И, конечно, за границу. Как сейчас помню. Ребенок был исключительный. Здоровый, красивый. На него заказ пришел из Франции. Только фамилий-адресов нам, Рая, не оставляют. Ты же знаешь. Такое правило.

– Ладно. Забирай деньги и вали отсюда.

Он вышел, а она еще долго сидела, сжав зубы. Поигралась в мамашку из аргентинского сериала, и хватит. Пора со всеми разобраться. А может, только с собой. Гера не должен узнать, что от состояния, которое она хочет ему завещать, несет дерьмом и кровью. А что не найти ей родного сына – это даже к лучшему. Гера – ее мечта о сыне. Ей нравится в нем, кроме прочего, еще и то, что родила его чистая, интеллигентная женщина, воспитал мудрый, благородный человек. Гены, мать их так. Дома Раисе строят лучшие архитекторы, драгоценности она покупает у лучших ювелиров. Так неужели ей на старости лет нельзя родного человека, наследника выбрать по вкусу?

Раиса позвонила секретарше и велела пригласить на следующий день адвокатов, нотариуса, банкира, ведущего ее финансовые дела.

* * *

Дина была во дворе с собакой, когда к ней подошла Вера.

– Дина, ты не знаешь, почему Олега ищут?

– Знаю, Верочка. Им Сандра нужна. В общем, в одном деле мелькнула похожая девушка. Мы выяснили, где она живет, но ее там сейчас нет. Квартира съемная.

– Ты не можешь мне сказать правду?

– Пойми, правды пока нет. Есть самые разные предположения, версии. Я хочу, чтоб они ее нашли. Она ведь у вас дома была. А вдруг она что-то знает, скажет, ниточка появится. А где Олег?

– Я понятия не имею. С работы ушел, домой не явился. Но, знаешь, он ведь в последнее время меня не предупреждает. Ты думаешь, Олег с ней?

– Да нет у меня никаких предположений. Может, пьет где-то. А к родителям твоим он не мог поехать?

– Нет его там. Я звонила.

Из-за угла дома появилась навьюченная Нина и подошла к подругам.

– Девочки, можно с вами постою? Это называется, двух взрослых дочерей вырастила. Одна сидит в больнице у чужого мужа. Другая наряды перед зеркалом меняет. Вот и вся их помощь матери.

– Нина, Наташа действительно страдает, – заметила Дина. – Представляешь, парень на глазах у нее горел? К тому же он подвиг совершил. Сейчас находят родителей спасенных им детей. Они ему рвутся руки целовать, а он лежит – ничего не видит, не слышит.

– Да я что, надеюсь, он выживет. Только пусть дальше живет и подвиги совершает без моих дочек. Ой, смотрите, Нелька идет. А я не знала, что ее выпустили.

– Да ее сразу отпустили. Под подписку. Суд, конечно, будет. От мужа многое зависит. Какое он заявление написал, – сказала Вера и позвала: – Неля, здравствуй. Иди к нам, расскажи, как у вас дела.

Неля подошла и скорбно потупила накрашенные глаза:

– Какие дела, Вера. Я хочу уйти.

– Куда это ты уйти собралась? – удивилась Нина.

– Из жизни, конечно. Этот убийца скоро выпишется, сами понимаете, что будет вытворять.

– Да брось, – сказала Нина. – Он понимает, что за вами теперь милиция присматривает. Дело ведь завели. Хотя я лично не представляю, как вы в одной квартире жить собираетесь. Как ты могла, не понимаю? Ножом! С ума, что ли, сходишь?

Неля медленно подняла ресницы и уставилась на Нину пронзительным взглядом.

– Ах, ты не понимаешь, бедняжка! Ты не понимаешь! Ты не соображаешь, до чего можно довести человека постоянными издевательствами! – Неля вопила на весь двор. – Ты – моя подруга. И я тебе скажу правду. Я умный человек, и ты должна быть счастлива, что я с тобой общаюсь. Но ты тупая сволочь. Как все.

Неля сделала несколько шагов к дому, потом величественно повернулась и выразительно произнесла:

– Пошли вы все к черту!

Женщины переглянулись. Помолчали.

– Что за люди живут в этом доме, – заметила Нина. – Про Нельку и говорить нечего. Но вот Вальку возьмем. Которая с тобой, Вера, на одной площадке живет. У нее еще дочка такая длинная, Надька. Так вот эта Валька всю дорогу мне жалуется на свою ужасную нужду. А Надька вчера к нам домой пришла в шикарной норковой шубе. Говорит, родственница подарила. Так я и поверила. Ничего себе подарки. Да у них сроду родственников не было.

– А сколько лет этой Надьке? – спросила Дина.

– Четырнадцать. Представляешь? Четырнадцать исполнилось как раз в тот день, когда Марину Федорову убили. Ой, Верочка, извини.

– Да брось ты извиняться. – Вера устало махнула рукой и пошла к дому.

Дина взяла сумку Нины за вторую ручку, и они вдвоем потащили ее. Топик побежал рядом. Дина простилась с соседкой, поднялась к себе и сразу услышала телефонный звонок.

– Это Сергей. Привет. Я из Александрова. Дина, дочка Олега Федорова работает в доме ребенка в Москве. Зовут ее Ира. Фамилия матери – Козлова. Мне кажется, у Валентины Петровны такая есть, не помнишь?

– Конечно, есть. А она с Олегом знакома, виделась с ними?

– Нет, никогда. Может, она и не знает ничего о нем. Вернее всего, что не знает. Но мать не нашла здесь ее свидетельства о рождении. Возможно, она в Москву взяла его зачем-то. Ты не проверишь? Просто спроси у нее.

– Я попробую. А что еще ты узнал?

– Тут сложная история с матерью, бывшей любовницей Олега. В день убийства Марины она была в Москве. Говорит, у дочери останавливалась. Та живет у подруги на Щелковском шоссе. Но Верка как-то не очень уверена в том, что дочь это подтвердит. И самое главное. Вернувшись в Александров, она пыталась повеситься. Сейчас находится в больнице.

– Ох! У меня даже мурашки по спине поползли.

Глава 34

В школе она считалась безнадежной безотцовщиной. Но мать однажды сказала, что у нее есть отец. И показала свидетельство о рождении, где черным по белому было написано: «Отец – Федоров Олег Викторович». Мать отказывалась о нем говорить, а дочка и спрашивать перестала, сделала вид, что забыла. Как-то в день получки мать пришла в легком подпитии и принесла красное шерстяное платье. Девочка надела, подошла к зеркалу и не узнала себя. Мать растроганно произнесла: «Вот какая красивая девка выросла. Вся в папку. Он знаешь какой парень был. Закачаешься!»

Девочка росла, и все тяжелее становился камень в ее сердце. Она разучилась радоваться. Чему? «Гарему»? Нищете? Жалкой, опускающейся на дно матери? Или прикажете, как ее сверстники, балдеть от мороженого, кока-колы, а позже – от вина, сигарет, свиданий? Девочка любила только одно занятие: рассматривать по вечерам в постели иллюстрированные журналы о богатых и знаменитых. Ей казалось, что где-то среди них есть ее отец. Что однажды он ее найдет и, показав роскошный дом, автомобиль, наряды, скажет: «Это все твое». Но девочка была не из тех людей, которым мечты заменяют жизнь. Ее жизнь – суровое, жестокое, никого не интересующее выживание. Она почувствовала гневное презрение к своим детским цветным иллюзиям. Ее первая связь с парнем нисколько не смягчила жесткий, лишенный женственной слабости характер. Наоборот, она все поняла и горько смеялась про себя. Так вот каким местом становятся отцом. Какое громкое слово для омерзительных похотливых козлов. Девочка стала взрослым человеком с огромной, тщательно спрятанной от посторонних глаз проблемой. Самым продуктивным чувством для нее была ненависть. Проблема заключалась в том, что свою ненависть она любила больше, чем себя, больше, чем жизнь. Ее мечты становились все мрачнее и конкретнее: они были только о мести.

* * *

Раиса всю ночь разглядывала темноту. Она видела там свою жизнь. Видела ее другими глазами, прелестного, чистого, неопытного мальчика. Она устроит ему красивый праздник, пригласит всю свору своих душеприказчиков. Гера сначала подумает, что это игра, шутка, но наступит минута, когда он поймет, что стал богатым человеком. Удивится, испугается, обрадуется, расчувствуется. Ему не придет в голову узнавать, как заработала Раиса состояние, которое решила частично передать ему при жизни, остальное – завещать. Пока ему не придет в голову узнавать. Но рано или поздно информация станет просто падать к его ногам. Ему будут ее дарить и продавать. Так происходит со всеми богатыми людьми.

Начальный капитал… Раиса заработала его, открыв подпольный притон с десятком девиц, приехавших в Москву в поисках работы, как и она сама. Раиса искала деловых контактов с наркоторговцами, без которых не смогла бы выйти на уровень настоящих доходов. Девушек сажали на иглу, обучали параллельной профессии – наркодилера. Коллектив становился больше, и Раиса пришла к принципу разделения труда. У нее появился вполне приличный штат людей для выполнения опасных и дорогих заказов. Они не принадлежали к существующим бандам. Раиса поняла, что ставку надо делать на индивидуалистов, профессионалов, безжалостных и неуловимых. А контакт с Андреем Ильичом, не прекращавшийся с их первой встречи, вывел бизнес Раисы на международный уровень. На ее деньгах и людях держалась его деятельность, связанная с похищениями и продажей детей на усыновление, в рабство и на органы для трансплантации.

Раиса представила себе поганую рожу Андрея Ильича, рассказывающего Гере, наследником какого капитала ему посчастливилось стать. Она заскрипела зубами. Это невозможно. Увидеть ужас и отвращение на милом лице? Раиса вновь увидела в ночи крошечного ребенка, которого терзают чьи-то руки. Вновь низ живота пронзила острая боль. За этот грех ей гореть в аду. Но пока жива, она может позаботиться о человеке, ставшем ей дороже родного сына. Именно так. О дорогой детке нужно позаботиться.

Раиса встала очень рано, долго стояла под ледяным душем. Одеваясь, бессознательно выбирала вещи поскромнее. Посмотрела на себя в сером костюме от Шанель и усмехнулась: «Чисто мамашка, твою мать!»

Первым в кабинет Раиса вызвала Никиту. Разговор был коротким. «Вечером девочки, вино, клофелин. Самоубийство. Повесится в сауне. Тело не убирать. Вызовем милицию. Думаю, его ищут. Пусть найдут».

* * *

Дина позвонила Александру Васильевичу, рассказала о том, что узнала в школах, о своей неудавшейся попытке встретиться с матерью убитого мальчика Саши Петрова.

– Но самое главное мне сообщил Сергей из Александрова. Он, кажется, что-то нашел.

Александр Васильевич внимательно выслушал рассказ Дины.

– Да. Это очень серьезно. Занимайтесь Ириной. Повторите мне, пожалуйста, все данные по Саше Петрову. Я проверю по своим каналам, почему дело закрыли. Может, даже попытаюсь мать найти. Два убитых ребенка на одном пятачке, нож, отсутствие результатов следствия по первому случаю – слишком странное совпадение. Возможно, конечно, дела не связаны, но скорее всего что-то есть.

* * *

Перерыв всю комнату в поисках метрики дочери, Вера в сопровождении Сергея вернулась в больницу. Они остановились у входа.

– Вера, не хотите мне рассказать об Ирине? – спросил Сергей.

– Чего я скажу. Девка как девка. Серьезная, правильная, злая.

– Что значит – правильная?

– Чтоб все по ее было.

– А злая?

– Людей терпеть не может. Ну, здешних. Ну а че? Разве тут люди? А она – непьющая.

– Вера, я сегодня уеду в Москву. Мне придется сообщить о вашей поездке официальному следствию.

– Это что ж значит: меня в убийстве могут обвинить?

– Конечно, нет. Но проверять будут. У следствия есть отпечатки пальцев убийцы. На кнопке звонка в квартиру. Скорее всего вас вызовут в Москву. Дочь тоже должна дать показания.

– Ирка?.. – Вера надолго задумалась. Потом решилась: – Не надо ее вызывать. Не знает она ничего. Я ее не нашла. Дочь в тот день в другом месте ночевала. Клавдия, у которой она живет, сказала, у Ирки парень есть. Она может на ночном дежурстве быть, а может у него. Его адреса Клавка не знала. Я пошла ночевать на вокзал. Эта лахудра меня дальше порога не пустила.

– Вера, но ваши слова трудно проверить. Вы с кем-то разговаривали на вокзале? Может, милиционер вас заметил?

– Не знаю. Выпила в туалете бутылку водки и спать на лавке легла.

– А потом? Вера, все очень серьезно. Вам нужно алиби на утро двадцать шестого октября. С девяти до десяти. Если его нет, вас могут задержать для проверки. Возможно, надолго.

– А отпечатки, ты говорил?

– Убийц могло быть двое, трое. Кто-то звонил в дверь, кто-то нож держал. Кто-то, может, вообще на площадке стоял.

– Чертовня какая-то. Ну что ж. Есть у меня это чертово алиби. Сейчас найду.

Вера порылась в кармане куртки и вытащила клочок бумаги с адресом.

– Я сюда еще до восьми приехала. В девять открыли.

– Что это за адрес?

– Лаборатория, где на СПИД проверяют. Приехала ко мне знакомая из другого города. Помнишь, говорит, Митьку-механика? Он помер. От СПИДа. Ты, говорит, с ним, случайно, не спала? Нет, говорю. Я с ним в домино играла! Ох, говорит, Верка, ты попала. Ну, дней через десять позвонила – этот адрес дала. Провериться, говорит, надо. Я и поехала. А лучше бы сразу удавилась.

– Что показал анализ?

– Результат показал. Положительный.

– Мне очень жаль. Но надо побороться. Сейчас медицина…

– Я знаю. Сейчас медицина ждет не дождется, когда придет к ей Верка Коза без копейки денег и скажет: лечите меня, дуру несчастную.

– Может, дочь поможет? Она же вам присылает деньги?

– На бутылку хватает. На лекарства – мало. Да я и не скажу ей ни за что. Не хочу, чтоб она об меня пачкалась. Вырвалась – пусть чисто живет.

– Ладно, Вера. Будем прощаться. Спасибо вам за искренность. Бумажку с адресом я возьму, сам проверю и сниму подозрения. Уверен, что все так и было, как вы сказали. А это просто на память. – Сергей положил Вере в ладонь двести долларов и быстро пошел к больничным воротам. Надо же уродиться такой горемыкой, как эта Верка Коза.

* * *

Олег проснулся от тяжелого сна и почувствовал, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. Обе руки, как и обе ноги, были прикручены веревками к спинкам металлической кровати, на которой он спал. Несколько минут он пытался освободиться, потом заорал:

– Сандра, дура чертова, что за шутки! Ты где?

Дверь открылась, и на пороге появилась Сандра. Ее лицо было ярко накрашено, из одежды – крошечные черные трусики и высокие, до коленей, черные сапоги на высокой шпильке с металлическими прибамбасами. Олег попытался говорить спокойно:

– Слушай, кончай, а? Не люблю я эти фокусы.

– Да что ты? – издевательски удивилась Сандра. – К тебе утром заходит любимая женщина в эротическом наряде, а ты вот так, наотмашь: не люблю фокусы. Это не фокусы, папик. Это просто твой час пришел, любовничек мой ненаглядный.

– У тебя часом крыша не поехала?

– А если и поехала? Что в этом плохого? Хороший папик всех детей любит одинаково. Ему все равно, съехала крыша или нет.

– Развяжи меня. Что ты несешь? Развяжи меня.

– Ты не понял. Сейчас у нас любовь будет. Вот так. Ты лежишь, как баран, связанный, а я сверху. Хочешь?

– Последний раз говорю, развяжи! Мне не нужны твои игры, идиотка.

– Не зарекайся. Сейчас понравится, папик.

– Да что ты заладила: папик, папик.

– Ох, не любишь. Ты ж у нас молодой плейбой. Ничего. Сейчас тебе станет интересней.

Сандра взяла со стола какую-то бумажку и поднесла к глазам Олега. Он присмотрелся и похолодел от ужаса. В ее руках был кусок его украденного свидетельства о браке.

– Что это?

– Ты видишь что. Вот твоя фамилия, а вот мамашки нашей. Верунчика. – Сандра стала с силой мять бумагу. – В туалет надо положить, а то там бумага кончилась.

– Сандра, объясни, я прошу тебя. Где ты это взяла?

– Где лежало, там и взяла.

– Сандра! Этого не может быть. Неужели ты?

– Что я? Девчонку твою прикончила? Хорошо попроси – может, и скажу.

– Умоляю тебя, – прохрипел Олег.

– Ну я. А что такого? Что, сестры поссориться не могут?

– Ты больная. Какие сестры?

– А вот такие. – Сандра ткнула ему в лицо другой документ. Это было свидетельство о рождении Ирины Федоровой, дочери Веры Козловой и Олега Федорова, выданное в александровском загсе.

– Ирина?

– Ну, извини. Сандры в «гареме» не рождаются.

Олег смотрел на искривленные в ухмылке ярко-красные губы и понимал, что это гримаса идиотки. В нем рождалось бешеное желание стереть эту гримасу, смять проклятое лицо.

– Чего ты хочешь, сумасшедшая тварь?

– А ты не знаешь? Любви, папочка. Любви и ласки.

Олег с невероятным усилием рванулся. Спинки кровати затряслись, зашатались. Он смог дотянуться зубами к веревке на одной руке. Краем глаза заметил, что Сандра метнулась в кухню, вернулась с ножом. Олег откинулся на подушку, прикрыв глаза, как будто обессилев. Сандра осторожно приблизилась. Ему удалось схватить рукой, привязанной к расшатанной спинке, ее запястье. Веревка треснула. Олег подтянул Сандру к себе, придержал привязанной рукой, а освободившейся нанес страшный удар кулаком в лицо. Потом еще и еще. Ее лицо залило кровью, она захлебнулась, закашлялась. Попыталась достать его ногой, но не получилось. И тут кровать развалилась. Олег оказался на полу. Он отпустил Сандру, пытаясь освободиться от веревок и обломков кровати. Острый металлический каблук вонзился ему между ребер. Закричав от острой боли, Олег попытался отвернуться, закрыть грудь, живот, спрятать лицо. Но удары каблуками сыпались на него, как автоматная очередь. Когда Сандра упала, поскользнувшись на крови, Олег не шевельнулся.

Глава 35

Дина собиралась в дом ребенка, когда позвонила Вера.

– Диночка! Зайди, пожалуйста. Что-то ужасное у нас произошло.

Первое, что увидела Дина, влетев в квартиру Федоровых, – пятна крови на полу в прихожей, у ванной, у входа в спальню. Вера дрожала, металась, поднимала телефонную трубку и бросала ее на рычаг.

– Я не знаю, что делать. Куда звонить. Я не знаю, жив ли Олег. Он только что вошел в квартиру. Страшный такой. Говорит: «Помоги раздеться». Я стала стаскивать с него куртку, он закричал и, кажется, сознание потерял. Я сняла рубашку, брюки… Дина, посмотри!

Олег лежал на кровати в одних трусах. Одеяло и простыня под ним пропитались кровью. Все тело было в глубоких ранах.

– Ты видишь? – плакала Вера. – Как будто ножом его истыкали. Он дышит?

– Пульс есть. Звони в «Скорую». Чего ты ждешь? – закричала Дина.

– Но, я думаю, надо в милицию звонить, раз на него напали.

– Да, конечно. Я туда сама позвоню. Ты скажи, как он домой добрался?

– Это непонятно. Приехал на какой-то частной машине. Олег сказал, чтоб я спустилась, заплатила. Я побежала. Я сразу не поняла, что с ним.

– Ты по порядку. Вот Олег вошел. И что сказал?

– Чтоб я заплатила. «Мне плохо», – говорит. Потом я возвращаюсь, он сидит на полу в прихожей. «Помоги раздеться», – сказал. Но ты понимаешь, Дина, одежда на нем целая. Рубашка только от крови намокла, но дыр на ней нет. И ни на чем нет.

– Ты одежду не трогала?

– В ванну свалила.

Олег застонал. Дина склонилась над ним, подняла волосы, в одном месте намокшие от крови и закрывающие висок.

– Голова вроде цела. Принеси мокрое полотенце… Это не нож. Что-то тонкое, круглое. Отвертка, что ли. Или женский каблук.

* * *

Сергей вернулся из Александрова вечером, а утром, проверив запись больных, сдававших анализ в лаборатории, и обнаружив там Веру Козлову, поехал к Павлу Ивановичу. И сразу понял: что-то случилось. Павел Иванович встал ему навстречу, протянул руку, вежливым жестом пригласил сесть.

– Сейчас ты, конечно, начнешь порочить доброе имя МВД, но мы на самом деле ни при чем. Нет больше на этом свете твоего доктора. Позвонили вчера из салона Чеберяк, сказали, что нашли его повесившимся в сауне. Ремень от брюк к душу прицепил и того… Эксперты нашли у него в крови вино, снотворные препараты, следов насилия нет. Девки, которые с ним там кувыркались, говорят, что он всегда таблетки вином запивал. Для кайфу, мол.

– Раису допросили?

– Да. Она сама вызвалась показания дать. Говорит, извините, что я опоздала. Доктор вроде приехал к ней, сказал, что у него неприятности, и попросился пожить в салоне несколько дней. По словам Раисы, она не сразу хитростью у него выпытала, что он человека убил. Говорит, тот его преследовал, подстерегал и хотел ограбить.

– Вот сука!

– Кто? Покойный или Раиса Чеберяк?

– Думаю, оба. Это что ж значит, все оборвалось?

– Не знаю. Будем искать. Будем, конечно, эту Чеберячку проверять. Ну и описание девицы у нас есть. Это направление. Тем более что она скрылась.

– Павел Иванович, а ты уверен, что он сам повесился?

– Нет, конечно. Но сделано очень аккуратно, если не сам. Если бы доказать, что это убийство, мы б Чеберячку прижали. Может, она так свои дела спрятала.

Павел Иванович поднял трубку зазвонившего телефона:

– Слушаю. Добрый день, Дина. Ты вовремя. Дружок твой как раз появился. Что? «Скорая» была? Если состояние не очень опасное, пусть нас дождутся. Мы едем. – Он положил трубку и сказал Сергею: – События развиваются, старик. Кто-то искалечил Олега Федорова. Причем, что характерно, все тело в ранах, а одежда цела.

* * *

Когда приехала «Скорая», Дина поднялась к себе и позвонила Валентине Петровне: «Я к вам еду».

Обстановка в доме ребенка была возбужденно-радостной, словно в праздники или дни рождения. Воспитатели и няни тащили игрушки, конфеты, пирожные и фрукты вернувшемуся из больницы Ване. После обеда в игровой комнате поставили журнальные столики, разложили угощение. Виновник торжества сиял и смотрел на всех преданно и ласково.

– Ну, ты посмотри на него! – Валентина Петровна взяла Ваню на руки. – Ты такого золотого ребенка видела когда-нибудь? Такого принца распрекрасного?

– Равных ему нет, – авторитетно заверила Дина и протянула к мальчику руки.

Он охотно пошел к ней. Целуя круглую пушистую головку, Дина с наслаждением вдохнула нежный детский запах.

– Я тоже кое-что принесла. Фрукты и конфеты оставила на кухне, а вот одного зверя сейчас вручу Ванечке. – Дина поставила мальчика на пол и достала из большого пакета белоснежного пуделя в натуральный размер – английскую коллекционную игрушку.

– У-у-у! – обрадовался Ваня. – Босака!

Валентина Петровна смахнула слезу.

– Как подумаю, для чего наше дитя там держали, в том страшном доме, сердце останавливается. Что-нибудь узнали про тех извергов?

– К сожалению, главный подозреваемый, тот, за кем следили, повесился. Или его повесили. К сожалению для следствия. Они сразу его не брали, чтобы проследить всю цепочку. Но кое-какие соображения есть. Описание одной похитительницы удалось составить. Так что будем надеяться… Валентина Петровна, а сегодня Иры Козловой нет на работе? Я ее нигде не встретила.

– Ой, тут такое. Ирочка сегодня вечером должна была прийти. Но она только что, перед тобой, прибежала в страшном виде. Все лицо разбито. Напали на нее какие-то хулиганы. Сумочку вырвали, избили, но ей удалось вырваться. Я хотела «Скорую» и милицию вызвать, но она попросила: пока не надо. Хочет немного отлежаться. Ей Катя все замазала, а потом в милицию заявим. «Скорая» уже не нужна.

– Нельзя ее проведать?

– Зачем? Пусть поспит… Ну, если ты хочешь, пошли, я спрошу у нее. Она в изоляторе лежит. Там сегодня детей нет.

Дина постояла в коридоре, пока Валентина Петровна говорила с Ирой. Валентина Петровна вышла и шепотом сказала:

– Она не спит. Я сказала, что ты хочешь ей помочь. У тебя же знакомые в милиции. Чтоб не формально к ней отнеслись. Заходи, а потом ко мне возвращайся. Чаю попьем с тортом. У нас их сегодня четыре.

Когда Дина вошла в изолятор, Ира лежала к ней спиной. Петренко подошла на цыпочках к кровати и дотронулась до плеча девушки:

– Ирочка, это я, Дина, проведать тебя пришла.

Ира повернулась. Дина вздрогнула. Тонкое бесцветное лицо девушки превратилось в нечто невообразимое. Опухшее, в синяках и кровоподтеках, это было не лицо, а страшная маска.

– Ира, расскажи мне, как все произошло. Где? Ты запомнила нападавших? Сколько их было?

– Вам очень интересно? – недружелюбно отреагировала Ира.

– Интересно в том смысле, что я хочу тебе помочь. Валентина Петровна сказала, что вы хотели в милицию обратиться. Я могу это сделать. У меня там есть друзья.

– Повезло мне. Никогда не видела ментовскую подружку.

– Ты странно со мной разговариваешь. Видимо, плохо себя чувствуешь. Но я к тебе вообще-то по делу пришла. Не знала, что с тобой такая беда приключилась. Сможешь поговорить со мной немного?

– В чем дело?

– Да так. Я у многих спрашиваю. Понимаешь, нашла я одну фотографию. Старый снимок девочки. На кого-то она мне кажется похожей, а на кого – не пойму. Посмотришь?

– Давай.

Дина протянула Ире фотографию, найденную у Степана. Та взяла ее, посмотрела и вдруг резко села на кровати.

– Что это? Кто ее раскрасил? Зачем?

– Это я. Совершенно бессознательно. Знаешь, смотрела на снимок и вдруг вспомнила одну знакомую. Она, естествено, взрослая, блондинка, с ярким гримом.

– Что за знакомая?

– Ее Сандра зовут, не знаешь?

– Откуда мне знать.

– А девочку эту знаешь? Посмотри внимательно.

– Чего мне на нее смотреть. Первый раз вижу. – Ира вернула Дине снимок.

– Почему-то мне кажется, что не первый. Слишком много вопросов ты задала, увидев фото, которое тебе ни о чем не говорит. Не подумаешь?

– Да пошла ты. Я спать сюда пришла. Мне успокоительное дали. Директора, что ли, позвать, чтоб тебя вывели?

– Не надо. Я сама уйду. Просто мне кажется, что на снимке дочка Олега Федорова. Внебрачная. Точнее – добрачная.

Ира вскочила, подбежала к двери и закрыла ее на задвижку.

– Ты кто такая? Зачем ко мне пришла? Говори, что надо, а то…

– Угрожаешь? Почему? Разве фото имеет к тебе отношение? Или ты Олега Федорова знаешь?

– Да я понятия не имею, о чем ты тут бормочешь.

– Серьезно? Знаешь, я иногда принимаю участие в показах моделей. И легко могу представить, как выглядит женское лицо до макияжа и после. Иногда результат просто неузнаваемый. Есть лица, созданные для грима. Он ложится на них, как на чистый лист. У тебя именно такое лицо.

– Ну и что?

– Я видела Сандру с Олегом Федоровым, а тебя с его племянником, Егором. Помнишь, ты приходила? Олег еще в тот вечер напился? Я долго думала, кого Сандра мне напоминает. А потом благодаря этому снимку поняла. Она никого не напоминает. Просто это один человек – блондинка Сандра и серая мышка Ира Козлова. Думаю, если поискать в твоей квартире на улице «Правды» или на Щелковском шоссе, там найдутся парики и контактные линзы. Шубы, туфли на высокой шпильке… Я видела сегодня утром Олега.

Ира метнулась к Дине, легко бросила ее на кровать и сжала шею.

– Кому еще ты рассказала это? – Колено Иры больно давило живот.

– Никому, – прошептала Дина. – Отпусти, что ты делаешь? Сюда сейчас войдут.

– Не войдут. Пока ты, сучонка, не скажешь, почему шпионила. А можешь и не говорить. Все равно тебе не жить больше. Говоришь, Олега видела? Понравилось зрелище? Ты еще лучше будешь.

Дине не хватало воздуха, страшно болело горло, она попробовала отодрать руки Иры от шеи, но они показались ей железными. Господи! Глупость наказуема. Ясно же было: это маньячка! Убийца. Ей безразлично, что будет потом. У нее глаза сияют безумным торжеством!

– Ты не знаешь, – прохрипела Дина из последних сил почти беззвучно. – Твоя мать повесилась.

– Что ты сказала? – Руки Иры ослабили хватку. – Ты знаешь мою мать? Кто она? Говори!

– Вера Козлова из Александрова. Она повесилась… Но ее спасли.

В дверь постучали.

– Подождите, – спокойным голосом произнесла Ира. – Мы разговариваем. Нам заявление в милицию написать надо.

В дверь продолжали стучать.

– Ира, открой сейчас же! – требовал голос Валентины Петровны.

– Я пока не могу. Чуть попозже.

Она дернула Дину к себе и, схватив ее за волосы, туго накрутила их на руку:

– Попробуй только крикнуть. Сразу убью. Говори, что ты знаешь про мою мать.

– Я знаю, что Вера Козлова приезжала в Москву двадцать шестого октября, потом вернулась в Александров, повесилась, но ее успели снять и отвезли в больницу…

В это время дверь с шумом распахнулась, стремительно влетевший Сергей заломил Ире руку. За ним вошел Павел Иванович. Валентина Петровна потрясенно замерла на пороге.

– Ирина Олеговна Козлова, вы задержаны по заявлению Олега Федорова, которому вы признались в убийстве его дочери Марины. Вы также подозреваетесь в похищении детей с целью продажи.

Дина с трудом поднялась и достала из кармана куртки маленький диктофон.

– Вот, Павел Иванович. Она призналась в том, что изувечила Олега. Что она Сандра.

Комната поплыла у Дины перед глазами. Очнулась она на улице, когда Сергей укладывал ее на заднее сиденье своей машины.

– Только не в больницу, Сереженька. Давай домой, к Топику, он один.

– Раньше надо было думать о Топике! – взорвался Сергей. – Дуреха набитая, недодушенная. Кто тебе разрешил общаться с этим монстром? Ладно, только не вздумай реветь. Едем к твоему Топику. Если понадобится, я врача туда привезу.

Глава 36

Ребенок, найденный Алесандром Сергеевичем в сугробе, оказался трехмесячной девочкой. Поймав случайную машину, хирург пообещал водителю любые деньги, если тот быстро домчит их в его клинику. Он всегда держал там небольшую сумму в сейфе. В клинике, ничего толком не объяснив, он собрал на консилиум всех специалистов. Пульс у девочки еле прощупывался, сердцебиение было очень слабым, ножки и ручки отморожены. Но она была в сознании и молча таращила синие глазки. Когда врачи пришли к выводу, что жизни девочки ничего не угрожает, Александр Сергеевич позвонил жене.

– Лидочка, я на работе. Потом все объясню. Приезжай поскорее. Ну, пожалуйста, соберись. Это важно.

Лида обнаружила мужа в отдельной палате, где он сидел у кроватки спящего грудного ребенка. Он повернулся, и Лида поразилась тому, какое у него взволнованное, растроганное лицо.

– Ты представляешь, это девочка. Я нашел ее в лесу, в сугробе. Она пролежала не меньше четырех часов. Но она жива. Даже воспаления легких нет. Ее покормили смесью, и девочка спит. Слышишь, как посапывает?

– Но чья она? Где ее родители?

– Милиция проверяет, есть ли заявления о пропаже подобного ребенка, – погрустнел он. – Но мне сказали: вполне может быть, что от девочки избавились. Так бывает.

– Ну и что?

– Лида, это знак. Чудо! Я ушел сегодня, чтобы… Чтобы все закончилось. И вдруг дитя! Диво! Я думаю, кто-то послал нам спасение. Посмотри, какая она красивая. Она похожа на тебя.

– Я не такая красивая, – улыбнулась Лида, несмотря на то, что подбородок у нее дрожал. – Я все поняла утром. Твои ключи в прихожей… Ты считаешь, у нас может что-то измениться? Мы сможем вырастить ребенка? Но если найдется мать…

– А мы все равно будем где-то рядом. Понимаешь, трехмесячные дети не ходят погулять по лесу. Их или бросают, или забывают, или дают возможность украсть их негодяям.

– Ну, ты уже все решил, ты отказал матери в понимании. Что ж ты с ней сделаешь, если она найдется? Пойми: мы этому ребенку – никто.

– Я все понимаю. Просто не хочу никому ее отдавать. Лида, я такое испытал, когда она шевелилась и кряхтела у меня на руках. Я загадал: удастся ее спасти, мы будем еще счастливы.

– Давай ждать, – придвинула к себе стул Лида.

Они ждали несколько дней. Лида уезжала на ночь домой, а Александр Сергеевич оставался в клинике. А потом ему позвонили и сказали, что о пропаже грудного младенца в последние три месяца никто не заявлял. Лида пришла в себя первой, уверенно подошла к кроватке, умело взяла на руки ребенка и прижала к себе движением собственницы.

– Как ее назовем? – спросила она у мужа.

– Алиса, – не задумываясь, ответил тот.

– Конечно, – засмеялась Лида впервые за последние годы.

* * *

Утром Павел Иванович дал Сергею и Дине почитать протокол допроса Козловой. Факт убийства она отрицала. Рассказала многое. В основном страшные, циничные вещи. Участие в похищениях детей признала после того, как ее опознала Ольга из детской поликлиники, доверившая ей ребенка. Увидев фотографию Андрея Ильича, Ирина показала, что действовала по сговору с ним. Якобы он с ней и расплачивался. Назвала адрес дома в Мамонтовке и сообщила, что передавала детей немой старухе Антонине, которая смотрела за ними.

– Отвечает она, как нормальная. Подтверждает лишь то, что следствию уже известно. Никаких других имен, адресов, сведений не назвала, – отметил Сергей.

– Да, крепкий орешек. И все-таки мне кажется, что, когда Ирина хохочет и закатывает истерики, она не косит.

– А когда она впадает в истерику? – поинтересовалась Дина.

– Когда разговор касается Олега Федорова и его семьи.

– Да, это, конечно, больное, – заметил Сергей. – А почему она сказала Олегу, что убила Марину?

– Говорит, хотела сделать ему больно.

– А чтоб было еще больнее, стала молотить по нему каблуком. Логично. Может, она кого-то наняла?

– Может, но не говорит об этом.

– Но она признала, что была тем утром в квартире?

– Сказала, что могла быть. Зашла, мол, на всякий случай. Вдруг Олег дома.

– Нет! – воскликнула Дина. – Это неправда. Она знала его расписание. А на звонке на двери обнаружили ее отпечатки, вообще есть ее следы в квартире Федоровых?

– Жду заключения экспертизы. У них не только отпечатки пальцев, но и следы обуви, не принадлежащие никому из семьи, какой-то ворс прилип к шее убитой девочки, есть волос, по длине – женский. Поедем сегодня переворачивать обе берлоги этой Сандры, чтоб ей пусто было.

* * *

– Дина… – Глаза Сергея были почти круглыми от переживаний и чувства вины. – Ложись в постель. Я тебе лекарство дам. На тебя смотреть страшно.

– Умереть можно от твоей деликатности. – Дина с тоской посмотрела в зеркало в прихожей. Лицо бледно-голубое, под глазами фиолетовые тени, на шее жуткие синяки. – Думаешь, мне не страшно смотреть на себя? На эти останки? Я жертва собственной неспособности найти общий язык с простой маньячкой!

Дина без толку походила по квартире. Поймав тревожный взгляд Топика, смущенно закутала изуродованную шею пуховым платком. Затем накапала в рюмку корвалол, глотнула две таблетки успокоительного и легла на диван с мокрой тряпкой на лбу.

– Ой, даже не знаю, почему мне так тошно. Одно дело – строить предположения вдали от потенциальных преступников. И совсем другое – получить подтверждение им при прямом, тесном контакте. Дело даже не в том, что у этой девки железные руки. Понимаешь, я чувствую себя обожженной. В ней горит адский огонь.

– Ты еще не начала ее жалеть? – ехидно спросил Сергей.

– Да ты что! Убийцу ребенка! Ты мне только скажи: я зря рисковала, записывая разговор с Сандрой на диктофон? Вы уже все узнали от Олега?

– Такие вещи лишними не бывают, – авторитетно заверил Сергей. – От того, что она говорила Олегу, эта Сандра Коза с легкостью может отказаться. А из записи диктофона совершенно понятно: она сама признается, что изувечила Олега. Она отреагировала на фотографию, не отрицала, что с помощью грима играла роль другого человека. Кстати, идея со снимком просто гениальная.

– Спасибо. Кстати, ты не написал в протоколе допроса, куда она эту фотографию повесила? На почтовый ящик Олега?

– Ну конечно. Если б узнала, что Степан ее снял, ему бы не поздоровилось.

– Сережа! Ему и так не поздоровилось!

– Да. Ну, что ты так остро на все реагируешь?

– Я ужасно на все реагирую… А если бы она и мне сказала, что убила Марину, это что-нибудь дало?

– От любого признания можно отказаться, если у следствия нет железных доказательств. Так что ее признание в убийстве – сейчас дело второе. Экспертиза сверит отпечатки, следы, ворсинки, волос. После этого получить от нее признание и узнать, где орудие преступления, – дело техники. К тому же есть свидетельство бабки, что она была в доме в то утро.

– Ты абсолютно уверен, что Ира убила?

– Конечно. Она существо дикое, порочное и безумное.

– Считаешь, она сумасшедшая?

– Ну, я не удивлюсь, если врачи признают ее нормальной. Нет силы разрушительней, чем злоба. А эта девица заполнена ею под завязку. Она ненавидела отца, его детей, но и всех остальных людей и других детей – не меньше. Каким, сволочь, бизнесом занялась! Ей, наверное, и мать не жалко.

– Жалко. Она очень испугалась, когда услышала, что мать повесилась. А ты своему заказчику сказал, что убийцу нашли?

– Нет пока. Подожду результатов экспертизы.

– Сережа, ты гонорар с него не бери. Скажи, что ввиду особой трагичности ситуации расходы на следствие оплатит фонд защиты семьи. Тамара завтра же переведет оптимальную сумму на твой счет.

– Да брось ты! Это я тебе заплатить должен!

– Ну, нашли время гонорары распределять. Короче, как я сказала, так и будет. Ты меня не раздражай. Во мне, может, сейчас вера в людей возрождается.

Дина встала, потрясла головой:

– Вроде мозги встали на место. Давай-ка кофе попьем. Я блинчики на кефире сделаю.

На кухне Дина по привычке остановилась у окна, разглядывая двор.

– Наташа Борисова уезжает. Скоро Неделя высокой моды в Париже.

– Ты тоже решила поехать?

– Ричард меня пригласил. Он хочет, чтоб мы католическое Рождество провели в Париже. Но я побуду здесь еще пару дней. Потом переберемся с Топиком домой. А на Рождество, может, и полетим в Париж.

– Так зачем тебе сидеть здесь еще пару дней? Давай я вас прямо сегодня и перевезу.

– Ужасно этого хочу, но не могу так сразу. Знаешь, Вера в очень трудной ситуации. Нина… Вот Наташа уехала. Я буду считать себя предательницей… Ой, телефон звонит в сумке в прихожей. Сережа, возьми.

Кольцов возвратился после разговора, попил воды из-под крана, закурил и лишь потом произнес:

– Это Паша. Сказал, отпечатков Ирины нет. Следы не ее, волос тоже, ворс не совпал ни с одной вещью в ее двух квартирах.

– Так. С ней больше не разговаривали?

– С ней невозможно говорить. Она безумно хохочет.

– Но ее не выпустят?

– Да нет. Похищение детей, нанесение увечий… Только следствие по похищениям – дело длительное. Пока будут искать других фигурантов, доказательства, она может нанять адвоката и добиться освобождения под залог. Ну и под подписку о невыезде, разумеется.

– Мне надо поспать. Потом подумаю. И еще нужно поговорить с Александром Васильевичем… А ты предполагаешь переехать. А я говорю: будущее откладывается.

* * *

Не успела Валентина Петровна прийти в себя после ареста Иры Козловой, как ей позвонили из Италии и сообщили: формальности улажены, семья Кармелло Тартины выезжает за своей дочкой Ариной. Может, это и к лучшему. Приятные хлопоты – возможность отвлечься от мрака, который надвинулся на дом ребенка. С утра сотрудников будут вызывать к следователю для того, чтобы восстановить действия Козловой в ночь похищения Вани. Очные ставки, то да се… И Валентина Петровна решила объявить аврал на ночь глядя. Устроить генеральную уборку и подготовку приданого Арине.

– Ну какое приданое, Валентина Петровна? – спрашивала Нонна Павловна. – Это ж миллионеры. Они ей золотые наряды привезут.

– Это их дело. А наше – приготовить приданое. Не с улицы ребенка берут. Не абы кого. Ты подумай: они по всему миру себе дочку искали. Самую лучшую. А нашли у нас.

К утру дом блестел. Чисто вымытые, нарядные дети сияли. Арина до приезда родителей бегала в трусиках и маечке, но через каждые пять минут влетала в кабинет Валентины Петровны потрогать пальчиком розовое платье, все в оборках и бантах.

– Иди, я тебя причешу, – позвала ее Валентина Петровна.

Она расчесала волнистые темные волосы девочки, уложила по плечам, а вверху собрала их и закрепила заколкой в виде темно-красной розы. Валентина Петровна давно купила ее для этого случая. Закончив, показала Арине зеркало. И когда та стала вертеться перед ним и смеяться от избытка чувств, Валентина Петровна вдруг увидела на пороге Ваню. Он смотрел на происходящее напряженно, тревожно, с выражением полной заброшенности. Поймав взгляд Валентины Петровны, мальчик молча повернулся и ушел.

– О господи, – почти застонала она. – Он все понимает.

Кармелло еще больше поправился, а Мария очень похудела от переживаний и ожидания. Супруги обнимали сотрудниц дома ребенка, как близких родственников. С усыновителями приехали симпатичная итальянка средних лет – няня – и несколько слуг. Они внесли большие чемоданы. Один с вещами для Арины, остальные – с подарками другим детям.

– Какие молодцы! – восхитилась Валентина Петровна. – Девочки, доставайте подарки, несите в игровую комнату. А то другие малыши переживают, когда за кем-то приходят родители.

Глава 37

Когда взрослые вошли в игровую, дети зачарованно рассматривали новые чудесные игрушки. Но гостей заметили и уставились с любопытством.

– Арина, – негромко сказала Мария и сделала шаг вперед. Девочка встала, но не сдвинулась с места. Черные глаза стали совсем огромными на бледном личике.

Валентина Петровна подошла к ней и склонилась к уху:

– Подойди, поздоровайся. Это твои папа и мама.

Арина прерывисто вздохнула, на мгновение зажмурилась и вдруг побежала, уткнулась Марии в колени и тихо произнесла: «Мама». Обезумев от счастья, Мария прижимала ее к груди, осыпала поцелуями и бормотала ласковые слова по-итальянски. Кармелло вытирал платком слезы. Дети забыли об игрушках и не сводили с них глаз, когда все направились к двери, Кармелло пропустил женщин вперед, но сам не успел выйти из комнаты. Большой палец его руки оказался в ладошке белокурого малыша с большими темно-серыми глазами. «Папа», – прошептал он. В кабинет главврача Кармелло вошел с мальчиком на руках.

– Переведите, что я без него не уеду, – сказал он переводчику.

– Ваня. Это наш Ванечка, – бросилась к ним Валентина Петровна.

Они улетели на своем самолете через неделю – Кармелло, Мария, Арина и Ваня Тартина.

* * *

Дина не обнаружила Александра Васильевича ни по его домашнему телефону, ни на кафедре. Не было его и в Бюро судебно-медицинской экспертизы. Дина в нетерпении ходила по комнатам, чувствуя, как ее охватывает отчаяние. Идей не было. Мысли покинули ее несчастную голову, как недостойное место обитания. Во двор она не выходила из страха встретить Веру. Ну что она может ей сказать? Если Ира Козлова не убивала Марину, стоило ли ворошить эту страшную кровосмесительную историю? Может, Олегу удалось бы скрыть ее от Веры? По крайней мере, она не стала бы достоянием гласности.

Когда в дверь позвонили, Дина не сомневалась, что это Вера. Впустила ее, провела на кухню, включила чайник и поставила чашки для кофе.

– Что ты мучаешь меня, Дина? – Вера говорила с трудом, губы были искусаны, глаза воспаленные, больные. – Она убила Марину? Дочка Олега?

– Дело в том, что Ира это отрицает, а улик на нее нет. Пока.

– Но она же Олегу сказала.

– А на допросе отказалась. Говорит, просто хотела причинить ему боль.

– Лучше бы она его убила.

– Ты с ума сошла. Не говори так. Олег – жертва. Ты же понимаешь.

– А как нам с этим жить дальше?

– Во-первых, скажи, как он сейчас? Как его здоровье?

– Печень она ему проткнула. Ну и прочие раны. Как живет?.. Ужасно.

– Значит, полежит еще в больнице. По-моему, сейчас нужно одно: помочь ему выкарабкаться. А потом все как-то само собой решится. По обстоятельствам.

– Если она отрицает, что убила, то почему сказала ему об этом? Откуда узнала?

– Ну, Вера! Из газет. От него. От Егора. Она ведь Олега со всех сторон пасла. Для того и Егора заморочила, чтобы информацию получать, ближе к Олегу быть.

– Но если не она убила, в чем же тогда состоял ее план мести?

– Заставить его совершить с ней кровосмешение, а потом все открыть, чтобы он ужаснулся содеянному.

– Но ты же говорила, что у нее оказалось наше брачное свидетельство. Что она половину его в туалете повесила на автостоянке.

– Мы так думали. Искали у нее метрику Марины, но не нашли. А она это так объяснила: зашла к нему на работу, увидела свидетельство в туалете, разорвала пополам. Половину унесла с собой. Чтобы воспользоваться им во время… издевательств, которые она устроила. Знаешь, когда у человека такие иезуитские мозги, он способен на что угодно… Верочка, – Дина взяла ее за руку. – У этой Ирки-Сандры, какая ни есть она сумасшедшая сволочь, в жизни все черным-черно. Мне Сергей рассказал, где и как она жила. Мать у нее недавно повеситься хотела, СПИД у нее.

– Мы им сейчас сочувствовать будем?

– Да нет. Что ты. Просто жизнь ужасна. Ищешь палача, а находишь тоже жертву. Я к чему. Ты постарайся, перестань ненавидеть Олега. Твое отношение может стать для него последней каплей. Понимаешь? Не нужно больше потерь.

– Ира точно его дочь?

– Она в этом уверена, ее мать тоже. Олег – не очень. У нас есть хороший эксперт. Он проведет экспертизу ДНК. Чтоб не было вопросов.

– Ладно. Пойду. Курицу купила, хочу бульон ему сварить. Мужу своему расчудесному, родной дочерью осчастливленному и ее каблуком проткнутому. Положила курочку в кастрюлю с водой, три раза газ зажигала и выключала. Не могу себя пересилить. Нет у меня нервов супы ему варить.

– Пойдем вместе. Я помогу. – Дина ухватилась за возможность сделать что-то полезное. – Мы еще мусс клубничный приготовим. У меня в холодильнике замороженная клубника есть, сливки, манка. Да и тебе это понравится.

Когда Вера открыла дверь своей квартиры, из соседней вышли две девочки. Долговязая Надя и ее подруга Катя, коренастая, с массивным подбородком и прыщами на лбу. Они молча уставились на Дину и Веру, чавкая жвачкой. Дина приветливо улыбнулась и подумала: «Ой! Ну ничего страшного. Они еще могут из гадких утят превратиться в прекрасных лебедей».

– У нее что, норковая шуба? – спросила Дина у Веры, когда они вошли в прихожую. – У этой длинной?

– Да вроде. Хотя не знаю. Живут они бедно. Отец от них уже полгода как ушел. То ли бросил, то ли пропал. От них ни слова не добьешься. Да мне это и ни к чему. Он в последнее время безработный был, из милиции его за что-то турнули. Мужик поганый. Пьющий, матерящийся, жену поколачивал. Надьку эту вроде бы любил. Она как-то хвасталась, что папа из пистолета ее учил стрелять, приемы карате показывал. Ну, ты скажи, зачем такой оглобле еще и приемы карате? И так ни один парень за женщину ее не примет.

– Да ладно. Может, похорошеет. Накрасится, оденется, шубу свою накинет – и на конкурс красоты. Кстати, может, папашка ей и подарил эту шубейку. В милиции разные люди работают. Тем более его за что-то выгнали.

Когда Дина поднялась на свою площадку, там, как маятник, шатался от окна к двери и обратно высоченный Масленников. Он был сильно взволнован.

– Дина, быстро ищите Сергея и следователя по делу Марины Федоровой. У меня очень серьезная информация. Если не возражаете, я начну, когда они приедут.

– Да, конечно. – Дина торопливо открыла дверь и стала набирать номер мобильного Сергея. – А мы пока кофе будем пить… Сережа, срочно приезжай ко мне! Если возможно, с Павлом Ивановичем. У Александра Васильевича срочная информация. Да, вот он мне подсказывает. Возьмите людей для обыска и задержания. Ждем! – Дина уставилась на Александра Васильевича. – Значит, вы мне даже не намекнете? А вы не боитесь, что я лопну от нетерпения и сойду с ума?

– Потерпите, Диночка. Давайте ваш кофе. У меня было несколько трудных дней.

Когда все собрались, Александр Васильевич достал из портфеля блокнот и стал рассказывать. Прежде всего он ознакомился с делом об убийстве Саши Петрова, закрытым за недостаточностью улик и отсутствием свидетелей.

– То есть дело было заведено по факту увечья, приведшего к летальному исходу. Представляете, удар ножом в сердце. Кровь, крики, возня, топот, перемещения. Нападавший явно был намного взрослее и сильнее Саши. Маловероятно, что они находились на школьном дворе только вдвоем. И никто не видел, как Саша туда пошел, с кем. Я взял под расписку материалы следствия в бюро. В общем, это настоящий фабрикат. Я не стал поднимать шум, вернул все назад. Нашел следователя, эксперта, бывших на месте преступления и осматривавших тело мальчика после смерти. В общем, у них все было. И свидетели, и отпечатки, кровавый след мальчика вел к дороге, и его одежда. Когда Евгений Леонидович узнал, что в деле появилось другое заключение, он оригинал своего припрятал. Это очень профессиональный эксперт, мы по многим делам вместе работали. Он знает, что рано или поздно все становится явным. Закрывалось дело по звонку из Главного управления. Видимо, вас, Павел Иванович, интересует фамилия звонившего. Я назову ее со временем. Пока это не моя тайна.

В общем, материала много. Постараюсь говорить коротко. В заявлении матери погибшего названы два его одноклассника, с которыми Саша и пошел на школьный двор. Позвонил он ей часов в восемь. Сказал, что они там играют с ребятами. Пришли старшие мальчики и две девочки из соседней школы. В половине девятого мама сама ему позвонила, велела идти домой. Он сказал, что уже идет. В десять она побежала на школьный двор, было уже темно, она никого там не нашла. Видимо, Саша как раз полз к воротам, а мать вошла через другую калитку. После десяти его нашла прямо на дороге женщина из соседнего дома, вызвала «Скорую», сама отвезла его в больницу, в машине Саша сказал, как его зовут и где он живет. Говорил шепотом. Умер на операционном столе. В это время мать Саши уже вместе с отцом нашли тех мальчиков, с которым он ушел на прогулку, – Игоря Серегина и Алешу Васильева. Те были дома и страшно напуганы. Короче, не сразу, а после того, как их потрясли, они сказали, что на школьный двор приходили старшеклассники из соседней школы, и среди них Надя Кулик, «дочь мента», как ее называют местные ребята. Этот мент – Петр Кулик, капитан МВД, уволенный из рядов милиции вскоре после того случая за угрозы семьям потерпевших. На самом деле он жестокий подонок, садист, в прокуратуре на него есть масса жалоб: свидетелей задерживал для допросов на ночь (!), истязал, насиловал, грабил. В основном молодых. Мальчиков и девочек. От него давно пытались избавиться, но у него был покровитель. Дочь свою обучал разным приемам борьбы с пяти лет. Бывшие сослуживцы говорят, что приводил дочь в спортзал, та плакала, он ее избивал, натаскивал, как бойцового пса. Агрессию развивал. Оружием Надя со временем научилась владеть не хуже, чем он. А среди ребят прославилась тем, что всегда гуляет с ножом! Очень любит пугать маленьких, издеваться. В тот вечер она с подругой Катей Дугиной и парнем из их класса Вельским (он после этого перевелся в другую школу) принесли на школьный двор пиво и водку. Выпив, стали приставать к малышам. Отобрали у них деньги, потом Надя отобрала у Саши мобильный телефон и велела сбегать домой и взять у матери пятьсот рублей. А то, говорит, отрежу уши Игорю и Алеше. Саша стал кричать. Надя ударила его ножом. Потом они вытащили Игоря и Алешу со двора, и Надя предупредила: если хоть слово скажете, убью обоих.

После того как мать Саши дала показания следствию, капитан Кулик устроил настоящий террор по отношению к трем семьям – Петровых, Серегиных и Васильевых. Угрожал убить детей. Никто не сомневался, что так оно и будет. Потому Сашина мать сама отозвала свои показания. Я нашел ее. Подстерег у дома. Она ничего, конечно, не боится и не боялась, но говорит: «Моего мальчика не вернешь, а быть виновной в гибели других детей я не хотела. Все равно убийцам ничего не будет. Я имею в виду этого мерзавца-милиционера и его дочь».

А теперь самое главное. Семейство Кулик проживает по месту своей прописки… в этом доме. В квартире по соседству с Федоровыми.

Павел Иванович и Сергей резко поднялись.

– У меня еще кое-что, – произнес Александр Васильевич. – С этим можно особенно не спешить. Но… похоже, я знаю, где искать тело пропавшего полгода назад Кулика. Отец Саши за день до своей смерти не ночевал дома. Сказал жене, что съездит в их домик в деревне под Волоколамском. Вернулся утром с инфарктом. Успел ей сказать только: «Я свое сделал, Лилечка. Девчонку не смог убить, а этого мерзавца – ее отца – больше нет».

Глава 38

Надю задержали, когда она возвращалась из школы домой. Во время обыска в квартире обнаружили тайник – надорванный линолеум под сервантом. Там было несколько мобильных телефонов, куча детских золотых сережек, часов, конверт с деньгами (полторы тысячи долларов), дорогое кольцо с аметистом. Под диваном, где она спала, в ящике для постели нашли новую норковую шубу. Во время задержания, обыска, оформления девочка оставалась совершенно безучастной. Но показания стала давать сразу, рассказывая о чудовищном преступлении такими обыденными словами, как будто ее спросили: «Как вы провели выходные дни?»

У Александра Васильевича, присутствовавшего на допросе, были совершенно белые губы. Сергей постоянно выходил покурить в коридор, где неприкаянно металась Дина.

– Расскажите в точности, как наносили удары, в каком порядке, – велел Павел Иванович.

Надя рассказала. Все совпало с результатами экспертизы.

– Второе орудие преступления – скальпель – у вас было с собой?

– Да.

– Вы его постоянно носили, как и нож?

– Нет, скальпель мне дала заказчица.

– Зачем?

– Чтобы голову отрезать.

– Где орудия преступления?

– Я их замотала в шарф, добежала до одного магазина, под крылечко сунула.

– Как познакомились с заказчицей, имя, фамилия ее?

– Не знаю, как ее зовут. Это она меня нашла. Подвалила как-то к школе на машине, темно-зеленой такой. Я, говорит, слышала, ты стрелять умеешь и с ножом обращаться. Заработать хочешь? Я говорю: «А че делать?»

– Она, сказав про умение обращаться с ножом, имела в виду случай с нанесением смертельного увечья Саше Петрову?

Надя вдруг побагровела.

– А че это? Папа сказал, что дело закрыли.

– Как закрыли, так и откроем. А про папу забудь. Самой придется отвечать.

– Разрешите, Павел Иванович. – Александр Васильевич близко подошел к Наде, пытаясь что-то прочитать в ее бесцветных и бессмысленных глазах. – Ты у нас убийца с опытом, а девочку как-то чересчур изуродовала. Ты не слишком старалась за шубу эту поганую?

– А че старалась… Просто злость взяла. Открыла мне дверь, глазки свои вылупила, вся такая. Да я терпеть таких не могу. Ох, маменькина, папенькина дочка, красавица, деточка, отличница. Да подумаешь. У них еще одна похожая…

– Хватит! – у Александра Васильевича дрожал подбородок.

– Да, – поморщился Павел Иванович. – Поганое ты существо. Поехали дальше. Заказчицу опознать можешь?

– А че ее опознавать. Да она меня несколько месяцев обхаживала. В ресторан возила, кольцо купила. Кольцо это – подарок, оно не за девчонку. Его же не отберут?

…Ирина долго собирала информацию о ближайшем окружении семьи Федоровых. Продумав до мелочей план мести, она поняла, что сама убить ребенка не сможет. Надя для этой роли подходила идеально. Козлова представилась Сандрой и пообещала ей две тысячи долларов и норковую шубу. Кате за прикрытие – тысячу. Подруги сразу согласились.

Двадцать пятого октября Надя встретила во дворе Марину и сказала ей, что приглашает завтра утром к себе на день рождения. Марина улыбнулась и кивнула. Позже Вера вспомнила, что нашла у зеркала куклу Барби, завернутую в белую бумагу и перевязанную ленточкой. Видимо, дочка купила ее накануне по дороге из школы, приготовила соседке подарок. Надя сказала, что зайдет за ней, когда торт купит. Так Марина открыла ей дверь. Обрадовалась и повернулась к Наде спиной, чтобы взять подарок и ранец. Тут Надя нанесла первый удар ножом. Девочка упала, не успев закричать, только тихо застонала. Кулик ударила еще раз, потом потащила ее в комнату, бросила на кровать и стала наносить удар за ударом, пьянея от вида крови. Потом легко перерезала тонкую шейку острым скальпелем. Вспомнила про шкатулку с документами – Сандра сказала, где та стоит. Быстро открыла, нашла нужные, схватила и две тысячи, которые лежали сверху. Но потом вспомнила, что Сандра велела ничего не воровать, и положила деньги обратно. Выскользнула из квартиры, спустилась по лестнице вниз, добежала до маленького магазина и сунула под крылечко завернутые в шарф нож и скальпель. Потом вернулась домой, где ее ждали Сандра и Катя с бутылкой шампанского и тортом. Убийца передала Козловой бумаги, затем они втроем выпили за Надин день рождения. Она получила свой гонорар, Катя – свой. Козлова ушла. Потом домой пришла Вера. Когда она кричала в своей квартире, когда появилась милиция, «Скорая» и весь дом оцепенел от ужаса, две подружки безмятежно выпивали, закусывая тортом.

На очной ставке с Ириной Козловой, она же Сандра, Надя все в точности повторила. Козлова слушала молча, не сводя с подельницы презрительного взгляда. Когда та закончила, Козлова плюнула на пол и прошипела: «Мразь тупая. Мы еще встретимся».

Орудия преступления нашли. На них сохранились частички крови Марины, отпечатки пальцев Нади. Ворс в ранах ребенка остался от ее шарфа. Волос тоже принадлежал Наде, отпечатки ее пальцев были на шкатулке, следы обуви в квартире Федоровых совпали с подошвами Надиных сапог.

На очередном допросе Козлова во всем призналась и заявила, что ни в чем не раскаивается: «Он это заслужил».

В условия их с Надей договора входил пункт о том, чтобы та не выдавала заказчицу в случае провала. Ирина позаботилась о том, чтобы Наде не пришлось сидеть в тюрьме. Она выбрала день, когда ей исполнилось четырнадцать лет. В этот день подросток по юридическим нормам считается еще тринадцатилетним – то есть несовершеннолетним – и фактически не отвечает за совершенное преступление. Специнтернат – это все, что грозит Наде за два убийства.

* * *

Вечером все сидели у Дины на кухне – Сергей, Александр Васильевич, Слава Земцов. На столе булькало Динино коронное блюдо – швейцарское фондю. «Здорово», – восхитились, попробовав, мужчины и синхронно достали из сумок и карманов по бутылке коньяка. Долго молчали. Первой не выдержала Дина.

– Я не могу это осознать. Чудовищные преступницы. Та, что по закону несовершеннолетней считается, она же страшнее Ирины. Козлова все-таки не смогла ребенка убить, у нее сумасшедшая сверхидея – месть, дело всей жизни. А Надя профессионалка, натасканная с детства, тупая и бесчувственная, как бревно. И они обе выйдут сухими из воды. Одна даже сидеть не будет!

– Самые гуманные люди по крайней мере раз в жизни хотят возвращения смертной казни, – задумчиво сказал Александр Васильевич. – Кстати, в Штатах в особых случаях суд присяжных может приговорить к смерти даже подростка. Если его опасность для общества очевидна, а перевоспитание невозможно. Но этому предшествует очень серьезное изучение его головного мозга. Особенность глубинных поражений – это не болезнь, строго говоря. Это такой мозг. Есть показатель ОДП у детей – оппозиционно-демонстративное поведение. Некоторые дети склонны к насилию, агрессии, истязанию слабых. Это можно заметить уже в три года и смягчить, скорректировать воспитанием. Но с Надей все было наоборот. Ее ОДП поощрялось, поддерживалось, усугублялось. В ее присутствии отец жестоко избивал жену. Постоянно вел разговоры о том, как он истязает людей, попавших ему в руки. Да и Надю он, конечно же, не любил. Ценил, как удачный результат своих экспериментов. Но знаете, без детального исследования ее мозга нельзя поручиться, что она неисправима.

– Ничего, – пробурчал Сергей, – Козлова отсидит, достанет ее из-под земли и займется исправлением ее головного мозга. И в этом я б ей даже помог.

– Ох, Сережа. Еще не хватало. Что за шутки! Надо выбираться из этого кошмара. – Дина подошла к окну и с тоской посмотрела во двор. – Не могу туда выходить и уехать пока не могу. Вроде бы меня приговорили здесь срок отбывать.

– Рецидивистка ты моя ненаглядная, – не очень трезво умилился Сергей. – Завтра же перевезу тебя из этого крысятника под конвоем.

– Нет, – вздохнула Дина. – Я сама почувствую, когда можно уезжать. Завтра Тамара приедет с рабочими – бабе Лиде ремонт делать. Нужно узнать, как Олег, и заняться обменом их квартиры. Нельзя им здесь оставаться. С этими Куликами рядом.

– Кстати, завтра поедем на дачу под Волоколамск – искать убиенного капитана. Мать Саши Петрова сделала официальное заявление по поводу всех обстоятельств. Мы открываем дело и параллельно служебное расследование по факту его закрытия.

– Ладно. Валите уже, – вежливо сказала Дина. – Надо всем выспаться. Но каждому у себя дома. А то уснете здесь, а мы с Топиком храпа пугаемся.

Уже в прихожей она потянула Александра Васильевича за рукав.

– И все-таки объясните еще раз мне, дуре непрофессиональной, почему вы с самого начала искали отморозка?

– Не хочется обижать присутствующих, – охотно ответил тот, – но все элементарно, Ватсон. Неоправданная жестокость, отсутствие видимых мотивов. Понимаете, месть родителям ребенка – версия разумная и, как оказалось, правильная, но в этом случае такая невероятная жестокость и агрессия по отношению к девочке были необъяснимы. Я насмотрелся на жертв отморозков. И знаю, что они всегда верят в свою безнаказанность, практически никогда не останавливаются на одном преступлении и не расширяют географию. Если есть одна жертва, вторую следует искать рядом. Или наоборот: искать предыдущие. Если можно так выразиться, такие преступники ленивы. Все происходит в доме, во дворе, в школе.

– Серега, – повернулся к Кольцову Слава, – пошли повесимся? Мы этих знатоков недостойны.

– Нет, – Сергей братски похлопал Славу по плечу. – Мы рядом побудем. Мы еще можем пригодиться. Вдруг им сапоги почистить понадобится.

– Ну, если так, то конечно. Я всегда готов.

Дина все-таки вышла с Топиком погулять. Было темно и пустынно. Она посмотрела на освещенные окна, четко представляя себе, что может происходить в каждой из квартир, и вдруг почувствовала тянущую тоску, печаль. Так с ней всегда бывало перед разлукой. Она не умела расставаться с людьми. Особенно с теми, с кем связана цепью драматических событий.

Помыв и покормив Топика, Дина сделала все, чтобы крепко уснуть: горячая ванна, теплое молоко с медом, легкий роман после успокоительных капель. Но все впустую: мысли устроили коммунальную возню за каждый миллиметр ее утомленного мозга. «Вот так с ними всегда, – обреченно подумала Дина, – когда не надо». Но потом все же поймала одну за хвост. Мысль оказалась не такой уж и бесполезной. Дина взяла со столика телефон и набрала номер Сергея.

– Извини, ты не спишь? Спишь? Тогда еще раз извини. А я тут вот о чем подумала. Во время обыска у Козловой свидетельства о рождении Марины Федоровой ведь не нашли?

– Нет.

– Кстати, ты не говорил, а что там вообще нашли?

– Слушай, ты утром не могла спросить? Ну, бабки. Доллары, евро, рубли. Больше пятисот тысяч – я имею в виду только в валюте. Много золота, драгоценности, шуб не меньше пяти. Парики, линзы, косметика, духов французских – батарея… Мне что, перечислять тебе все ее трусы-лифчики?

– Нет, что ты. Просто раз свидетельство не нашли, есть еще один тайник. Я в этом уверена. Квартира опечатана?

– Пока да. Ненадолго, разумеется. Хозяева собираются туда вернуться. Ладно, я понял. Проникну.

– Я к тому, что…

– Да уж, дорогая, мне ли не понимать без слов, к чему ты клонишь. Того, что конфисковано, следствию и государству вполне достаточно. Если еще чего-нибудь наскребу, отправим Верке Козе от любящей дочки.

– А может…

– Ладно, и отвезу. Не нашли ведь еще ничего. Слушай, может, дашь мне поспать? Есть у тебя хоть сиротские вкрапления совести?

Глава 39

Утром Дина выскочила из постели, осознав, что протяжный звон, вторгшийся в ее сон, на самом деле просто звонок в дверь. На пороге стояла Шура и требовательно смотрела на нее своими младенческими голубыми глазами:

– Ты что, девка, спишь так поздно?

– Что-нибудь случилось?

– Я жду тебя на холоду уже три часа.

– А почему?

– Чаю хочу. Булка, может, у тебя сладкая есть. Мне с утра никто пожрать не дал.

– Заходи. Какие проблемы!

Дина заварила чай, достала сливки, поставила на стол масло, варенье, сыр и столь любимые старушками этого дома «Свердловские слойки».

– Ой! Че у Лидки вытворяют! Полную машину добра привезли. Окна, двери красивые. Я ей говорю: «Лидка, че это у тебя делается?» А она гордая вся. «Ремонт», – говорит. Ну, думаю, черта…

– …с два тебе. Знаю, Шурочка. Ты именно так и думаешь. Жуй побыстрее, можешь остальное сложить в пакет и взять с собой. А я спущусь, посмотрю, что привезли бабе Лиде. Там, наверное, подруга моя приехала.

– Да, баба очень видная.

– Точно.

Но не успела Дина принять душ, как позвонил Сергей.

– Я из логова Козловой. Слушай, есть. До чего криминальные мозги у девицы. Все обшарил. Хотел уже уходить. Свет выключил. Смотрю, вроде бы одна розетка лишняя, ни к чему. Красивая такая, евростандарт. Короче, это и есть тайник. В общем, тут банковские чеки на энную сумму. Нал – штук восемьдесят. Мешочек с крупными бриллиантами. Думаю, целое состояние. Но здесь специалист нужен. Ну, и метрика эта пропавшая. При ней – маленькая стертая фотография. Парень какой-то молодой. Я присмотрелся – ба, Олег Федоров лет двадцать пять назад. Да, думаю, провел парень ночь любви. Как до сих пор жив после такого безопасного секса! Тьфу, тьфу, тьфу. Это я через левое плечо. Что ты думаешь делать?

– Да вот советуюсь: мы идем на преступление или как?

– Идем. Без вопросов. Не только Олег пострадал в ту ночь двадцать лет назад. Нужно прикинуть, сколько доченьке отвесят. Там вовсю идет размотка дела о киднеппинге и продаже органов для трансплантации. Ребята Павла Ивановича отыскали в одной из больниц немую старуху. Привезла ее «Скорая» с обморожением, без документов. На одежде, под ногтями – следы копоти. В общем, та самая Антонина из дома в Мамонтовке. Ее допросили с сурдопереводчиком. Рассказала, что была приставлена к детям, кормила их, мыла, давала лекарства. Опознала по фотографиям Панина, Сандру и, как и предполагалось, Раису Чеберяк. Был обыск у нее в офисе. Раису не застали. Изъяли любопытные документы. Например, переводы крупных сумм с ее личного счета в Москве на счет израильской фирмы «Новая жизнь». Учредителем оказался Панин. В Интернете обнаружен сайт этой фирмы, на нем объявления. Они предлагают состоятельным людям разные срочные качественные операции по пересадке органов. Подключен Интерпол. Возьмут ребят с минуты на минуту. А Раису пока не нашли. За домом следят, но там, похоже, никого нет.

* * *

Раиса подошла к одному из окон своего особняка, чуть сдвинула плотную штору, раздвинула жалюзи. Сомнений нет. Следят. Как вовремя она закончила дела! Продала несколько ресторанов, клубов, казино, оформленных на подставных лиц, деньги перевела на счет в Швейцарии. Верный, проверенный в боях нотариус оформил дарственные на имя Геры – на недвижимость на Кипре, во Франции, во Флориде. Деньги, казино в Лас-Вегасе, доходные дома в Лондоне и Нью-Йорке тот получит по завещанию. Через месяц на тебя начнут сыпаться подарки, мой дорогой мальчик.

Она поднялась в спальню, зажгла ночник под темно-фиолетовым абажуром и набрала его номер.

– Не спишь, мальчик? Голос у тебя сонный. Я вот что хотела сказать. Мне придется уехать, возможно, надолго – на месяц-два – за границу. Но тебя найдет мой человек, кое-что передаст, покажет. Ну, чтоб ты не голодал и не остался совсем без присмотра, пока меня не будет.

– Рая, да ты что! Есть у меня деньги. И в сериал один я сейчас пробуюсь. Ты со мной прямо как с маленьким носишься.

– Имею право. Я старая, одинокая тетка. И ты для меня маленький, любимый мальчик. Ты с этим не спорь. В общем, не тревожься ни о чем. Я о тебе позабочусь. Обнимаю. Спи.

Раиса посидела минут тридцать с закрытыми глазами. Затем открыла аптечку у зеркала, вынула ампулы с сильным сердечным препаратом и большой шприц. Потянулась за перекисью водорода, чтобы протереть место укола, но, спохватившись, махнула рукой. Она принесла все в гостиную на первом этаже, села на диван, зажгла маленькую настольную лампу и уверенно ввела себе в вену дозу, которая разорвала бы сердце лошади. Затем вызвала «Скорую»:

– У меня сердечный приступ, возможно, инфаркт. Я в доме одна. Запишите адрес… Это особняк, входная дверь будет открыта. Я внизу, в гостиной.

Вместе с бригадой «Скорой помощи» в дом вошли оперативники, которые вели наблюдение. Раиса еще была жива. Она смотрела страшными, расширенными, остановившимися зрачками и хрипела. Когда врач склонился над ней, из горла Раисы хлынула кровь.

* * *

Утром Павел Иванович читал в своем кабинете копию заключения патологоанатома:

– Раиса Чеберяк с помощью сильных сердечных препаратов в летальной дозе спровоцировала не просто инфаркт. Взрыв сердца.

– Круто. Как и положено крутой бабе, – заметил Слава Земцов. – А может, это кто-то ее?

– Нет. Сама. Она вызвала «Скорую» сразу после инъекции. Шприц и ампулы лежали рядом.

Вскоре оперативная группа вернулась из деревни под Волоколамском. На заброшенном огороде возле маленького садового домика, принадлежащего Петровым, было обнаружено захоронение. Тело мужчины, убитого ножом в сердце. Орудие убийства лежало рядом. После эксгумации эксперт позвонил Павлу Ивановичу.

– Идентификация проведена. Погибший – бывший капитан МВД Игорь Кулик. Убит ножом в сердце, удар смертельный. Перед гибелью употребил большое количество алкоголя с клофелином.

– Понятно. Отпрыгался Кулик. Видимо, отец погибшего Саши Петрова встретил его пьяного, предложил добавить, усыпил, привез на дачу и отправил на суд божий.

Дина в последний раз гуляла с Топиком по двору своего временного жилища.

– Ты знаешь, мой золотой заяц, сегодня праздник. Католическое Рождество. Ричард прислал нам подарки. Мы еще погуляем чуть-чуть и поедем домой. Будем праздновать и прятаться от всех. Нам надо наконец побыть вдвоем.

Сердце ныло. Дина злилась на него. Это же просто маразм. Настолько не уметь выходить из ситуаций, которые сама же и создает. Дина хотела подняться за вещами и позвонить Николаю Ивановичу, чтоб приехал за ними, попрощаться с соседями. Но вдруг решительно надела на Топика поводок и повела его на шоссе – ловить такси.

Минут через сорок она уже купала собаку в своей квартире. Потом долго лежала в горячей ванне, смывая усталость и пытаясь избавиться от переживаний. Затем, накинув белый пушистый халат, накрыла столик у камина в маленькой спальне. Разложила на ковре шелковые цветные подушки, отключила все телефоны и подала ужин на двоих. Осетрину на гриле, черную икру, розовое шампанское, сырую телячью вырезку и клубничное мороженое под шоколадной крошкой. Лишь после ужина, помыв посуду, открыла коробку с рождественским подарком от Ричарда. В центре короткого колье из трех ниток розовых бриллиантов сияла изумрудная звезда. Дина надела украшение и развернула большой сверток, перевязанный алой лентой. Там была рыжая собака из чего-то мягкого, упругого, приятного на ощупь. Она протянула порядок застывшему от изумления Топику, тот резво схватил его, прикусил, стал изо всех сил трясти. У игрушки зашевелились лапы и засверкали красным светом глаза. Они играли, смотрели телевизор, потом гуляли по оранжерее и смотрели на звезды.

– Ну, что, пойдем спать?

Топик согласно завилял хвостом.

– Лапочка моя, ты очень устал, – умилилась Дина. – Только минутку еще. Секундочку. Чуть-чуть подожди.

Через час Топик спал на ковре у камина, изредка поднимая веки и уши. До спальни они еще не дошли. «Сколько же можно, – просыпаясь на секунду, думал пес, – говорить одно и то же?»

– Я люблю тебя, Вера.

– Я скучаю без вас, Нина, Дашенька.

– Я скоро заеду к тебе, баба Лида.

– Я обожаю вас, Александр Васильевич.

– Я приеду к вам на Новый год с подарками, Валентина Ивановна.

– Мне не хватает тебя, Неля. Помирись, пожалуйста, с мужем. Он вовсе не такой плохой. В том смысле, что бывают и хуже.

– Сережа… Нет, сейчас не стоит приезжать. Мы уже спим. Я жду тебя завтра. Думаю о тебе. Только, пожалуйста, давай не будем больше лезть в чужие, страшные дела… Ну, разве что… ну, если уж очень важное…

Content

Евгения Михайлова
Исповедь на краю

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39