Анна Данилова

Аромат желания

ГЛАВА 1

Очень сильно болела голова. Как если бы в затылочную кость вонзили нож и медленно прокручивали, ввинчивая в мозговое вещество… Вроде и вино было хорошее, да даже не вино, а пелин, такой сладкий и душистый болгарский вермут, настоянный на двадцати двух видах трав. Оле еще показалось, что его можно пить литрами и не опьянеть. И что самое интересное, она и раньше его пила на ночь, просто так, для здоровья, и голова не болела.

Так не хотелось покидать постель, вот даже нос высовывать из-под одеяла было лень. Квартира своей тишиной и теплом словно продолжала убаюкивать, шептать: поспи еще, ну, почему бы нет?

Но надо было подниматься и идти на работу. А это означало – покинуть квартиру и раствориться в холодном ноябрьском промозглом дне.

Оля все-таки встала, подошла к окну, раздвинула занавески и увидела лиловое угрюмое небо, готовое пролиться ледяным густым дождем; и хотя в комнате было тепло от электрического камина, один вид осенней стужи и покачивающихся на ветру деревьев вызывал озноб и какую-то безысходную тоску…

Вернулась к кровати, чтобы застелить ее, подняла одеяло, чтобы сложить его и убрать в шкаф, и вдруг замерла, уставившись на размазанные пятна крови на простыне. Крови быть не должно было, слава богу, она в свои двадцать пять все знала о своем организме, и подобную картину можно было увидеть не раньше чем через полмесяца. Но что еще удивило ее, так это какой-то серый, грязноватый оттенок простыни. Хотя она два дня тому назад постелила новый итальянский комплект белья и простыня еще вечером, когда она стелила постель, была белоснежной.

Легкое головокружение, какое бывает у человека, который столкнулся с чем-то необъяснимым, странным, перешло с тошноту. Оля подошла к зеркалу и тотчас отшатнулась – припухший нос с запекшейся струйкой крови, каплей застывшей на губе, покраснение на правой щеке и, что совсем уж страшно, синяк под правым же глазом!

Весь вчерашний день она тотчас вспомнила до мельчайших подробностей. Такое же вот дождливое утро, большая чашка кофе, дорога до работы, обыкновенный, ничем не примечательный рабочий день (компьютер, сухое печенье с чаем и цифры, цифры…), возвращение домой, звонок подруги Кати Веретенниковой, ужин на троих – сыр, ветчина, вареная картошка, османский пелин, настоянный на двадцати двух видах трав, счастливая Катька, не сдержанный в своих чувствах ее любовник Виктор. Затем кофе, карты, шутки, смех… Ничего особенного. Она проводила их до двери, вернулась, убрала посуду, приняла душ и легла спать. И вот сейчас она стоит перед зеркалом с разбитым лицом, в одной пижамной куртке… Так. Стоп. А где пижамные штаны? С тех пор как она рассталась с Вадимом (а это случилось полтора года тому назад), она ни разу не позволяла себе спать голой или даже без пижамы. И уж вчера точно легла в пижаме – розовые шелковые штаны и белая в розовую полоску курточка.

Нет, этого не может быть! А может, ей все это снится?

Однако спустя еще несколько минут, уже в туалете, она поняла, что ее самые худшие и просто невероятные предположения подтвердились. Небольшие ссадины на бедрах, кровоподтеки, кровотечение… Ее изнасиловали. Кто? Когда? После Вадима у нее не было ни одного мужчины.

От ужаса, от реального страха за свое здоровье и жизнь волосы зашевелились на голове.

Что, если она все-таки не заперла квартиру, забыла и оставила ее открытой, а ночью к ней кто-то зашел и изнасиловал? Какой-нибудь бомж…

Вернувшись в спальню, она уже с каким-то другим чувством взглянула на свое отражение: ее изнасиловали. Кто-то проник в дом, воспользовался тем, что она крепко спала… Брр…

А что, если этот мужик еще в квартире? Спрятался где-нибудь в кладовке…

Она метнулась к двери и заперлась в спальне. Схватила телефон и набрала номер Кати.

– Катя… Катя? Ты слышишь меня?

Голос у Кати был сонный и очень спокойный.

– Что случилось? Я же в отгулах… Олька, ты разбудила меня… – она тянула слова, как теплую ириску. – Ну?

– Ты не можешь вспомнить?.. Вот когда вы с Виктором уходили от меня, я двери запирала? Не помнишь?

– Ну, конечно, запирала! А что, обокрали? – усмешка в голосе.

– Катя… У меня проблемы… Кто-то проник ко мне ночью и…

И тут Ольга подумала о том, что стоит ей сейчас только признаться Кате в том, что произошло, как все на работе сразу узнают и будут перешептываться у нее за спиной. Катька не смолчит, она любит подобные темы и разговоры, она настоящая сплетница.

– Да понимаешь… Вот чувствую, что в доме кто-то был… Вещи передвинуты, – она сочиняла на ходу. – А некоторых вещей и вовсе не хватает…

– Так вызови милицию!

Она все-таки набралась смелости и спросила:

– Скажи… А твой Виктор… Ну, ты извини меня… Он не мог случайно вернуться… Ты же сама говорила, что у него проблемы с жильем, что жена его выгнала, что он мотается по друзьям… К тебе-то нельзя, ты у нас замужняя…

– Ты что, подружка, с ума сошла? – Вот теперь Катя стала просыпаться. – Чтобы мой Виктор вернулся к тебе? Ну, во-первых, если бы это даже и произошло, уж, наверное, он бы позвонил в дверь, а не пробирался, как вор… К тому же у тебя только одна постель… Хотя… Диван. А что, кто-то спал на диване?

– Я… я не знаю…

Так хотелось признаться в том, что произошло, аж скулы сводило.

– А ты вообще-то давно его знаешь?

– Год. А что? Думаешь, что это он вернулся, хотел позвонить… – протянула Катя задумчиво. – А тут выяснилось, что дверь открыта, открыл, вошел… на цыпочках прошмыгнул в гостиную, увидел в полумраке диван лег и уснул. Оля! Это полный бред! Думаю, что ты просто плохо спала. Может, на тебя так подействовали эти… двадцать две болгарские травки?

– Ты точно помнишь, что я запирала двери?

– Не то что помню… Хотя, конечно, до лифта ты нас не провожала, закрыла после нас дверь, это точно, а уж запирала на замки или нет – не знаю… А что, дверь была открыта?

– Я не знаю… – растерянно пробормотала Ольга. – Понимаешь, мне кажется, что я до сих пор дома не одна… Мне страшно…

– Господи, да ты на самом деле напугана. Значит, так. Звони в милицию. Если хочешь, я сама позвоню…

– Да, позвони… Хотя, Кать… А вдруг… нет, не то… я не знаю, что мне делать. Но дома кто-то был. Это точно.

– Ты кому-нибудь свои ключи давала?

– Да.

– Кому?

– Тебе! Уже несколько месяцев мои ключи находятся у тебя. И Виктор мог воспользоваться…

– Да что ты зациклилась на Викторе?

– Ты же дома провела ночь, так? Причем одна, потому что мужа ждешь из командировки. Так?

– Ну, так. И что?

– А то, что ты не знаешь, где ночевал твой Виктор. Не знаешь!

– Постой, дай-ка я ключи поищу…

Оля слышала шорох в трубке, потом что-то захрустело-зазвенело, и вот, наконец, радостный голос Кати оповестил:

– Ключи твои у меня! Вся связка! Так что Виктор мой ни при чем… Да и вообще, все это странно…

– Ладно, извини. Скорее всего, я сама не заперла как следует… Забудь. Все. Еще раз извини.

Она отключила телефон и отшвырнула его от себя, словно он раскалился за время разговора.

Она все еще сидела на кровати, уставившись в окно, и все еще недоумевала, как такое могло произойти, чтобы ее, Олю, вот так запросто какой-то мужик изнасиловал, причем в собственной квартире, в собственной постели…

С каждой минутой тело ее все больше наливалось, как хрупкий сосуд, болью. Теперь уже болел низ живота, а между ногами и вовсе кровоточила рана… Хотя ей иногда казалось, что все это – лишь плод ее разыгравшегося воображения и что такого не могло быть в принципе! И что постель она свою не меняла (меняла, меняла, купила же совсем новый комплект, весь в розах и ленточках), и что крови на простыне не было (была, была, еще как была!), и что на бедрах нет синяков (есть, есть, ну просто следы от сильных мужских пальцев!)…

Может, она так истосковалась по мужчине, что тело ее само словно сымитировало это насилие? Хотя она давно уже никого страстно не желала. Разве что своего начальника, холодноватого красавца Владимира Николаевича… Но это было так, никуда не идущей и ни к чему не обязывающей фантазией, не более. Просто каждый раз, заходя к нему в кабинет, она почему-то представляла себя раздетой в кресле, и как будто бы Владимир Николаевич вместо того, чтобы просматривать принесенные ею бумаги, смотрит на ее обнаженную грудь…

И что? Разве могли такие вот безобидные фантазии вызвать такую бурную реакцию организма на одиночество и нарисовать на бедрах синяки?

А разбитый нос? Она что, сама себя ударила во сне?

Глафира. Вот кто ей мог бы помочь. Глафира была подругой Ольги и работала помощником адвоката Елизаветы Травиной. Глафира. Она толковая, своя, что называется, в доску. Умная и зрящая в самый корень. К тому же у нее есть опыт.

– Глаша? – Оля прижала трубку к уху, словно собираясь расплющить его. – Глашенька, как хорошо, что ты взяла трубку… Пожалуйста, если можешь, выслушай меня. У меня беда…

ГЛАВА 2

– Неделя прошла, ты обещала мне дать ответ, – произнес мужчина, на плече которого устроилась голова девушки. – Ты слышишь меня, Лиля?

– Нет, не слышу.

Она открыла глаза, протянула руку и взяла пачку сигарет, зажигалку. Приподнялась и закурила.

Было шесть утра, мужчина, вероятно, привыкший вставать в этот час, напрягся в ожидании ответа.

– Ли-иля…

– Гриша, вот скажи, какой ответ ты от меня ждешь? Ну, подумай сам, зачем ты мне нужен, женатый?

– Я обещал тебе, что разведусь.

– Знаешь, я уже так много книжек прочитала об этом и фильмов посмотрела, что мне хохотать хочется, когда я слышу эти слова. Их произносят миллионы, нет, миллиарды мужиков на всей планете. Конечно, всем женщинам хочется верить в то, что женатый любовник когда-нибудь разведется со своей женой, и я сначала тоже хотела верить, но не потому, что так уж сильно влюблена в тебя, вовсе нет. Просто мне было важно знать, что я – лучшая, что ты предпочел именно меня… А потом мне стало как-то все равно. А когда все равно, тогда, сам понимаешь, многое меняется в отношениях… Я остыла к тебе.

– Так уж и остыла? Лилечка. Ты просто прелесть!

– Ладно, Денисов, даю тебе неделю на то, чтобы ты развелся… И ни дня больше!

Видно было, что она куражится, что несерьезна и что в душе верит, что она – лучшая.

– Да! Ты слышал, что Аленькую убили? – вдруг вспомнила она.

– Слышал.

– А брат твой, которого она больше памяти любила, знает об этом?

– Да, я позвонил ему, сказал.

– Скотина он, не находишь?

– Почему это?

– Да потому, что отмывал свои денежки с ее помощью, использовал ее… Как ты думаешь, ее убили из-за этого? Из-за твоего брата? Чтобы ему насолить?

– Не говори глупостей.

– А ты еще и меня тоже убей.

– Лиля!

– Что «Лиля»? Ненавижу вас, мужиков.

– Зачем тогда морочишь им голову?

– Это ты о себе, что ли? – Она бросила на него презрительный взгляд. – Я никому голову не морочила. Вы сами приходите ко мне, мечтаете только об одном – переспать со мной…

– Ты говоришь о мужчинах во множественном числе…

– Нет, можно подумать, ты у меня единственный!

Он поймал ее руку, больно сжал. Но она не вскрикнула, как это сделала бы любая женщина на ее месте. Вытерпела, потом легко, грациозно, как кошка, извиваясь, поднялась с кровати, сорвала со спинки шелковый, фиолетовый от утренних сумерек халат, завернулась в него.

– Ты понял – неделя!

– Я на самом деле разведусь с Татьяной, она знает, наши адвокаты работают… Ты же понимаешь, без раздела имущества не обойтись.

– А договориться по-человечески уже нельзя?

– С ней – нельзя. Но ты мне так и не ответила – ты выйдешь за меня?

– Посмотрим на твое поведение…

– Я люблю тебя, очень. И у нас будет замечательная семья. Ты родишь мне детей.

– Детей я могу родить не только для тебя, но и для себя, ты об этом не думал?

– Нет, не думал.

– Конечно, зато ты всегда думаешь о себе. Все, иди уже, тебе пора домой…

– Лиля!

– Говорю: надоел!

– А тот, с грязными волосами, Женя твой, идиот, тебе не надоел?

– Не твое дело.

– Он тебе кто – паж, слуга, любовник? Тебе вообще не противно возиться с ним?

– Он не грязный, просто у него не в порядке кожа головы. Никакие шампуни не помогают. Это болезнь, понимаешь? А человек он очень интересный, необычный… Но, конечно же, с приветом… – Она вздохнула. – Дался тебе этот Женька!

– Обещай, что отвадишь его от себя, от своего дома… Мне неприятно его видеть здесь…

– Ладно-ладно, обещаю… Он сам начинает уже тяготить меня… Влюбился вот.

– Говорю же – гони его в шею… Юродивый какой-то. Не могу видеть его рядом с тобой.

– Сказала – обещаю, не дави на меня… Лучше займись более важными делами…

– Не переживай, я все сделаю, чтобы мы были вместе.

– Ладно-ладно, посмотрим… А теперь все. Иди. Тебе пора…

Она закрыла за ним дверь, вернулась в спальню, прикрыла постель, распахнула окно, взяла пепельницу, полную окурков, и отправилась на кухню – варить себе кофе. В восемь должны были прийти ее помощницы Валя с Тамарой – убираться, готовить. Пусть пока нет мужа и детей, но присутствие этих двух женщин в доме все равно вносило в ее жизнь ощущение семьи и порядка. Если бы не они, она давно бы свихнулась от тоски, беспорядка, хаоса… А так – в доме всегда было чисто, пахло едой… Как в семье.

Семья. Конечно, Денисов прав. Жене надо дать понять, что он не может и дальше приходить к ней. Она все-таки собирается замуж. Но и расстаться с Женей надо как-то по-человечески, объяснить ему все, как есть. В какой-то момент жизни он поддержал ее, это так, но она же его ни о чем не просила, значит, ничего ему не должна. А не прогнала его сразу, такого странного, живущего в каком-то своем мире, а потому иногда пугающего ее, по очень простой причине – он был как две капли воды похож на ее любовь… На ее исчезнувшую любовь. Она и восприняла его сначала как призрак. Там, в парке…

…Она допивала кофе, когда в дверь позвонили. Это не мог быть Женя, слишком рано для него. Обычно он появлялся здесь к обеду. А она к этому времени уже успевала выспаться, перекусить и даже утомиться от безделья…

Ресторанами занимались нанятые ею люди, которым она вполне доверяла. Она считала, что это временно, что когда-нибудь, в один прекрасный день она вдруг проснется и поймет, что черная полоса в ее жизни закончилась, что в душе ее перестали лить дожди и завывать метели, что там, внутри ее, светит теплое солнце и она, обновленная и полная сил, готова для новой жизни. Вот тогда она и займется своими ресторанами и устройством личной жизни, найдет себе хорошего, здорового парня, родит ему детей…

На пороге стояла женщина в распахнутой мутоновой шубе. Вспотевшая, в съехавшей набок норковой шапке. Глаза испуганные, часто моргают.

– Это вы – Лиля?

ГЛАВА 3

Глафира Кифер слушала подружку внимательно, переводя взгляд с одного окна на другое, словно намеренно избегая смотреть в сторону огромного письменного стола, заваленного бумагами, за которым восседала слегка растрепанная, разрумянившаяся от напряжения и укутанная в толстый свитер Лиза.

– Хорошо, Оля, я сейчас к тебе приеду… Минут через пятнадцать буду.

Глаша, пухленькая кареглазая молодая женщина в коричневом сарафане, надетом поверх черного, с высоким воротом, свитера, шумно вздохнула.

– Мне надо отлучиться, Лиза… Думаю, ты все слышала…

– Что, подружку изнасиловали? – произнесла Лиза. Она что-то писала, то и дело покусывая кончик ручки. Нахмурив брови, она проговорила что-то на своем тарабарском языке, из чего Глаша сделала вывод, что Лиза составляет какой-то важный документ и что ей сейчас лучше всего не мешать. Поэтому-то и не ответила.

– Глафира, ты что, оглохла? Что, спрашиваю, подружку изнасиловали?

Лиза оторвалась на какое-то время от бумаг, медленно поднялась из-за стола и сделала несколько упражнений. Толстый свитер еще плотнее обтянул круглый, словно спрятанный под мягкой шерстью воздушный шар, живот. Глаша, глядя на него с благоговением, представляла себе там спящего и уже одетого в штанишки-распашонки малыша с соской во рту.

– Пока еще не знаю… Но она боится оставаться дома одна. К ней ночью вроде как кто-то пришел, изнасиловал, даже избил… Она говорит, что у нее синяк на лице и нос разбит.

– Ничего себе! И она до сих пор не вызвала милицию?

– Она боится… Ладно, Лиза, я поехала. Вернусь, все расскажу.

В машине она разговаривала по телефону с Гурьевым, мужем Лизы. Он страшно расстраивался, что Лиза сбежала из дома, вернулась в офис и работает вместо того, чтобы отлеживаться дома, ждать родов.

– Нет, Дима, все оказалось бесполезно. Чего я ей только не говорила, приводила самые разные доводы, запугивала ее, она все равно наотрез отказалась возвращаться домой. Сказала, что дома она сама себе напоминает овощ, за которым все ухаживают. Что она не чувствует себя не только женщиной, но и человеком. Ей стыдно за свой живот, и она совершенно не горда тем обстоятельством, что она на восьмом месяце и что через четыре недели на свет появится малыш… Говорит, что пока она его не увидит, все равно не поверит, что такое чудо возможно… Вот такая удивительная у нас Лиза. Обложилась документами, постоянно звонит нашим клиентам, назначает встречи, убеждает их в том, что ей до родов далеко, что она успеет их отмазать, вызволить, оправдать, словом. Такой вот Робин Гуд с большим животом.

Гурьев спросил, где она, раз так свободно разговаривает о Лизе.

– Я в машине, еду. – Глафира рассказала ему в двух словах об Ольге. Он вызвался проводить ее. И вот через четверть часа он уже сидел в ее машине, встревоженный, задумчивый, но такой же красивый, как всегда, и готовый помочь. Дмитрий Гурьев, как и его жена, был адвокатом, часто ездил по делам своих клиентов за границу. На днях снова должен был улететь в Рим.

– У нее с головой все в порядке? – задал он свой первый вопрос, пока машина мчалась в сторону волжского моста, в тот район, где жила Ольга Болотникова.

– Абсолютно адекватная девушка. И красивая, каких еще поискать. Может, я и ошибаюсь, но в последние несколько месяцев, а то и целый год у нее никого не было. Она рассталась с одним типом, в которого была жутко влюблена. Но он оказался подлецом, и Оля поклялась сама себе, что в ближайшее время в ее жизни не появится ни одного мужчины. Да и вообще, она девушка строгих правил, придерживается твердых моральных устоев. Еще она чистюля, просто невероятная чистюля. Когда войдешь к ней в квартиру, удивишься, насколько тщательно можно все вылизать. Я вот тоже часто полы мою, – вздохнула Глафира, сворачивая на оживленный проспект, – но моего порядка как-то не видно. Все вроде бы раскладываю по местам, но все равно такой чистоты, как у Оли, не получается.

– А что говорить про нашу квартиру? – отозвался все с таким же задумчивым видом Гурьев. – Это сейчас Лиза дома, вернее, до недавнего времени была дома, все что-то чистила, перемывала, покупала тонну разных там чистящих средств… А когда нас с ней дома нет, кажется, что кто-то живет там своей, совершенно безалаберной жизнью… Вот приходим домой – и тоже все как-то не прибрано… Это я к чему?

– Да знаю я вашу проблему. Ты мечтаешь о домработнице, а Лиза считает, что у вас в доме всегда полно секретных документов…

– В сущности, она права… А у меня каждый день мнение по этому поводу меняется. То хочется, чтобы все это кто-то невидимый чистил-мыл, а иногда как представлю, что чужая тетка с ведром и шваброй ходит по нашей тихой квартире, так дурно становится…

– Однако няню вам все равно придется нанимать.

– Нет, моя мать обещала приехать из Питера, чтобы помочь нам…

– Все, приехали. Значит, так. Я тебе ничего не рассказывала об Оле, хорошо? И так чувствую себя какой-то предательницей, что рассказала тебе о Вадиме…

– Вадим? Это кто?

– Тот самый подлец, что бросил ее, вернулся к своей бывшей пассии…

– Не переживай.

Они поднялись, дверь открыла бледная, перепуганная Оля. Под правым глазом был чудовищного вида лиловый синяк. На носу – ссадина, да и вообще, ясно было, что ее били по лицу.

– Господи, Глаша, спасибо, что ты приехала! – Оля бросилась к Глафире и разрыдалась у нее на груди.

Глаша предусмотрительно увлекла ее внутрь квартиры, чтобы она своими рыданиями не переполошила соседей. Следом за ними вошел Дмитрий и запер за собой дверь.

– Вот, Оля, познакомься, это Дмитрий Петрович Гурьев, муж Лизы, я тебе о нем рассказывала. Ну, что, подружка, ты дома-то одна?

– Когда услышала, что ты звонишь в дверь, бросилась, как в холодную воду, думаю, а вдруг он еще где-то здесь…

– Давай рассказывай все в подробностях. Весь вчерашний день, сегодняшнее утро.

Глафира слушала внимательно, время от времени переглядываясь с очень серьезным Гурьевым.

– Вы мне скажите, вот эти синяки мне не приснились же?.. Да и вообще, все мое тело стало каким-то чужим и в то же самое время болит. Все болит. Что мне делать?

– Я считаю, что непременно следует вызвать представителя правоохранительных органов, – сказал Дмитрий. Он, как и Глафира, уже понял, что преступление налицо и что девушка просто растерялась, может быть, даже предположила, что у нее не все в порядке с головой.

– Но тогда все узнают, что меня изнасиловали… – снова расплакалась Ольга. – А я не хочу, чтобы мое имя полоскали на моей работе… Знаете, Саратов хоть и большой город, но все равно все как-то пересекаются. Окажется, что знакомый знакомого работает в милиции или прокуратуре… Нет, мне ни к чему такая репутация.

– Ты хочешь все оставить как есть? – спросила Глафира.

– Нет, я хочу узнать, что на самом деле со мной произошло, но не хочу, чтобы дело носило официальный характер. У меня есть деньги, я могу позволить себе нанять частного детектива… или обратиться к твоей Лизе, говорят, она хоть и адвокат, но распутывает дела…

– Хорошо, с Лизой я поговорю, – сказал Гурьев. – Но и вы тоже поймите, что прежде, чем приниматься за расследование, необходимо провести целый ряд экспертиз.

– Да-да, это-то я понимаю… Книжки читаю. Телевизор смотрю. Я не мылась. Специально… – густо покраснела она.

– Вот и отлично. Тогда мы сейчас же отвезем вас к нашим специалистам, к врачам… У нас есть очень хороший знакомый гинеколог, он возьмет анализы и осмотрит вас. Но самое главное – это ваша кровь. Судя по тому, что вы ничего не помните и ничего не чувствовали, как я понял, вы спали невероятно крепким сном.

– А это значит, что в пелин подсыпали снотворного… – застонала Оля.

– Пойдем на кухню, посмотрим, что это за пелин такой… сногсшибательный…

– «Пелин Лозарево», – читал Гурьев, рассматривая бутылку зеленого стекла с красивой этикеткой. – «С 22 вида билки». Что такое «билки»?

– Травки, лекарственные травы… Это я точно знаю, этот пелин мне привезла из Болгарии одна моя знакомая, правда, еще в прошлом году… Несколько бутылок. Эту, последнюю, я случайно нашла в шкафу, совсем про нее забыла.

– «Червен. Специален», – продолжал читать надписи Дмитрий. – «Лозарево е изба района на Сунгуларската долина, произвежда висококачествени червени вина, ароматизирани с 22 вида специално подбрани старопланински билки. Благодарение на билковия си состав пелиновото вино е лековито, действа тонизиращо и възбужда апетита, консумира се леко охладено с риба и бели меса..» Ну, что я могу сказать? Я запросто мог бы жить в Болгарии. Лично мне все понятно из этого болгарского текста. Неясно одно – кто мог вам подсыпать снотворное?

Немного успокоившись, Оля рассказала о своем звонке Кате. Глаша сделала пометки в своем блокноте, записала номер телефона и адрес подружки.

– Скажите, Ольга, вы только вчера открыли этот пелин? До этого момента он был запечатанным? – спросил Гурьев.

– Да, разумеется. Но Катя-то с Виктором, они тоже пили его и ничего особенного не заметили… Вернее, с Катей все в порядке, Виктора-то я не спрашивала…

– Надо бы узнать его телефон.

– Не уверена, что Катя его даст.

– Если я скажу ей, что она подозревается в убийстве… – сказала Глафира.

– Каком еще убийстве?

– Судя по всему, доза снотворного была огромной… – поддержал ее мысль Гурьев. – И передозировка могла бы привести к летальному исходу. А потому можно легко предположить, что ваша подруга могла подсыпать в ваш фужер снотворное…

– Да нет… Зачем ей это?

– Может, приревновала к любовнику, – предположила Глафира. – В любом случае, нам просто необходимо с ней встретиться и задать ряд вопросов. А заодно попытаться выяснить номер телефона Виктора. Фамилию его знаешь?

– Конечно, нет!

– И как давно они встречаются?

– Несколько месяцев, точно не знаю.

– Собирайся, Олечка, поедем.

– Глаша, ты обещаешь мне, что вся эта ужасная история останется в тайне?

– Обещаю. Но на твоем месте я бы написала официальное заявление, и тогда бы насильника искали всем миром, что называется. К тому же, вполне возможно, что подобные преступления были совершены им и с другими женщинами… Вот и представь себе, что все молчат. Всем стыдно, и он, безнаказанный, проникает в квартиры одиноких беззащитных женщин, насилует их… Да, кстати, из твоей квартиры ничего не пропало?

– Нет-нет! Я все проверила. Деньги, драгоценности, все ценное лежит на месте.

– Очень странный преступник, – сказал Дмитрий. – Если у него произошло смещение всех моральных ценностей и он умеет проникать в чужое жилище, то что мешало ему прибрать к рукам ваши деньги? Не понимаю. Ладно, я попробую узнать, не было ли совершено в последнее время подобных преступлений в нашем городе и районе.

– Оля, ты все-таки подумай. Ведь преступник проник в твою квартиру. Надо бы сделать экспертизу всех замков, твоих ключей, потом тех ключей, которые ты дала своей подруге, которая пользовалась твоей квартирой для встреч со своим любовником… Я не понимаю, если честно, как вот ты, такая чистюля, позволила какой-то там подруге пользоваться твоей квартирой, постелью…

– Они не пользовались моей постелью, – живо отреагировала уже почти одетая, в курточке и джинсах Оля. – Это было одним из условий. У них есть своя постель, они стелили ее на диване в гостиной…

Она снова покраснела. И Глаша спросила себя, что двигало ею, когда она вообще давала этой Кате свои ключи.

– Постель… Я все понимаю насчет экспертизы… Понимаю и не знаю, что мне делать! – воскликнула Оля со слезами в голосе. – Этот гад испоганил всю мою постель… Я же постелила новое белье… А оно сейчас все серое… Словно на нем лежала грязная собака…

– Так может, вызовем экспертов? – спросил Гурьев. – Надо обязательно взять на экспертизу все, из чего вы могли пить…

– Я пью кефир… На ночь, – вдруг вспомнила Оля. – Каждый день. У меня много таких бутылочек…

– Вот. Надо взять все целые бутылочки с кефиром из холодильника, а также пустые, из мусорного ведра, если такие, конечно, имеются… Далее. На простыне наверняка сохранились биологические следы этого мерзавца… Да и вы сами разве не хотите выяснить, кто над вами надругался?

– Хочу… Но что мне делать?

– Вам ничего не надо делать. Я сам все организую. И все экспертизы будут носить официальный характер. И расследование проведем параллельно официальному. Как? Мы вас уговорили?

– Соглашайся, Оля. Это будет правильно. Он должен понести заслуженное наказание. А так… Представь, что мы его нашли? И что? На каком основании его смогут задержать? Что предъявить, если нет ни одной официальной экспертизы?

– Хорошо, я согласна.

– Вот и отлично. Тогда я звоню Сереже Мирошкину, – сказал Гурьев. – Это очень хороший следователь, понимающий человек. Он все сделает, как надо. А мы ему поможем.

– Оля, пожалуйста, успокойся. – Глафира обняла подругу. – Вот увидишь, мы найдем этого подонка!

ГЛАВА 4

Лиза делала гимнастику, когда ей позвонили. И не успела она взять телефон, как раздался звонок в дверь.

– Сережа! – Она увидела на пороге своего друга, следователя прокуратуры Сергея Мирошкина. – Я так рада, что ты пришел! А то все как будто бы забыли о моем существовании…

– Я и не надеялся тебя здесь застать, знаю, что ты дома, ждешь прибавления…

– Ладно-ладно, можешь не продолжать. Я отлично себя чувствую, готова работать и работать. Больше даже тебе скажу – так хорошо я себя еще никогда не чувствовала, словно во мне две Лизы…

Сергей, в теплой куртке с меховым капюшоном, кареглазый, улыбчивый, не удержался и поцеловал Лизу в розовую щеку.

– Нет, все-таки беременные женщины похожи на мадонн…

– Проходи. Надеюсь, ты ко мне по делу?

– Да, по делу. Ехал мимо, подумал, что ты реально можешь мне помочь в одном деле…

– Убийство? – Лиза в предвкушении потерла ладони.

– Ты очень проницательна.

– Тогда проходи, располагайся. Никого нет. Я одна, так что нам никто не сможет помешать.

– Да, вообще-то, Глаша мне никогда не мешала, даже наоборот…

– Ты не понял! Просто они с Гурьевым объединились против меня. Не дают мне работать. Оберегают меня, как больную… Говорю же…

– Ладно-ладно, я все понял.

– Так кого убили? – Лизе не удавалось скрыть своего радостного возбуждения в предвкушении работы. – Чай? Кофе?

– От кофе бы не отказался.

Лиза, стараясь не подавать виду, что ей тяжеловато перемещаться, довольно бодро дошла до кофейного столика, включила электрический чайник.

– В прошлом году ты занималась поисками убийц одного человека… Фамилия его Горохов.

– Ну, такую фамилию трудно не вспомнить. – Лиза расставляла чашки на подносе. – Горохов Михаил Александрович. Хорошее было дело, трудное, запутанное. Все следы вели к чеченцам, а потом выяснилось, что его убил двоюродный брат. И была-то всего одна зацепка… Мне еще жена его помогла, вспомнила некоторые, как бы случайно подслушанные ею разговоры мужа с братом… И что? Он воскрес?

– Лиза, не старайся казаться такой циничной. Тебе это не идет.

– Знаю-знаю, мне идет вязать кофточки и пинеточки. Ну уж дудки! Так что случилось-то?

– Ты помнишь его жену? Точнее, вдову?

– Ну да, отлично помню. Ее звали Люба. Люба Горохова. Ей сейчас должно быть где-то под сорок. Очень яркая женщина, умная, но какая-то шумная, а еще от нее всегда слегка так попахивало спиртным…

– Так вот. Вчера утром нашли ее труп. Ее изнасиловали и убили. Удушили.

Лиза уронила ложку, и она очень громко зазвенела на серебряном подносе.

– Как это? Кто?

– Если бы мы знали, кто это сделал, то вряд ли бы ты сейчас предлагала мне кофе… То есть я хотел сказать…

– Да поняла я все. Сережа, но она не из тех дамочек, которые по ночам разгуливают по паркам и скверам… Где ее насиловали? Прямо на улице, что ли? Что известно?

– Труп нашли в самом центре города, в одном тихом и одновременно бойком месте, на улице Яблочкова, неподалеку от мехового салона «Софи».

– Да-да, я знаю это место. Основной поток людей движется по проспекту Кирова, и лишь некоторые сворачивают на эту небольшую улочку, где расположен всего один меховой салон да еще маленькое Артистическое кафе на углу… И что? Где конкретно ее нашли?

– Да можно сказать, она лежала почти на ступенях…

– Следы волочения?..

– В том-то и дело, что нет.

– Может, ее привезли на машине?

– Такое возможно. Да только там таких следов… от протекторов – сотни…

– Да уж… Какая ужасная смерть! Ее ограбили?

– Судя по тому, что она была без верхней одежды, да. Я успел опросить только одну ее подругу, ты ее знаешь, Василису Иванову, известную в городе тусовщицу, и она сказала, что Люба в последнее время носила легкую такую шубу из рыси… Дома в гардеробе шубы из рыси не оказалось, однако на ее одежде, на свитере, юбке следы рысьего меха как раз присутствуют…

– И что ты бы хотел услышать от меня?

– Как ты думаешь, дружки осужденного гороховского брата не могли вот таким образом отомстить семье, в частности Любе?

– Я думаю, что если бы ветер дул с той стороны (а брат сидит, и крепко), то к Любе подкатили бы совершенно иным способом, ее просто-напросто заставили бы подписать определенные документы, позволяющие распоряжаться всеми ее активами, имуществом. И убивать ее вряд ли стали бы. Зачем? Зачем им мертвая Люба? Да еще и изнасилованная… Нет. Так что, Сережа, если ты хотел узнать мое мнение, то эта версия отпадает сразу. Грабеж – вот это мотив. Шубка из рыси опять же. А деньги взяли? Украшения?

– Деньги взяли. Не все, правда, но взяли. Кошелька в сумке не было, а вот несколько тысяч рублей завалялись на дне… Поэтому я и предположил, что деньги, основная сумма, были все-таки в кошельке. С шеи сорвана золотая цепочка (об этом мне рассказала Василиса) с кулоном в форме сердца.

– Оригинально, – усмехнулась Лиза. – А что известно о ее личной жизни?

– Василиса рассказала, что у Любы могло быть параллельно сразу несколько любовников. Перманентных, как она выразилась. Горохова любила шумные и веселые компании, любила выпить… Благо деньги водились. Своих гостей она обычно принимала в загородном доме в Михайлово, на Волге, а вот в свою городскую квартиру пускала только избранных, в основном мужчин…

– И что это были за мужчины, со слов Василисы?

– Да кто угодно. От бизнесменов, дружков мужа, до студентов, которых она обожала и любила устраивать «благотворительные» вечера.

– Что это за вечера такие?

– На этих вечерах разыгрывались так называемые стипендии для очередных любовников… Но стипендии эти как раздавались, так же, с легкостью, и забирались. Вернее, прекращались. Разлюбит она какого-нибудь паренька, вот и забывает о нем, перестает переводить на его счет деньги… Ну, бесилась дамочка с жиру!

– Да уж… Кто знает, может, один из таких, как ты говоришь, пареньков и решил ей отомстить за унижение? Молодые парни, особенно если они чувствительны, да еще и влюблены по уши, способны и не на такое… Хотя убийство – это чересчур… Но в любом случае надо прорабатывать все ее любовные связи.

– Я уже составил небольшой список, и мне в этом, как ты понимаешь, также помогла Василиса.

– Ну надо же… Люба Горохова. Я отлично ее помню. Рыжеволосая такая, яркая… Да, именно яркая. Словно ее нарисовали, особенно губы… Ярко-красные, пунцовые, я бы даже сказала. И ведь не особенно красивая, ее сильно портил слишком большой нос, да и губы были крупные…

– Лиза, что-то ты ударилась в эстетику!

– А я вообще обращаю внимание на все красивое. И мне ее от души жаль, хотя мы были знакомы шапочно…

– Зато она благодаря тебе узнала, кто убил ее мужа.

– Думаю, она была неплохим человеком, вот только очень одиноким. И понимала, что ее вряд ли кто сможет полюбить не за деньги. Разве что если она притворилась бы бедной и несчастной, и если бы в этом случае в нее действительно кто-то искренно влюбился, вот тогда бы она поверила в любовь. Мне жаль, жаль ее… О, кстати говоря! Знаешь, куда уехала Глаша? Ее подругу этой ночью тоже изнасиловали. Причем в собственной же постели. Она была одна, да и любовников у нее в последнее время не наблюдалось. И что делается с мужчинами?

– На самом деле странная история… Мне Гурьев звонил, мы встречаемся с этой девушкой завтра… Ну так что? Поможешь с Гороховой?

– А что, есть кто-то, кто хочет узнать имя убийцы?

– Есть.

– И ты до сих пор молчал? Кто это?

– Василиса. Как ты сама не догадалась?

– Действительно. Что ж, пусть приходит ко мне. Побеседуем. А ты уж помоги подруге Глаши, она сейчас в таком состоянии…

– Да ясно, поможем. Ладно, Елизавета, спасибо за кофе. И вообще за все. Ты, Лиза, лучшая из всех! – Мирошкин поцеловал ее в щеку и поспешил к выходу.

После того как за ним захлопнулась дверь, Лиза встала и подошла к зеркалу. Провела пальцем по пигментным пятнам на лице, поморщила нос и вздохнула.

– Послушай, малыш, – она легко похлопала себя по животу, – думаю, я приняла правильное решение. Нам с тобой было бы скучно дома, ведь так?

Она закрыла глаза и улыбнулась представленному. Вздохнула как-то восторженно-радостно и с блаженной улыбкой на лице вернулась за письменный стол.

ГЛАВА 5

Ирина Васильевна Аленькая, тридцати пяти лет, красивая шатенка с фиолетовыми глазами, сидела в своем кабинете, на двери которого блестела золотая табличка «Директор», и просматривала иллюстрации к новой детской книге «Алиса в стране чудес».

Она всего несколько месяцев руководила небольшим и очень перспективным издательством «Алые паруса» (название придумалось как-то само, родилось от яркой фамилии Аленькая) и, через подставное лицо, свою родную сестру, типографией, оснащенной по последнему слову техники. И с невероятным удовольствием, находясь в эйфории от предоставленных ей возможностей, творила, выпускала прекрасные книги в прекрасных переплетах и с прекрасными иллюстрациями…

Вот и сейчас она держала в руках рисунки талантливейшего местного художника Василия Музыченко к «Алисе» и представляла себе, какой фурор они произведут на книжном рынке. Представляла себе также и то, как повезет несколько сигнальных экземпляров этой книги в Москву, покажет своим коллегам и друзьям и как удивятся они иллюстрациям, прелестной обложке, как похвалят, что она не поскупилась на дорогую бумагу и золотое тиснение… Потом будут сказки Братьев Гримм, Андерсена, Линдгрен… Еще она придумала серию древнегреческих мифов, да только не сами мифы, а целые романы, написанные ее знакомыми местными литераторами на эту тему. И иллюстрации уже рисует Вася Музыченко…

Конечно, ее снова спросят, откуда она берет деньги, и снова ей придется придумывать какую-нибудь отговорку о спонсорах, депутатах, чиновниках. На самом же деле ее издательство благополучно (даже можно сказать, красиво, изящно) отмывало деньги ее любовника (господина К.), местного чиновника, вплотную сотрудничавшего с крупными наркодельцами-азербайджанцами. Сначала планировалось открытие сети мебельных магазинов, торгующих итальянской мебелью и французскими каминами, затем решили, что это слишком уж бросается в глаза, и придумали открыть несколько тихих и очень дорогих издательств в провинциальных городах. Вот одним из таких издательств и руководила Ирина Васильевна.

И если в начале их бурного романа с господином К. ее больше всего интересовали их отношения и она страшно ревновала его к его жене и остальным любовницам (о которых узнавала от доброжелателей), то потом, уяснив себе, что их связь, пусть и короткая, послужила началу ее карьеры и личному обогащению, как-то успокоилась. Пришла в себя и научилась не думать о К., занималась всерьез новыми издательскими проектами, а потом и вовсе завела себе молодого, правда, женатого любовника. Временами она так увлекалась, что забывала, насколько опасна ее финансовая (теперь уже) связь с К., и что в любую минуту ее издательством могут заинтересоваться. Но все-таки большую часть времени она держала в голове эту возможную опасность и готовилась дать ответ. Ответом на подозрения в преступлении (которое она, конечно же, не совершала) должна была быть папка с документами, подтверждающими ее легальную деятельность. И эта папка всегда была наготове.

Еще Ирина Васильевна с большим подозрением относилась к визитам незнакомых ей людей (не авторов, не творцов), которые интересовались издательством, предлагали какие-то совместные проекты. Она ловко избегала повторных контактов, ссылаясь на загруженность и «полный портфель» планов.

И вот однажды на пороге ее кабинета возник высокий, бледного, «творческого» вида молодой мужчина. Секретарша Вика доложила: автор.

Шитов Валерий Аркадьевич. Он мялся возле порога с той неуверенностью непризнанных «гениев», каких немало повстречала Ирина Васильевна на своем издательском пути и от которых ее уже потихоньку начинало подташнивать. Она не любила графоманов и видела их всех насквозь. Вот и этот тоже возомнил о себе бог знает что.

– Я бы хотел издать книгу, – сказал он неуверенным голосом.

Ирина Васильевна успела заметить пусть забрызганные грязью, но хорошие замшевые ботинки, теплую куртку с меховым капюшоном. Слегка вытянутое лицо, умные глаза, хрящеватый крупный нос, тонкие губы. Видно сразу, что увлеченная, страстная натура.

– Книгу? Какую же? – вежливо спросила Аленькая и перевела взгляд со спутанных длинных волос посетителя на хризолитовое деревце, украшавшее ее письменный стол. Настольная лампа, которую она включала в такие вот пасмурные темные дни, заставляла хризолиты переливаться, играть всеми тонами зеленого.

– Я поэт и писатель, у меня есть стихи, поэмы, романы, повести, рассказы… Раньше я все это писал, так сказать, в стол. Но теперь вот осмелился показать их миру.

– Замечательно. Но вы пришли с пустыми руками…

– У меня все дома. Просто я хотел сначала узнать, возьмете ли вы мои рукописи на рассмотрение, а потом уже, в случае положительного ответа, принесу всю пачку.

– А с компьютером не дружите?

А на языке вертелось: что, молодой человек, слабо заработать на компьютер?

– Дружу. У меня дома есть очень хороший компьютер и ноутбук. И я на них работаю. Но потом все-таки покупаю бумагу и пропускаю все свои творения, так сказать, через принтер. Мне важно увидеть все это в напечатанном, бумажном виде, понимаете? Словно я уже держу в своих руках книгу… Вот такой самообман… – он захихикал, и Аленькая заметила, что у него, вопреки ее ожиданиям, неплохие и чистые зубы.

– Вы не думайте, я не какой-нибудь там… безработный, который кропает стишата с утра до вечера и мается от того, что его не признают… У меня работа, я хорошо зарабатываю, обслуживаю фильмы, я компьютерщик… Ирина Васильевна, пожалуйста, почитайте мои стихи. Они про любовь. Это настоящие стихи. Да и романы мои тоже про любовь, про жизнь… Одно время мне пришлось пожить в Антарктиде, я познакомился там с одной молодой женщиной… Мы занимались с ней очень интересной проблемой… Даже не проблемой, а проверяли одну информацию, касающуюся тайн, которые хранит в себе Антарктида…

«По-моему, он все же нормален», – подумала озадаченно Аленькая.

– И что это за тайны?

– О них-то я и написал свои книги. Там и история, и версии, и романтическая любовь в снегах… Дело в том, Ирина Васильевна…

– Да вы присаживайтесь… Валерий…

– Можно без отчества, просто Валерий. Так вот. Может быть, вы слышали, что в августе 1944 года руководство гестапо и СС собралось на секретное совещание в страсбургском отеле «Мезонруж». Встречу руководителей направлений секретных служб проводил обергруппенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер. Господа из военной разведки СД и гестапо обсуждали и утверждали планы бегства верхушки нацистской Германии из Европы, которую скоро должны были занять войска антигитлеровской коалиции. Поначалу основным направлением бегства была выбрана Южная Америка. В операции под кодовым названием «Шлюз» были задействованы силы резидентуры СС и СД по всему миру. Операция «Шлюз» спасла жизни многим высокопоставленным нацистам. Советская разведка также не отставала и имела прямой канал выхода на первого заместителя по национал-социалистической партии Гитлера Мартина Бормана. В Москве уже в конце войны были известны детали операции Мартина Бормана «Рейнгольд» – «Золото Рейна», которую он начал в середине 1944 года. Объявленная государственной тайной, эта операция состояла в эвакуации из Европы основных ценностей нацистской партии и СС. Прятались драгоценности, бриллианты, делались тайные вклады…

– Постойте, но какое отношение это имеет к Антарктиде?

– Да самое прямое, – теперь голос Валерия звучал уверенно. – Операция лично контролировалась Гитлером. Нацистам удалось спрятать ценностей на несколько сот миллионов долларов. Эти капиталы до сих пор работают на организации, входящие в «Черный интернационал». За этими средствами охотились спецслужбы США и СССР, и, как известно, часть этих средств использовалась ими для операций в послевоенной Европе. Известны некоторые детали операции «Рейнгольд». Вывоз ценностей осуществлялся из Европы, блокированной флотами союзников, на трех подводных лодках. Известны фамилии капитанов подлодок: Гейнц Шафер, Ганс Вермут и Дитрих Нибур. Тайная погрузка осуществлялась в порту Сен-Назер, а выгрузка – в укрытиях на побережье Аргентины, Патагонии, Бразилии и… Антарктиды. И, что самое удивительное, мы нашли несколько тайников, вот только они покрылись толстым слоем льда…

– Вы так уверенно говорите про это… Но это же сенсационный материал!

– Вот и я об этом же! Вы думаете, почему я не пришел к другому издателю, а выбрал именно ваше?

– Почему?

– Да потому, что видел в книжном, какие прекрасные вы издаете книги. Просто роскошные… Вот я и подумал, что прежде, чем прессе станет известно о результатах нашей экспедиции (а она была частная, можно сказать, и финансировалась группой заинтересованных лиц), мы издадим эту книгу, заработаем кучу денег, и эти деньги станут моим вкладом в организацию следующей экспедиции…

Ну, вот теперь стало понятно, почему этот Валерий Шитов выглядит таким странным. Он действительно увлечен. Но только не своей персоной и стишатами о любви, а мощной и интереснейшей идеей! И ему так захотелось поверить…

– Вам интересно? – спросил он, поднялся со стула и заглянул прямо в глаза Ирине Васильевне.

– Да, очень… – Она почувствовала даже какое-то волнение. – Приносите свою работу, я сама лично ознакомлюсь.

– Когда?

– Да хоть сегодня!

– Отлично. Вам никто не говорил, что вы очень красивая женщина? И что вам очень идет этот цвет помады… Кроваво-красный…

– Вот только этого не надо, – строго произнесла Аленькая. – Это что еще за намеки?

Сказала и пожалела. Зачем сказала слово «намеки»? Хотела же сказать совершенно другое. «Хамство» или «что вы себе позволяете?». А получилось, что она восприняла этот как намек. Какая глупость! И нелепость!

– Знаете, у меня есть одна идея…

– Еще одна идея? – Усмешка тронула ее густо накрашенные красные губы. А он прав, у нее действительно очень яркие губы, об этом ей неоднократно говорил К., который ужасно любил ее целовать, но всегда сдерживался, чтобы не перепачкаться помадой. А что, если он и завел себе других любовниц из-за этой помады? Сейчас, после слов Валерия, ей показалось, что губы ее стали в несколько раз тяжелее от толстого слоя жирной душистой массы.

– Ну да. Я же вижу, что заинтересовал вас. Мои романы и стихи – это одно. Я бы мог рассказать вам много интересного с глазу на глаз. Может, выслушав меня, вы бы посоветовали, в какую литературную форму все это облечь? Вы же профессионал, вы бы так помогли мне…

– Так расскажите!

– Только не здесь и не сейчас. Давайте встретимся сегодня вечером в центре, знаете, на улице Яблочкова есть одно маленькое кафе, между прочим, там неплохо кормят. Я закажу столик предварительно. Как? Договорились?

Ей было приятно, что она интересует этого молодого мужчину как женщина. Она поняла это сразу. Даже разволновалась под пристальным взглядом его горящих темных глаз. Он был красив, этот писатель из Антарктиды. Красив и ужасно обаятелен.

– Хорошо, я приду. Но не раньше семи часов. Мне еще надо зайти домой.

– Муж?

– Да нет… Мужа у меня нет.

Сказала и снова пожалела о сказанном. Призналась, что одинока, что без мужа. Вздохнула. Потом подумала, что было бы куда хуже, если бы она наврала. Он же местный, все равно навел бы справки. И тогда в каком свете она бы выставила себя? Нет, все нормально. Она сказала правду.

– Вот и хорошо, что нет. Вы будете чувствовать себя спокойно, и мы сможем подольше обо всем поговорить. Значит, в кафе на Яблочкова, кажется, это Артистическое кафе, это рядом…

– Знаю-знаю, там еще такой маленький меховой магазин «Софи»… Я там, кстати, недавно купила полушубок из шиншиллы…

– Жаль…

– Что жаль?

– Что вы носите шкуры убиенных животных… Ну да ладно, у каждого свои принципы… – Он словно заставил себя улыбнуться, и Ирина Васильевна подумала, что он, вероятно, еще и «зеленый», защищает природу и животных. Что ж, это его принципы. У нее – свои. Мех шиншиллы – прекрасный, и шубка из него не столько греет, сколько поднимает ее в глазах окружающих. Она решила не думать об этом. Улыбнулась и пообещала прийти в половине восьмого к кафе.

– Только, пожалуйста, прошу вас, не обманите меня. Я же настроен весьма решительно и серьезно, – сказал он полушутя.

– Хорошо. Я приду.

Он ушел, и она сразу же настрочила в чистой колонке скайпа одной свой знакомой, тоже издателю, в Москве:

«Аленькая: Татка, это я. Скажи, ты что-нибудь слышала о том, чтобы золото Рейна прятали в Антарктиде?»

Написала, но не отправила. Даже руку отдернула. Подумала, что этим вопросом может натолкнуть подругу (и одновременно конкурентку по издательскому бизнесу!) на идею! Начнутся вопросы и все такое… Стерла текст. Забралась в Яндекс, нашла несколько сайтов, посвященных это теме, и успокоилась. Не обманул, не придумал, обворожил, удивил…

Ирина Васильевна достала сумочку и стала собираться. И хотя времени до встречи (свидания?) было еще много, надо было успеть привести себя в порядок, продумать одежду и украшения, выбрать духи. Она взглянула в зеркальце и, оставшись довольна своим отражением, захлопнула пудреницу.

«Вам никто не говорил, что вы очень красивая женщина?»

ГЛАВА 6

Глафира с трудом уговорила Мирошкина, чтобы он позволил ей опросить друзей Оли Болотниковой. Пока Оля, согласившись с доводами Глаши, писала заявление в прокуратуру, сама Глаша была уже на пути к дому, где жила Катя Веретенникова. Та самая, что распивала вместе с Олей и своим любовником по имени Виктор лозаревский пелин и которая могла подробнее описать прошедший вечер.

Дверь открыла невысокая хрупкая молодая женщина, растрепанная, закутанная в огромную теплую шаль. Черные колготки, толстые красные носки. Видно было, что ее только что разбудили.

– Меня зовут Глафира Кифер, я помощница адвоката Елизаветы Сергеевны Травиной, ведущей дело вашей подруги Ольги Болотниковой о незаконном проникновении посторонних в ее жилище.

– А… Понятно. Что ж, входите. Но только учтите, ничего нового я вам не расскажу.

Квартира была небольшая, захламленная и прокуренная. И хотя Глаша находилась здесь не больше нескольких минут, успела почувствовать, что, помимо Кати и ее мужа, вечно пропадавшего в командировках, здесь прочно поселилась тоска. Она глядела на нее из-за потускневших стеклянных створок серванта, мутных пропыленных ваз с безжизненными пластмассовыми розами, из приоткрытых дверей старомодного платяного шкафа. Несчастьем и отчаянием веяло из холодной, с пустыми кастрюлями и мертвым холодильником кухни.

Глаше подумалось, что, будь Катя счастлива в своем браке, все здесь выглядело бы иначе, и не появился бы в ее жизни непонятный и бездомный шалопай Виктор. И не проводила бы она вечера в чужих квартирах, не распивала бы сомнительный пелин, не играла бы от скуки в карты, а сидела бы дома, рядом с мужем, и кормила бы его котлетами.

– Давай на «ты», а? – предложила Глафира, хотя практиковала этот прием крайне редко. Сейчас же она видела перед собой запутавшуюся, несчастную женщину, не знавшую, как ей жить дальше, и одновременно с вопросами захотелось помочь ей доверительной беседой, способной открыть глаза на некоторые жизненно важные вещи. На любовь, например.

– Давай… – Катя удивленно захлопала длинными ресницами.

– Кто такой этот твой Виктор?

– Рассказала… Вот ведь скрываешься, стараешься, а самые близкие люди… выдают…

Однако произнесла она это не с презрением, не со злостью, а как-то слишком равнодушно или даже устало.

– А может, как раз наоборот?

– В смысле?

– Вы с Виктором ушли, а вот твоя подруга, Оля, накачанная сильнейшим снотворным, уснула, и пока она спала, в квартиру кто-то проник…

– Да глупости! Никто и ничего ей не подсыпал. Мы хорошо посидели, выпили болгарского вина или… как его там… пелина. Ели сыр, ветчину, картошку с маслом… Все было замечательно, весело… Да только мы все чувствовали, что наше веселье какое-то поверхностное, что ли…

– Расскажи про Виктора.

– Мы познакомились у одной моей знакомой, у которой он ночевал. Нет, не в том смысле, что ты подумала. Просто у него нет жилья. У него какие-то сложности с жильем, его жена выгнала, вот он и мотается по знакомым. Тоня, у которой он ночевал, женщина в годах, но она прекрасный человек, всегда всем помогает, это уже такой тип человека… У Тони был день рождения, я пришла поздравить ее и там познакомилась с Виктором. Он очень красивый, да только слабый. Любитель выпить, погулять. Мне кажется, что мы полюбили друг друга. Да только я замужем, хотя мужа никогда не любила. И он знал об этом, когда делал мне предложение. Только я не понимаю, какое отношение это имеет к Оле?.. – Она поморщилась, как от боли.

– Виктор не мог подсыпать ей снотворного в вино?

– Нет. Он на такое не способен. Он вообще ни на что не способен, разве что… Сама понимаешь.

– Ты сказала, что ваше веселье было поверхностным. Что ты этим хотела сказать?

– Что нам всем было внутри как-то неуютно и грустно, понимаешь? Оля знала, что, когда мы уйдем, она останется совсем одна. Виктор знал, что ко мне нельзя, что муж должен вернуться со дня на день, я точный день не знаю, но чувствую, что он скоро приедет…

– То есть ему снова негде было ночевать.

– Да дело разве только в ночевке? Он какой-то неустроенный. У него и работы нет, живет на те деньги, что успел скопить, пока жил со своей женой. Она у него богатая барышня… Так вот. О грусти. Я грустила от того, что не хочу с ним расставаться. И не хочу, чтобы возвращался мой муж. Однако мы старались изобразить веселье и беззаботность. Трое взрослых людей, запутавшихся в этой жизни.

– Итак. Вы с Виктором ушли. Когда это было?

– Точно не помню, но, кажется, за полночь. Время меня не интересовало. Мы попрощались, Оля проводила нас до двери… Да, точно, до двери. Из квартиры она не выходила, осталась стоять на пороге. Подождала, пока лифт приедет, и, когда мы в него вошли, думаю, тогда-то она и вернулась домой, заперла дверь. Конечно, я не могла этого видеть, но она должна была это сделать на автомате.

– А как ты сама спала?

– Обычно. Хотя нет. Около трех часов ночи даже проснулась. Мне показалось, что по квартире кто-то ходит. Но никого, конечно же, не было. Просто мне хотелось, чтобы в квартире кто-то появился. Даже муж, которого я не люблю. Но он так еще и не приехал…

Как Глафира и предполагала, совершенно незнакомая ей Катя, сама того не ожидая, обрадовалась возможности поговорить с кем-нибудь о своей любви к Виктору и нелюбви к мужу. И Глафира готова была с ней беседовать, сочувствовать ей и переживать, однако в душе она понимала, что никакого толку от нее она все равно не добьется. Что Катя действительно понятия не имеет, кто мог подсыпать (или подлить) снотворное в вино (или во что-нибудь другое), чтобы усыпить Олю, чтобы потом, воспользовавшись ее состоянием, изнасиловать.

Конечно, рассказав ей всю правду, возможно, она заставила бы Катю напрячься и вспомнить любые мелочи, детали прошедшего вечера, но она дала слово Оле молчать об этом. А потому выходило, что она пришла к Кате исключительно для того, чтобы побеседовать с ней о том, кому могло понадобиться проникнуть к ней домой, и только. Она ждала естественного в этой ситуации вопроса: а какой смысл был постороннему проникать в ее жилье, чего он там забыл? И вопрос последовал.

– Послушай, ты вот все говоришь, что в квартиру кто-то проник… И что? Чего похитили-то?

– В том-то и дело, что ничего.

– А Оля как? Ее не тронули?

– Нет. Во всяком случае, она ничего не сказала.

«Видела бы ты, подружка, разбитое лицо Оли», – подумала Глафира.

И вдруг ей стало не по себе при мысли, что она попусту тратит время. Она знала это ощущение, оно было неприятным, досадным и даже каким-то стыдным. В такие минуты Глафира чувствовала себя настоящей самозванкой. Подумалось: а как бы на ее месте повела себя Лиза? Промолчала бы про то, что Олю изнасиловали? Пощадила бы ее, понимая, что эта информация не задержится и что Катя молчать не будет, и вскоре все знакомые будут знать о постигшем Олю унижении. Или придумала бы нечто такое, что заставило бы Катю разговориться?

– Я понимаю, что мало помогла тебе… Но если ничего не украли, а ты здесь, специально приехала ко мне, чтобы поговорить, задать вопросы… Так, может, что-то все-таки произошло?

– Ее избили, – неожиданно для себя сказала Глаша. – Но она не хотела, чтобы об этом знали. Ей разбили лицо. Теперь понимаешь, почему я здесь?

– Избили? Ужас какой! Теперь, во всяком случае, многое встает на свои места. И этот ее странный утренний звонок… Но, поверьте, я ничего такого не заметила. Правда. И Виктор не способен на такого рода вещи… Подсыпать снотворное… Нет. Он слишком слабый для этого, да и смысла во всем этом не было! С какой стати ему избивать Олю? Она нас так прекрасно встретила… Нет, это исключено. Вы не там ищите.

– Может, и не там, но проверить нужно. Пожалуйста, запиши мне его телефон. Это очень важно. К тому же если он сумеет меня убедить в том, что его ночью у Оли не было, то его не станут беспокоить люди из прокуратуры…

– Хорошо, я дам тебе его телефон. Тем более что я сама в этом заинтересована. А он, я думаю, простит меня за это. Все-таки причина серьезная, Олю избили… Он сам постарается сделать все возможное, чтобы вы не подозревали его.

– Вот и хорошо. Подскажи, как лучше его искать? Позвонить и договориться о встрече или же ты знаешь, где он сейчас?

– На девяносто девять процентов – у Тони. Там тихо, нейтрально, всегда вкусная еда, и там ему никто не станет задавать лишних вопросов. Тоне пятьдесят три, но выглядит она значительно моложе. Она – замечательная. Думаю, если ты его там застанешь, то и беседа у вас пойдет как по маслу. В ее присутствии он не станет лукавить, лгать. Но я понимаю – у тебя работа такая, все проверять. Вот, держи, это ее адрес и оба телефона – Тонин и Виктора.

– Спасибо, Катя. Ты мне очень помогла. И еще вопрос. Кто-нибудь мог незаметно взять у тебя ключи от Олиной квартиры?

– О, нет, это совершенно исключено! Я их, можно сказать, не выпускала из рук. Ключи – это мои свидания с Виктором, понимаете?

– Да, понимаю. Но, может, у тебя был кто-то посторонний в квартире?

– Нет. Никого. Я человек не общительный… Ко мне, не помню уже когда, приходили даже слесаря, или сантехники, или электрики… Нет, точно могу сказать, что у меня никого не было.

– Вот и хорошо. Еще раз спасибо тебе, Катя.

И уже перед тем, как уйти, Глаша не выдержала и сказала:

– У тебя такой несчастный вид. Это не мое дело, но раз все так плохо, так разведись. Обрети свободу. Вот увидишь, ты станешь легче дышать. И тебе захочется вымыть окна…

Катя судорожно схватилась за сигарету.

…Сумерки опустились на город, и все вокруг поглотил густой туман. Сквозь его серую влажную вату светились лишь пятна окон, за которыми была жизнь, за которыми люди прятались от холода, унылой мглы, от осени.

Дом, в котором жила Тоня Круглова, Глафира нашла быстро. Вошла в подъезд, отметила про себя, что дом хороший, хоть и старый, что люди в нем живут приличные – все вычищено, на подоконниках цветы, в лифте – сверкающее, без пятнышка, зеркало.

Она позвонила в квартиру, услышала тихий шорох за дверью, затем дверь открылась. Глаша увидела невысокую, в домашней вязаной тунике и черных широких брюках женщину. Стрижка каре, цвет волос пепельный, синие внимательные глаза и очень маленький аккуратный нос.

– Вы Антонина Круглова? – Она не посмела назвать ее Тоней.

– Да, это я. Вы ко мне?

– И да, и нет. Мне надо поговорить с вашим гостем – Виктором. Он сейчас у вас?

И, уловив чуть заметное движение Тони в ту сторону, где, вероятно, находится Виктор, опередила ее возможное желание скрыть правду:

– Пожалуйста, не прячьте его от меня. Так будет лучше для всех. Я представляю адвоката одной его знакомой, которая попала в скверную историю, и поэтому ему лучше рассказать всю правду, чтобы с него сняли подозрение в причастности к преступлению, которое он, скорее всего, не совершал…

Она заканчивала фразу, когда за спиной Тони появился худощавый мужчина в махровом синем халате и смешных, в виде плюшевых щенков, тапочках.

– Виктор, это к тебе, – сказала извиняющимся тоном Тоня. – Проходите, пожалуйста.

– Спасибо.

Глафира разулась, Тоня предложила ей пройти в просторную уютную комнату, где на столе, накрытом белой вышитой скатертью, стояли чашки с недопитым чаем и блюдо с пирожками. Такая вот спокойная уютная обстановка, сильно отличавшаяся от той, в которой жила и грустила Катя Веретенникова, явно уставшая от роли восторженной и счастливой любовницы. Глафира, глядя на то, как по-семейному выглядит пара – Виктор и Тоня (и это при том, что Тоня была значительно старше Виктора), вдруг поняла что-то важное в этом треугольнике, но заставила себя не думать об этом. В сущности, все это вряд ли имело отношение к изнасилованию Оли.

Виктор не выглядел испуганным, просто немного растерянным, прячущим глаза, как и все мужчины, не разборчивые в своих связях, которые где-то очень глубоко стыдятся этой своей неразборчивости и подлости. Измена женщине, пользование ее доверием, деньгами и кровом становятся нормой их жизни и лишь в редкие минуты вызывают стыд. Вот как в этот раз. Если Виктор, подумала Глаша, не имеет отношения к тому, что произошло с Олей, то его напряжение, которое чувствуется во взгляде и даже в движениях, может быть связано лишь со страхом быть в очередной раз разоблаченным одной из своих любовниц.

Она коротко рассказала ему о ночном визите преступника в квартиру Оли. Виктор широко раскрыл глаза и медленно перевел взгляд с Глафиры на Тоню.

– А при чем здесь я? Вы что, подозреваете, что это я вломился к Оле домой ночью?

– Он был у меня, – спокойно произнесла Тоня. – Хотите чаю?

– Можно. Знаете, на улице такой холод…

Тоня вышла из комнаты, и за эти минуты, что ее там не было, Виктор не произнес ни слова. Он, уставившись в одну точку, думал. Глафира попыталась задать ему какие-то наводящие вопросы, но он никак не отреагировал на них, словно не слышал, словно был в это время очень далеко. И только когда Тоня вернулась, он вдруг словно ожил, очнулся и заговорил быстро, сумбурно, пытаясь ей доказать свою невиновность:

– Мы просто поужинали и сыграли в карты… А потом ушли. И никого я не собирался ни грабить, ни усыплять, ничего такого… Тоня, ты веришь мне? Веришь? Обещаю тебе, все скоро изменится, и я поговорю с Катей, просто мне надо знать… Ты сама знаешь, о чем я. Мне, кроме тебя, никто не нужен. Это правда. Но я не могу жить здесь, в твоей квартире, ведь мне ну совершенно нечего тебе дать. Что мне делать?

Здесь, на глазах Глафиры, разыгрывалась настоящая драма! Ну, все, как она и предполагала! В той недосказанности, которая чувствовалась в словах Виктора, заключалась та тайная, внутренняя мужская жизнь, которой он и жил, неуверенный в себе и финансово зависимый от женщин. И еще Глафира поняла, что ему хорошо с этой женщиной не только из-за того реального комфорта, тепла и вкусной еды, что для мужчины всегда являлось немаловажным, что он, возможно, любит ее как человека, чувствует, что любят и его. И ни с кем не делят. И не прилагают никаких усилий, чтобы оставить его при себе. Он сам готов развязаться со своей прошлой жизнью и бросить своих любовниц, лишь бы его оставили здесь навсегда.

Он повернулся к Глаше и покачал головой:

– Ну, посмотрите на меня. Я что, похож на вора? Что у нее унесли? Ведь если ее били, значит, хотели, чтобы она отключилась, чтобы ограбить ее квартиру, я так понимаю… Но я не подлец, я не вор, не грабитель, не бандит! Я много лет люблю вот эту женщину, но не имею права жениться на ней потому, что я нищий! Так сложилось в моей жизни…

Глаша понимала, что он говорит не столько для нее, сколько для Тони. Чтобы она услышала это признание в любви пусть даже и таким нелепым образом.

Говоря о своей любви к этой моложавой, пятидесятитрехлетней женщине, которая (и это трудно было не заметить) тоже любила его, он весьма эмоционально жестикулировал, и Глаша разглядела его красивые руки, изящные пальцы. В этом заблудившемся в своих любовницах мужчине чувствовалась порода. Он был красив той внутренней красотой, которую накладывает на лицо страсть. Вероятно, он был страстным мужчиной. И одновременно, в быту, ленивым. И нерешительным тоже. И спасти его могла лишь одна женщина, которая никогда не претендовала на взаимность, которая жила вот этими встречами и принимала его у себя в те минуты, когда ему некуда было идти. Она предоставляла ему кров, наверняка у него была здесь своя кровать или диван в одной из ее комнат, а в шкафу выделена полка, куда Тоня складывала его чистое и выглаженное белье, пижаму, новые, с этикетками, носки. А в морозилке были заморожены его любимые голубцы или домашние пельмени, которые она лепила одинокими вечерами с любовью, с надеждой. Зная, что Виктор в это время целует других женщин, делит с ними ложе. И как она вообще еще жива?!

– Он был у меня, я могу это подтвердить. Всю прошлую ночь он провел в спальне. А чуть раньше, когда он только вернулся из гостей, – она намеренно не сказала «когда они расстались с Катей», чтобы лишний раз не травмировать себя, – мы с ним выпили чаю и смотрели фильм. Ты помнишь, как назывался этот фильм?

– Честно говоря, названия я не помню, – вновь оживился Виктор, – речь шла о женщине, ее звали Глория… Действие происходило в Нью-Йорке, она спасала одного мальчишку, пуэрториканца, я не запомнил его имя. Его родителей и сестру расстреляли бандиты, а Глория, такая сногсшибательная блондинка, ну просто роковая женщина, приблизительно сорока с лишним лет, взяла мальчика к себе и, рискуя жизнью, поскольку эти бандиты – ее приятели (она сидела в тюрьме), спасла его… Словом, отличный фильм, и мальчишка играет так, как если бы был профессиональным актером…

– Этот фильм так и называется «Глория», – подсказала ему Глафира. – Я тоже смотрела его ночью.

В сущности, здесь, в этом доме, ей было уже нечего делать. Ясно было, что не был он в квартире Ольги Болотниковой и уж точно не насиловал ее. Зачем ему кого-то насиловать, когда женщины и так вешаются ему сами на шею. К тому же Ольгу не ограбили. Да и представить себе, чтобы Виктор вот этими красивыми руками бил по лицу женщину, которая незадолго до этого кормила его ужином и поила вином, было невозможно.

Но история любви Виктора и Тони была замечательной. Редкой. А Катя уверена, что Тоня – существо почти бесполое и что за Виктора, который время от времени живет у нее, нечего бояться. Как же она заблуждается, эта Катя.

Глафира поблагодарила Тоню за чай, довольно прохладно попрощалась с Виктором и вернулась в машину. Несмотря на то что часы показывали всего семь часов вечера, на улице было темно. Совсем как ночью. И люди, словно сбитые с толку темнотой, сидели в своих квартирах и не высовывали носу.

На стеклах застыл слой влаги, искажая свет фонарей и светящихся окон Тониного многоквартирного дома. Все казалось каким-то нереальным, желеобразным, как это бывает в снах, когда на фантастических машинах можно проезжать сквозь дома-студни, разрезать вязкие мосты, тонуть в стенах квартир…

Она позвонила сначала Сереже Мирошкину, доложила о своих визитах, а он, в свою очередь, рассказал, что в квартире Ольги Болотниковой несколько часов работали эксперты, а сама Ольга побывала в лаборатории, где у нее взяли анализы, потом позвонила Лизе. Та была уже дома, разговаривала с Глафирой весело, бодро, и чувствовалось, что она довольна своим первым, после долгого перерыва, днем. Глаша же была в недоумении от того, что после целого месяца добровольного домашнего ареста, связанного с беременностью, Лиза вдруг взбунтовалась и решила дожидаться родов на своем рабочем месте. И не страшно ей?

– Ты бы заехала к нам, – между тем щебетала Лиза. – Я сама, лично картошку пожарила. Не бог весть что, но Диме нравится. Глаша, ты чего молчишь? Расстроилась, что не обнаружила ни одной зацепки? Так на то это подлец и преступник, чтобы действовать преступным образом, понимаешь? Он же не идиот какой, чтобы сначала прийти в гости, оставить кучу следов, затем заявиться еще и ночью, изнасиловать одинокую женщину… Нет-нет, я с самого начала, как только ты мне рассказала эту историю, не поверила, что вечерние гости имеют отношение к этому изнасилованию. Тот человек, который изнасиловал Ольгу, либо больной, и ее счастье, что ее не убили, как Любу Горохову, либо он, возможно, питал к ней определенные сексуальные желания, на которые она не отвечала и в силу каких-то причин никогда не могла бы ответить, и единственный способ удовлетворить свое навязчивое желание или доказать ей, что он все равно добьется ее любой ценой, – это было усыпить ее и изнасиловать!

– Разве он не понимал, что оставит повсюду следы? На ручках двери, на всем пути следования до спальни, на простыне, наконец!

– Да все ты правильно говоришь, но даже если снимут отпечатки пальцев со всех возможных предметов и проведут экспертизу спермы, то с чем сравнивать-то? Понятное дело, что надо будет все равно вызывать этих «гостей» – Катю и Виктора, чтобы снять их отпечатки пальцев хотя бы для того, чтобы именно их исключить из всех остальных. Кроме того, не в лесу же Ольга живет. Надо бы проработать все ее служебные связи, симпатии.

– Да, я тоже об этом думала. Но у меня ситуация такая…

– Ты про Сергея? Помогай ему, чем можешь. Вот и все. И я, в свою очередь, тоже обещала ему помочь с поисками убийцы Гороховой. Господи, да что же это такое? Одно изнасилование за другим!

– Как чувствуешь себя, боец?

– Отлично. Особенно беспокоюсь за волчий аппетит, вернее за его последствия. Так не хочется потерять форму.

– Что ты делаешь завтра? Мне прийти в офис?

– Нет, лучше позвони Мирошкину, согласуй с ним свои действия. Я бы на твоем месте попыталась устроиться в Ольгину контору уборщицей или кем-нибудь в этом роде, чтобы собрать информацию о ее возможных воздыхателях. Если будет действовать Сергей, то только всех распугает. К тому же будет трудно скрыть правду. Ну не стоит молодой, незамужней и такой достойной женщине, как Оля, портить себе репутацию этим делом. Тем более что она твоя знакомая и ты обещала ей хранить тайну.

– Лиза, береги себя.

– Так ты не придешь к нам на ужин?

– В следующий раз, мне надо домой. Меня Адам ждет. И не звонит, потому что обижается, что я не звоню… Словом, так трудно всегда объяснять ему, что у меня работа такая… Он делает вид, что все понимает, но сто раз перекрестился бы, если я поменяла эту работу.

– А к картошке у меня маринованные маслята! – Лиза нанесла свой последний, сокрушительный удар. – Глаша, ты же сама меня учила, что маринованные маслята с картошкой – это классика!!!

Глафира улыбнулась, устало вздохнула и пообещала позвонить мужу, чтобы пойти к Лизе на ужин вместе.

ГЛАВА 7

Сергей Мирошкин вернулся к себе домой поздно, промерзший, голодный, открыл дверь, вошел в квартиру и, лишь послушав несколько мгновений приятную его уху тишину, включил свет. И только в эту минуту почувствовал себя в каком-то другом измерении, которое он про себя называл своей личной жизнью. Все то, чем он жил и о чем думал вне дома, было как бы жизнью людей, которые окружали его, и только здесь, у себя, он мог позволить быть совсем другим человеком, принадлежащим себе и никому больше.

Не так давно от него ушла жена. Причина – известная всем мужчинам, которые большую часть своего времени проводят на работе. Не смогла так жить дальше, не выдержала, устала от одиночества и отсутствия внимания, встречала упреками, слезами, истериками, угрозами… Этот полный презрения взгляд, распухшее от слез лицо, сжатые маленькие кулачки, холодный ужин на столе, ночные, в подушку, рыдания. В последнее время он повторял ей одну и ту же фразу: «Ты знала, за кого выходишь замуж». Знала и не знала. Была ослеплена чувствами, новизной супружеской жизни. Потом все прошло, вместо любви в ее душе прочно поселились обида и непонимание.

Сначала Сергей тяжело переживал уход жены, все собирался ей позвонить и позвать обратно, объяснить, что он по-прежнему любит ее, что у них семья и что многие его коллеги по работе живут так же, как и они, и их жены ждут своих мужей (следователей, оперов, прокуроров да даже простых милиционеров, не говоря уже о военнослужащих или представителях других профессий, подразумевающих чрезмерную занятость на работе), рожают от них детей, любят их, что у них просто такой образ жизни! Но время шло, Сергей ей не звонил, все откладывал, откладывал, а потом вдруг решил для себя, что без нее ему живется как-то спокойнее. И что, оказывается, ничего страшного в том, что она его не встречает, нет. Он может и сам приготовить себе ужин, поесть и лечь спать. И спать будет, как убитый, а потому отдохнет, выспится и утром, в благостной тишине, выпьет свою чашку кофе, съест бутерброд и поедет на работу. И никто-то ему вслед не крикнет очередную грубость, не упрекнет, не пригрозит уйти…

Все. Ушла. И пусть. Теперь она живет у своей мамы, которая наверняка подыскивает ей нового мужа. Она деятельная, эта теща…

Воспоминания нахлынули и на какой-то миг поглотили его. И тут же отпустили. В доме было пусто, тихо, но не безжизненно. Наоборот, все оставшиеся после развода вещи словно ждали его.

Он включил свет, телевизор, поставил кастрюльку с водой на плиту, сунул в микроволновку замороженные сосиски, разделся, принял душ, надел любимые фланелевые широкие штаны, тенниску. Затем принялся готовить себе ужин. Отварил сосиски, пожарил яичницу, нарезал салат из помидоров, заварил чай. И только после того, как все дела были сделаны и он спокойно устроился перед телевизором с подносом в руках, он позволил себе окончательно расслабиться, отдохнуть и дать волю своим мечтам.

Оля Болотникова. Очень странное чувство охватило его, едва он увидел ее. Хорошо одетая, хрупкая, с заплаканным лицом, она сидела перед ним и отвечала на его осторожные вопросы, связанные с тем, что с ней произошло в прошлую ночь. Помня, что это подруга Глаши, он старался разговаривать с ней не как с допрашиваемой жертвой насилия, а как с близким и дорогим ему человеком.

Он за свою практику работы в следственных органах встречался с самыми разными женщинами – жертвами сексуального насилия. И, как это ни парадоксально, в большинстве случаев он не испытывал к ним сострадания. Быть может, это сложилось в силу вполне конкретных обстоятельств, связанных с желанием женщины (а чаще всего, молоденькой девушки, едва достигшей совершеннолетия) поправить свои материальные дела за счет случайного мужчины. Таких историй было немало, и, глядя на такую «жертву», нетрудно было представить себе ее образ жизни. Ночные бары, коктейли, короткие юбки, подведенные до ушей глаза, сигаретный дым, травка, алкоголь, неудержимый хохот, скандалы с родителями, секс с сомнительными приятелями на сомнительных вечеринках, синяки на ляжках, злость, зависть к более обеспеченным подружкам, визиты к венерологу, походы по дорогим магазинам, желание купить понравившуюся вещь, пустой кошелек, злость, злость, злость… Такие девушки не знают, что такое книга, где находится университет, сколько стоит литр молока, когда у младшего брата день рождения; у них нет своего стоматолога или гинеколога, они тратят последние деньги на пирсинг или тату, покупают литрами лак для волос и ногтей, знают все марки пива и их стоимость, вместо горячего супа на обед питаются разогретыми в микроволновке гамбургерами, глушат без меры кофе, курят, выпуская дым через ноздри…

И вот эти же девочки, надев на себя скромные юбки-карандаши и глухие блузки в горошек, приходят в прокуратуру уже с готовым, безграмотно написанным заявлением об изнасиловании, начинающимся со слов: «Уважаемый господин прокурор… Вчера 12 апреля вечером я остановила машину чтобы миня подвизли до дому где меня ждала мама но вместо этого меня отвизли в лес несколько раз ударили по лицу и изнасилавали…»

Они очень опасные, эти девочки. И знают, что их показания, а также разумно не смытые следы сексуального контакта могут сломать жизнь мужчине, попросту уничтожить его. А потому на вопрос потрясенного вызовом в прокуратуру «насильника» (у которого в памяти осталась лишь симпатичная девчонка, с которой он, разумеется, по согласию или вообще, по инициативе самой партнерши, провел веселую ночь), не может ли он как-то сгладить свою вину, попросту дать ей денег, чтобы та забрала свое заявление (у прокуратуры и своих-то дел полным-полно), «жертва» радостно кивает головой, мол, согласна. И называет цифру. В сущности, таким нехитрым способом можно заработать кругленькую сумму.

Но были и другие жертвы, которые попались по неопытности, по глупости. Как правило, это девочки из хороших семей или молодые женщины, в отсутствии мужа попытавшиеся скрасить свое вынужденное одиночество, уступив настойчивым ухаживаниям случайного мужчины. Разные случаи, разные истории, разные девушки и женщины… Но все они видели своих насильников и могли бы описать их внешность.

В случае с Олей Болотниковой все было необычно. Ее усыпили, чтобы изнасиловать. Кто? И почему именно ее? Какую цель преследовал мужчина помимо той, что хотел удовлетворить свои сексуальные потребности? Не мог добиться обыкновенным способом, потому решил усыпить и действовать таким вот подлым образом? Ухажер? Учитывая, что она ни с кем не встречалась и вся ее жизнь вне дома протекала на работе, он мог быть оттуда. И тогда только Глафира, со свойственной ей фантазией и решительностью, могла бы, внедрившись в Олину контору, помочь ему выяснить, кто из мужчин на ее работе испытывал к Ольге определенную симпатию…

Жаль, что судьба свела его с Олей в такую трудную для нее минуту. Мало того что она и до этого эпизода, если верить Глаше, была закрыта для мужчин, так что говорить про сегодня, сейчас? Нетрудно представить себе, как бы она отреагировала на предложение Мирошкина провести с ним вечер… Сейчас она испытывает шок, ей плохо, тяжело и страшно. К тому же она наверняка считает себя сейчас оскверненной, обесчещенной, а потому и мысли не допускает, что какой-то там следователь может испытывать к ней нежность.

Но ведь все это пройдет, нужно только время. И он, Сергей, если бы только она согласилась, мог бы помочь ей справиться со страхами, он успокоил бы ее, и они бы вместе пережили эти тяжелые для нее дни.

В какую-то минуту Сергей подумал о том, чтобы поговорить об этом с Лизой, посоветоваться с ней, как лучше подойти к Оле, какие слова подобрать, чтобы не отпугнуть, а, напротив, привлечь ее к себе. Но потом передумал. Больше того, испытал чувство, похожее на стыд. Что, если Лиза, услышав, что он влюбился в Ольгу, не поймет его, осудит за то, что он вместо того, чтобы думать о деле, занимается разными глупостями? Хотя нет, Лиза не такая. Она все тонко чувствует и понимает. Возможно, она и помогла бы ему, посоветовала, как ему себя повести с Ольгой. Она – женщина, а женщины куда лучше понимают друг друга.

Покончив с ужином, Сергей перемыл посуду, сложил в шкаф, вернулся в комнату и снова принялся переключать телевизионные каналы в поисках какого-нибудь хорошего фильма. Было такое ощущение, словно на всех каналах фильмы как будто бы ускользали от него, и не было ни одного, который он смог бы посмотреть с самого начала и до конца. Словно все те, кто сейчас сидел перед телевизорами, успели зацепиться за сюжет и провалиться в него, как это всегда бывает, когда смотришь хороший фильм, а вот он, Сергей Мирошкин, снова опоздал, и потому ему уже ничего не интересно.

Устав от мельканья на телевизионном экране, он встал и подошел к окну. Но вместо того, чтобы увидеть ночь или качающиеся на ветру ветви деревьев, увидел собственное отражение. Как в зеркале. Он зажмурился и когда распахнул глаза, то увидел позади себя смутное отражение девушки, обнимающей его за плечи. Хрупкая, слабая, истерзанная страхами и бессонницей, она, обнимая его, словно хотела уберечь от чего-то еще более страшного, неотвратимого… Разве не такой должна быть жена?

Когда глаза привыкли к темноте, его взгляд утонул в вязкости осенней ночи и начал различать и ветви деревьев, и плавящуюся на фоне прозрачных, летящих облаков луну. Девушка за спиной исчезла.

ГЛАВА 8

– Вы Лиля?

– Да, проходите, пожалуйста.

– Вы дома одна?

– А вам кто нужен?

– Женя не у вас?

И вдруг Лиля все поняла. Это его мать. Зачем пришла? Что ей нужно?

– Жени нет… Но вы ведь пришли ко мне, а не к нему.

– Спасибо.

Лиля предложила ей чаю. Та отказалась. Сидела, уже без шапки, распаренная, с примятыми волосами, румяным от мороза лицом, и видно было, что она не знает, с чего начать разговор о том, зачем она пришла.

– Послушайте, Лиля, Женечка влюблен в вас, понимаете? Он страдает, переживает… Он ночами не спит, места себе не находит… Он может наделать глупости! Пожалуйста, отпустите его!

– Но я не держу его, поверьте. Он сам приходит сюда, ко мне, мы с ним обедаем, смотрим фильмы, слушаем музыку, беседуем…

– Я знаю, что вы не подпускаете его к себе, у него и так комплексы, он понимает, что вы не пара, что рано или поздно вы встретите мужчину, которого полюбите по-настоящему, прекратите встречи с Женечкой, и что с ним тогда будет?

– Что вы хотите?

– Говорю же – отпустите его. Сделайте что-нибудь такое, чтобы он сам бросил вас.

– Интересно, что? Вы думаете, что у меня нет другого мужчины? Есть. И Женя это знает. Но это не мешает ему все равно приходить сюда. Ему ничего от меня не нужно, понимаете? Просто видеть меня…

– Он любит вас. Он – нормальный парень, я в том смысле, что он никакой не импотент, извините… Он мечтает о вас…

– А вы откуда знаете?

– Я читала его дневник. Понимаю, что это гадко, что так нельзя, но все равно читала.

– Час от часу не легче…

– Лиля, вы не глупая женщина, я же вижу… Вы должны понимать, что в определенном смысле Женя, конечно, нездоров. Он лечился одно время, и ему стало лучше… Он жил совершенно другой жизнью, жизнью нормального мужчины, но потом снова вернулся в прошлое… Он пьет таблетки. Но вот сейчас у него обострение, он может быть даже опасен…

– Вы это говорите, чтобы напугать меня? Не думаю, что вам это удастся…

– Я это говорю, потому что это правда. И чтобы вы знали. Подумайте, зачем он вам? Чтобы служил вам, как собака? Чтобы чувствовать себя королевой?

– Что? Да я и так королева.

– Я прошу вас, придумайте что-то такое, что вызвало бы у Жени отвращение к вам. Он – идеалист, сейчас он видит в вас идеальную женщину, так разочаруйте его, покажите, что вы вовсе не такая!

– Какая – не такая?

– Унизьте его! – И словно спохватившись, поспешно добавила: – Но не сильно, а мягко, чтобы не травмировать его. То есть покажите, какая вы тва… извините… словом, чтобы он сам не пожелал с вами встречаться, понимаете?

– Мне кажется, вы хотели назвать меня тварью? – Брови Лили взлетели. – Вы что, тоже больная? Или вы хотели и меня унизить?

– Да нет же, говорю, это его надо унизить. Господи, я не знаю, что мне делать, как поступить, чтобы вы поняли – вы должны расстаться. Но чтобы он сам ушел.

– Вы предлагаете мне унизить его, и в то же самое время вы хотите, чтобы я совершила какой-то поступок, чтобы выставить себя полной тварью… Я не понимаю вас.

Она хотела крикнуть, что он уже и так унижен самой природой и что, к его несчастью, он и сам понимает это. Но промолчала. Только стиснула зубы.

В сущности, она понимала эту женщину. Ее волнует покой сына. И больше ничего.

– Хорошо, я подумаю, как вам помочь. Как сделать так, чтобы он ко мне не приходил. Но, поверьте, если бы не ваши слова, я ни за что бы не подумала, что Женя так уж болен, – слукавила она. – Да, он несколько странен, как и все творческие люди. Но у него отличная память. Он читает стихи, сам их сочиняет. У него тонкая душевная организация…

Сказала и подумала, что мать права, и она, Лиля, должна быть ей благодарна за этот визит и этот разговор. На самом деле, зачем ей Женя? Неужели только лишь затем, чтобы на его фоне чувствовать себя более успешной и здоровой? Но она могла бы это прочувствовать на фоне любого другого, более адекватного мужчины! Тогда действительно, может, ее визит – знак? Знак, что ей пора распрощаться с этим странным ухажером, с которым ее не связывает вообще ничего, кроме едва уловимого его сходства с другим мужчиной.

– Я обещаю вам, что порву с ним, расстанусь, что придумаю что-нибудь такое, чтобы он сам ушел, не оглядываясь.

– Вот спасибо вам!

Ей вдруг захотелось поговорить с этой простой женщиной, довериться ей и признаться в том, как она несчастна, как умерло в ней все в тот момент, как ее бросил любимый мужчина. И что возможный брак с Денисовым она воспринимает как спасение. Вот только поймет ли она ее? Скорее всего, сделает вид, что понимает, будет кивать головой, как бы соглашаясь с ней и жалея ее, а на самом деле подумает, что Лиля просто с жиру бесится. Для них, простых и бедных людей, ее благосостояние – как бельмо на глазу. Они завидуют, и зависть затмевает прочие чувства.

– Вы извините меня… Но мне надо сейчас уйти, – солгала она, не желая больше видеть перед собой это несчастное, бледное лицо.

– Да-да, извините… Уже ухожу. Значит, мы с вами договорились. И вот еще что – пожалуйста, не говорите Жене о том, что я здесь была, он не поймет, разозлится… А ему нельзя нервничать…

Эта женщина ушла, Лиля достала еще одну сигарету. Вспомнила, как познакомилась с Евгением. Она сидела в сквере на лавке, курила и не знала, как ей дальше жить. Прошел всего месяц, как она осталась одна, и сердце ее, как ни странно, еще билось, хотя должно было остановиться после всего, что с ней произошло. Когда она узнала, что мужчина, которого она любила, влюбился в другую женщину и принял решение переехать жить за границу, они расстались без скандалов, спокойно, он великодушно оставил ей квартиру, оформил на нее рестораны, со свойственной ему деловитостью порекомендовав ей людей, которые помогали бы ей в бизнесе. Словом, откупился от нее. И уехал. Улетел в другой мир, в другую жизнь, с другой женщиной.

Пошел дождь, а она так и продолжала сидеть неподвижно, чувствуя, как напитывается дождем ее тонкое пальто, как струятся по лицу дождевые потоки… Она так замерзла, что не могла даже пошевелиться. Подумала, что вот сейчас простынет и умрет. И душевная боль исчезнет.

И вдруг поняла, что с ней кто-то разговаривает, зовет ее. Это был такой же, как и она, промокший до нитки мужчина. Он что-то говорил ей, а она никак не могла его воспринять. Наконец он взял ее за руку и повел за собой. Привел в кафе. Она не сразу даже сориентировалась, где они находятся. И только спустя некоторое время, оглянувшись, поняла, что это Артистическое кафе, в котором она была всего один раз, летом, в самую жару, зашла, чтобы напиться ледяной минералки.

– Вы должны снять пальто, оно совсем мокрое, а я закажу для вас коньяку, хотите? – спросил мужчина. Он был молод, нервен, красив. Движения его были порывистыми, а взгляд просто прожигал ее насквозь.

– Вы очень красивая… Так заказать коньяку?

В это время к столику подошла официантка, которая с любопытством принялась разглядывать странную, промокшую парочку.

– Да, коньяк. Пожалуйста, – сказала Лиля.

– А мне горячего чаю, – произнес он. – Меня зовут Женя. А вас?

– Лиля.

– Боже, какое прекрасное имя! Знаете, у вас очень красивые губы, и эта алая помада вам к лицу. Она просто зажигает ваше лицо.

– Вы не должны были подходить ко мне, – сказала она строго. – Мне хотелось побыть одной.

– Вы бы простыли и умерли. Да, непременно бы умерли, потому что дождь очень холодный. К тому же вечер. Если бы я не подошел к вам, могло бы случиться непоправимое. Что с вами произошло? Вы же плакали, я видел.

– Мы с вами не настолько знакомы, чтобы я вам рассказала о себе.

– Коньяк поможет вам высказаться. Вы же сами хотите поговорить. Я это знаю, чувствую.

– Вы ничего не можете чувствовать, потому что вы – мужчина. Вы – существо с другой планеты.

Конечно, она сразу оценила его убогость, нездоровый блеск в глазах, и ей бы тогда послать его к черту, найти слова, чтобы отбрить его навсегда. Но подумалось, что нормальные люди, занятые собой, своими проблемами, не поймут ее, осудят, посмеются над ней, а вот этот, странный, поддержит. Найдет простые и очень нужные ей слова.

– Все пройдет, и боль утихнет, – сказал он, когда им принесли коньяк.

– Когда? – простонала она и, словно у нее внутри прорвало плотину, разрыдалась.

…Сейчас, после ухода его матери, все их месяцы знакомства показались ей долгой и продолжительной болезнью. Словно она была больна и находилась в одной палате с этим сумасшедшим. Не значит ли это, что и она когда-нибудь, не найдя в себе силы выбраться из депрессии и какого-то мутного, болезненного сумрака, превратится в такую же странную особу с блуждающим взглядом?

Ей стало страшно. Подумалось, что, возможно, и две ее помощницы, молчаливо следившие за ее общением с Женей, оставшись наедине, бурно обсуждают начавшую сходить с ума хозяйку? Они молчат потому, что держатся за свою работу. А вот матери Жени терять нечего, она пришла и попросила оставить в покое своего душевнобольного сына.

Все! Хватит. Пора просыпаться, брать себя в руки!

И словно в ответ на ее созревшее желание расстаться с Женей, ее слепым обожателем, навсегда, он позвонил ей.

– Женя? Прошу тебя никогда ко мне больше не приходить. Никогда, слышишь ты меня? У меня своя жизнь, у тебя – своя. Мы с тобой из разных миров, ты должен понимать…

– Что случилось? – услышала она его проникновенный, спокойный голос. – О каких мирах ты говоришь?

– Ты не должен больше приходить ко мне, понимаешь? Я этого не хочу. Я должна уже научиться обходиться без тебя. Вот так. Ты все про меня знаешь…

Она вдруг поняла, что не может расстаться с ним вот так грубо, без объяснений, он этого не заслужил.

– У меня был тяжелый период, но теперь я в порядке, понимаешь? В полном порядке и собираюсь начать новую жизнь. Без тебя.

– У тебя кто-то есть?

– Это не твое дело! – взорвалась она. – Тем более что ты знаешь – у меня всегда кто-то есть, был и будет…

– Но я люблю тебя, Лиля.

– А я тебя – нет. Ты – нормальный здоровый мужик, – она выполнила просьбу матери и все сделала, чтобы он не почувствовал себя слабаком, – и ты должен найти девушку себе под стать, встречаться с ней, а не терять драгоценное время у меня…

– Я мешаю тебе?

– Да! Да, мешаешь! Мужчина, с которым я сейчас встречаюсь, недоумевает по поводу того, что ты бываешь у меня. Он считает, что я извращенка, что я сплю с тобой… А я не собираюсь перед ним оправдываться. Да и вообще, к чему мне эти сложности?

– Раньше ты со мной так не разговаривала… Мы находили с тобой общий язык… Хочешь сказать, что у тебя теперь все хорошо, что твои утраченные чувства вернулись к тебе и теперь, здоровая, ты не желаешь видеть возле себя такого, как я? Бедного, без денег? Так?

– Пусть будет так, – прошептала она, чувствуя, что, вероятно, теперь только грубостью она и сможет помочь себе разорвать с ним отношения. – Да, мне уже пора устраивать свою личную жизнь, и ни одному мужчине не понравится, что ко мне шляется какой-то парень, читает стихи…

– А если бы я не приходил, а приезжал к тебе на дорогой машине, ты бы иначе на меня смотрела?

– Да! Да! А что, тебе разве не приходило в голову, что быть богатым не так уж и плохо… И что все-таки не совсем случайно людей оценивают именно по кошельку. Раз ты богат, значит, у тебя есть голова и ты можешь чего-то достичь в этой жизни… А ты, ты что умеешь, кроме того, что писать стихи, сочинять разные небылицы да смотреть мне в рот? Ведь ты ни разу даже не попытался поцеловать меня… – Она и сама не знала, зачем так унизила его, оскорбила. Но и остановиться уже не могла. – Да ты попросту трус! У тебя кишка тонка обладать такой женщиной, как я!

– Да, я знаю, у тебя были богатые любовники… – тихо отозвался он после небольшой паузы.

– Все, Женя, разговор окончен. Я попросила тебя больше не появляться у меня, и довольно об этом. Я благодарна тебе за то, что ты поддержал меня в трудную минуту…

– Так нельзя, Лиля.

– Почему это нельзя? Очень даже можно. Тебе нужна другая девушка. Более простая. Без затей. Ровня, понимаешь? Не такая яркая, как я…

– Ты не яркая. Ты… Ты… У тебя просто помада такая… яркая, красная, страшная…

Она поняла, что он скажет ей сейчас что-то ужасное, что оскорбит ее, обзовет как-нибудь больно, поэтому отключила телефон. Совсем. Она не ждала других звонков, а потому могла себе позволить отключить его. И весь день провела в тишине, не считая привычных домашних звуков льющейся воды, звяканья посуды, воя пылесоса… Вечером не выдержала, зашла в кухню, где Валентина с Тамарой лепили пельмени, и сообщила, что приняла решение разорвать свои отношения с Женей.

– Вот и слава богу, – сказала, не переставая раскладывать фарш по кружочкам из теста, Валентина, спокойная и тихая женщина неопределенного возраста с приятным бархатным голосом. – Не наше это, конечно, дело, но мы с Томой никогда в душе не одобряли этих его визитов… Может, он, конечно, и хороший парень, добрый, и стихи любит, и музыку, но видно же, что он нездоровый. Что не от мира сего.

– У него взгляд нехороший, – сказала Тамара, деревенского типа женщина лет пятидесяти, невероятная чистоплотная и работящая. – Это про таких говорят: в тихом омуте черти водятся…

– Он компрометировал вас, Лилечка, это же ясно… Не понимаю, как ваш Денисов вообще терпел его, как позволял ему бывать у вас…

– Ну, во-первых, Гриша мне не указ, – возмутилась Лиля. – Он мне никто, и его сюда не звали, если что… Ну, а во-вторых… вы, конечно, правы… Сама не знаю, что на меня нашло…

– От таких, как Женя, надо бы вам держаться подальше.

– И кожа у него какая-то… неприятная, серая, бледная, и волосы эти…

– Ладно, закрыли тему. – Лиля хлопнула ладонью по столу. – Все, хватит. Дала слабинку, пригрела на груди юродивого… Уж больно он напоминал мне кое-кого, вот и все.

Сказала, а на сердце все равно было как-то неспокойно, нехорошо. Закрылась в спальне, включила телефон, позвонила Денисову:

– Ты извини, Гриша… наговорила тебе утром… Не знаю, что на меня нашло… Ты приходи сегодня, пожалуйста. Забудь все, что я тебе сказала… Посидим, поговорим… У нас тут пельмени…

Золотой Гриша сказал, что приедет. Что у него для нее хорошая новость.

– Угадай, какая?

Вероятно, свершившийся развод. Лиля закрыла глаза и представила себе большую комнату, на блестящем паркете толстый белый ковер, а на нем играют маленькие дети, и вокруг игрушки, мячи, открытые коробки с конфетами, а в углу комнаты стоит наряженная новогодняя елка… И в креслах сидят счастливые родители – она, Лиля, и Гриша.

Все хорошо, и все это может стать реальностью, и уже скоро. Вот только где взять силы, чтобы начать эту новую жизнь? Где?

Подумала, и в груди заломило, стало трудно дышать…

ГЛАВА 9

Две женщины сидели в самом углу ресторана, возле пылающего камина и разговаривали шепотом. Между ними на темно-зеленой скатерти стоял графин с водкой и два прибора. Одна из женщин, в теплом душном свитере невыразительного серого цвета, листала меню, но видно было, что ей не до еды. Она все время хмурилась, вспоминая что-то. Сильно напудренные щеки были бледными, безжизненными, и румяна, которыми она так и не научилась пользоваться, делали ее плоское некрасивое лицо похожим на маску.

– Закажи себе что-нибудь поесть… Или лучше я, на тебе совсем лица нет, – сказала другая женщина, более ухоженная, хотя такая же бледная, чем-то сильно встревоженная. Черное платье, украшенное тонкой ниткой жемчуга, подчеркивало ее зрелую красоту и интеллигентность.

– Закажи сама, у меня и аппетита нет, да и не разбираюсь я в этом меню… Ты же знаешь.

– Тогда говядину с жареной картошкой, грибы, салат, а?

– Ладно…

– Погоди, давай сначала выпьем, ты соберешься с силами и все мне расскажешь.

Женщины выпили водку.

– Ну, давай, рассказывай, как все прошло.

– Все ужасно… Когда я увидела ее, то сразу поняла, что наш план никуда не годится. Я, конечно, подозревала, что она девушка небедная, и судила я это по тому, как она была одета, поскольку видела их вдвоем с Женей, когда они гуляли, вернее, когда он сопровождал ее из магазина к ее дому. Красивая одежда, золотые украшения, все это понятно… Но когда я перешагнула порог ее квартиры, вот тут меня словно током ударило! Я не представляла себе, что люди могут жить так… Огромный коридор, большая кухня… Думаю, что и комнаты тоже большие. Миллионерша она, точно.

– Чувствительная миллионерша… – усмехнулась вторая женщина. – Вот и говори потом, что деньги – самое важное в жизни. Вот ведь и богата, и молода, и красива, и здорова, и, поди ж ты, от любви чуть не померла… Да если бы не Женя, точно свихнулась бы, попала в психушку, и уж там-то ее обработали бы, мама не горюй, отобрали бы у нее, вернее, прибрали к рукам и квартирку ее, и золото, и вообще все… А Женя, что? Он помог ей, протянул руку помощи, хотя сам больше ее нуждался… Ох, да что там говорить! Снова ему не повезло. И вот ведь как все складывается. Как ни полюбит девушку, оказывается, что она самая красивая, самая талантливая, самая-самая! Тянет его к таким. Выбрал бы себе скромную такую девушку, повстречался, понял бы, что и его тоже любят, глядишь, и получилось бы чего. И он бы успокоился, и мы…

– Чует мое сердце, что поступит он с ней так же, как и с теми… остальными…

– Прошу тебя, не надо!

– Говорю же, видела ее. Удивительно, что она все еще привечает его, позволяет быть у нее, думаю, это сложилось сначала от благодарности, а потом – из жалости. Она поняла, с кем связалась, и теперь, может, и не знает, как от него отвязаться. А ведь он все чувствует!!!

– Да, он очень чувствительный мальчик… Ты вот догадываешься, что он снова… Мы обе об этом знаем! И мне страшно… Понимаешь? И что, что она тебе ответила? Как вы говорили? Наверное, она смотрела на тебя надменно, как и положено смотреть на существ низшего порядка… Как на мать идиота, так? Так она на тебя смотрела?

– Не знаю… Я не поняла. Но я сильно нервничала. Все глядела на нее и думала, когда увижу в следующий раз, и увижу ли вообще.

– Давай по порядку. Итак. Ты пришла, представилась. Что дальше? Ты действовала, как мы договаривались? Или снова – экспромт?

– И то и другое… Говорю же, я нервничала. Попросила ее, чтобы она нежно так его послала, чтобы не затронуть за живое… Даже чуть тварью ее не назвала, когда попросила ее повести себя таким образом, чтобы он, разочаровавшись в ней, сам бросил ее.

– И что она?

– Понимаешь, сначала-то я так и сказала, чтобы она тварью себя выставила, а потом попросила ее… Словом, кажется, я сказала что-то не то… Я запуталась, я сказала, что его надо унизить. Но не в том смысле, чтобы унизить его как мужчину, отвергнуть. Нет, как-то по-другому…

– Ты что? Зачем тебе надо было про унижение говорить? Это же настоящая провокация!

– Нет-нет, я же потом исправилась, я сказала, что он болен, что с ним надо поаккуратнее…

– Вспомни все в точности, что ты сказала!

– Не могу… У меня в тот момент голова кружилась и пот лил градом… Я чувствовала, что еще немного – и я потеряю сознание. Нервы совсем ни к черту…

– И?!

– Да ты пойми, не могла же я сказать ей: вы, мол, девушка, поосторожнее с ним, а то он вас еще убьет ненароком… как убивал всех тех, кто его отверг…

– Тсс…

Обе женщина замолчали, уставившись в пустые тарелки, когда к их столику подошла официантка и принялась расставлять блюда с салатами, говядиной.

– Десерт? – спросила официантка, улыбаясь дежурной улыбкой.

– Потом. Спасибо.

Сначала они немного поели, поковырялись вилками в салате.

– Чем все закончилось?

– Она пообещала мне, что придумает что-нибудь, чтобы они расстались безболезненно.

– Это она так сказала – «безболезненно»?

– Нет, это я тебе сейчас говорю. Послушай, у меня в последнее время постоянно такое чувство, словно меня сейчас стошнит…

– Это страх. Я тоже испытываю то же самое чувство. Ты же знаешь, что машина заработала, что его ищут…

– Конечно, ищут. Все будет так, как мы и предполагали… Только в самом худшем варианте…

– Глупо было предполагать, что она ничего не заметит. Что мы наделали, что?

– Хотели же, чтобы и он остановился, и у нее появился новый интерес в жизни. Она же в последнее время сама не своя была, все жаловалась мне на то, что разочаровалась в мужчинах, что ей скучно, что на работе – тоска, а домой идти не хочется, потому что ее никто не ждет…

– Ты же говоришь, что это она сама как бы навела тебя на мысль о беременности?

– Ну да. Она постоянно говорила о том, что жалеет, что не родила от этого своего парня. Он ее бросил, но мог бы остаться ребенок… Что она теперь понимает всех тех, кто рожает без мужчин, то есть без мужей… Ну, родила себе женщина ребенка, это ее личное дело.

– Мы не должны были этого делать.

– Не должны…

– Мы поспешили.

– Да…

– Но все случилось, как случилось. Зато мы спасли другую жизнь.

– Ты уверена, что он собирался сделать это?

– Да, я знаю эти его состояния. Меня невозможно обмануть. Так было уже несколько раз. Да Лиля должна в ногах у нас валяться за то, что мы спасаем ее!

– А что, если это не Лиля? Может, он собирался это сделать с другой девушкой, о которой ты вообще ничего не знаешь?

– Может.

– Мне страшно, я боюсь, что Оля сама догадается, кто все это сделал…

– Нет, не думаю. Ей такое и в голову не может прийти.

– Но нам же пришло! Признайся, наш план с самого начала был настоящим безумием.

– Да, но мы тогда и сами были безумные. Ты предложила, я согласилась. Надо было действовать быстро. Ты же помнишь, как все это произошло… Я остановила его буквально в дверях. От него так пахло духами, что я чуть не задохнулась. Я спросила его, куда он собрался. А он все смотрел куда-то мимо меня. И знаешь, что еще меня насторожило? Он не переоделся. Он был в своих рабочих штанах. И я подумала тогда, что ему становится все хуже и хуже… Раньше он мылся, надевал все чистое…

– А может, ты ошиблась?

– Нет-нет, что ты! Я же знаю, он метался по квартире, почти рычал, он просто на моих глазах превращался в зверя… И, если бы я заперла дверь, он выпрыгнул бы в окно…

– Скажи, ты бы заметила, если бы проснулась утром изнасилованная?

ГЛАВА 10

Как Лиза и предполагала, Василиса Иванова, известная в городе личность, душа любой богемной компании, а также свой человек в среде чиновников и юристов, охотно отозвалась на предложение прийти в офис и поговорить о своей погибшей подруге – Любови Гороховой.

Она только зашла в приемную, как все помещение оказалось заполнено ею. Ее громким грудным контральто, ее пряными духами, ее пестрой леопардовой шубой, ее пышной, уложенной вокруг головы короной косой.

Высокая, красивая, слегка полноватая, неопределенного возраста яркая женщина едва угомонилась под внимательным профессиональным взглядом Елизаветы.

– Присаживайтесь, Василиса… Извините. Не знаю вашего отчества, – вежливо усадила Лиза посетительницу напротив себя в удобное кресло.

– И не надо с отчеством. Мне приятно, когда меня называют по имени. Так я кажусь сама себе моложе.

Она улыбнулась очень открытой, просто-таки чудесной улыбкой. И Лиза спросила себя: на самом ли деле она так открыта миру или же это ее природный артистизм и желание нравиться всем и всегда?

– Хорошо. Василиса. Хотите чаю?

– Нет, спасибо. Только что кофе выпила у одного своего знакомого…

– У вас роскошная шуба.

– Спасибо… Это леопард. На эту шубу ушло три тушки. Она выделана в Америке, там даже печать есть, на мездре. А фасон, вы не поверите, знаменитый крой «Жаклин» или «Подарок Кеннеди». Вот. Сшит по специальному заказу.

– Вы что, за ней в Америку летали? – сделала вид, что удивилась, Лиза.

– Да нет, упаси вас боже! У нас тут, в Саратове, можно найти места, где ваше желание исполнят в лучшем виде. Ведь не все имеют возможность ездить в Москву. Поездка в Москву лично для меня, к примеру, целое событие. Она действует на меня почему-то угнетающе. И для меня искать магазины, где я могла бы купить себе приличную шубу или туфли, – это невыносимо тяжело. Огромные расстояния, отсутствие личного транспорта… Вы понимаете, о чем я?

– Да, догадываюсь. Вы заказываете хорошие вещи, в том числе шубы, в салоне «Софи», что на улице Яблочкова, так?

– Да. Понимаете, хоть этот салон и считается меховым, но нам, постоянным клиенткам, привозят по заказу, ну, там, из каталогов, из Интернета, эксклюзивные вещи не только из меха, но и из кожи. И обувь, и даже хороший дорогой парфюм. Там определенная система заявок, надо просто прийти и сказать, что твоя душа желает. Очень удобно.

– На ступенях этого салона нашли мертвой вашу подругу, Любу Горохову, – напомнила Лиза.

В этот день она чувствовала себя уже не так бодро, как сутки назад. Сильно ломило поясницу, да и желудок что-то болел. Она грешила на то, что переела маринованных маслят. Но они так хорошо шли к картошке! И вообще, ужин удался. Приехали Глафира с Адамом, привезли коробку ее любимых шоколадных конфет «Mozart», коробку хорошего чая. Лиза была весела, Гурьев не мог на нее насмотреться, весь вечер шептал ей на ухо комплименты, говорил, что счастлив с ней и с нетерпением ждет рождения сына, а после ухода Глаши с мужем взялся привести в порядок кухню, даже запустил посудомоечную машину. И уже перед самым сном Лизу вдруг охватил страх. Страх смерти во время родов. Сон, который обволакивал ее весь вечер, уступил место злой бессоннице. Она вцепилась в спящего мужа и расплакалась. Говорила, обливаясь слезами, что не выдержит родов, что надо бы ей сделать кесарево сечение, но тогда она не проснется от наркоза… В муках, страхах, чувстве вины перед Дмитрием, которому она не давала спать, прошла вся ночь. Она уже и сама понимала, что ей надо бы остаться дома, никуда не ходить и тем более не работать, но она же обещала встретиться с Василисой, обещала Мирошкину помочь ему максимально.

Вот и получилось, что невыспавшаяся, с больным желудком и разламывающейся поясницей, она, с трудом перемещаясь в пространстве, доехала до офиса и даже успела до встречи с Василисой выпить чашку чая.

– Да-да, это просто кошмар какой-то! Любочка была, конечно, страшно любвеобильной женщиной. У нее и имя соответствовало характеру. Она очень любила мужчин, любила любовь, любила саму жизнь! И эта жизнь подбрасывала ей время от времени роскошные подарки…

– Вы имеете в виду смерть ее мужа? – тихо спросила Лиза.

– Зачем вы так? Ну, да, Миши не стало, но я имела в виду другое. Она, не прилагая особых усилий, разбогатела, обрела независимость…

– Когда у мужа много денег, да если еще он к тому же любит свою жену, что ж в этом удивительного? Вы завидовали Любе?

– Да ей все завидовали. И даже не столько ее деньгам, потому что у меня много состоятельных подруг, нет… У нее было такое… какое-то праздничное, что ли, мироощущение. Вот. Она сама была как праздник. Ну, не обходилось, конечно, без алкоголя, у меня постоянно собирались компании… Вы не поверите. Но есть люди, которым идет алкоголь. Да, да, вы не удивляйтесь! Вот она выпьет и становится такой необыкновенно веселой, жизнерадостной, а еще она умела шутить. Она знала огромное количество анекдотов, ценила юмор в других, короче, хохотала до упаду. Вот не верится, что ее нет. Такие люди не должны уходить, да еще и так ужасно. Может, это цинично прозвучит, но для нее естественнее было бы утонуть где-нибудь в океане, при кораблекрушении, или упасть с воздушного шара, или захлебнуться шампанским… Не знаю, как вам сказать… Но быть изнасилованной и удушенной! Зачем ее насиловать, когда она сама готова была отдаться любому, почитай, мужчине. Она любила мужчин. Она ценила их. И ей везло на любовников. Студенты не в счет. Студенты – это была ее ошибка. Она не должна была так поступать с ними. Она унижала их…

Василиса все рассказывала и рассказывала о своей подруге, и Лиза все больше и больше убеждалась в том, что Василиса никогда не любила Любу, не уважала и даже презирала ее. Зато теперь, когда ее не стало, у нее появилась возможность, так сказать, для пользы следствия, облить подружку грязью.

– Скажите, Василиса, как вы думаете, кто мог так над ней надругаться?

– Только случайный прохожий. Пьянь какая-нибудь подзаборная, которая положила глаз на ее шубу. Вот точно!

– Ну, сняли бы с нее тогда шубу, и все, а насиловать-то зачем?

– Так она баба красивая была…

– Вы можете назвать фамилии ее приятелей, друзей, любовников.

– Конечно, могу. Я и список принесла.

Лиза была потрясена. Оказывается, Василиса основательно подготовилась к визиту.

– Вот, – она положила на стол листок. – Здесь все, что мне известно. Когда прочтете, увидите, что у нее было много поклонников из элиты нашего общества, так сказать. Хотя мы-то с вами знаем, что это никакая не элита, а даже напротив. Конечно, все это богатые люди. Очень влиятельные. Но тоже не без слабостей. Приходили к Любаше, вернее, приезжали в ее загородный дом в Михайлово, развлекались, как хотели, выпивали. Уж что-что, а выпить они любители.

Лиза бегло просмотрела список. Нашла много знакомых фамилий. На самом деле, весьма обширный круг знакомых. Но встречались среди них и незнакомые.

Она подчеркнула красным маркером некоторые из них. Показала Василисе.

– Так, шушера всякая… непризнанные гении. Поэты, писатели. Говорю же, мусор всякий… Продавщицы, танцовщицы… Все алкоголики. Я говорила ей: гони ты их, мать, в шею, да куда там?! Ей нравилось быть королевой, нравилось угощать их. У нее же была прекрасная кухарка, Валюша. Ох, какие же она пельмени готовила. А беляши! А чебуреки! Руки у нее золотые. Любаша иногда отпускала ее подработать у своих подружек на банкетах, торжествах разных. А уж как она ее любила! И кольца золотые дарила, и платья свои.

– Как ее зовут? Где она живет?

– Да там, в том доме и живет. Или теперь уже… жила? Я не знаю.

– А что вам, Василиса, известно о Любином завещании?

– Понятия не имею. Да и разве может быть у такого человека, какой была Любаша, завещание? Она не собиралась умирать. Она жила на полную катушку. Как перед смертью…

– Но самые близкие люди-то у нее были?

– Икорников Владимир Кондратьевич и Орлов Максим Петрович. Знакомые все люди, не правда ли?

Это были люди из окружения губернатора. В сущности, умные, деловые, умеющие делать деньги из воздуха. Очень опытные, с харизмой. Два друга. Два любовника. Два соперника.

– Друзья или любовники?

– Очень близкие друзья и любовники. Прежде они делали дела с Мишей, а когда он умер, всеми силами поддерживали вдову. Сейчас они занимаются организацией похорон Любаши. Господи. Горе-то какое!

Позвонил Мирошкин, сказал, что будет через десять минут.

– Лиза, это бомба! – крикнул он в трубку. – Просто бомба!

– Хорошо, Сережа, я тебя жду.

Василиса как-то нервно заерзала на стуле.

– Елизавета Сергеевна, прошу вас, держите меня в курсе расследования. Я понимаю, что вы в этом следствии – лицо не официальное, и все в городе знают, что вы помогаете прокуратуре, что у вас светлая голова, что вы обладаете феноменальной интуицией… Понимаете, Любаша была моей близкой подругой, и мне не все равно, кто мог поднять на нее руку. Кроме того, вы же понимаете, это мог быть человек из нашего с ней круга, то есть кто-то из наших общих знакомых…

– Ваших общих знакомых? – удивилась Лиза.

– Или какой-нибудь студент из ее поклонников, – махнула рукой Василиса. – Окружила себя молоденькими мальчиками, возомнила себя королевой. А что, денег много, не жалко. Зато последнее время она жила в какой-то эйфории, ей казалось, что ее все любят. А вот отбери у нее все деньги, и что? Перезревшая дама, не знавшая куда себя деть. Да смешно было смотреть…

И вдруг она осеклась. Замолчала и отвернулась. Она поняла по взгляду Лизы, что сказала лишнее, что не сдержалась и выдала сразу все свое презрение по отношению к погибшей.

– Извините. Но все равно – это чистая правда. Я и любила Любу, и не любила одинаково. Когда я приходила к ней, мне казалось, что и в моей жизни тоже присутствует праздник, понимаете? Так что, чем я лучше ее? Разве что романы с мальчиками-ботаниками не заводила.

– Скажите, Василиса, вот такой мальчик-ботаник, как вы выражаетесь, мог бы напасть на Любу, изнасиловать и убить?

– Ограбить и убить – мог бы любой, кого она унизила тем, что вычеркнула его из своей жизни. В молодости свойственно заблуждаться и ударяться в крайности. Но только не изнасиловать. Да еще прямо на улице, в центре города!

– А кто вам сказал, что ее убили в центре города?

– Так вы же и сказали. Что на ступенях того самого салона…

– Я сказала, что там нашли тело, а где она была убита, еще только предстоит выяснить.

Лиза почувствовала, что утомилась. Разговор с Василисой был ни о чем. Больше даже походил на сплетничанье.

В дверь позвонили. Пришел Мирошкин. Но, увидев Василису, сразу все понял, кивнул головой в сторону двери, ведущей в отдельный кабинет.

– Извините, Василиса. – Лиза пригласила Сергея в кабинет и заперла за ними дверь.

– Ну? – Она заглянула ему в глаза. – Где бомба?

– Изнасиловал Горохову и Ольгу Болотникову один и тот же человек!!! Ты могла бы такое предположить? Отпечатки пальцев на сумке Гороховой совпадают с отпечатками пальцев на дверях в квартире Болотниковой. Я не говорю уже о биологических следах! Совпадение – сто процентов!

– Надо же – какой неугомонный мужчина! – прошептала задумчиво Лиза. – Ладно, Сережа, мне надо отпустить эту даму, тогда и поговорим. А то неудобно как-то шептаться.

Она вышла, улыбнулась взгрустнувшей Василисе. Та, словно понимая, что время беседы закончилось, засобиралась.

– Пожалуйста, Елизавета Сергеевна, держите меня в курсе расследования…

– Конечно-конечно, мы же договорились, – ответила, улыбаясь одними губами, Лиза. – Только я не совсем поняла, куда это вы так засобирались… Думаю, что после всего, о чем мы с вами поговорили, самое время заключить договор…

– Договор? – встрепенулась Василиса. – Какой?

– А вы зачем ко мне пришли?

– Ну… это… Любу же убили.

– Насколько я поняла, вы хотите, чтобы я помогла найти убийцу вашей лучшей подруги. Так?

– Да… Конечно…

– Я берусь за это дело. В случае положительного результата мой гонорар составит… – И Лиза нацарапала на листке сумму. – Если же в течение шести месяцев мы никого не найдем, то сумма будет значительно меньше…

Василиса смотрела на нее молча, полные ее щеки пошли красными пятнами.

– Вы правильно сделали, что пришли ко мне, – не без удовольствия продолжала Лиза, радуясь возможности поставить эту сплетницу, глумящуюся над памятью Любы Гороховой, на место. – Вы – настоящая подруга… Побольше бы таких людей… Посидите немного, я сейчас заполню форму договора, здесь буквально несколько строк… И, конечно же, обещаю держать вас в курсе расследования. Мы всегда с Глашей очень внимательны к нашим клиентам… Чашку кофе? Вам с сахаром или нет?

…После ухода Василисы, подписавшей договор с видом глубоко загипнотизированного человека, Лиза приготовила себе чай, сделала несколько глотков и вдруг почувствовала, как ребенок в животе шевельнулся. Она удивилась, что этот волшебный процесс произошел бесшумно, что никто ничего не заметил.

– Ты заключила с ней договор? – присвистнул Мирошкин. – Ну, ты молодец!

– А как же? Мне сейчас денежки очень даже нужны… На колясочку, памперсы разные, – улыбнулась она. – Представляешь, пришла вроде как попросить меня найти убийцу Любы и наговорила о ней такое… Вылила на нее столько грязи… Приказала мне держать ее в курсе дела и вдруг засобиралась домой… Ну и пришлось ей напомнить, что я работаю только по договору, а не за здорово живешь… Не скрою, я вынудила ее подписать договор, просто поставила ее в такое положение, что она уже не могла этого не сделать… Я обращалась с ней, как с женщиной состоятельной, а потому она уже не посмела сказать мне, к примеру, что гонорар мой слишком высок или что-нибудь в этом духе. Она всю жизнь, насколько мне известно, блефует, выставляет себя богачкой… Она, как рыба-прилипала, она везде… Ладно. Короче, я заключила с ней договор, и точка.

– Ну и правильно.

– Я сначала подумала, что она за этим и пришла ко мне, начала все подробно рассказывать про жизнь своей якобы лучшей подруги, ну а потом не выдержала и начала поливать ее…

– Да правильно ты все сделала! Иначе зачем бы тебе ее слушать? Ты же не следователь прокуратуры, который ведет это дело. Ты – адвокат, занимающийся частной практикой. Не думала же она, что ты просто так, от нечего делать, сидишь тут и расследуешь все убийства, происходящие в этом городе? Если бы она не собиралась нанимать тебя, то могла бы все это рассказать мне… Ладно, все вышло очень даже хорошо. Ты мне лучше скажи, она рассказала тебе что-нибудь существенное?

– Абсолютно ничего. Так, представила свою лучшую подругу шлюхой, пьяницей и транжирой. Будь на месте Василисы женщина погрубее, позлее, позавистливее и победнее, то могла бы нанять какого-нибудь отморозка, чтобы тот напугал Горохову. Но, конечно, не до смерти. Сережа, но твоя бомба! Ты на самом деле удивил меня! Итак. Садись и расскажи обо всем по порядку… А я сейчас тебя чаем поить буду.

Мирошкин, возбужденный, сел за стол и принялся деловито приводить на нем в порядок разложенные как попало папки с документами. Лиза удалилась в маленькую кухню, откуда вышла вскоре с бутербродами и чайником.

– Вот тебе паштетов разных, мне Гурьев накупил. Садись, будем чаевничать, и ты расскажешь мне все подробнее.

– Лиза, да куда же подробнее!

– Не спеши. Итак. Когда была убита Горохова?

– Экспертиза показала, что два дня тому назад, то есть 15 ноября. К магазину ее привезли (или принесли, что маловероятно) 16 ноября, рано утром. Или ночью, да только труп обнаружили утром. Незадолго до смерти и, соответственно, до изнасилования у Гороховой был половой контакт с другим мужчиной. Содержимое желудка тоже исследовали. И кровь. Горохова была навеселе, когда на нее напали… И выпила она примерно граммов триста водки. Вот так. Закусывала лимоном и маслинами. То есть пила на голодный желудок. Она была тщательно накрашена, но убийца словно намеренно размазал по ее губам и щекам помаду.

– Оля, кстати, спала без косметики, и никакой размазанной помады не было, – заметила Лиза, готовая к тому, чтобы сравнивать эти два случая с одним и тем же преступником в поисках закономерности.

– Я был в ее загородном доме в Михайлово. Очень красивый дом. Ухоженный. Разговаривал с кухаркой или горничной, не знаю, как ее точно назвать. Но женщина, ее зовут Валентина, просто убивается по своей хозяйке. Твердит, что Люба была необыкновенно доброй. И что теперь неизвестно, что с ней, с Валей, будет. Я спросил ее про завещание, она сказала, что ничего об этом не знает. Но потом я все же нашел документ в Любином сейфе.

– Ты сам открыл сейф?

– Это было нетрудно, если учесть, что у меня под рукой была сумочка покойной, а в ней – визитница, где среди визиток я и нашел листок с шифром. Вы же, женщины, существа наивные и крайне легкомысленные. Вот одна моя знакомая…

– Знаю-знаю, она в кошельке, набитом банковскими картами, хранит листок с паролями. Что ж, я ее понимаю, так удобно – пароли всегда под рукой. Другое дело, что когда украдут кошелек, то опустошат и все карты… Но мы отвлеклись. Итак, тебе удалось произвести обыск в доме Гороховой. И что? Нашел завещание?

– Ну да. Среди множества очень ценных бумаг (среди которых, кстати, акции известных нефтяных и газовых компаний, вероятно, наследство мужа) завалялось одно завещание… Датированное прошлым годом. Думаю, сразу после убийства мужа она и решила привести в порядок все документы, а заодно и распорядиться ими в случае своей смерти. Я понял, что для такой жизнерадостной женщины, какой была Горохова, это был настоящий поступок.

– И что? Не томи! Детей-то у нее нет, это я точно помню. Так кому все достанется?

– Квартиру она завещала своей старенькой матери, живущей в Романовке. А вот дом, ты не поверишь, деньги и ценные бумаги – Конобеевой Валентине Ивановне.

– Уж не кухарке ли? – удивилась Лиза.

– Именно. Но та клянется, что ничего не знала. И теперь еще больше рыдает, думает, что ее будут подозревать в убийстве. Говорит, что она любила хозяйку, как сестру родную.

– А остальное?

– Распределила между дальними родственниками – двоюродными и троюродными сестрами, племянницами, соседями… Картины, к примеру, передала местному художественному музею… Там целый список!

– А кухарку-то надо бы проверить.

– Я дал задание заняться ее окружением, выяснить, с кем она живет, есть ли у нее приятель… Но вот чувствую, что никого у нее нет. И что жилья тоже нет. Простая женщина, талантливая повариха. Об этом мне рассказали соседи.

– Что еще сказали?

– Что душевная, очень добрая, милая.

– Вот, знаешь, если бы не совпадение, я имею в виду изнасилование Ольги Болотниковой, то повариха была бы первой подозреваемой. А так… Вот чувствую, что нездоровый человек завелся, как червь, в нашем городе… Сексуально весьма активный и агрессивный.

– Я тоже так думаю…

– Но если он нападает на улице, предположим, как это было с Гороховой, то каким образом он оказался в квартире Болотниковой? И, кстати, дверь взламывали? Что показала экспертиза замков?

– Дверь открыли своими, родными ключами, вот что удивительно!

– Значит, преступник был у нее дома, взял ключи и вышел с ними из ее квартиры с тем, чтобы ночью прийти. Но перед этим подсыпал…

– Да-да, главное-то я еще не сказал. В крови Болотниковой, как мы и предполагали, обнаружили большую дозу сильнодействующего снотворного, фенобарбитала. Но его подсыпали не в пелин (бутылка чистая, поэтому никто из гостей не уснул, как она), а в бутылочку биоактивного кефира. Просто приоткрыли крышку и сыпанули. Это была как раз та, единственная пустая бутылочка из мусорного ведра… Остальные, запечатанные, чистые.

– Очень ценная информация! Ведь это говорит о том, что преступник отлично знал привычки Ольги, знал, что на ночь она выпивает этот кефир. Подожди-ка, я позвоню Ольге.

Лиза порылась в сумочке, достала блокнот и нашла номер телефона Ольги Болотниковой, который ей дала Глафира. Взяла в руки сотовый, набрала номер Ольги, но тут же сбросила вызов. Увлеченная своими мыслями, она не заметила, что Мирошкин покраснел и почему-то заерзал на стуле.

– Кстати, а где Глафира? – спросила она, вспомнив свой последний разговор с Глашей, когда та делилась с ней своими волнениями по поводу ее активного вмешательства в дело Болотниковой. – Она переживает, что чрезмерно активна, что будет мешать тебе.

– Да ты что! Глаша – умница! Сегодня, к примеру, она поехала устраиваться на работу уборщицей в офис, где работает ее подруга Ольга. Вполне возможно, ей повезет, и она познакомится с каким-нибудь ее воздыхателем. Может, Ольга и сама ни о чем не догадывается, а этот человек существует.

– Странное дело, мне бы и в голову такое не пришло, что к женщине, в которую влюблен, можно вот так вламываться среди ночи и насиловать ее, сонную, если бы не факты. И тут вдруг оказывается, что насильник этот – самый настоящий маньяк! – Она машинально нажала на клавишу, послышались длинные гудки. – Тсс… Ольга? Здравствуй, это Лиза Травина тебя беспокоит. Как себя чувствуешь? Нормально? Вот и хорошо. Ты успокойся и постарайся ни о чем не думать. Главное – тщательно закрывай свою дверь… Что? Сменила замки? Вот и правильно! Молодец! Тогда тебе тем более нечего бояться. У меня к тебе несколько вопросов. У тебя есть какие-нибудь проблемы со здоровьем? Так, гастрит, значит. Так я и предполагала. Дело в том, что фенобарбитал, которым тебя усыпили, был обнаружен в пластиковой бутылочке с биоактивным кефиром. Что? Да-да, так я и знала. Каждый вечер пьешь на ночь. Что, собственно, я и надеялась услышать. А теперь постарайся вспомнить, кто мог знать об этой твоей привычке? Не знаешь… Что? Соседка знала. Вот как? Интересно. Фамилию назови. Наполова Лидия Александровна. Пенсионерка? Она тоже знала? Не уверена… Хорошо, Оля, спасибо за ценную информацию. А ты, повторяю, постарайся об этом не думать. Вот просто заставь себя переключиться на домашнюю работу, посмотри какую-нибудь комедию. Да, и еще. Сейчас на улице отвратительная погода, все кажется чересчур мрачным. Так вот. Постарайся задрапировать все в своей квартире светлыми покрывалами, вот все застели чем-нибудь светлым, пусть даже и белыми простынями, повсюду зажги свет, пусть в твоем доме звучит жизнерадостная музыка, вальсы Штрауса, к примеру, или рок-н-ролл… Еще побольше ешь желтых, оранжевых и красных плодов. Лимоны там, апельсины… Вот увидишь, тебе полегчает. Сама на себе испытала. Ну, все. Держись, дорогая. Пока, я потом перезвоню.

Она отключила телефон.

– Знаешь, она вспомнила, что еще один комплект ключей находится у соседки, Лидии Александровны Наполовой. А что, если к ней, к примеру, зашел наш маньяк в виде слесаря или какого-нибудь хрестоматийного уже контролера газа или воды, я не знаю, взял ключи, зная, что это ключи именно от квартиры Ольги, воспользовался ими ночью, а потом под каким-нибудь благовидным предлогом снова оказался в квартире Наполовой и вернул их на место? Повесил на гвоздик, так сказать, а?

– Да все может быть. Но человек этот должен быть из окружения соседки. Она должна знать его и доверять ему. Он же не мог на ее глазах сначала взять ключи, потом вернуть на место. Но информация, действительно, интересная и требующая тщательной проверки.

– Я сама хочу поехать туда, к ней, к этой соседке, – сказала Лиза.

– Лиза, дорогая, – Мирошкин покосился на ее выпирающий живот, – может, не надо?

– Надо, Сережа, надо. Мне еще целый месяц до родов, надо двигаться, жить, понимаешь? Не могу я сидеть дома, и хватит уже об этом! Ты пойми, если я почувствую, что мне плохо, я всегда смогу позвонить Глаше, Гурьеву… Кстати, о Гурьеве. Знаешь, он так некстати улетает на днях в Рим. Вот после того, как он улетит, мне будет страшновато оставаться дома одной, возможно, я попрошу Глашу ночевать у меня или сама напрошусь к ним ночевать. Но сейчас-то чего, среди бела дня, когда жизнь вокруг кипит, когда я кому-то еще нужна…

– Все, сдаюсь. Тебя отвезти или сама поедешь?

– У меня хорошая машина, в ней тепло и уютно. Конечно, я поеду сама. Вот только перезвоню Ольге и попрошу, чтобы предупредила соседку о моем визите. Будет обидно, если я приеду, а дома никого.

– Лиза…

– Да? Что-нибудь еще?

– Не знаю, как тебе сказать… Эта Оля… Болотникова… У нее точно никого нет?

– В смысле?

– Ну… молодого человека…

– Нет, а что? Ты не веришь ей? Думаешь, что она покрывает кого-то?

– Нет-нет, что ты! – замахал руками Сергей. – Я совсем не в том смысле. Просто она… Мне ее так жаль, так хочется ей помочь..

– Сережа, посмотри на меня… Так, да ты покраснел… У тебя уши вон совсем красные стали… Ты не влюбился в нее случаем?

– Лиза!

– Она на самом деле девушка очень красивая… Сережа, она тебе нравится?

Он отвернулся и уставился в окно. Лиза несколько секунд смотрела на него, пытаясь понять, что с ним происходит.

– Ты хочешь у меня что-то спросить, да?

– Да. – Он вдруг повернулся к ней и взглянул ей прямо в глаза. – Все понимаю, что она травмирована, что ей сейчас плохо… И что она в данный момент вообще ненавидит мужчин… Но, с другой стороны, может, именно я как раз и помогу ей справиться с этим состоянием, со страхами?

– Уф… Даже и не знаю, что тебе посоветовать. Все женщины разные. Кто-то принял бы эту твою помощь… А другая женщина увидит в тебе лишь мужчину, который сейчас в ее искаженном представлении окажется лишь грубым животным, понимаешь? Как бы здесь не промахнуться. Не ошибиться.

– Поэтому-то я и говорю с тобой.

– Знаешь, пусть все идет своим чередом. Ведь она сейчас видит в тебе следователя, то есть человека, который ищет ее обидчика. И это уже хорошо, потому что ты теперь будешь иметь возможность видеть ее чаще, общаться с ней… А там уж как получится…

– Ты при случае поговори с Глафирой, она же ее подруга, а потому наверняка знает ее лучше.

– Я все поняла… Будем действовать так, как если бы ты мне ничего не говорил, так?

– Так. Но тогда и ты не удивляйся, если я вдруг буду проводить с ней больше времени, договорились? И если Глафира спросит тебя…

– Могила. Ну что, Сережа, поехали?

– Кажется, ты хотела перезвонить Ольге и предупредить о своем визите…

– Да-да, спасибо, что напомнил… Звоню.

Они вышли из офиса вместе, Сергей отправился в Михайлово, на Волге, где провел весь вчерашний день в доме убитой Любови Гороховой, – беседовать с Валентиной Конобеевой и собирать информацию о ее друзьях-приятелях. Лиза поехала в другую сторону, остановилась возле кондитерской, купила коробку с разными пирожными и отправилась к соседке Ольги Болотниковой – тоже беседовать.

ГЛАВА 11

Адам закончил протирать и без того чистые и сухие бокалы, привел в порядок барную стойку и теперь сидел в низком кресле за маленьким столиком и незаметно для немногочисленных посетителей ресторана «Ностальжи», где он работал вот уже несколько лет барменом, листал на маленьком ноутбуке страницы Интернета. Его, как и всякого мужчину, интересовали, прежде всего, новости, особенно местные, поскольку постоянными посетителями ресторана являлись большей частью чиновники, крупные бизнесмены, артисты, то есть люди, имена которых всегда на слуху и о которых пишут в многочисленных местных газетах.

Было одиннадцать часов утра, ресторан недавно открылся, и сейчас за дальним столиком завтракал главный редактор местной газеты, который буквально месяц тому назад развелся с женой. Адам знал эту историю не понаслышке. Жена ушла к его лучшему другу, забрала детей… Оказалось, что никакие деньги не смогли ее удержать рядом с тираном-мужем… Редактор теперь часто заглядывал в «Ностальжи» и бессовестным образом грузил Адама своими проблемами, после чего, не в силах стоять на ногах от огромного количества поглощенного алкоголя, умолял отвезти его домой.

…Входная дверь хлопнула, и в ресторан ворвалась растрепанная, в распахнутом полушубке женщина. Адам ее очень хорошо знал. Софья Султанова. Она тоже время от времени делилась с ним своими проблемами, пыталась угостить его и неоднократно звала в гости. Софья Султанова была хозяйкой модного мехового магазина «Софи», тридцати пяти лет, некрасивая, одинокая, богатая женщина, в меру циничная, в меру открытая, в меру щедрая. И не глупая.

На этот раз она вошла в ресторан не как обычно, что соответствовало бы ее статусу постоянной клиентки, способной купить весь ресторан и еще несколько таких же в придачу, а буквально влетела, как пуля! Худенькая, легкая, на тонких ножках, обутых в высокие замшевые ботфорты, с развевающимися кудрявыми черными волосами, она буквально врезалась в стойку бара, глаза ее горели. А лицо было белым, как бумага.

– Адамчик, дорогой… Нет сил звонить в милицию… Веришь? Руки трясутся… Наша улица тихая, хотя и в двух шагах от твоего ресторана, где жизнь наверху бурлит… Адам, там, на крыльце, снова труп! И я ее, кажется, знаю! Я сама привозила ей эту шиншиллу… Это Ирина Аленькая! Господи, ужас какой… Хотя, может, она еще живая… Но она так лежит, так лежит… Там уже люди собрались. Моя продавщица блюет за углом, ей совсем плохо… Я не знаю, кому это нужно губить мою репутацию! Ведь эти трупы отпугивают покупателей! Я все с таким трудом создавала, Адам, что же это такое? Пойдем, ты сам посмотришь…

– Соня, может, вызову милицию сначала? И «Скорую»? – Адам с трудом скрывал свое разочарование.

Эта дамочка, оказывается, пеклась в первую очередь о своей репутации, о бизнесе! Вот уж точно – испорченный деньгами человек. Окончательно. Моральный урод. Не станет он больше выслушивать ее стоны по поводу бросающих ее любовников. И домой больше не повезет. Ни за какие деньги.

– Да-да. Конечно, что же ты стоишь! Доставай телефон и звони!

Он удивился, не понял, почему она сама до сих пор не позвонила.

– Ну, ты чего уставился на меня?! Звони, чего ждешь-то?

Адам подумал, что теперь в ее коктейль он вместо сахара непременно насыплет соли, а еще лучше – яду! Она разговаривает с ним как со своим подчиненным! Она не видит в нем человека, оказывается. И никогда не видела!

– Хорошо, Софья Андреевна, успокойтесь, я уже звоню.

Он позвонил в милицию, объяснил ситуацию и даже представился.

– Адам, это ты? – послышалось в трубке. – Привет! А ты-то там каким боком оказался?

Он не знал, с кем именно говорит, но, судя по всему, этот милиционер бывал в ресторане и знал его. Что ж, тем лучше.

– Сюда хозяйка салона «Софи» пришла. Ее фамилия Султанова. На крыльце ее магазина и обнаружен труп. Предположительно Ирины Аленькой…

– Она директорша издательства или типографии, что-то в этом духе, – подсказала, испуганно хлопая глазами, Султанова.

– Она директор издательства.

– Хорошо, сейчас к вам приедут. А она путь будет там, скажи, чтобы никуда не уходила, салон-то ее… Знаю я эту Султанову.

– Знаешь, я там не был, – вдруг опомнился Адам, – может, эта женщина и живая… Я побегу сейчас посмотрю, вызову «Скорую».

– Да ты не парься, я сам вызову. Давай, бывай, дружище!

Через полчаса на глазах Адама часть улицы отгородили желтой лентой, понаехало много милицейских и прокурорских машин, он видел, как над трупом (женщина, как сказал ему следователь прокуратуры Мирошкин, с которым он был в приятельских отношениях, умерла давно, и труп успел окоченеть) засуетился, судя по всему, эксперт. Молча, сосредоточенно работал фотограф, с приятным, каким-то законченным звуком щелкал его фотоаппарат. Приехавшие люди из прокуратуры тихо переговаривались и много курили. Потом один из них махнул рукой Адаму, и он понял, что его просят вернуться на рабочее место. Ну как же, на улице погода мерзкая, дождь, ветер, так и хочется пропустить стаканчик-другой.

Он кивнул головой, в последний раз окинул взглядом улицу с толпившимися на ней зеваками, укрывшимися от дождя под зонтами, и вернулся в ресторан. На этот раз в ресторане не было вообще ни одного посетителя. Знакомый редактор, позавтракав, уже ушел – работать, переживать, тосковать, недоумевать, возможно, пить.

Почти сразу же ему позвонила Глафира.

– Адамчик, представляешь, на том же самом месте, где и в прошлый раз, нашли труп! Мне Мирошкин позвонил…

– Да я знаю, – ответил Адам и рассказал все, что случилось с ним в последние сорок минут.

– Сначала Любу Горохову убили, а теперь Аленькую, издательшу. Эксперт успел сказать Мирошкину пару слов, он предположил, что и эту женщину тоже изнасиловали, потому что у нее под юбкой не оказалось белья. Вот так живешь-живешь, и вдруг такая ужасная, какая-то стыдная смерть… Я слышала, что она тоже была не замужем и что к ней частенько захаживал один известный в городе человек – Константинов…

– Я бы хотел, чтобы ты забеременела, как Лиза, и сидела дома. Готовила пельмени, смотрела телевизор, спала, читала, вязала… Понимаешь? – тихо произнес Адам и даже зажмурился в ожидании реакции на его слова.

– Да уж… – неожиданно грустно и даже как-то кротко вздохнула Глаша. – Я понимаю тебя. Но то, чем я занимаюсь, это как… наркотик, понимаешь? Так хочется найти этого урода! Вот прямо руки чешутся!

– А я хочу, чтобы моя жена не касалась всего этого… этой мерзости… А это правда, что Лиза работает? Что она решила рожать где-нибудь в кустах, наблюдая за преступником?

– Правда. Ты же отлично знаешь. Гурьев говорил об этом весь ужин!

– Просто я подумал, что после того, как мы ей сделали внушение, она одумается…

– Ты просто Лизу не знаешь. Она – боец! Скажи, Адам, ты что-нибудь заметил особенное у этой издательши?

– Да. Она была в шубе из шиншиллы.

– Да ты что? Неужели научился отличать кролика от шиншиллы?

– Это мне Султанова сказала. Она по этой шубке и узнала Аленькую, свою постоянную клиентку.

– Значит, ее, в отличие от Султановой, не обокрали. Что еще?

– Знаешь, я думал, что у нее лицо в крови, а у нее по губам и щекам, оказывается, размазана красная помада.

– Помада… – произнесла задумчиво Глафира. – Что еще?

– Шарф красивый, он просто бросается в глаза. Такой белый с розовым и зеленым, тонкий…

– Я поняла. Мирошкин сказал, что ее удушили…

– Глафира, ты вообще где?

– Мою полы в одной конторе…

– Что-о?

– Да временно. Так надо, Адамчик. Я тебе потом расскажу… Просто, понимаешь…

– Да-да… Извини, Глаша, тут пришли… я должен работать…

В ресторан вошли несколько мужчин, которые, тихо переговариваясь между собой, сели за столик в самом углу, возле пылающего камина. И хотя Адам всего пару минут тому назад злился на жену за то, что она занималась далеко не женским делом, что она, как наркоманка, подсела на опасные и интересные расследования убийств, заразившись этой страстью от Лизы Травиной, он не мог не отдать должное всем этим людям, которые грелись сейчас возле камина, обсуждая событие последних часов своей работы. Безусловно, это были не обычные люди. Один – районный прокурор, другие – вероятно, его помощники, следователи прокуратуры, такие как Сергей Мирошкин. Храбрые, умеющие рисковать своей жизнью, терпеливые, ответственные, мужественные. Возможно, где-то в глубине души они и презирали мужчин, протирающих бокалы за барной стойкой в ресторане, но виду не подавали, как та же Султанова. Больше того, иногда даже выказывали уважение.

Один из мужчин, следователь, коллега Мирошкина, Виктор Ерофеев, поймав взгляд Адама, позвал его.

– Адам, а ты ничего не слышал? Никого не видел? Преступление, судя по всему, произошло глубокой ночью. Возможно, эту даму убили неподалеку от твоего ресторана, буквально в двух шагах, но, может, где-нибудь в районе Артистического кафе, а затем почему-то положили на крыльцо мехового магазина.

Он и спрашивал, и рассуждал, и сомневался, и строил догадки. Он считал Адама, с которым был знаком ресторанно, своим человеком и даже надеялся на его помощь.

– Нет, я ничего не слышал и не знаю. Вчера, как обычно, были постоянные посетители, вы их почти всех знаете. Вечер как вечер. Разве что дров в камине было больше, потому что ближе к ночи похолодало, у нас в последнее время проблемы с отоплением… Женщины кутались в меха…

– Вот-вот, меха! Уже второе убийство, и трупы находят на крыльце этого мехового магазина. Как ты думаешь, с чего бы это?

– Вариантов – всего два, по моему мнению. Первый – кто-то что-то кому-то хочет доказать, и связано это либо с мехами и богатыми дамочками, либо непосредственно с Софьей Андреевной Султановой. – Он просто не мог не отомстить ей за надменность и высокомерие, а потому воспользовался случаем, чтобы упомянуть ее имя в связи с преступлениями. Пусть ей потреплют нервишки.

– Второй?

– Второй – убийства совершаются не здесь, в разных местах, но трупы привозят сюда по географическому принципу.

– Это как?

– Преступник живет где-то поблизости. Либо маршрут его от места преступления до дома идет как раз мимо этого магазина. Улочка тихая, однако остаться долгое время незамеченным труп не может. Значит, преступник хотел, чтобы труп нашли. Если бы не хотел, то зарывал бы свои жертвы в лесу, подальше от города.

– Ты молодец. Адам, а почему ты стал барменом?

– Мне нравится моя работа.

– А вот твоя жена, Глафира…

– Знаю, но я против. Правда, у нее на этот счет есть свое мнение.

– А это правда, что Лиза Травина тоже помогает искать убийцу жены Михаила Горохова?

– Я ничего не знаю, – солгал Адам.

– Ладно, я все понял. Сделай нам по хорошему коктейлю, чтобы согреться и голову не потерять.

В то время как Адам сбивал коктейль, в ресторане появилась еще одна женщина. Высокая, худенькая, одетая в длинное шерстяное платье малинового цвета. На груди, руках и в ушах – невообразимой красоты украшения из граната. Длинные золотистые волосы, горящие, как гранаты, глаза, пунцовый рот. Адам знал посетительницу, ее звали Вера Дмитриева. Она была хозяйкой небольшого художественного салона, торгующего картинами, рамами, товарами для художников, расписанными шелковыми шалями, керамической посудой и другими художественными изделиями. Сама же она мастерила интересные ювелирные изделия из драгоценных и полудрагоценных камней и металлов, и это получалось у нее настолько прекрасно, что многие ее авторские изделия неплохо продавались за границей. Благо этому способствовала ее родная сестра Марина, вот уже несколько лет проживающая в Италии.

Адам, глядя на Веру, да и на других своих преуспевающих посетительниц, никак не мог понять, почему, несмотря на удачливость в бизнесе, на ум, наконец, все эти женщины, как правило, одиноки? Что это – высокомерие? Или стремление доказать что-то в первую очередь самой себе?

Но, как бы то ни было, и Софья Султанова, и вот Верочка Дмитриева были одинокие и, по большому счету, несчастливые женщины.

Вера подошла к Адаму и заказала ром, настоянный на мандариновых дольках, – фирменный напиток самого Адама.

– Адам, привет. Что там снова у Сони? – спросила она, озадаченно морща лоб. – Сегодня клиентка должна была прийти, Соня привезла ей из Москвы какой-то меховой жилет, и вот к этому жилету я сделала большое янтарное колье. Следующим заказом должны были быть серьги, браслет… Пришла. А магазин закрыт, на ступенях мелом нарисована жуткая картина, прямо как в кино… Очерченный силуэт… Что, снова пытаются воссоздать картину преступления? Бедная Люба…

– Да нет, это новое убийство. Вы позвоните Софье Андреевне, она вам расскажет, – аккуратно наполняя ромом рюмку, сказал Адам.

– Так у нее телефон отключен! Адам, как это – новое… Что случилось? Снова кого-то убили? – Вера набожно перекрестилась.

– Ирина Аленькая.

– Ирочка? Боже мой! – Веря приняла из рук Адама рюмку и сделала несколько судорожных глотков. – Адам, может, ты путаешь?

– Вера, дорогая, да ничего я не путаю! Больше того, если вас интересует, конечно, мое мнение…

– Интересует-интересует.

– Как-то так получается, что обе эти жертвы – с неустроенной личной жизнью. Вот взять Любу Горохову – вдова, хотя и богатая. Но все равно одинока, металась от одного любовника к другому, вы уж извините, но я говорю правду…

– Да я все понимаю и что?

– Говорят, что и Ирина Аленькая была с неустроенной личной жизнью…

– Она была любовницей Константинова, это все знали. Как знали и то, что она отмывает его грязные деньги… Его уже давно в городе нет, кажется, он перебрался в Москву, но издательство-то ее процветает! Она издает… вернее, теперь уже издавала, о, господи… отличные книги! Она издала трехтомник Беллы Ахмадулиной, Анну Ахматову, Марину Цветаеву. Вы видели эти издания? Вот то-то и оно, а я видела. Это произведения искусства! Просто типографские шедевры. Может, деньги были и грязные, да только книги выходили роскошные, никогда государство не смогло бы так расщедриться на издание книг. А детские ее книги? Вот прямо в голове не укладывается, что ее больше нет… Адам, ты извини, что я перебила тебя. Ты сказал, что обе эти женщины – одинокие. И что, преступник искал таких вот одиноких женщин, чтобы убить? Но за что? За одиночество?

– Их сначала изнасиловали, а потом убили. И трупы преступник притащил именно на крыльцо этого магазина, мол, вот вам, богатые дамочки…

– Адам, дорогой, что-то ты сегодня какой-то агрессивный. Почему? Так расстроился из-за убийства? Ты был с ней знаком?

– Нет. Может, она и была пару раз здесь, но назвать ее постоянной посетительницей не могу. А нервничаю я из-за Глафиры, моей жены, которая постоянно вмешивается в такого рода расследования!

– Успокойся. Все знают, как отлично им с Лизой работается в паре. Ну и что, что Лиза адвокат? У нее хорошие связи, она помогает милиции, и ее уважают в прокуратуре. Кто знает, может, без помощи твоей Глафиры она и не добилась бы таких блестящих результатов? Последнее, что я слышала, это то, что они вычислили убийцу Миши Горохова, мужа Любы. Громкое было дело, между прочим.

– Но я не хочу, чтобы она занималась этим. Это же опасно! Убийства, между прочим.

– Знаешь, Адам. – Вера допила ром. – Ты вот попытался вывести закономерность… Ну, насчет этого насильника и убийцы… Что же это, получается, что я – следующая на очереди?

– Почему – вы?

– Да потому что у меня тоже в голове сформировалась закономерность – эти две женщины покупали шубы у Сони Султановой. И я тоже у нее покупала… И я тоже не бедная, незамужняя, одинокая.

– Честно? Я бы на вашем месте вообще уехал куда-нибудь подальше, спрятался… А что, действительно все вокруг этого мехового магазина крутится… Может, это Султановой кто-нибудь хочет насолить? Разорить ее! Хотя разве можно заглянуть в мозги больного человека и что-нибудь понять там? Он явно больной, этот насильник. И я бы на месте милиции непременно предпринял что-нибудь, например, выставил бы посты на улице Яблочкова, чтобы можно было отслеживать преступника, когда он будет охотиться на свою следующую жертву.

Пока он разговаривал с Верой, группа мужчин, которые перекусывали за столом возле камина, вышли из ресторана. Вера, глядя им вслед, сказала:

– Я их знаю, один – районный прокурор, Евсеев, другие – из прокуратуры, вероятно, следователи. Посмотрим, удастся ли им найти убийцу Ирины. Господи, на нас прямо-таки охота началась! Может, следует послушать тебя и на самом деле куда-нибудь исчезнуть из города? В Турцию, например, поехать. Там сейчас начинается мертвый сезон, но так же красиво и тепло, только намного спокойнее. Адам, что с тобой, на тебе лица нет!

ГЛАВА 12

Все понимала умом, все, но в тишине квартиры ей продолжали мерещиться звуки отпираемых замков. Уже новых замков, ключи от которых находились теперь только у нее самой и больше ни у кого!

Она никак не могла понять, как такое могло случиться, что кто-то напоил ее снотворным, открыл дверь ее же ключами, вошел в квартиру, спальню, забрался в грязной одежде на постель, сорвал с нее пижамные штаны и изнасиловал ее!

Какой-нибудь слесарь-сантехник, догадавшийся, что в квартире Лидии Александровны в прихожей на стене висят ключи именно от ее квартиры? Может, когда-то давно у нее и был дома слесарь, возможно, ремонтировал кран или трубы, но только она об этом не помнила. Был, увидел ее, понял, что она живет одна и что при определенных обстоятельствах ею можно воспользоваться, как вещью. Но каким образом ему удалось ее усыпить? Может, он был здесь не один раз, а много… В ее отсутствие? Она уходит на работу, а он, воспользовавшись украденными у Лиды ключами, заходит в ее квартиру, расхаживает по ней с хозяйским видом, открывает шкафы, холодильник, может, даже ест ее еду, лежит на ее постели и мечтает о том, как он придет к ней ночью… Если все было так, то, конечно, кто мог помешать ему, этому мерзкому слесарю, подсыпать снотворное?

Звонок Лизы нисколько ее не успокоил. Напротив, от нее она узнала, что снотворное было подсыпано в кефир. И все это произошло не в каком-нибудь общественном месте вроде ресторана, кафе или на работе, а дома! То есть снотворное в ее кефир насыпал тот, кто знал ее привычку на ночь выпивать этот самый кефир, а значит, это не может быть слесарь. Ну, откуда слесарь может знать такие подробности ее домашней жизни? Кто об этом знает?

Лидия Александровна знает, Катя знает, ну, может, кто-нибудь еще с работы знает, мало ли о чем они разговаривают, сидя за своими компьютерами и изнывая от скуки. Уж о болезнях точно говорили. И о гастрите тоже. Может, она и сказала, что после того, как стала регулярно пить кефир, гастрит как будто бы прошел. Правда, она лукавила, когда говорила об этом, потому что, помимо кефира, она на ночь принимает капсулы с маслом тыквенных семян. Возможно, это именно они, а не кефир спасли ее от болей в желудке. Капсулы закончились на прошлой неделе. Кто знает, может, это масло затормозило бы действие снотворного, и она бы не спала так крепко… Хотя, с другой стороны, если бы она не спала крепко и проснулась бы в то время, как ее насиловал этот изверг, кто знает, как бы он повел себя, увидев, что она не спит. Может, испугался бы, что она его узнает, и принялся бы ее душить?! В этом случае получается, что это даже хорошо, что она спала так крепко… Но и здесь тоже есть свой вариант риска. Тот, кто подсыпал ей снотворное, достаточно ли он разбирался в этих порошках, не могло ли случиться такое, что он переборщил с дозой и она оказалась бы смертельной? Другими словами, она вдруг поняла, что она могла просто-напросто не проснуться!

Ее заколотило. Даже зубы застучали, а челюсти сводило судорогой страха. Все, так дальше нельзя, надо что-то делать, как-то выкарабкиваться из этого кошмара, искать способы избавления от этого наваждения. Что там Лиза говорила о белых простынях? Странный способ повысить настроение, но она знает, что говорит… Хотя, у нее, Ольги, мебель, укрытая белыми простынями, ассоциируется скорее с пустынным домом, который покинули хозяева. Люди, уезжая куда-нибудь на долгое время, укутывают диваны и кресла белыми саванами – от пыли. Еще простынями или просто тканями закрывают зеркала, когда в доме покойник.

Но Лиза… Лиза знает. Ей можно доверять.

Оля сначала подошла к окну, словно для того, чтобы лишний раз убедиться в том, что на улице осень, дождь и что весь этот осенний кошмар ей не приснился. Увидела серую мглу за окном и отпрянула, словно ее окатили холодной водой. Кинулась к шкафу и принялась вытаскивать белье – на кровать полетели белые простыни, пододеяльники… Затем, вспомнив что-то важное, она бросилась к компьютеру и дрожащими пальцами принялась двигать мышкой в поисках музыкальных файлов. И через несколько минут унылая квартира преобразилась, стала светлее, и воздух вокруг наполнился солнечными и какими-то теплыми звуками вальса Штрауса… Нервно пританцовывая, Ольга принялась накрывать все поверхности своей квартиры белыми простынями. Затем, подумав, что она сошла с ума, подчиняясь мысленно все той же Лизе, которой она верила безоглядно и на помощь которой надеялась всей душой, извлекла из холодильника лимоны, апельсины, сколько было, и разложила повсюду. Белое, желтое, оранжевое… Ну, точно сошла с ума.

Она не сразу услышала телефонный звонок. Лиза. Господи, как хорошо, что она есть и что она думает о ней.

Лиза попросила ее предупредить Лидию Александровну о своем визите. Все-таки они тоже допускают мысль о том, что кто-то мог воспользоваться теми ключами, что она оставляла соседке. И этот кто-то знает Наполову и Ольгу. Какой-то общий знакомый. Или общий незнакомый…

Общий знакомый. Где-то в глубине души, среди кошмара и хаоса чувств, затеплилось какое-то новое, которое она разумом пока еще не могла уловить, понять. Беспорядочные обрывки видений, ассоциаций, картинок пережитого, комок в горле, тихое убаюкивающее что-то, что приносит радость и покой… Что это? Кто?

И словно в ответ на ее вопрос, внутри ее возникла картинка: серый неуютный кабинет, стол, заваленный бумагами, пепельница, полная окурков, стаканчик для ручек, зеленые шторы на окнах. «Вы, Оля, главное, не волнуйтесь…»

Как он хорошо с ней разговаривал, этот следователь Мирошкин. Сергей Михайлович. Спокойный, с добрым лицом. Совсем молодой, но опытный. Это читалось в его взгляде, в манере поведения, в том, как он задавал вопросы. К тому же он был хорошим знакомым Лизы и Глаши, а это уже заставляло Ольгу воспринимать его как человека не простого, относиться к нему как к доверенному лицу. Возможно, не знай она, что он друг Лизы, может, она воспринимала бы его иначе, да и разговор получился бы не таким откровенным. И, что самое важное, в присутствии этого Мирошкина она не чувствовала себя такой униженной, как если бы ее допрашивал кто-то другой.

Он, как врач, подумала она, которому можно рассказать все. Жаль, что они встретились в его сером казенном кабинете, да еще и при таких ужасных обстоятельствах. Быть может, повстречай она его где-нибудь в более нейтральной обстановке, а еще лучше – у Глаши дома, почему нет? – вот тогда бы взглянула на него совершенно другими глазами. Как женщина.

Сейчас же об этом невозможно было и думать. Да, она жертва, ее изнасиловали, и она как бы ни в чем не виновата, но для мужчины, даже для родного мужа, этот факт навсегда останется свидетельством унижения, осквернения, при каких бы условиях это ни произошло. В этом Ольга была убеждена твердо. А потому Сергей Мирошкин навсегда останется для нее лишь хорошим следователем или, в зависимости от того, как все пойдет дальше, другом. Не больше.

Но мысли ее все равно сейчас были связаны именно с ним. После Лизы и Глаши. Он ведет официальное расследование, а это значит, что время от времени они будут видеться. Возможно, именно с ним она станет сравнивать других мужчин, с которыми ее сведет судьба.

Она достала маленький нож и принялась чистить апельсин. Большой, холодный, душистый, с оранжевой жирной коркой. Комната наполнилась ароматом. Захотелось вдруг все забыть. Куда-нибудь уехать, сменить обстановку, оказаться в теплом солнечном месте, на берегу моря, например, это куда действеннее белых простыней и вальсов Штрауса. И вот там она точно поправится, вынырнет из этого убийственного омута своих страхов.

Сергей. Она произнесла это имя вслух, и оно показалось ей необычайно мужественным, строгим. Сер-гей. Почему бы в качестве психотерапии не помечтать о таком вот мужчине?

Как же он отличался от Вадима! Вадим. Тоже мужчина, примерно одинакового возраста с Мирошкиным. Но совсем другой. С ним она никогда не чувствовала себя защищенной. Он был каким-то неуловимым, непонятным, мутным. До него практически никогда невозможно было дозвониться. Он никогда не приходил вовремя, всегда опаздывал. Редко когда отвечал на ее вопросы. Почти никогда не дослушивал до конца, и ее не покидало чувство, будто он, находясь рядом с ней, думает о чем-то своем, тайном. Было такое чувство, будто бы он не понимал ее намеков о том, что пора бы уже как-то определиться с отношениями. Что она хочет детей, а это подразумевает брак. Каждая молодая женщина мечтает о замужестве и детях. Это нормально. И Вадим с самого начала знал, что она видит в нем потенциального мужа. И чем все закончилось? В сущности, финал можно было предугадать, если бы только она нашла в себе силы это сделать. Но она не хотела, не могла и, даже видя очевидные факты и понимая, что происходит, продолжала на что-то надеяться. Сама во всем виновата. И вот результат: Вадим настолько осмелел, что, воспользовавшись отсутствием Ольги, привел в ее дом другую женщину… Гадость, мерзость, подлость!!!

Она вдруг представила себе, что никакого Вадима не было, а был Сергей. И есть. Что он рядом и что он все знает и понимает. И что он тоже хочет семью, детей. Как бы сложились их отношения? Скорее всего, она была бы с ним счастлива. Да только такие настоящие парни, как Мирошкин, почему-то попадаются другим женщинам. Вот бы увидеть его жену или невесту. Наверное, это тоже серьезная и вместе с тем красивая девушка. Может быть, даже следователь прокуратуры или просто милиционер. И они понимают друг друга с полуслова. Им легко друг с другом, поэтому они не ссорятся. Оба работают, возвращаются домой поздно, она накрывает на стол, говорит ему машинально, как ребенку: «Мой руки, будем ужинать», потом они ужинают вместе, смотрят телевизор, обмениваются впечатлениями о прошедшем дне. Он рассказывает ей о том, как идет следствие, она слушает внимательно, потом они вместе обдумывают, как ему поступить. Может, и она тоже рассказывает ему о своих делах, просит его помочь разобраться в чем-то. Словом, у них общие интересы. Оба переживают друг за друга, днем перезваниваются, договариваются о чем-то… А однажды она скажет ему (или уже сказала), что беременна…

Ольга всхлипнула. У нее все было не так. Вадим не хотел ни детей, ни семьи, ни совместных ужинов. Он жил сам по себе, время от времени наведываясь к ней… Это были нехорошие свидания. Без будущего. Так просто. Возможно, у него таких влюбленных в него девушек было много, и он метался от одной к другой, ничего не обещая и практически никогда не обращаясь к ним по имени, чтобы не спутать…

Раздался звонок в дверь. Она вздрогнула. Лиза? Вот черт, она совершенно забыла предупредить Лидию Александровну об их визите. Как нехорошо все получилось!

Но взглянув в глазок, Оля поняла, что все не так уж и плохо. На пороге стояла сама Лидия Александровна Наполова.

– Лида, проходите, пожалуйста. – Она явно обрадовалась приходу соседки. – Проходите, проходите… Как хорошо, что вы заглянули. Мне как раз нужно было предупредить вас о приходе моей знакомой… Она – адвокат, будет помогать мне… Вы же знаете, что случилось… Она хочет задать вам несколько вопросов…

Лидия Наполова, приятная моложавая женщина в простом домашнем платье, смотрела на Ольгу с сочувствием. Ольге даже показалось, что она недавно плакала.

– У вас глаза красные.

– Честно говоря, что-то мне не по себе… Правда, я всплакнула. Представила себе, что это меня вот так… Ты уж извини, что я тебе напоминаю об этом…

– Садитесь. Хотите чаю?

– Нет, милая, ничего не хочу. Ты как? – Она заглянула Ольге в глаза. – Жива?

– Да жива, что со мной сделается…

– Мысли какие-нибудь есть?

– Есть. Да только они страшные, как змеи… Ну не могу я понять, кто бы это мог быть. Грешным делом подумала, что кто-то из наших слесарей позаимствовал у вас мои ключи, да и воспользовался ночью…

– Вот и я тоже на них подумала. Кто еще из посторонних мог у меня побывать? Никто! Ко мне вообще никто, кроме тебя, не приходит… Может, соседка еще какая, да они все – божьи одуванчики, одной ногой в могиле… Вот честно, не помню, кто у меня бывал в последнее время. Может, кто с твоей работы?

– Исключено. У нас там почти одни женщины работают…

– Может, у тебя ухажер какой был, которому ты отказала или нагрубила?

– Нет, я уже все передумала, никого у меня на примете нет…

– Ну ладно, я на минутку к тебе зашла, проведать. Ты же мне не чужая. Если что понадобится или вдруг ночью страшно станет, ты приходи ко мне. У меня диван свободный. Почаевничаем, телевизор посмотрим и ляжем спать. Думаю, тебе сейчас все, каждая мелочь напоминает о том, что с тобой случилось…

– Может, посидите еще немного?

– Нет-нет, пойду приберусь немного. Ты же говоришь, что ко мне сейчас должен кто-то прийти…

– Ладно, идите, Лидия Александровна.

Она проводила соседку и, оставшись одна, снова испытала саднящее чувство страха. Она и сама не могла понять, чего боится.

Оля, надо жить дальше, все будет хорошо…

Так приговаривая про себя, она включила электрический чайник, достала жестяную банку с чаем. Сейчас приедет Лиза, может, с Глафирой, и все будет хорошо. Они непременно найдут этого зверя…

Оля, держись… держись…

Она заварила чай, достала печенье из шкафа, накрыла стол и принялась ждать гостей.

ГЛАВА 13

Теперь настала очередь мыть полы в кабинете бухгалтерии. Глафира, убеждая себя в том, что движение для нее полезно и ничего страшного не произойдет, если она потратит свои силы и время в чужом офисе, приводя его в порядок, все равно притомилась, открыла дверь, окинула взглядом сидящих за экранами мониторов женщин-бухгалтеров, заметила, что за одним столом никого нет и компьютер выключен, вероятно, это и есть рабочее место отсутствующей Оли Болотниковой, и вздохнула.

– Знаете, – обратилась она доверительным тоном к одной из женщин, что постарше, в красивом черно-белом пушистом джемпере, – вот никогда бы не подумала, что в такой маленькой конторе, как ваша, так много кабинетов и, главное, насколько много везде пыли! У вас что, давно уборщицы не было?

– Почему же, была, – не отрывая глаз от монитора, ответила женщина. – А вы-то со своей комплекцией зачем сюда устроились? Ни наклониться, ни подлезть под стол…

Глафира обиделась. Почувствовала, как кровь прилила к лицу. Словно пощечину ей дали.

– Девушка, да вы не обращайте на нее внимания, скажите спасибо, что не укусила… – неожиданно поддержала ее острая на язычок, рыжеволосая худенькая женщина, чей стол находился возле окна. – Она сегодня не в настроении. А фигура у вас – просто роскошная. Я бы полжизни отдала, чтобы иметь такую. Да и вообще, здесь все говорят, что вы – женщина редкой красоты, тициановская, рубенсовская… Но на самом деле, неужели нельзя было с вашими внешними данными найти себе что-нибудь поприличнее, чем уборка офисов?

Глаше показалось, что она говорила искренне, от души. Хотя, кто знает, может, это она так изощренно издевается над ней?

Она вдруг отшвырнула от себя щетку, прислонилась к двери и, часто дыша, заговорила:

– Да вот, устроилась к вам сюда… Но только не полы мыть, конечно… У меня тут, среди вас, акул, любимый человек работает. Да только в последнее время что-то стал домой приходить поздно, и духами от него стало пахнуть… Добрые люди позвонили и сказали, что он сохнет по одной вашей бухгалтерше… Значит, она где-то среди вас находится… Так-то войти к вам – кто меня пустит? Вот и пришла я к вашему начальству, мол, возьмите меня, христа ради, на работу… теперь ясно?

Все женщины сразу же оторвались от своих мониторов и удивленными глазами уставились на покрасневшую, как свекла, растрепанную Глафиру.

– Чего-чего?

– Пришла на соперницу посмотреть? Здесь? У нас?

– Вот это да!

– Мне думается, дорогая, что вы ошиблись адресом…

– Прикольно!

– Очень интересно!

Глаша осмотрела их всех и спросила себя, а смогла бы она работать вот в таком же женском коллективе, в этой скучной и какой-то напряженной обстановке среди цифр и бумаг, финансовых и налоговых отчетов, и ответила: нет не смогла бы. Пусть ее работа и считается грязной и тяжелой. К примеру, вот сейчас она ради того, чтобы добыть информацию, моет полы, да к тому же еще и разыгрывает из себя обманутую женщину, а завтра, может, будет весь день на морозе или под дождем караулить какого-нибудь свидетеля или подозреваемого, или, что тоже возможно, и так уже было – ее украдут, как человека, слишком много знающего и представляющего собой опасность! Но работу свою она любит. Ей нравится общаться с живыми людьми, а не с цифрами, к тому же ее поле деятельности подразумевает большие возможности выразить себя, позволяет проявить свои умственные и интуитивные способности. А еще, что тоже немаловажно (не считая, конечно, положительного результата работы), что ей посчастливилось работать под руководством чудесной Лизы Травиной, человека неординарного, умного и великодушного. И как-то так случилось, что именно в ту минуту, когда ее попытались оскорбить, намекая на ее полноту, попытались сделать мишенью для насмешек, она почувствовала себя невероятно счастливой, как человек, в очередной раз убедившийся в правильности своего выбора.

– А это интересно… – Та женщина, которая сидела ближе к ней, в черно-белом джемпере, даже встала и прошлась по просторному кабинету, разглядывая со всех сторон Глашу. – Значит, говорите, среди нас находится ваша соперница?

– Ну да!

– И кто же она?

– Я ее в лицо-то не знаю, но точно не вы… – сделав вид, что она крайне растеряна, проговорила Глафира. – Она намного младше…

Кто-то прыснул. А кто-то тихонько хохотнул.

– Ее зовут Ольга. Вот, – выдохнула она и замерла в ожидании реакции. Вот если окажется, что в бухгалтерии работает не одна Ольга Болотникова, тогда ей придется трудновато.

– Болотникова, что ли? – спросила женщина. – Ольга Болотникова?

– Не знаю… Знаю только, что она живет на Набережной… Рядом с мостом. Их там и видели вместе… Это вы, Ольга? – обратилась она к самой молодой, белокожей, с печальными карими глазами девушке, не проронившей ни слова. – Вы?

– Нет, вашей Оли здесь нет, – ответила вместо нее старшая. – Но то, что вам сказали про Олю, – это полный бред. У Оли нет никаких романов и быть не может. Она совершенно другой человек.

– Как это – не может? Она что – инвалид? Однорукая? Одноногая?

– Да нет, она очень красивая девушка, просто так поставила себя, что ни один мужчина не посмеет к ней приблизиться… Строгая она, понимаете? Так что вас, леди со шваброй, дезинформировали.

– Но их видели вместе. И я точно знаю, что кто-то в вашей конторе влюблен в нее по уши.

– Может, и влюблен, да только этот «кто-то» еще никак себя не проявил. Оля всегда у нас на глазах, и ни один мужчина еще к ней не приблизился, не заговорил. Вы просто не видели ее. Не знаете. И вообще, вас, повторяю, явно ввели в заблуждение. Вам, дорогуша, еще никто не говорил, что вы смешно выглядите? Смешно и нелепо! И что любой мужчина сбежит от вас, как от чумы!

Глафира поняла, что потерпела поражение. И что на самом деле вела себя не самым умным образом. Что вместо того, чтобы, набравшись терпения, поработать в этой конторе хотя бы несколько дней, начала действовать сразу, причем довольно грубо. И теперь, если даже кто-нибудь из этих дамочек и знает что-то о тайном воздыхателе Оли, то ей уж точно никто ничего не скажет.

Но и у ее плана были свои причины. Дело в том, что, как только она появилась здесь, ей ни разу на глаза не попалась Катя Веретенникова. Больше того, в отделе кадров ей показалось, что кто-то из работающих там женщин разговаривал по телефону именно о Веретенниковой, что она вроде как собирается уволиться, что ее приглашают на другую работу. А раз она собирается уволиться, то может появиться в своей конторе в любое время, и тогда она увидит Глашу и все поймет. А так, пока ее нет, надо действовать, и незамедлительно! Вот она и действовала. Курам на смех! Недооценила женский цинизм, не рассчитала процента их сарказма и жестокости. Вот и получила по полной программе.

Что было делать? Она чувствовала себя ужасно, ей было стыдно за свое поведение. Она рассчитывала на женское участие после того, как признается этим незнакомым теткам в своей беде. Но ее лишь подняли на смех. Хорошо еще, что Лиза никогда не узнает о ее полном провале…

Оставалось только бежать. Или же… или признаться, кто она такая и зачем сюда пришла? Но имеет ли она на это право?

Она, сгорая от стыда, все еще стояла, прислонившись к двери и чувствуя на себе любопытные взгляды, как вдруг дверь открылась, и вошла Катя Веретенникова! Увидев Глашу, она первые несколько секунд недоумевала, потом, вероятно, оценила обстановку, но все еще продолжала стоять растерянно, взглядом словно спрашивая, как ей себя вести. Потом, совершенно сбитая с толку, пожала плечами и подошла к старшей бухгалтерше, сказала ей что-то на ухо.

– Завтра будет готово, – ответила ей та вполголоса.

– Катя, – позвала ее Глаша, – у меня ничего не получилось…

Катя мгновенно повернулась, нахмурилась.

– У меня не получилось вызвать твоих коллег на доверительную беседу.

Она и сама почувствовала, что произнесла эту фразу совершенно другим, серьезным тоном. Как актриса, покинувшая сцену и перевоплотившаяся в гримерке в нормального человека.

– Вот теперь все ясно… Алевтина Петровна, – обратилась она самым вежливым тоном к старшей из женщин, в черно-белом джемпере. – Дело в том, что перед вами помощница известного в городе адвоката Елизаветы Травиной – Глафира Кифер. И пришла она сюда, конечно же, не для того, чтобы мыть у вас полы… Она находится здесь по очень серьезному делу… Нашу коллегу, Олю Болотникову, кто-то ночью зверски избил. Проник домой и избил. По этому делу начато следствие…

– Спасибо, Катя, – вздохнула Глаша. – Словом, нам надо выяснить, может, Оля кому-нибудь из работающих здесь мужчин дала от ворот поворот? Может, кто-то затаил злобу на нее? И кто вообще, по вашему мнению, по мнению людей, которые работают с ней бок о бок, мог бы пожелать ей зла?

В комнате стало очень тихо. И лица присутствующих застыли в удивлении, недоумении и даже раскаянии!

– Господи, вы уж извините нас, – пробормотала, очнувшись от шока, Алевтина Петровна. – Мы, курицы, совсем уж обнаглели, набросились на вас… Забыли уже, как вообще по-человечески надо разговаривать… Вот вы точно назвали нас акулами… Точно! Бедная Оля!

– Ей никогда и никто не хотел зла. Она вообще ангел!

– Никто особо не сох по ней, лично я ничего подобного не замечала.

– Может, это просто ограбление? У нее ничего не пропало?

– Девчонки, мы можем ничего не знать о ее личной жизни, которая происходила вне стен работы. Это на работе она была такая тихоня, а там, в жизни, у нее мог быть мужчина, о котором мы ничего не знали…

– Так у нее ничего не украли?

– Как же это могли проникнуть в квартиру? Взломали замки?

Глафира поняла, что пришла сюда напрасно. Она была уверена в одном. Вот если бы у Оли на самом деле был здесь воздыхатель, уж эти-то женщины точно об этом знали. И сейчас как на духу выложили бы все, понимая, насколько эта информация может быть важна. Но они ничего не знают. И нечего ходить по другим кабинетам с щеткой в руках и разыгрывать из себя обманутую жену. Все бесполезно. На работе за Олей не числилось никаких амурных историй, даже односторонних.

– Вы извините нас, – сказала одна из женщин. – Правда, что-то мы вели себя как последние хамки…

– А я где-то читала о вас – о ваших делах, расследованиях. Ведь это же вас тогда украли! Ну, точно! Вспомнила, Глафира! Ту женщину, которую украли, тоже звали Глафира! И еще продержали где-то, после чего вы сильно сбросили вес… На самом деле вы очень даже красивая женщина.

Глафира сухо поблагодарила всех за «помощь», отдельно кивнула в знак благодарности Кате, которая на самом деле помогла ей больше всех, и, бросив ей на прощанье: «Я позвоню», вышла из кабинета.

Даже несмотря на то, что этот ее эксперимент закончился более-менее благополучно благодаря Кате, на душе все равно было отвратительно.

Оставив щетку с ведром в подсобке, она переоделась, привела себя в порядок, заглянула к женщине, которая обещала ее официально устроить здесь уборщицей, чтобы поблагодарить ее и сказать, что ей предложили другую, более интересную работу, чем мыть полы, и с чувством невероятного облегчения выбралась на свежий воздух.

На улице был густой туман, от сырости тяжело дышалось. Машины лоснились влажными боками, а ветви деревьев маленького сквера, разбитого прямо перед крыльцом конторы, казались нарисованными влажной краской по мокрому шелку…

Глаша села в машину, включила отопление и позвонила Адаму. В двух словах рассказала ему о своей неудаче, сдержалась, чтобы не заплакать.

– Адам, ты бы видел меня с этой щеткой в руках! Я вела себя как последняя дура! Не знаю, откуда во мне это самомнение. К тому же я, оказывается, совершенно не разбираюсь в людях, я очень плохой психолог! Я почему-то была уверена, что эти женщины, услышав о моей беде, сплотятся в желании помочь мне, посочувствовать. А они…

– Глаша, возьми себя в руки. Ты действовала, как могла. Может, и грубовато, но все равно правильно. А как еще ты узнала бы о личной жизни твоей Оли? Насколько я понял, ты не совсем доверяла Кате, поэтому-то и поехала в эту контору…

– И да и нет. Если сначала они с Виктором были подозреваемыми, то потом, когда я познакомилась с Катей, я поняла, что эта версия отпадает. Эти люди здесь ни при чем. Но когда Лиза позвонила и рассказала мне, что человек, который изнасиловал Олю Болотникову, изнасиловал и убил другую женщину – Любу Горохову, то есть что это один и тот же человек, вот тогда я подумала, что будет не лишним проверить мужчин с ее работы…

– Да ладно ты, не оправдывайся. Все получилось отлично. И Катя вовремя пришла, сама говоришь.

– Но, Адам, если бы ты только видел, как смешно я выглядела!

– Забудь.

– Ладно, забуду. К тому же отрицательный результат – все равно результат.

– Вот именно! Приходи ко мне, пообедаем вместе!

– Нет, я должна встретиться с Лизой, помочь ей. Может, она и хорохорится, но я-то знаю, как она себя чувствует. Как ей тяжело. Она сейчас должна была отправиться еще раз к Оле, вернее, к ее соседке, чтобы задать ей несколько вопросов, а заодно выяснить, кто мог воспользоваться ключами Оли. Думаю, что надо будет опросить весь подъезд. А потом приеду к тебе, может, с Лизой. А что там с тем трупом?

– Увезли, само собой.

– Да я не об этом.

– Мирошкина не видел, здесь были другие люди… Знаешь, это не телефонный разговор. Но, кажется, люди уже начинают бояться этого маньяка и ищут закономерность.

– Это правильно. Кто-нибудь из твоих постоянных клиенток?

– Да. Вера Дмитриева.

– А… Знаю ее, она украшения делает? Хозяйка художественного салона?

– Ну да.

– Ладно, Адамчик, позже поговорим. Целую тебя.

– Не переживай!

После слов Адама Глаша почувствовала себя какой-то успокоенной, и теперь тот вопрос, которым она занималась, пусть и несколько неуклюже, был решен – она выяснила для себя то, что хотела выяснить. А именно: что преступник не имеет никакого отношения к коллегам по работе Оли Болотниковой. Поэтому, поставив точку в этом вопросе, она решила подключиться к следующему – выяснить, кто мог похитить ключи Оли из квартиры ее доверенного лица – соседки, гражданки Наполовой.

Глафира позвонила Лизе, сказала, что освободилась и готова к ней подключиться, и, услышав радостное: «Глашенька, конечно, приезжай!», поехала в сторону Набережной.

ГЛАВА 14

– Ты предупредила ее о моем визите?

– Предупредила, конечно! Она спокойно так прореагировала, сказала, что никуда не выйдет, будет ждать.

Глаша и Лиза сидели на кухне в квартире Ольги Болотниковой и пили чай.

Хозяйка квартиры выглядела ужасно: бледное осунувшееся лицо, провалившиеся глаза с жуткими синяками под ними, ссадины… А еще взгляд – затравленный, потускневший.

– Расскажи, – попросила Глаша, – что ты говорила ей о ночном нападении?

– Все честно и рассказала, – призналась Ольга. – Лидия – очень хорошая женщина, мы с ней дружим. Это на работе у меня были бы неприятности, если там узнали об изнасиловании, а тут-то чего скрывать? Я и рассказала ей, что ночью в моей квартире кто-то был, что изнасиловали меня, что били по лицу… Что ничего не украли. И получилось, что мужчина, который нагрянул ко мне ночью, словно для того и приходил, чтобы только изнасиловать меня. Ведь ничего не украдено, все на месте – и драгоценности, и деньги…

– И что Лидия?

– В шоке… пришла в ужас от моего лица. Всплеснула руками, удивилась, пожалела, а потом страшно разозлилась, спросила, обратилась ли я в милицию… Ведь такое может случиться и с другими женщинами…

Глаша с Лизой переглянулись, словно спрашивая друг друга, можно ли рассказать Оле о том, что этот же преступник уже изнасиловал и убил двух других женщин. Хотя Лиза уже давно для себя решила, что молчать нельзя, ведь, возможно, Оля была знакома с этими женщинами… Кто знает, по какому принципу преступник отбирал своих жертв. Разные ситуации случаются, может, они все вместе где-то перехлестнулись… И не обязательно это был меховой магазин «Софи».

– Оля, может быть, даже это и лучше, что твоей соседки сейчас нет и мы сможем поговорить с тобой более подробно… – начала Лиза. – Вот ты сказала сейчас, что это могло случиться с другими… Уже случилось. На тебя напали, если можно так выразиться, семнадцатого ноября. Так?

– Ну, да!

– А незадолго до этого, 15 ноября, напали на другую женщину, Любовь Горохову. Скажи, тебе это имя ни о чем не говорит?

– Абсолютно… А что, на нее напали тоже ночью, в ее же квартире? А перед этим подсыпали ей…

– Нет, вот с ней все выглядело совершенно иначе. Неизвестно, где именно на нее напали, но уж точно не у нее дома, потому что она живет за городом и в этом же доме проживает ее кухарка… Но это неважно. Главное, что ее изнасиловали и после этого задушили. Предположительно шарфом… Вот так.

– Подождите… – Ольга часто задышала. – Постойте. А с чего вы решили, что это все имеет какое-то отношение к тому, что произошло со мной?

– Экспертиза показала, что насиловал один и тот же мужчина.

– И вы говорите, что ее удушили? Убили? Мама родная… – Ольга схватилась за голову.

– Оля, пожалуйста, успокойся. Поверь, в мире еще не было таких преступлений, чтобы жертву насиловали повторно… Я хочу сказать, что вся твоя боль осталась в прошлом, понимаешь? Больше того, пусть даже это и прозвучит ужасно, но тебе где-то как-то даже повезло… Ведь тебя он оставил в живых. Он бил тебя, ударил несколько раз по лицу, причинил тебе боль, которую ты не почувствовала, в других местах, но даже не пытался удушить. Как ты думаешь, о чем это говорит?

– Постойте… У меня голова идет кругом. Если меня не убили, значит, он не боялся, что я его когда-нибудь узнаю… То есть он был уверен в том, что я очень крепко сплю, а потому меня нечего опасаться. Вот поэтому он меня и оставил в живых…

– Вот именно!

– Я много думала об этом. Но ведь это именно он подсыпал мне в кефир фенобарбитал, а значит, он был здесь, у меня… К чему вы клоните? Вы знаете, кто это? Неужели Виктор?

– Нет, это не Виктор. Но человек, который был здесь, у тебя ночью, знает тебя, значит, и ты можешь его знать. Видеть… Ты говоришь, что ключи от твоей квартиры были у Кати Веретенниковой и у соседки, Наполовой. Катя, насколько я поняла, – сказала Глафира, – не выпускала твоих ключей из рук, они были ей нужны, как воздух, – для свиданий с Виктором. Замки твои, заметь, не были взломаны, двери открывали родными ключами! Еще экспертиза показала, что в твоей квартире нет ни одного отпечатка пальца, который принадлежал бы постороннему лицу… Только твои. Даже отпечатки пальцев твоих гостей отсутствуют… Вот и получается, что надо бы как следует допросить твою соседку. Она вообще с кем живет?

– Одна. Она совсем одна.

– А муж?

– У нее нет мужа, я даже не знаю, где он. Знаю только, что она много лет как живет совсем одна. Мужчинами не интересуется, если вы это имеете в виду.

– А дети?

– У нее есть сын, женатый, у него семья, жена и ребенок, они живут в другом городе… Вот точно не помню, где именно. Но знаю, что Лида время от времени посылает им посылки. Не то что они в чем-то нуждаются, нет, просто отправляет внучке красивые вещи, недавно вот отправила игрушечный рояль… Я, между прочим, вместе с ней тогда пошла на почту, у нас она рядом, в соседнем доме. Мы еще вместе с Лидой упаковывали… Кстати, можно зайти на почту и выяснить, в какой город… Кажется, в Аткарск… Да, точно, в Аткарск! И фамилия снохи – Наполова, такая же, как и у Лиды. Наполова Екатерина… А вот отчества не помню. Но разве это так важно?

– Может быть, может быть… Но самое важное нам может рассказать, конечно, только сама Наполова.

– Послушайте, я понимаю, у вас работа такая. Вы уже привыкли к убийствам, к чужому горю… Но я… Как же я? Значит ли все это, что и меня тоже могли убить?

– Главное, что ты сумела избежать этого? Что тебе, можно сказать, повезло.

– Да уж, повезло так повезло.

– Оля, пожалуйста, – Глаша взяла ее руки в свои. – Постарайся успокоиться!

– Да для меня теперь каждая ночь – как ад!

– Господи, как же я раньше не догадалась и не предложила тебе пожить у меня! – воскликнула Глаша. – Сегодня же собери свои вещи и перебирайся ко мне. Я тебе прямо сейчас дам ключи и сама отвезу тебя к себе. Адаму все объясню, он у меня хороший, все поймет!

– Это правда? – На глазах Ольги выступили слезы, и Лиза, наблюдая за ней, в который уже раз убедилась в том, что она в плачевном состоянии. Что еще немного, и ей потребуется серьезная помощь специалиста-психиатра. Понимая кроткий характер Ольги, она могла бы ожидать от нее совершенно другой реакции на предложение Глаши перебраться на время к ней. Она должна была хотя бы попытаться отказаться! А она вместо этого ухватилась за возможность как можно скорее покинуть квартиру, где все напоминает ей о пережитой трагедии.

– Конечно, правда! Мне жаль, Оля, что я сразу не догадалась.

Раздался звонок в дверь. Ольга вздрогнула, как нервный человек, остро реагирующий на неожиданные, резкие звуки.

– Ну вот, это, наверное, она, Лида, – сказала она и пошла к двери.

Лидия Наполова, белокурая, с уложенными на затылке волосами, худощавая женщина, показалась Лизе немного испуганной. Старая шубка была расстегнута, на волосах сверкали капли растаявшего снега. В руках – прозрачный пакет с продуктами.

– Вы извините, пожалуйста, меня, – сказала она, глядя поочередно то на Лизу, то на Глафиру. – Видимо, это вы пришли по мою душу, а меня не застали. Я немного задержалась в магазине, представляете, купила селедку, а она оказалась протухшей… Понимаю, вам сейчас не до этого… Но меня такая злость взяла! Я пошла на принцип… Словом, задержалась, извините меня, пожалуйста. Знаю, что вы хотите поговорить со мной о том, что произошло с Олечкой. Прошу ко мне…

Она вдруг сделалась белая, как мел, и это не могло ускользнуть от внимания Лизы:

– Ух… словно сердце остановилось и голова отключилась на мгновенье… Знаете, это у меня спазмы сосудов…

– Да вы присаживайтесь, Лида, – Оля засуетилась, усадила соседку между Лизой и Глафирой, включила чайник. – Мы же можем и здесь поговорить, ведь так?

– Так, конечно, – сказала Лиза. – Скажите, пожалуйста, Лидия…

– …Александровна!

– Да, правильно, Лидия Александровна. Как вы можете прокомментировать то, что произошло с Олей.

– Да чего тут комментировать, когда и так все ясно? Кто-то подсыпал ей сонного порошка в еду ли, питье, а перед этим похитил у меня ключи… Думаю, что я даже знаю, кто он, гад! Это же наш слесарь, Андрей, молодой парень. Он не так давно был у меня, прочищал забившуюся трубу на кухне, можете даже в ЖЭКе посмотреть в регистрационной книге! У нас сейчас новое управление, и во всем навели порядок. И, что немаловажно, квартплата уменьшилась аж в два раза! Так вот, я сегодня, после того как Оля мне все рассказала, только об этом и думала! И сразу же поняла, кто мог украсть у меня ключи Оли. Только Андрей! Больше посторонних у меня в квартире не было. А он крутился долго. После того как прочистил мне трубу, я на радостях предложила ему чаю. Конечно, он пошел мыть руки. А я оставалась на кухне, разогревала пирожки с мясом. Из кухни в ванную комнату можно пройти, только минуя маленький коридор, где на стене висит полочка, над которой такой деревянный домик-сувенир, и вот там-то и висели ключи от Олиной квартиры… Если предположить, что это он взял ключи, то все сходится! Понятное дело, я особо никогда не контролировала эти ключи. Тем более что их там висит сразу несколько комплектов: от гаража, от погреба плюс от старой квартиры… Да, еще и от лифтовой шахты, потому что сколько раз уже такое бывало – лифтерша куда-то запропастится, а за решеткой, отделяющей лифтовую шахту от лестничной площадки, снова окажутся выброшенные кем-то котята… Поскольку ключей там, в этом «домике», висит много, я бы ни за что не обратила внимания на пропажу комплекта ключей от Олиной квартиры. Так что не лишним, я думаю, будет проверить алиби этого слесаря.

– Лида, а я могу взглянуть на этот ваш «домик»? – спросила Лиза.

– Да, конечно! Ключи там, висят на гвоздике, как обычно. Но если вам нужно снять отпечатки пальцев, пожалуйста.

Лиза взглянула на Глашу, сделала ей незаметно знак, чтобы она оставалась на месте, а сама проследовала за соседкой в ее квартиру, находившуюся как раз напротив квартиры Оли.

Выбрав удачный момент, оставшись с Лидией Наполовой наедине, в ее квартире, Лиза, еще не успев как следует осмотреться, сразу задала ей вопрос:

– Скажите, Лидия Александровна, вы давно знакомы с Олей?

– С Олей? – пробормотала она несколько растерянно. – Да вы проходите, пожалуйста… Вот сюда, в комнату. У меня здесь небольшой беспорядок…

Беспорядком она называла идеально прибранную, чистую, без единой пылинки уютную комнату. Старомодный сервант, набитый красивой, сверкающей при электрическом свете посудой, кресла и диван по периметру, высокое с белым подоконником окно, обрамленное белыми прозрачными занавесками, на нем – ухоженные цветущие растения, в центре комнаты – круглый стол, накрытый толстой зеленой узорчатой скатертью, на котором стояла круглая чистая фарфоровая пепельница.

– Садитесь, пожалуйста! – Она подставила Лизе стул, а сама, двигаясь быстро и суетливо, как это бывает, когда приходят высокие гости, сняла с себя шубу и, приглаживая на ходу волосы, села за стол как раз напротив гостьи. – Да, конечно, я знаю Олю давно. Точно не могу сказать. Ну, несколько лет… Она очень хорошая, замечательная. Мы не то что дружим, но общаемся плотно так, по-соседски. Не так, чтобы только занять соль или спички, нет, мы иногда заходим друг к другу в гости, пожалуемся на жизнь, поплачем даже, попьем чайку, поговорим, насоветуем друг другу, да и расходимся… И так вроде бы жить легче становится.

– Вы тоже одинокая?

– Да, я живу одна. Но постоянно общаюсь с сыном, снохой. Знаете, у меня прекрасная сноха, Катя, я уж и не говорю о внучке, в которой души не чаю… Пусть они далеко, в другом городе живут, но все равно… Перезваниваемся, они обещали меня научить пользоваться компьютером, правда, я его еще не купила, но, говорят, подержанный можно взять недорого, а я уж подключусь к Интернету… Я видела у одной своей знакомой, как она тоже разговаривает так с дочерью, которая живет с семьей в Израиле, по Интернету… Там и изображение, и звук…

– Скажите, Лидия Александровна, как вы думаете, кто мог проникнуть к Оле ночью домой и… изнасиловать ее?

– Знаете, я тоже так много об этом думала. Предполагала… Один из вариантов – этот мужчина хорошо знает Олю, у него, возможно, есть ключи от ее квартиры, я, знаете, даже грешила на ее бывшего возлюбленного, который весьма подло с ней поступил… Я понимаю, то, что я сейчас скажу, будет выглядеть как сплетня, но поскольку дело-то криминальное, поэтому сейчас я буду придерживаться принципа «на войне как на войне». Так вот, у нее был молодой человек, его звали Вадимом. Интересный такой брюнет, тихий, с внимательными глазами… Похаживал к ней, котяра. А потом, когда она только размечталась выйти за него замуж, как только стала подсчитывать, когда ей удобнее зачать ребенка, чтобы получился сын, она умеет это как-то высчитывать, она и знакомым своим высчитывала. Так вот, он взял ее и бросил, и вернулся к своей бывшей девушке. Та помоложе, любит выпить, погулять… Кажется, она певица в каком-то ресторане. Но это можно узнать у самой Оли…

– Вы думаете, что это он мог вернуться, чтобы вот так поступить с ней?

– Нет-нет, дело не в этом! Я понимаю, что ему не было никакого смысла так поступать, тем более не факт, что она не впустила бы его, если бы он к ней вернулся. Пусть ночью даже… Знаю, что она его сильно любила. Я вспомнила о нем потому, что у него были ключи от Олиной квартиры. А потом он их вроде потерял. Я это точно знаю, потому что однажды, когда он пришел сюда, а ходил он к ней почти каждый день, причем мог заявиться то утром, то днем, когда Оля на работе, словом, однажды он позвонил мне и сказал, что потерял Олины ключи, попросил меня дать ему запасной комплект, который всегда находится у меня… Так что, кто знает, может, кто-нибудь из его друзей воспользовался ключами… Знаете, Лиза, вот говорю вам все это, а сама не верю. Ну зачем, спрашивается, кому-то из его знакомых пользоваться ключами его бывшей девушки? Разве что существует человек, который, зная, кому принадлежат эти ключи, то есть от чьей они квартиры, намеренно их украл, чтобы воспользоваться ими, чтобы проникнуть в ее квартиру… Но тогда спрашивается, а почему бы ему, сексуально одержимому, не попытаться взять ее не сонную, а нормальную? Ведь она хорошая девушка, вполне адекватная, к тому же у нее возраст такой, что, быть может, она и не сопротивлялась бы… Может, этот мужчина симпатичный, и они поладили бы… Ладно. Теперь второй вариант. Она не знала мужчину, который проник ночью к ней в дом. Посторонний. У которого случайно оказались ключи от ее квартиры. Но вот как они оказались? Словом, Лиза, я постоянно об этом думаю, но ничего путного придумать не могу. Она же не монахиня какая-то, с ней можно было бы договориться. Поухаживал бы за ней мужчина, цветы там, конфеты, глядишь, и договорились бы… А так… Варварство какое-то!

– Понятно. Расскажите, Лидия Александровна…

– …можно просто Лида, – перебила ее, смущаясь, женщина.

– Хорошо, Лида. Расскажите мне, пожалуйста, о том, кто реально мог у вас взять этот комплект ключей.

– Слесарь Андрей, я уже говорила.

– Еще?

– Пыталась вспомнить, но так и не вспомнила… Нет, никого у меня в последнее время не бывало. Только сама Оля.

– Хорошо. Пусть так. А что вы знаете о ее здоровье?

– Знаете, это сначала, после того как ее Вадим бросил, она была нервная, даже покуривала… А сейчас вроде бы успокоилась. Но у нее на нервной почве развился гастрит. Вот. Я как об этом узнала? Принесла ей солености свои, домашние. А она, как увидела тарелку с помидорами там, огурчиками, так сразу руками замахала, попросила, чтобы я унесла обратно, чтобы не соблазняла ее. Понимаете? Ей же хочется и остренького, и соленого, а она не может. У нее гастрит. А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Чем она лечится, не знаете?

– Разные лекарства…

– Диеты придерживается?

– Это да. Придерживается. Еще кефир пьет. Утром и вечером. Однажды пришла к ней, она холодильник открывает, а у нее там целая батарея бутылок. Знаете, такие зелененькие бутылки – биокефир. Но какое это имеет значение?

– Как вы думаете, кто еще мог знать, что она на ночь пьет этот самый биокефир?

– А почему вас это так интересует? Хотя… Господи, она же сама мне сказала, что снотворное растворили в кефире… Но я не растворяла, если вы меня, конечно, подозреваете…

Лицо Лидии пошло розовыми пятнами, уголки губ опустились, а глаза мгновенно наполнились слезами.

– Понимаете, Лида, накануне у Оли были гости… Все они пили болгарское вино, и в нем, как показала экспертиза, ничего не было. А нашли в бутылочке из-под кефира, которую взяли из мусорного ведра, это было сильное снотворное средство – фенобарбитал. Остальные бутылочки с кефиром были чистые, без примесей… Как вы думаете, кто мог подсыпать ей этот препарат? Ведь этот человек наверняка знал, что она непременно выпьет этот кефир на ночь, что уснет, а потому заявился к ней, открыв двери «своими» ключами… Что вы можете сказать по этому поводу?

– Да, этот человек действительно из ее так называемого ближайшего круга…

– Вы кому-нибудь рассказывали о том, что Оля на ночь пьет кефир? Ну, может, рассказали тому же слесарю или еще кому-то…

– Нет, с какой стати я буду рассказывать постороннему человеку о гастрите своей соседки? Знаете, что я вспомнила? У нас тут рядом есть супермаркет… так вот, думаю, что продавщицы, работающие там, уже нас всех, кто живет поблизости, постоянных покупателей, выучили и знают в лицо. И если, к примеру, молодая женщина каждый день берет один и тот же кефир, может, в памяти продавщицы что-то и остается… Может, она сама сделала вывод, что у покупательницы не все в порядке с желудком, раз она так увлекается кефиром… А вот то, что она действительно покупает кефир именно здесь, я уверена на все сто процентов! Магазин рядом, а она иногда покупает целыми упаковками! К тому же он не такой уж и дешевый, это же не простой кефир… Это я вам так, ради примера, ну, кто мог еще знать о том, что Оля пьет кефир…

– Хорошо, я соглашусь с вами. И обязательно поговорю с продавцами вашего магазина. Действительно… Бывают и продавцы внимательными и с хорошей памятью… Но, согласитесь, история очень странная, если учесть еще, что этим же человеком были изнасилованы и убиты еще две женщины, – сказала Лиза, на самом деле еще не уверенная в том, что Ирину Аленькую, хозяйку издательства, убил тот же самый человек, что удушил Любовь Горохову и изнасиловал Олю Болотникову.

– Что? – брови Лидии Александровны взлетели вверх. – Убили?

– Да, убили. И экспертиза показала, что действовал один и тот же человек. Поэтому, если у вас будет такое желание, постарайтесь успокоить вашу соседку и объяснить ей, что раз ее не убили, значит, с ней уже ничего не случится… Понимаете, о чем я?

– Господи, прости! – перекрестилась соседка.

Вернувшись в квартиру Ольги, она застала ее заплаканную, сидящую в кресле, рядом с которым уже стояла большая спортивная сумка, вероятно, с вещами, предназначенными для того, чтобы взять их с собой к Глафире, предложившей ей пожить какое-то время у нее.

– Ну что, поговорили с Лидой? – спросила Ольга каким-то убитым голосом.

– Да, поговорила, она на самом деле произвела очень приятное впечатление, и, судя по всему, тебе, Оля, повезло с соседкой. Больше того, она подсказала мне еще одно направление, в котором нам следует двигаться, – и Лиза рассказала о возможной причастности к этому преступлению продавцов супермаркета, где Оля покупала биокефир.

– На самом деле, мне бы такое не пришло в голову, – сказала Глафира.

– Да и мне тоже, хотя Лида права, – сказала Ольга, – я же на самом деле всегда покупаю этот кефир в одном и том же супермаркете, рядом с нашим домом. Больше того, я и сама знаю практически всех продавцов-консультантов в лицо, да и кассирш тоже. Сейчас все держатся за свои места, поэтому текучки кадров нет, все каждый день на своем месте. Но неужели такое возможно, что и меня кто-то запомнил, понял, что я постоянно пью свой кефир… И кто-то, кто задумал меня унизить, подсыпал в кефир снотворное? А что, если я покупала бы этот кефир не для себя, а для своих домочадцев?

– Возможно, кто-то знает, что ты живешь одна… – вздохнула Глаша. – Пусть все это выглядит логично, это предположение с продавцами из супермаркета, но что-то подсказывает мне, что все это не стоит внимания…

– Мы просто рассуждаем, кто и где, при каких условиях, и обладая какой информацией, вскрыл кефир и насыпал туда фенобарбитал, а я знаю, что он запечатывается плотным кружочком фольги, – сказала Лиза. – Оля, тебе, конечно, трудно вспомнить, был ли твой кефир вскрытый, предположим, стояла в холодильнике бутылочка с недопитым кефиром…

– Нет-нет, я никогда в жизни не оставила бы эту бутылочку в холодильнике хотя бы потому, что бутылочка-то маленькая, я выпиваю ее на одном дыхании… И если бы я заметила, что бутылка вскрыта, то я обратила бы на то внимание.

– Значит, бутылка была закрыта?

– Я отвинтила пластиковый колпачок, там должна была быть, как вы уже сказали, плотная такая крышечка из фольги. Вероятно, я на автомате уже подцепила ее ногтем, открыла и выпила бутылочку!

– В холодильнике были еще бутылочки, и все они оказались чистыми, – сказала Лиза. – Вот спрашивается, откуда преступник мог узнать, что ты возьмешь именно эту бутылку? Их же там было пять!

– Я знаю. Я все поняла! – воскликнула Ольга. – Я же перед тем, как выпить, предварительно достаю бутылочку из холодильника, чтобы она согрелась! Но вот уж об этом точно никто не мог знать! Я живу одна, ко мне никто не приходит, за исключением Лиды…

– Но так поступают практически все люди, которые берегут свое горло! – сказала Глафира. – Это нормально – достать предварительно бутылку кефира из холодильника. Я сама так делаю. Не думаю, что преступник должен был знать об этом, он просто-напросто, предварительно проникнув к тебе в дом за несколько часов до своего ночного визита, увидел стоящую на столе бутылку, открыл ее, всыпал туда растертые в порошок таблетки фенобарбитала, после чего запечатал бутылку и оставил ее на том же самом месте. Или же заменил принесенную с собой «отравленную» бутылку кефира на твою, чистую… Возможно, он и понятия не имел, что у тебя будут гости и что вы будете пить вино.

– А если бы я не выпила кефир?

– Значит, ничего и не было бы, – сказала Лиза. – Скорее всего, преступник ночью попытался войти к тебе, открыл двери добытыми им в неизвестном месте ключами, пробрался на кухню, поискал глазами кефир и, обнаружив его в мусорном ведре, успокоился, решив, что ты его выпила, и уже только после этого открыл дверь твоей спальни. Что он, собственно говоря, и сделал.

– А как, при каких обстоятельствах была изнасилована и убита эта женщина… Горохова? – спросила Ольга.

– Пока неизвестно. Ясно одно – ее убили в другом месте, а принесли и уложили возле этого злосчастного магазина «Софи» уже труп Гороховой, – сказала Лиза. – Могу предположить, что сегодня туда же утром доставили еще один труп, являющийся, возможно, жертвой этого же маньяка… Но это всего лишь предположение, поскольку, чтобы быть уверенным в этом, следует дождаться результатов экспертизы.

Глаша, слушая, молча переводила взгляд с Лизы на Ольгу, стараясь убедить себя в том, что Лиза поступает правильно, высказывая свои предположения. Скорее всего, сейчас последует вопрос, а не связывает ли саму Ольгу что-нибудь с этим магазином.

– Скажи, Оля, когда ты в последний раз была в этом меховом салоне «Софи»? Ты понимаешь, о каком салоне-магазине я говорю? Что на улице Яблочкова. Ну так? – спросила Лиза, и Глафира удовлетворенно кивнула головой, радуясь тому, что попала в самую точку. Это означало, что, если бы ей пришлось самой допрашивать Ольгу, она сделала бы это не хуже Лизы.

– Не помню… А что?

– Может, ты недавно покупала там шубу из какого-нибудь редкостного зверя?

– А что, эти женщины покупали шубы из редких зверей? – догадалась Ольга.

– Да, они были постоянными клиентками этого салона, понимаешь, – сказала Глафира. – Мы ищем какие-то закономерности, пытаемся понять, что было общего у этих жертв, что их связывало.

– Да, нелегкая у вас работа, – устало улыбнулась Ольга, и Глафира поняла, что ей пора уже отдохнуть.

В эту минуту Лизе позвонил Гурьев, и по обрывкам произносимых Лизой фраз Глафира догадалась, что вечером он срочно вылетает в Рим. По тону голоса Лизы она также поняла, что та испуганна, растерянна, хоть и старается делать вид, что это не так.

– Хорошо, Дима, звони… Я? Нет, я не знаю, когда точно вернусь домой, у меня еще много дел… Дима, прошу тебя, не кричи на меня! Со мной рядом Глаша… А что ночью? Не думаешь же ты, что и на меня нападут, чтобы изнасиловать… Прекрати! Не надо на меня нагонять страху маньяками и извращенцами. Я что-нибудь придумаю… Попрошу Глашу, чтобы она ночевала у меня…

Лиза бросила на Глафиру умоляющий взгляд, и Глаша, поняв его по-своему, выхватила у нее телефон и сказала твердым, не терпящим возражений тоном:

– Дима, привет! Да, я буду с Лизой до самого конца и не оставлю ее ни на минуту, можешь мне поверить. А ты поезжай и ни о чем не беспокойся. Работай, ты же мужчина, а не нянька какая.

Сказав это, Глафира вернула Лизе телефон, чтобы та имела возможность, скрывшись за дверью, закончить прощальный разговор с мужем.

– Чувствую, что нам втроем придется ночевать у Лизы, – сказала Глаша Ольге. – Сама видишь, какой у нее огромный живот, того и гляди родит… Так что я позвоню Адаму, объясню ему, что буду до самого возвращения Гурьева вас охранять.

– А ты и Адама возьми, – осмелилась предложить не на шутку перепуганная Ольга. – Мужчина все-таки, и нам поспокойнее будет.

– Между прочим, отличная идея! Так и сделаем!

Вернулась Лиза. На лице ее играла улыбка.

– Я вот что подумала, девочки. Почему бы нам всем, включая твоего Адама, не поселиться до моих родов у меня дома?! Квартира огромная, всем места хватит и еще останется! Будем заботиться друг о друге… А?

Ольга, услышав Лизу, впервые за все время улыбнулась.

ГЛАВА 15

Сергей Мирошкин сидел в кресле директора обезглавленного издательства «Алые паруса», листал вынутые из папок документы, просматривал их, пил чай, который ему принесла заплаканная, с опухшими глазами секретарша Виктория, худенькая, затянутая в черное платье девушка лет двадцати пяти, с шапкой кудрявых рыжих волос, и то и дело поглядывал на работающего за компьютером Сашу Седых, которому поручено было вскрыть электронную почту Ирины Аленькой и найти все то, что могло иметь отношение к ее убийству.

Конечно, в душе Мирошкин понимал, что если бы ее убили, то в этом случае эта работа могла бы иметь смысл. Но женщину изнасиловали, значит, для преступника было важно не само убийство, а факт насилия, а убийство он совершил (по глубокому убеждению Сергея) исключительно ради того, чтобы жертва не издавала шум, не кричала, не привлекала к себе внимание. С маньяками-насильниками Мирошкину приходилось иметь дело, он не один раз находил этих больных, обиженных судьбой и опасных людей, а потому ему приходилось в свое время изучить огромное количество материалов по маньякам. Одно дело – изнасиловать и получить разрядку именно путем сексуального характера, и другое – убить и получить разрядку от акта смерти. Конечно, он мог ошибаться, и мотивом преступления мог быть все-таки не сам половой акт. Некоторые криминологи сходятся во мнении, что в момент кончины жертвы происходит мощный выброс биологической энергии умирающего человека, и потому физический контакт с ним при сексуальном сношении позволяет преступнику как бы «подзаправиться», вобрать в себя эту энергию. И преступник, как вампир, уже нуждается в ней, как нуждается в ней любой, слабый в половом отношении мужчина. Ведь известный маньяк Чикатило был импотентом, что позволяет предположить, что и этот орудующий в Саратове маньяк (Сергей называл его про себя «последний») тоже импотент. Но если Чикатило, чтобы «подзаправиться» энергией своей жертвы, не только прикасался к телу убиваемых им женщин и детей, но даже съедал отдельные куски их тел, то разыскиваемый сейчас преступник ограничивался лишь половым актом и удушением своей жертвы.

Проблемы в сексуальных взаимоотношениях с женщинами, которые носят хронический характер, рано или поздно приводят у таких больных людей к нарушению межличностных связей и зачастую отбрасывают их в прошлое – вызывают у них острое желание получить удовольствие, пережитое в прошлом, в настоящей жизни.

Поэтому вполне возможно, что «последний» маньяк пережил в своей юности острое сексуальное удовольствие, которого был позже, по неизвестной причине, лишен. Скорее всего, как это бывает довольно часто с молодыми людьми с неокрепшей психикой, отягощенной многочисленными комплексами, на его дальнейшую сексуальную жизнь повлияла связь с женщиной, которая посмеялась над его мужской несостоятельностью, унизила, смешала с грязью. Но разве реально искать в миллионном городе преступника, основываясь лишь на подобных историях? Таких «обиженных» мужчин может быть много…

– Ну что, Санек, есть что-нибудь интересное?

– Пока что нет. Многочисленные договора с типографиями, редко – с авторами. Вот читаю и понимаю, что издательство работало преимущественно с умершими авторами и не всегда (что следует из переписки с коллегами по работе) покупало права на издание. Другими словами, никто и никогда не заплатит зарубежному издательству (с которого скопирована книга), обладающему, скажем, правом на издание Льюиса Кэрролла, ни копейки!

– Понятно, пиратские дела… Но за это не убивают и тем более не насилуют… Что-нибудь еще?

– Личная переписка… Я скопирую тебе все в отдельный файл, почитаешь…

– О’кей!

Не так давно он разговаривал со своим украинским коллегой Василием Куценко, который приезжал в Саратов по делам, связанным с убийством одного бизнесмена, хозяина нескольких казино в Киеве. Все нити расследования вели в Саратов, и Сергей Мирошкин, которому руководство поручило помочь Куценко, активно помогал Василию в поисках людей, которые могли бы оказаться полезными свидетелями убийства. Как потом выяснилось, киевского бизнесмена убили из ревности… Убийцу удалось вычислить, задержать, Куценко в знак благодарности пригласил Сергея погостить к себе на Украину, где Мирошкин и провел три замечательных, заполненных рыбалкой, охотой и шашлыками дня. Вот там-то на природе, в тишине и покое, коллеги-следователи и поговорили всласть о своих профессиональных проблемах, поделились в неформальной обстановке опытом работы, обменялись полезной информацией.

Куценко как раз и рассказал о маньяке, которого ловили всей Украиной, – К. Свое первое убийство он совершил еще в 2006 году, убил девушку, которую подвозил на своей машине. Труп оставил в поле, в густой траве, которую стали косить машинным способом, и косилка просто перемолотила труп. Понятное дело, что никаких следов насилия не нашли, да и не искали. Выяснилось, что у девушки было больное сердце, вот и предположили, что ей стало просто плохо, она прилегла в траве, да и умерла…

Но затем стали появляться и другие трупы женщин, погибших при неясных обстоятельствах. Вот ими-то и заинтересовались. Так же пытались найти какие-то закономерности – сравнивали детали преступления, личности жертв. Но жертв связывало лишь одно – то, что они были молоды, что их изнасиловали и удушили. Таким образом К. убил двенадцать девушек. И не сказать, что он был психически болен в общепринятом смысле. Бывший десантник, в прошлом судим за разбой. Убивать начал в 2006 году. Но главной его целью было не убийство, а насилие. Он был сексуальный маньяк. И женщин душил, чтобы его потом не призвали к ответу. Обычно подсаживал жертву в свою машину, завозил в глухое место, где под страхом смерти насиловал. И уже потом душил. То есть некрофилом не был. Хладнокровен, не эмоционален. Обладал весьма располагающей, вызывающей доверие внешностью, высокий, физически крепкий, красноречивый. Не раскаивался в своих преступлениях, хотя во всех убийствах сознался. У него хорошая память, раз спустя годы он точно выводил следственную группу на места захоронения жертв. Все его близкие и родственники до сих пор уверены, что К. взяли по ошибке, что он, такой добрый и хороший, никого не убивал. Внешне выглядит совершенно адекватным, рассуждает логично, признался, что понимал, что оставляет ДНК-следы и что это обязательно когда-нибудь приведет к тому, что его вычислят, поймают. Однако, как и все сексуальные маньяки, сам бы он не остановился и продолжал бы насиловать и убивать.

«Последний» же маньяк, помимо того, что был сексуально озабочен, еще «привязывал» свою жертву к определенной территории – к этому меховому магазину. Зачем? Почему? Что он этим хотел сказать? Предположим, какие-то причины заставляли его поступать именно таким образом, и эти причины предстояло понять. Но это только два трупа – Гороховой и Аленькой. Обе были богаты, покупали себе шубы в этом магазине, общались, были близко знакомы с его хозяйкой – Соней Султановой. Совсем же из другого мира Ольга Болотникова. Обыкновенная девушка, шубы из рыси не покупает, да и территориально живет далеко от улицы Яблочкова… Хотя почему «живет»? Горохова вообще за городом жила, да и у Аленькой квартира далековато от Яблочкова. Убили их совсем в другом месте, но трупы привезли почему-то именно на улицу Яблочкова. Но тогда почему не убили Ольгу? Может, кто-то помешал? Спугнул преступника?

Каждый раз, вспоминая Ольгу, ее заплаканное лицо, он переполнялся любовью и жалостью к ней. Может, позвонить ей и пригласить куда-нибудь? Чтобы развеялась, чтобы немного успокоилась?

– Знаешь, чем интересовалась Аленькая незадолго до своей смерти? Я вот тут в поисковиках покопался…

Мирошкин очнулся от своих размышлений. Вернулся в кабинет Аленькой, услышал, наконец, голос Сашки Седых.

– Надеюсь, не порносайтами?

– Нет, ты удивишься… Золотом Рейна!

– Это еще что такое? Фильм, что ли?

– Нет… Это поважнее будет. Вот, слушай… «Операция Мартина Бормана «Рейнгольд» – Золото Рейна, которую он начал в середине 1944 года. Объявленная государственной тайной, эта операция состояла в эвакуации из Европы основных ценностей нацистской партии и СС. Прятались драгоценности, бриллианты, делались тайные вклады…»

– Что?

– А то, что нашу Аленькую интересовало, на самом ли деле драгоценности рейха спрятали в Антарктиде!

– Не думаю, что ее это интересовало лично… – пожал плечами Сергей. – Она же, не забывай, была издателем. Вероятно, эта информация была связана с публикацией какой-нибудь книги на эту тему. Вот она и проверяла информацию. Или собирала ее.

– Вот, слушай дальше… «Операция лично контролировалась Гитлером». Еще: «Гитлер умер в Антарктиде в 1971 году?» – «Мартин Борман – «Рейнгольд» – Золото Рейна» – операция, которую он начал в середине 1944 года. Я понимаю, конечно, что она была издателем, возможно, даже собиралась издавать книгу на эту тему, но зачем, если книга на эту или близкую к ней тему уже есть и называется она «Секретная Антарктида, или Русская разведка на Южном полюсе»?

– Да мало ли книг пишут на одну и ту же тему? Другое дело, расследование было бы куда интереснее, если бы мы, к примеру, выяснили, что Аленькая погибла из-за того, что узнала что-нибудь об этом Золоте Рейна конкретное… Хотя это, конечно, маловероятно. Я просто уверен, что она заинтересовалась этим исключительно в профессиональном ракурсе. Хотя, с другой стороны, среди документов, касающихся ее планов издания книг, ничего такого я не нашел… В основном ее издательство издавало детские книги, художественные альбомы, сборники стихов, и все это с роскошными дорогими рисунками…

– Но факт остается фактом – все ее закладки в Интернете пестрят Золотом Рейна.

– Хорошо, подготовь материалы, распечатай, будем искать, откуда у этой темы ноги растут. А я пока пойду поговорю с секретаршей. Успокою ее немного… Попрошу еще чаю приготовить.

Когда он вышел из кабинета Аленькой, Виктория, секретарша, вздрогнула так, что уронила чашку на поднос. В чистенькой и тихой приемной это прогремело настоящим взрывом.

– Ой… извините… задумалась… – Виктория дрожащими руками принялась собирать осколки. – Понимаете, звук открываемой двери, он такой характерный… Для секретарши этот звук всегда будет особенным. Это означает, что Ирина Васильевна либо меня не дозвалась – не дождалась, или же что она уходит… В любом случае, эти звуки как-то напрягали меня всегда…

– Вы боялись свою начальницу?

– Нет, не то что боялась, просто всегда напрягалась, когда ее видела.

– Она была строга со своими подчиненными?

– И строга, и добра. Словом, она была такой, какой и должна быть начальница. Чтобы мы не распускались, чтобы не нарушали дисциплину…

– Вы дрожали, когда вам приходилось отпрашиваться у нее к зубному, например?

– Да, дрожала, – призналась Виктория. – Вы что-нибудь новое нашли? Извините, что я спрашиваю, но ведь ее же убили… Убили, понимаете? А это так страшно, так страшно…

– Вика, скажите, как прошел последний день Ирины Васильевны?

– Обычно. Она практически целый день просидела в своем кабинете, выходила только для того, чтобы пообедать в «Тройке», это ресторан здесь, неподалеку…

– Она одна обедала?

– Не знаю. Во всяком случае, вышла одна, за ней никто не заходил.

– А иногда за ней заходили? И кто?

– Знакомые мужчины… Мне бы не хотелось…

– Вика, Ирины Васильевны нет в живых, – напомнил ей Сергей.

– Да-да. Я понимаю… Знаете, иногда Ирина Васильевна делилась со мной. Когда ей бывало особенно тоскливо. Перед праздниками, например, когда у нее начиналась паника… Вот настоящая паника!

– Он женат?

– Кто?

– Тот мужчина, с которым она ходила обедать? Или ужинать?

– Да, – Вика опустила голову. – Женат. И Ирина Васильевна страшно переживала по этому поводу. Она говорила, что ужасно жалеет о том, что связалась с женатым, что она привязалась к нему, а у него семья, жена и дочка. И что жену он не любит, а дочку просто обожает… А потому старается все свободное от Ирины время проводить с малышкой.

– Кто этот мужчина?

– Я знаю только, что его зовут Никита, и у меня есть его телефон… – сдалась, наконец, она. – Дело в том, что мне иногда приходилось звонить ему, когда Ирина Васильевна срочно должна была явиться на работу. Вернее, не то чтобы должна была, но когда у нас тут бывали авральные дела, связанные с выходом книг, или когда на типографии случалась поломка машин… Словом, только я знала, где ее можно было найти. Вот на такие экстренные случаи она и дала мне телефон своего друга.

Виктория густо покраснела, как совестливый человек, не привыкший выдавать своих.

– Продиктуйте, – потребовал Мирошкин.

Виктория открыла сумочку, достала записную книжку и продиктовала номер телефона любовника Ирины Васильевны Аленькой.

– Вы не подскажете, чем он занимается?

– Подскажу… Вы, верно, очень удивитесь. Он – судмедэксперт. Как бы ваш коллега… То есть не патологоанатом, который занимается причинами естественной смерти, а именно судмедэксперт… Я это узнала случайно… Просто они разговаривали в кабинете, куда он к ней заглянул перед тем, как им вместе отправиться обедать. Так вот, они со смехом обсуждали возможность издания книги, посвященной судмедэкспертам. Никита говорил, что в его практике бывали очень интересные случаи и что книга могла бы получиться не скучным пособием для студентов-криминалистов, а популярным чтивом для широкого круга читателей.

– Ясно. Тогда, может, я с ним знаком? Фамилию не знаете?

– Нет, не знаю. Когда я звонила, то представлялась Викторией, он сразу все понимал и отдавал трубку Ирине Васильевне.

– Вы звонили со своего телефона?

– Да, со своего, Ирина Васильевна была так любезна, что сама зачастую подкидывала мне денег на телефон… Ведь мне приходилось делать разные звонки, и она настаивала на том, чтобы они шли с моего телефона…

– Ну, что ж, все ясно. Тогда звоните Никите.

– И что ему сказать?

– Ничего! Просто отдадите мне трубку, вот и все.

– А… понятно. Чтобы он взял трубку, увидев мое имя… Хорошо.

Виктория надула щеки и нервно выдула воздух. Напряглась, затем взяла в руки телефон и набрала нужный номер.

– Да… Это я… Да, я знаю, Никита…

И тотчас трубка перекочевала к Мирошкину.

– Никита? Добрый день. Моя фамилия Мирошкин, я следователь прокуратуры, пожалуйста, не отключайте телефон. Если вы сейчас располагаете временем, то не могли бы вы подъехать в издательство, где работала ваша знакомая Ирина Васильевна Аленькая… – И, не давая возможность любовнику Аленькой ответить, добавил строгим голосом: – Если не приедете, то завтра вам придется разговаривать со мной в прокуратуре…

Понятное дело, таинственный Никита согласился.

Виктория сидела за своим столом с опущенной головой. Ей было стыдно, что она так сдала, подставила любовника своей хозяйки.

– Не переживайте, Вика, – похлопал ее по плечу Мирошкин. – В жизни еще и не такое приходится делать. Особенно мне, по роду службы. Но вы успокаивайте себя тем, что неизвестно еще, не причастен ли к смерти Ирины Васильевны этот ее приятель…

– Думаете, это он ее… изнасиловал и убил?! – Вика резко подняла голову и встретилась взглядом с Сергеем. – Что вы такое говорите?

– Мы остановились на том, что последний день Ирины Васильевны прошел как обычно. Пришла утром на работу, что было потом?

– Ничего особенного. Сидела у себя в кабинете, работала. Я ей приносила чай, кофе… Потом наступило время обеда, она сказала, что обедать не будет, что у нее много работы. В кабинете было тихо, я знаю, что ей никто не звонил, она ни с кем не разговаривала…

– А что, здесь такая хорошая слышимость?

– В общем-то да…

– Хорошо. Что дальше?

– Стоп… Подождите… Я же совсем забыла! У нее был один-единственный посетитель. Постойте, я же записала его в своем календаре… – Виктория принялась листать страницы настольного календаря, пока до нее не дошло, что ей стоило перелистнуть всего лишь одну страничку.

– Вот он! Шитов Валерий Аркадьевич!

– Кто он?

– Поэт или писатель… Все, кто приходит сюда, называют себя поэтами или писателями. Приносят целые тома, свои драгоценные опусы, дрожат над ними, уверенные в том, что это настоящие шедевры… Очень много среди этой братии людей «с приветом»…

– Да вы, видать, не очень-то жалуете литературную публику.

– Ой, нет, что вы! Я очень уважительно отношусь к настоящим профессиональным писателям и поэтам. Поэтов, кстати говоря, люблю даже больше писателей. И знаете почему?

– Почему же?

– Да потому, что писатели могут писать километрами, и это занятие, на мой взгляд, интересное прежде всего для них самих, и не такое уж трудное… А вот поэты… – Она закатила глаза к потолку и мечтательно улыбнулась, забыв на время о том, что в кабинете ее убитой хозяйки идет обыск, а редактор отдела прозы, Анна Андреевна, пышная дама зрелых лет, в своем кабинете, расположенном за стенкой, отчаянно рыдая над истерзанным листком бумаги, сочиняет некролог по покойнице. – Поэты должны заключить мысль, объемом в целую жизнь, в одну-единственную строчку, понимаете? Поэты, они, как шифровальщики – шифруют все самое важное, саму жизнь – в красивые и стройные слова, фразы… А это не каждому дано. Для этого нужен настоящий талант.

– Вы тоже пишете стихи?

– Да нет, что вы, – зарделась она. – Раньше пыталась, Ирина Васильевна мне даже книжку стихов издала… Бесплатно. Она была очень добрая.

Мирошкин, чувствуя, что Вика сейчас снова расплачется, похлопал ее по плечу.

– Ну-ну, будет вам. Итак. Шитов Валерий Аркадьевич. Кем он вам представился? Что хотел?

– Сказал, что хочет издать свою книгу.

– О чем?

– Ну, секретарям об этом не докладывают.

– Долго он пробыл у Ирины Васильевны?

– Знаете, довольно долго. Я даже удивилась, если учесть, что выглядел он, мягко говоря, очень странно. Одет был хорошо, но весь какой-то неприбранный, грязноватый, что ли. Не представляю, чем он мог так заинтересовать Ирину Васильевну, но вот сейчас вспоминаю, что после его ухода она долгое время сидела тихо в своем кабинете, и когда я заглянула к ней, чтобы предложить ей чай из шиповника, который я ей завариваю каждое утро, для иммунитета… Словом, она сидела за компьютером, работала.

– Она ничего вам не сказала?

– Кажется, сказала что-то про бомбу… Вроде какой-то материал может стать бомбой… Она была увлечена, взволнована, и я подумала еще тогда, что, вероятно, этот молодой человек, литератор, предложил ей что-то интересное.

– Что именно, она вам, конечно, не сообщила.

– Нет.

– И что потом?

– Она выпила чаю, сказала, что он очень вкусный, – тут Виктория снова всхлипнула, – и что главное для нее теперь – не болеть в этот сезон. Что она не боится зимы, что-то в этом роде.

В глазах Виктории стояли слезы.

– А вы в курсе издательских планов?

– Ну, более-менее… В сущности, все документы проходят через мои руки, а что? Вас интересуют издаваемые у нас книги?

– Не планировалась ли у вас книга о так называемом Золоте Рейна, которое Гитлер собирался спрятать в Антарктиде?

– Где-где, в Антарктиде? Господи, вот до чего только люди не додумаются, лишь бы только сделать сенсацию! Нет, я ни о чем таком не слышала, и ни о какой книге с подобным материалом у нас в издательстве неизвестно.

– Но такая тема могла бы заинтересовать Ирину Васильевну?

– Безусловно. Другое дело, она бы все самым тщательнейшим образом проверила, прежде чем издавать.

– И к кому бы она обратилась за помощью?

– К своей подруге. Она живет в Москве.

– Можете назвать ее?

– Да, Наталья Ильинична Розова, она тоже издатель… Хотите, я вам дам ее телефон?

И вдруг она, словно опомнившись, схватилась за голову.

– Господи, я вот с вами сижу, разговариваю… Совсем голову потеряла! Ведь у нее же здесь, в Саратове, никого близких нет, понимаете? И кто будет ее хоронить? Мы-то, конечно, всем издательством похороним, но я имела в виду – кто пригласит всех ее друзей-знакомых, родственников? Надо срочно посоветоваться с Анной Андреевной, она всегда знает, что нужно делать… Только у меня к вам просьба будет. Думаю, что в сумочке Ирины Васильевны была записная книжка… Такая, с золотистой обложкой, очень красивая… Там, я думаю, мы и сможем найти все адреса и телефоны… Господи, не снится ли мне все это?!

Мирошкин пообещал ей помочь с записной книжкой, затем, вспомнив про меховой магазин, спросил на всякий случай:

– Вы не знаете, где она покупала свои шубы? Любила ли она драгоценные меха?

– Да, она очень любила меха и могла их себе позволить. Насколько мне известно, свой последний полушубок из шиншиллы, очень дорогую вещь, надо сказать, она купила в салоне Султановой, это на Яблочкова, может, слышали? Хотя… Боже мой, ведь ее же там и нашли…

– Вот именно, – ответил, вздыхая, Сергей. – Спасибо вам, Вика. И, пожалуйста, приготовьте нам с Сашей чай, у нас тут работы – непочатый край. И еще. Нам потребуется ваша помощь в составлении фоторобота этого самого поэта…

Он вернулся в кабинет Аленькой.

– Кто такая Розова Наталья Ильинична? – спросил его сходу Седых.

– А ты что, подслушивал нас?

– Нет, просто открыл скайп и среди простого бабского трепа с подружками нашел единственно нормальный, умный и интересный диалог. То есть я хочу сказать, что Аленькая нормально, серьезно общалась всего с одним человеком, судя по всему, близкой приятельницей Натальей Розовой, проживающей в Москве. Вот, здесь и снимок имеется.

Мирошкин взглянул на экран и увидел узкое, какое-то вытянутое женское лицо, обрамленное светлыми, аккуратно уложенными локонами.

– Да, выглядит серьезно, вероятно, старая дева… Может, прямо сейчас с ней и поговорим? Заодно и сообщим о подруге?

На экране появилось диалоговое окно. А в нем – неотправленное сообщение, датированное вчерашним днем:

«Аленькая: Татка, это я. Скажи, ты что-нибудь слышала о том, чтобы Золото Рейна прятали в Антарктиде?»

ГЛАВА 16

– Женя, прошу тебя, сынок, открой дверь… Я знаю, что ты там… Открой, мне надо с тобой поговорить… Не заставляй мать так переживать. И вообще, почему ты держишь меня в холодном подъезде? Хочешь, чтобы я замерзла?

Дверь распахнулась. Женя схватил ее за руку и втащил мать в дом.

– Тс… Не кричи, чего ты причитаешь? Соседи услышат…

– Господи, Женечка, на кого ты похож?

– Я похож на тебя… – произнес он с каким-то отвращением. – Входи и разговаривай тише… Чего тебе надо?

– Я тебе поесть принесла… вот, котлетки, пюре… Поешь. Как у тебя дела? Как работа?

– Работа? Нормально – работа.

Она обвела взглядом заставленную хламом переднюю, тяжело вздохнула.

– Хочу вот у тебя убраться… нельзя жить в такой грязи. Я понимаю, Женечка, у тебя нет времени, ты очень занят, да и не мужское это дело – убираться… Позволь мне…

– Мне-то что, убирайся.

Он отвернулся от нее с видом человека, которому совершенно наплевать на визит матери, и вернулся к письменному столу, заваленному бумагами, папками. На экране компьютера мать успела увидеть обнаженную девушку, но это изображение через мгновение уже сменилось мерцающим звездным небом.

– Если ты не очень голоден, то давай я сначала приберусь, а потом уже накрою тебе, согласен?

– Согласен. Спасибо, – уже более миролюбиво произнес он.

Мать принесла из ванной ведро с горячей водой, швабру, тряпку, плеснула моющей жидкости и принялась мыть полы. В комнате сразу же остро запахло хлором.

Мать с какой-то болью отмечала хозяйским взглядом фронт работы: тусклые, давно не мытые окна, которые ей не давали мыть, грязные, покрытые пылью подоконники, книжный шкаф, закопченная люстра – три желтых стеклянных тюльпана…

– Вот уже октябрь, на улице холодно, а ты так и не разрешил мне помыть окна… хоть бы сам вымыл, если меня стесняешься…

– Да не это главное в жизни, ма… – отмахнулся он от нее.

Она на минуту остановилась, чтобы перевести дух и посмотреть на сына в длинном коричневом, толстой вязки, свитере, протертых джинсах. Спутанные немытые волосы, отросшие до плеч…

– Ты бы голову вымыл…

– Помою, сегодня же…

– Ты стихи пишешь?

– Все пишу. Все свои мысли записываю…

Когда-то, давным-давно, и свитер был новым, не таким вытянутым и засаленным, и сын был другим, со светлым лицом, приветливым взглядом, нежной улыбкой… И стихи он писал другие, о чистой любви, преданности, природе.

– Как дела, Женя, на личном фронте? Помнишь, ты мне рассказывал, что у тебя есть девушка, Лиля?

– Нет больше Лили.

– Как это?

– Вернее, она-то есть, а меня нет. Мама, она меня уничтожила. Смешала с грязью.

Он вдруг встал, подошел к матери, стоящей с тряпкой в руках, и начал жаловаться ей, как в детстве, со слезами на глазах.

– Ма, я так любил ее, я боготворил ее, я посвящал ей свои стихи… Мы сидели с ней, пили чай и разговаривали о ее любви, она рассказывала мне о том, как ей тяжело, ведь ее бросил человек, которого она страстно любила. Он бросил ее неожиданно, в самый разгар романа, а ведь у них дело шло к свадьбе! Он влюбился в какую-то француженку или швейцарку, я так и не понял… И уехал. Откупился от Лили, понимал, что его уход может стать для нее настоящим ударом, и вот, чтобы ей было не так тяжело, он решил продемонстрировать ей свою щедрость – оставил квартиру и два ресторана… Он был очень богатый, и ему ничего не стоило сделать ей столь щедрый подарок… Но сердце-то он ей разбил, понимаешь? Она решила покончить с собой, я нашел ее в парке, она сидела под дождем, под холодным дождем и медленно умирала… Ты бы видела, какая она была тогда… Я спас ее, мама. Я привел ее в кафе, дал ей выпить коньяку, я спас ее, понимаешь? И она была мне благодарна, она в тот момент находилась в таком состоянии, что не видела моей одежды, да думаю даже, что и моего лица… Сейчас же, когда она пришла в себя, у нее стали появляться какие-то мужчины… Она поначалу скрывала их от меня, а потом вовсе перестала стыдиться. Если раньше она говорила мне о том, что любит только того человека, то потом все изменилось, и она стала забывать о нем…

– Но, Женя, как же иначе? Жизнь-то продолжается… Она не может находиться в постоянном стрессе, она молода… красива…

– А ты откуда знаешь?

Мать густо покраснела. Но потом нашлась что ответить:

– Мой сын не мог влюбиться в некрасивую девушку…

– Ма, да дело не в красоте! Она любила меня, понимаешь? Полюбила за мое отношение к ней, полюбила за мои стихи… Полюбила как мужчину. Просто не могла мне признаться в этом. И я тоже не признавался… Но я сильно ее любил, люблю и всегда буду любить…

– Женечка, ты сказал, что она тебя смешала с грязью… Что это значит?

– Она дала мне понять, что мы с ней – не пара. Что она – из другого круга. Что я – нищий урод, вот кто я, мама!!!

– Женечка, родной, успокойся! Плюнь и разотри! И, с другой стороны, попытайся ее понять! Она действительно из другого мира! Ты не обижайся на меня, но ты взрослый, нормальный человек, ты должен понимать, что она не может и дальше продолжать встречаться с тобой для того, чтобы исповедоваться, чтобы изливать тебе душу, потому что ты в первую очередь мужчина, и какой-нибудь ее жених не потерпит того, чтобы его невеста встречалась с кем-нибудь еще. Пусть даже только для того, чтобы почитать стихи, поговорить по душам. Если у нее уже кто-то есть, то она должна как бы блюсти себя, что ли, понимаешь? Ее жених может запросто предположить, что вы с Лилей – любовники…

Она стремилась поднять его самооценку, отлично понимая, что Лиля никогда в жизни не воспринимала его как мужчину.

– Ты на самом деле так думаешь?

– А как иначе?

– Хорошо, а почему бы ей тоже не полюбить меня?

– Женя… Но ведь любовь… Как бы это тебе сказать… Она или есть, или нет. Если бы Лиля полюбила тебя, то она не стала бы встречаться с другими мужчинами…

– Но я тоже мужчина…

– Да-да. Я понимаю, ты мужчина… – Мать прикусила язык, понимая, что не готова вести с душевнобольным сыном разговоры на столь опасную тему.

Главное, чего она добилась, – Лиля бросила его. Как они с ней и договаривались. А это немало. Теперь некому будет нервировать его, увеличивать и без того гигантские комплексы, дразнить и вызывать в нем вполне определенные желания. Лиля и сама не понимала, насколько рисковала, встречаясь с ним. Ведь каждый день после того случая от него можно было ждать вспышки агрессии и сексуальной активности. Но если в тот раз им удалось успокоить его и дать ему шанс вернуться к нормальной жизни, потому что женщина там была своя, которая не стала бы обращаться ни в психиатрическую лечебницу, ни в милицию, то с Лилей этот номер бы не прошел. Она засадила бы его либо в тюрьму, либо в психушку – и надолго.

– Ты чего замолчала? – вдруг спросил он, наступая на тряпку. – Чего замолчала-то? Думаешь, что я ни на что не способен?

– Женя, пожалуйста, уволь меня от подобных тем, – взмолилась она. – Ты взрослый мужчина, и это твое в конечном счете дело, с кем встречаться, с кем вступать в определенные отношения…

– Но ты-то, ты-то должна знать, что я нормальный мужчина, что меня можно любить и рожать от меня детей… Ты – моя мать, и ты знаешь обо мне все. Или почти все. Но Лиля… Я не могу без нее, я должен ей доказать, понимаешь, я должен ей доказать, что я могу…

Он все говорил и говорил, переставляя слова и фразы, но суть того, что он хотел донести до нее, мать поняла: он хочет доказать Лиле, что не импотент. Но доказать напрямую, то есть вступить с ней в сексуальные отношения, он в глубине души боится – боится, что у него ничего не получится, как это бывает и с вполне здоровыми мужчинами, страстно, безумно влюбленными, а потому испытывающими страх перед женщиной. Именно этот страх и бывает чаще всего виной мужского бессилия в самый ответственный момент.

Но если он до сих пор, общаясь с Лилей, не вступил с ней в эти отношения, то уж теперь, когда она приняла решение расстаться с ним, у него и подавно не будет возможности сблизиться с ней. Тогда каким же образом он сможет ей доказать, что не импотент?

Нехорошее предчувствие холодным камнем легло на грудь матери.

– Женечка, может, ты бросишь на время свою работу, вернешься ко мне, отдохнешь, успокоишься? Я же понимаю, что ты нервничаешь, что переживаешь сильно из-за того, что Лиля тебя бросила. Но ты сам виноват – влюбился в такую красивую и богатую девушку. Я понимаю, любовь, она такая… никогда не знаешь, где она тебя поджидает… Но все равно постарайся и ты меня понять. Наше общество никогда не станет обществом равных. Оно делилось, делится и всегда будет делиться на определенные сословия, слои. На богатых и бедных. И бедные всю дорогу будут мечтать о богатстве, а богатые – как бы избежать бедности. А потому и браки тоже заключаются в соответствии с этими принципами. Если бы я была богатая, то тоже хотела бы, чтобы твоя жена была богата…

– Ма, ты чего такое говоришь! Ты что, тоже такая???!!!

– Женя, я говорю тебе то, что думаю, что знаю. И тебе советую не витать в облаках, а постараться научиться воспринимать жизнь такой, как она есть. Ты же не глупый парень, ты понимаешь, что в жизни существуют определенные аксиомы – родители, к примеру, всегда хотят счастья своим детям. Вот и я тоже, к примеру, была бы не прочь, если бы ты женился на той же Лиле и жил бы в роскошной квартире, хорошо бы питался, путешествовал… да, это так. Но есть и другая сторона подобного брака – ты всегда чувствовал бы себя униженным из-за того, что это не ты сделал Лилю такой богатой и счастливой, а кто-то другой… И что она вышла за тебя замуж с тем, чтобы потом, разочаровавшись, развестись с тобой… Я знаю массу примеров подобных неравных браков.

Она старалась разговаривать с ним, как с нормальным, прежним Женей, которого она родила, воспитывала и теперь не хотела воспринимать иначе. Те вспышки безумия, свидетельницей которых она была, сделали ее несчастной раз и навсегда. И с этой бедой, с этим кошмаром ей надо было научиться жить. Но не просто жить, а жить и надеяться, что его болезнь отступит, а периоды безумия уступят место разуму.

Женя всегда был умным, спокойным, послушным мальчиком и в детстве никогда не доставлял матери никаких хлопот. Красивый, талантливый, добрый, тонко чувствующий, он радовал ее, растящую его без мужа, и был, по сути, смыслом всей ее жизни. Взрослые, окружающие его сначала в детском саду, а потом и в школе, всегда оценивали его сообразительность, оригинальность мышления и даже пророчили ему завидное будущее.

Где она, мать, совершила ошибку? Что такого, не свойственного его возрасту, произошло в его мальчишеской жизни, что так повлияло на развитие психического заболевания? Откуда эта сексуальная агрессия? Это желание причинить женщине боль? Желание совершить над ней насилие?

Быть может, всему виной ее стремление запретить ему до достижения совершеннолетия общаться с противоположным полом? Но эти запреты не возникли ниоткуда. Соседского мальчишку, с матерью которого она дружила, совратила родная тетка. В деревне. Развлекалась с тринадцатилетним мальчишкой, испортила его, превратила в морального урода! А сколько вокруг Жени в той же школе было девчонок, которые уже с двенадцати-тринадцати лет курили, занимались сексом со старшеклассниками? Сколько историй подобного рода она наслушалась от своих знакомых женщин, сколько статей было прочитано в газетах, сколько передач на эту тему просмотрено было по телевизору? Конечно, она как мать не могла не реагировать, не могла оставить без внимания эту сторону жизни подростка.

Потом, случайно познакомившись с одной женщиной-психиатром в поезде, она узнала о том, что детей нельзя пугать противоположным полом, что они должны развиваться в естественной среде, общаться друг с другом и ничего не бояться. Этот страх сначала перед девочками, а потом и перед девушками впоследствии влияет на формирование личности будущего мужчины. Система запретов – опасный путь. Так, к примеру, Чикатило в подростковом возрасте, в силу своего воспитания, считал секс предосудительным делом. А потому долгое время подавлял в себе половой инстинкт. Отсюда – сильнейшее нервное возбуждение на грани запредельного и отсутствие эрекции…

Да, она знала теперь множество терминов, научилась разбираться в азах психологии. Вот жаль только, что нигде, ни в одном из источников, будь то книга или Интернет, она так и не нашла примеров лечения психического расстройства своего единственного сына. Зато поняла главное – если его поставить на учет в психоневрологическом диспансере, то после очередного приступа, если он снова нападет на женщину, его очень легко будет вычислить и запрятать на всю жизнь либо в тюрьму, либо в психиатрическую клинику. А потому она сама каким-то немыслимым способом доставала психотропные препараты и постоянно контролировала, чтобы Женя принимал их регулярно. Понимала, что сильно рискует, что так нельзя, что, возможно, она лечит его ему же во вред, но не могла допустить мысли, что потеряет его, что позволит чужим людям отобрать его у нее…

Возможно, если бы его болезнь прогрессировала и ей стало бы понятно, что он необратимо болен, что ему не место в среде нормальных людей, что он даже внешне выделяется на их фоне, то она сама бы отвела его за руку к психиатру. Но ведь по большей части он выглядел вполне нормально, вменяемо. Он работал, получал зарплату, писал стихи, ухаживал за женщинами, влюблялся…

– Ма… – он подошел к ней, обнял. – Я должен, понимаешь? Должен увидеть ее, поговорить…

– А я говорю, что тебе не надо туда ходить, что она все равно тебя не примет, и ты должен с этим смириться…

– Но я написал ей стихи, она должна их услышать…

– Ладно, потом еще поговорим… А сейчас мой руки и садись есть. Сейчас котлеты разогрею…

Она поймала себя на том, что разговаривает с ним, как с маленьким мальчиком, что он всегда останется для нее маленьким мальчиком, которого она никогда не оставит, не предаст, не выдаст.

ГЛАВА 17

– Значит, так, располагайся, вот тебе комната, я же говорила тебе, что у меня много места, в шкафу есть пустые полки, сложишь свои вещи… Пожалуйста, Оля, расслабься и постарайся успокоиться. Теперь-то ты в полной безопасности, как, впрочем, и я… – Лиза улыбнулась и похлопала себя по животу. – И Глаша будет с нами, думаю, Адам согласится. Так что мы теперь все вместе станем жить здесь, у меня… Мы обе будем под присмотром Глаши… Знаешь, она замечательная, очень добрая. Я просто счастлива, что она у меня есть. Я с ней – как за каменной стеной, честно! Я даже с мужем не чувствую себя настолько защищенной, как с Глашей.

Оля стояла посреди комнаты, куда ее привела Лиза, и от волнения не знала, что ей делать. То ли стоять и слушать Лизу, то ли приниматься распаковывать багаж. С одной стороны, она радовалась тому, что теперь не дома, что не видит тех стен, которые буквально давили на нее и заставляли воспринимать ее дом как самое ненадежное и опасное жилище, куда может проникнуть любой преступник. Словно в ее квартире и дверей-то нет! Как это могло произойти, чтобы ночью к ней кто-то вломился, изнасиловал, избил… Такое бывает только в фильмах. Или в кошмарных снах.

– Лиза, спасибо вам…

– Давай уже на «ты». – Лиза подошла к ней, взяла за руку и сжала. – Между прочим, мне и самой приятно, что в моем доме теперь нас целых три женщины! И вместе мы – сила! Все, не буду тебе мешать. Приходи в себя, осваивайся, прими душ или вообще полежи в теплой ванне, там, в ванной комнате, в шкафчике, сможешь найти ароматические масла, свечи… Поверь мне, это помогает. Сама понимаешь, что у меня работа не самая спокойная, в какие только передряги мы с Глафирой не попадали. И так нервничали, ну просто зависали на самой грани нервного стресса… И ничего, выживали, восстанавливались и снова шли в бой! Конечно, сейчас с таким огромным животом меня трудно представить энергичной, но характер именно такой – я все стараюсь делать в быстром темпе, чтобы все успеть. Ладно, речь-то сейчас не обо мне. Постарайся выспаться хорошенько…

– Лиза, да как я могу спать, если меня мучает один и тот же вопрос: кому могло понадобиться забраться ко мне домой? Кто подсыпал мне в кефир снотворное? Кто? Ведь это кто-то из близких. А я практически ни с кем не общаюсь.

– У меня уже есть план действий, и кое-кого я подозреваю. Но пока ничего говорить не буду. Надо все тщательнейшим образом проверять. И Глаша мне в этом поможет. И Мирошкин тоже. Кстати, как он тебе?

– Нормальный… хороший…

– Он не просто нормальный или хороший. Сережа – замечательный!!! Жаль, что ты сейчас вся такая… в растрепанных чувствах… и тебе ни до чего. А то бы я рассказала тебе кое-что о нем.

– Расскажи, – спокойным, едва ли не равнодушным тоном сказала Ольга, боясь выдать свое волнение.

– Представляешь, его жена бросила. И знаешь, за что?

– За что?

– За то, что он отдавал себя работе… Вместо того чтобы поддерживать его, заботиться о нем, ведь у него работа, сама понимаешь, какая, она вечно устраивала ему сцены, скандалы… Я пыталась ей объяснить, что с мужчинами так нельзя, тем более с такими, как Сергей… Знаешь, она была настоящая истеричка, взбалмошная и несерьезная девица, которая и сама не знала, чего ей нужно от жизни. Хотя все она знала… Ей нужны были деньги, а откуда у следователя деньги?

– На самом деле… – растерянно пробормотала Ольга. – И что, из-за денег и бросила?

– Говорю же, трепала ему нервы за то, что он поздно возвращался с работы, что уставал, что не уделял ей должного внимания. Но ты вот посмотри на меня! Думаешь, я всегда была такая… неподъемная и сидела дома? Да я как смерч! И дома бывала редко. Мой Гурьев тоже время от времени ворчит, ругается, но это совсем другое… Он переживает за меня, понимаешь? А эта жена Сережина думала только о себе…

– Да, жаль, что у него так все получилось… Что не сложилось.

– Оль…

– Да?

– Он хороший парень, но тоже, как и ты, разочаровавшийся, что ли… А еще он… как бы это сказать… нерешительный, понимаешь? Он решительный в своем деле, ничего не боится, идет на рискованные операции, совсем не бережет себя… Но вот в личной жизни… Словом, ты бы обратила на него внимание, – сказала Лиза и густо покраснела.

– Лиза, ты что? Разве мне сейчас до этого? – возмутилась Ольга. – Да я сейчас вообще на мужиков смотреть не могу!

– Считай, что я тебе ничего не говорила, – загадочно улыбнулась Лиза. – Ладно, отдыхай…

Лиза поцеловала Олю в щеку, улыбнулась и вышла из комнаты.

Зачем она рассказала ей о Сергее? Неужели поняла что-то по ее взгляду? Но этого не может быть! Они никогда не разговаривали с ней прежде на подобные темы. Их общение ограничивалось лишь одной-единственной темой – как найти насильника.

Ладно, хватит об этом думать. Ну, сказала Лиза и сказала. Она долгое время работает рядом с Сергеем и знает его лучше других. Возможно, она сообщила это все просто так, чтобы Оля знала, что Мирошкин сейчас холост. Просто намекнула в шутку, что жизнь, мол, продолжается и что Сергей – хороший вариант… А может… нет, этого не может быть. Не мог Сергей говорить с Лизой на подобные темы, не мог… Хотя никто ничего не знает. Пусть все идет своим ходом. И она, Ольга, должна в первую очередь сейчас думать о том, как бы не сойти с ума и вернуться в свое нормальное состояние.

Кажется, Лиза посоветовала ей принять теплую ванну с ароматическими маслами. Что ж, неплохая идея…

Ольга вошла в ванную комнату и ахнула при виде роскошной белоснежной ванны на золоченых ножках, сверкающего перламутром кафеля и прозрачного шкафчика, заполненного разными бутылочками и баночками. На полу в плетеной корзине были сложены аккуратной стопкой махровые полотенца. Это рай, подумала Ольга, и сердце ее отчего-то радостно забилось.

Когда же зазвонил ее сотовый телефон, который она зачем-то взяла с собой, ее вновь накрыла ледяная волна страха. Дрожащей рукой она открыла его и увидела на дисплее незнакомый номер.

– Слушаю… – прошептала она в трубку и зажмурилась. Она бы не смогла объяснить, почему решила, что ей звонит именно тот страшный человек, убийца, насильник. Она перестала дышать, чтобы услышать его голос сквозь шум льющейся из крана воды. – Ну?! Что вам от меня надо?

– Оля? Добрый вечер, – вдруг услышала она знакомый голос. – Это я, Сергей Мирошкин. Как ваши дела? Я подумал, может, вы вспомнили что-нибудь, какие-нибудь детали, мелочи, которые прежде не замечали… Встретились бы, поговорили…

– Мирошкин?.. Сергей?

– Вы где? Почему у вас такой странный голос? С вами все в порядке?

Она в двух словах объяснила ему, что находится у Лизы.

– Знаете, у меня есть одна отличная идея… Вместо того чтобы киснуть и рыдать, вы могли бы составить мне компанию… Мы могли бы прогуляться с вами куда-нибудь… в цирк, в театр или просто пройтись по улицам… Зашли бы в кафе, выпили бы чего-нибудь… Оля, соглашайтесь!

– Но как же? Вы же понимаете… Я не могу… – Она почувствовала, как запылали ее щеки.

– Да бросьте! Все вы можете. Я сейчас заеду за вами, хорошо?

– Хорошо…

Оля выключила воду, вернулась в комнату, открыла сумку и вдруг поняла, что не взяла с собой ничего, кроме смены белья, пижамы, джинсов и свитеров.

Лиза – вот кто ей поможет с гардеробом!

Через полчаса она уже крутилась перед зеркалом в спальне Лизы в узком черном шерстяном платье и замшевых сапожках. И Глафира в восхищении хлопала ей в ладоши.

– А ты, Лиза, говоришь: белые простыни да белые простыни… Апельсины да вальсы Штрауса! Человек идет на свидание, поняла? Удачи тебе, Олечка!

ГЛАВА 18

– Я так рада, что она ушла гулять с Мирошкиным, – сказала Глафира, вернувшись в кухню, где она все это время жарила оладьи с яблоками.

– И я тоже рада, – отозвалась Лиза, устраиваясь поудобнее за столом. Она обмазывала горячие оладьи сметаной и посыпала сахаром. – Глашка, вот это диета, я понимаю! А про Сергея я тебе так скажу. Не повезло ему с женой, фатально. Она ему весь мозг съела. А вот с Ольгой он был бы счастлив. Да и она, может, рядом с ним оттает душой… Ну да ладно! Это их дело… А мы должны работать. Ты жарь, а я буду тебе наговаривать о нашем деле все, что знаю, договорились? Потом будем анализировать, думать… Информации много, она вся разная, вернее разрозненная, но в ней, я думаю, как раз и находится то важное, что поможет нам приблизиться к разгадке…

– Хорошо, я вся – внимание! – сразу посерьезнела Глаша.

– Итак. Те люди, которые гостили у Ольги в тот вечер, – явно не причастны к преступлению. Ну не стали бы они так светиться: сначала прийти в гости, поужинать, а потом перед уходом подсыпать фенобарбиталу в кефир и уйти. Понятное дело, они понимали, что Оля непременно обратится в милицию, и они, ее вечерние гости, оказались бы первыми подозреваемыми.

– Да я просто уверена, что преступника надо искать не в круге Ольги, что надо начинать поиск с окружения той же Любы Гороховой и Ирины Аленькой.

– А Вадим Савельев? Олина любовь? Мужчина, который обманул ее, бросил ради какой-то там молоденькой девицы?

– Я собиралась к нему как раз сегодня вечером, – сказала Глафира. – Правда, еще не придумала, кем мне представиться на этот раз.

– Представишься моей помощницей, объяснишь, что ищешь вора, который ограбил Олю… Словом, пока ты будешь печь свои оладьи, я набросаю план действий. Вот блокнот. Итак. Я буду писать все то, что приходит на ум, потом разберемся. Может, Веретенникова с любовником и вне подозрения, но все равно – они были рядом, а потому мало ли… Пишу, проверить версии и личности:

1. Катя Веретенникова и Виктор.

2. Соседка Оли Болотниковой, Наполова Лидия Александровна, ее окружение, родственники, друзья, вхожие в дом и знающие о ключах Болотниковой. Семья сына в Аткарске.

3. Слесарь из ЖЭКа Оли Болотниковой, который мог воспользоваться ее ключами, находящимися в квартире соседки, Наполовой, – Андрей.

4. Любовь Горохова, ее домработница, она же кухарка Валентина Конобеева, единственная наследница. Убийцей мог быть кто-то из Любиных знакомых-любовников, а чтобы отвлечь от себя подозрение он имитировал поведение маньяка.

5. Ирина Аленькая. Ее посетитель – Шитов Валерий Аркадьевич. Возможно, именно с ним у нее была назначена встреча в Артистическом кафе на Яблочкова. Подруга Наталья Ильинична Розова – московский издатель.

6. Первая любовь Оли – Вадим.

7. Магазин. Кто знал лично Олю Болотникову и то, что она постоянно покупает у них кефир.

8. Результаты экспертиз. Сравнительный анализ с целью выяснения, на самом ли деле в деле о трех изнасилованиях фигурирует один и тот же мужчина-преступник.

Пока все, Глаша. Но и здесь, как ты понимаешь, работы много.

– Лиза… – Глаша подошла к ней, протянула теплую оладью. – Скажи, ведь ты знаешь, кто он. Ты, когда не знаешь, кто преступник, тогда видно, что ты маешься, пытаешься его (или ее) вычислить. А сейчас у тебя такое какое-то блаженство написано на лице. Ну, признайся – знаешь?

– На этот раз ты, Глаша, как раз и ошибаешься. Ничего я не знаю, абсолютно. И подозреваю, как это обычно и бывает, всех! А что касается моего блаженного состояния, то оно не имеет к нашему делу никакого отношения… Это другое…

– Но Лиза!

– Я могу только догадываться. Но для того, чтобы быть уверенной, мне надо все эти восемь пунктов проверить-перепроверить.

– А когда поймешь, кто он, мне скажешь?

– Посмотрим… – Лиза взяла своими тонкими пальцами оладью и отправила в рот. Закатила глаза, застонала.

– Глаша… Ох, Глаша, как же повезло твоему Адамчику, что ты так восхитительно готовишь! Никогда в жизни не ела ничего подобного! Оладьи с яблоками. Думаю, что такой вкуснотой мы и Олю вылечим от депрессии…

– Пусть ее Мирошкин лечит.

– Правильно!

Поужинав, Глафира засобиралась на встречу с Вадимом Савельевым, бывшим возлюбленным Ольги.

– Поезжай, Глашенька! И хотя моя интуиция подсказывает мне, что и в том направлении нет никаких зацепок, проверить все равно нужно. Как и многое другое… – Она задумалась и снова повторила: – Как и многое другое.

ГЛАВА 19

Вадима Савельева Глафира нашла с трудом. Так получилось, что возле кондитерской фабрики, где он проживал, было два дома-близнеца с одинаковыми номерами. Сначала Глафира позвонила в дверь, и ей открыла древняя старушка, из квартиры которой доносился затхлый запах старости и отчаяния. Глаша подумала, что здесь в принципе не может проживать интересный и довольно молодой человек, каким был по рассказам знакомых Оли ее возлюбленный – Вадим Савельев. Если бы он здесь жил, то и его одежда пропиталась бы этими запахами. Старушка ей вполне адекватно объяснила, что она, Глаша, ошиблась домом, что ей надо в дом, стоящий впритык к этому. Потом Глаша все же нашла нужный дом и подъезд, поднялась и позвонила с дверь под номером 82 и почти тотчас же услышала шум, после чего тонкий женский голос испуганно спросил: «Кто там?»

– Это из прокуратуры, – не моргнув глазом, ответила Глафира, отлично понимая, что эта фраза действует безотказно, и что поначалу человека надо слегка ошарашить, припугнуть, заставить его открыть дверь, а уж потом, в зависимости от обстоятельств, она решит, представляться ли ей помощницей адвоката или допрашивать нужное лицо от имени работника прокуратуры.

– А документ покажите, – проблеяли за дверью.

Глафира проворно достала из кармана липовое удостоверение помощника прокурора Кировского района и впечатала в дверной глазок – мол, смотрите.

– Хорошо, я сейчас открою, – вздохнули за дверью, после чего дверь открылась, и Глафира увидела необратимо беременную, с большим, но очень аккуратным и каким-то овальным животом молодую женщину в голубом фланелевом халатике. Голубые большие глаза, сиреневые круги под глазами, длинные ресницы. Словом, нежная и какая-то голубая.

– Здесь живет Вадим Савельев?

– Да, здесь, проходите… что-нибудь случилось? – Глаза женщины смотрели испуганно и умоляюще.

– Нет-нет, все в порядке, просто мне надо с ним поговорить. Кем он вам приходится?

– Ой, да вы проходите, пожалуйста.

В квартире пахло подгоревшим молоком. Запах детского сада, детства.

– Меня зовут Глафира Кифер, я работаю на адвоката Елизавету Травину, – на всякий случай все же представилась Глаша. – Вы только не нервничайте, мне просто надо задать несколько вопросов вашему…

– Он мой муж – Вадим Савельев. А меня зовут Наталья Савельева. Можно просто Наташа. Вадима дома нет, но он обещал прийти с минуту на минуту, я даже кашу ему разогрела. Честно говоря, думала, что это он пришел, что ключи дома забыл… Если не возражаете, пойдемте вот сюда, на кухню… Здесь как-то теплее, уютнее, что ли… Я понимаю, что дело серьезное, раз вы лично пришли сюда, чтобы встретиться с Вадимом. А мне можно узнать, в чем дело?

Глафира засомневалась, надо ли напоминать этой беременной женщине, настоящей жене Савельева, о его бывшей возлюбленной.

– Понимаете, речь идет об одной его коллеге по работе… С ней случилась большая неприятность, какой-то негодяй воспользовался ключами от квартиры, которые она доверила своей единственной соседке, проник туда, избил ее и ограбил… И вот она наняла адвоката, чтобы найти виновного, – обтекаемыми фразами Глаша попыталась объяснить суть дела. – Вот мы и собираем свидетельские показания, чтобы представить себе картину ее окружения. Другими словами, кто бы это мог быть…

– А… так значит, Вадим ни при чем?

– Конечно. Но он может знать человека, который причинил вред этой женщине.

– Ну и слава богу, – облегченно вздохнула Наталья. – Хотите чаю?

Пока она готовила чай, пришел и сам Вадим Савельев. Очень красивый молодой мужчина, высокий брюнет с голубыми глазами. Увидев Глашу, он напрягся, и это не ускользнуло от ее взгляда.

– Вадим, вот тут к тебе пришли расспросить об одной коллеге по работе…

Глафира представилась и сказала, что ей будет удобно разговаривать с ним в машине, потому что там сидит еще один человек, который хочет с ним увидеться. Она солгала, ее целью было выманить его из дома и побеседовать с ним с глазу на глаз. Он, видимо, догадываясь об этом, без лишних вопросов согласился спуститься с Глашей побеседовать в машине.

…Включив отопление, Глафира повернулась к нему и начала задавать испуганному Савельеву вопросы, один за другим.

– Вы были знакомы с Ольгой Болотниковой?

– С Олей? Да… – он казался растерянным. – А что с ней случилось?

– Когда вы виделись с ней в последний раз?

– Не помню точно… Кажется, в прошлом году.

– При каких обстоятельствах?

– А в чем дело? Что с ней случилось?

– Так при каких обстоятельствах?

– Мне не хотелось бы об этом вспоминать.

– Вы бросили ее и ушли к другой. Так?

– Да, это так.

– К Наталье? – Глафира показала взглядом на окно, за которым виднелось крыльцо дома. – Которая стала вашей женой?

– Нет, не к ней…

– К кому же?

– Ее зовут Светлана.

– Фамилия, чем она занимается?

– Светлана Баксанова. Она танцовщица… в ночном кабаре «Феникс». На проспекте Кирова.

– Однако вы женились на другой?

– Послушайте, перестаньте говорить загадками. Что с Олей?

– У нее беда.

– Она заболела?

Глафира вдруг поняла, что он переживает, что нервничает, и почему-то подумала, что он все еще продолжает любить Олю. И еще интуитивно вдруг поняла причину, из-за которой он расстался с ней. Оля – целостный, преданный, верный и очень добрый человек. С ней рядом должен находиться и мужчина тоже в высшей степени порядочный. Савельев же, эгоистичный сладострастник, гуляка, предпочел ей сначала женщину легкого поведения – танцовщицу из кабаре, но потом, нахлебавшись с ней ревности, нашел себе тихую и покорную жену Наталью, чтобы, женившись на ней, все равно продолжать встречаться со Светланой. Вероятно, изменять Наталье ему было легче, совесть не так мучила, как если бы его женой была Ольга. Все это она определила исключительно по внешнему виду и манере разговора. Хотя она могла, конечно, и ошибаться…

– Вадим, Ольгу чуть не убили. К ней в квартиру проникли, ограбили, а ее избили. И сделал это кто-то близкий, понимаете? Из ближнего круга, так сказать.

– И поэтому вы пришли ко мне? Вы что, с ума сошли? Чтобы я пришел к Оле?.. Да вы ничего о нас не знаете. А Оля, она не такой человек, чтобы вам что-то рассказывать… Я же собирался жениться на ней, а она застукала меня с другой женщиной, со Светланой… Причем в своей квартире. Я понимаю, мне нет прощения, я… я… Словом, она сразу же разорвала наши отношения. В один день.

– А вы думали, что она позволит вам встречаться с вашей подружкой-шлюшкой у себя дома? Вы на это рассчитывали?

– Нет… Просто так сложились обстоятельства.

– Ладно, я и так все поняла. А что с Натальей? Она знает, что вы по-прежнему встречаетесь со своей любовницей? – Эту связь она лишь предполагала, но, как оказалось, она и здесь попала в самую точку.

– Да, я и сейчас с ней встречаюсь, я не знаю, зачем я это делаю… Не могу жить с ней под одной крышей. Это невыносимо, ей постоянно звонят мужчины, назначают встречи, ей дарят цветы и драгоценности… Словом, я женился на Наташе… Думал, что сам себя запру в семье, одумаюсь, что ли. Но у меня ничего не получилось. Мне постоянно надо доказывать Светлане и прежде всего себе, что я – лучше всех тех, кто звонит ей, с кем встречается она…

И вдруг он словно проснулся после гипнотического сеанса. Стал озираться по сторонам, щуря глаза, как если бы было солнечное утро, а не хмурый, вползающий в ночь, вечер.

– Послушайте, по какому праву вы допрашиваете меня?

– Я же сказала, что представляю интересы Оли. Мне надо выяснить, кто проник в ее квартиру…

– Говорю же, это не я!!!

– Скажите, Оля чем-нибудь болеет?

Этот вопрос поставил его в тупик. Заставил мозги работать в другом направлении, он как бы снова на время перестал видеть в Глафире совершенно постороннего человека, пытавшегося влезть ему в душу.

– Да… – Наконец вспомнил он. – Кажется, у нее болит желудок. У нее гастрит. Он обостряется у нее, когда она нервничает. Уже перед тем, как мы расстались, ее так сильно скрутило… вот я и запомнил. Бегал ей в аптеку за лекарствами. А что? Она в больнице?

– Она пила минералку или что-нибудь в этом роде?

– Надо же. Какие странные вопросы вы мне задаете. Ну, не знаю… Может, и пила. Постойте. Да, она пила боржом. Мы покупали его вместе в той же аптеке, что неподалеку от ее дома. А еще она открыла для себя кефир. Но не простой, а такой… биокефир. Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Вы курите?

– Да, курю…

– А сейчас почему не курите? В данную минуту? Ведь вы страшно нервничаете.

– У меня нет сигарет.

– Я могу одолжить вам, – с этими словами Глафира достала из отделения для перчаток початую пачку «Мальборо». – Закуривайте… Только окно откройте.

Он курил жадно, с наслаждением. Глафира подумала, что он все в своей жизни делает жадно. Жадно любит. Жадно пьет и ест. Жадно глотает свежий морозный воздух. Жадно читает. Жадно смотрит на женщин…

– Так что случилось с Олей? И почему вы расспрашиваете меня о ее гастрите?

– Ее усыпили и подсыпали ей снотворное как раз в биокефир. Теперь понимаете? А знать о том, что она пьет его на ночь, могли только близкие люди. И вы – в первую очередь.

– Логично. – Она увидела, что его трясет. И даже зубы стучат. – Но я не был у нее. Зачем мне это?

– Не знаю. Но кто-то же был! Открыл дверь родными ключами. У вас сохранились ее ключи?

– Нет, я их вернул.

– Но вы могли сделать копии.

– Мог, но не сделал. Я знал, что не смогу вернуться к ней. Никогда. Потому что стыдно, понимаете?

– Оля – чудесный человек. Как вы могли так поступить с ней? – спросила Глаша с горечью. – Как?

– С ней было трудно… У нее слишком высокая планка… Не знаю, как сказать. Я не подходил ей. Во мне нет внутреннего стержня, она сама так говорила. Я не дисциплинирован. Я разбрасываю повсюду носки. Мне надо, чтобы мне служили.

– А сейчас вам служит ваша жена?

– Да. И она счастлива.

– Понятно. Скажите, а ваша любовница Светлана, танцовщица. Она ревновала вас к Оле?

– Да. Безумно. Сама изменяла мне, но к Ольге ревновала. Она понимала, что Оля выше ее на несколько голов, что Оля – ангел. Вы понимаете, о чем я?

– Да, понимаю. Поэтому мне нужен адрес вашей Светланы.

– Не надо, прошу вас…

– Вы же понимаете, что мы все равно узнаем. Но только в этом случае ей придется прийти в прокуратуру – отвечать на вопросы. А если вы назовете ее адрес, то к ней поеду я одна и поговорю с ней по душам, по-женски.

– Но вы не думаете же, что она, после того как я ушел от Ольги и женился на Наталье, будет продолжать ненавидеть ее…

– …и наймет человека, который унизит Ольгу… Вы же это хотели сказать?

– Конечно, у нее полно знакомых. Самых разных. И она действительно способна на многое. Она – великая интриганка, и она на самом деле не раз нанимала людей, чтобы разобраться с кем-то, грубо говоря, кого-то избить, напугать… Она не гнушается никакими способами, чтобы расправиться со своими врагами. Но Оля… Это же в прошлом. И она это прекрасно знает… Нет, она не могла, не могла… В этом нет никакого смысла!

– Вот и поговорим. Так вы назовете мне ее полное имя, адрес и телефон?

– Да, записывайте… – Он выбросил в окно горящую сигарету и продиктовал ей все, о чем она просила.

– Где она может быть сейчас – в кабаре «Феникс» или дома?

– Дома. Ей нездоровится. Или симулирует, не хочет выходить работать… Деньги-то у нее есть…

– В смысле?

– Говорю же – ее все время кто-то содержит… Но из нее же каленым железом ничего не вытянешь… Сука…

– Послушайте, Вадим, – перебила его Глаша, не желая выслушивать стенания брошенного слабого мужчины. – Если это вы были той ночью у Ольги… Уж не знаю, что на вас нашло и зачем вы это сделали, но в ваших же интересах признаться в этом. Возможно, у вас психическое заболевание…

– Я бы вам ответил, – процедил он сквозь зубы и вышел из машины, с силой хлопнув дверью.

Глаша видела, как он, удаляясь, продолжает ругаться, яростно жестикулируя, словно до него только что начало доходить, что произошло на самом деле, что его, может, и ни в чем не виноватого человека, подозревают в очень странном и не поддающемся объяснению преступлении.

Стоило ему скрыться за дверями подъезда, как Глафира вышла из машины и подобрала окурок. Анализ ДНК либо подтвердит его причастность к изнасилованиям и убийствам, либо опровергнет.

ГЛАВА 20

Оля проснулась рано, все еще спали.

Ночью, после прогулки с Сергеем Мирошкиным, она вернулась поздно. Поскреблась в дверь, Глафира ей открыла и сказала, что Лиза спит и что если она голодна, то пусть перекусит на кухне, на что Оля ответила ей, что сыта и что ее единственное желание – лечь спать. Конечно, ей хотелось рассказать Глаше о том, что запланировали они с Мирошкиным на утро, но, видя сонное лицо подруги, поняла, что расскажет ей обо всем позже. К тому же ее не покидало чувство вины за то, что она, боясь оставаться дома одна, практически напросилась пожить у Лизы, а сама, как-то быстро придя в себя, отправилась на свидание с малознакомым мужчиной, пусть и следователем. Не слишком ли легкомысленно она повела себя в их глазах? И что они теперь о ней подумают? Что она вообще все придумала с этим нападением и встретилась с насильником не у себя дома в кровати, а в каком-нибудь сомнительном месте?..

Хотя это снова нервы. Никто так не подумает. Тем более что тот, кто напал на нее, уже убил двух женщин. Кроме того, обратить внимание на Мирошкина ей посоветовала сама Лиза. Да и вообще, и Лиза, и Глафира вели себя с ней так, словно искренне радовались тому, что она идет на встречу с Мирошкиным. Одели ее, накрасили…

Рассуждая таким образом, Ольга на цыпочках вошла в отведенную ей комнату, прошла в расположенную рядом со спальней ванную, включила свет и пустила воду в ванну. Переоделась в приготовленный внимательной Лизой халат и, усевшись на бортик ванны, принялась вспоминать каждое слово, произнесенное Сергеем, каждый его взгляд.

Важной показалась Оле сама встреча. Стоило ей выйти из подъезда Лизы, как она сразу же увидела припрыгивающего на холодном ветру Мирошкина. Первым желанием ее было подойти к нему и взять его за руку. Вероятно, так чувствует себя тонущий человек, увидев спасательный круг. Пусть избитое сравнение, но очень верное.

– Вот и умница! – Он подошел к ней, взял за руку, и она почувствовала, как пальцы его сжали ее ладонь. – Пошли скорее в машину, холод-то какой?

Они сели в машину и поехали. Ольге было все равно, куда он ее отвезет. С ним она чувствовала себя спокойно, уверенно. Тем более что он знал сейчас о ней абсолютно все.

– Я подумал, что в цирк или театр – это слишком, а вот посидеть в каком-нибудь спокойном и приятном месте – будет самое то.

– Мне все равно, – призналась она и почувствовала, как кровь прилила к щекам. Душевная боль, которая терзала ее последние дни, немного отпустила.

– Вот и отлично.

Он привез ее в ресторан, они сели за столик, и когда Ольга огляделась и рассмотрела хорошенько все, что ее окружало, она поняла, что находится, вероятно, в одном из самых дорогих ресторанов города, куда надо записываться предварительно. Она вспомнила об этом, когда увидела украшавшие стены ресторана охотничьи трофеи: кабанью голову, оленью рога, чучела рябчиков и тетеревов. В целом же ресторан напоминал гостиную большого охотничьего домика, разве что посетители – мужчины в костюмах, а женщины в вечерних платьях – никак не соответствовали своим видом стилю ресторана. Несмотря на то что Мирошкин был одет просто, в джинсы и тонкий черный свитер, официант, подошедший к их столику, поздоровался с ним, как со старым знакомым. Был с ним предупредителен и предельно вежлив.

– Добрый вечер, Сергей Михайлович!

Мирошкин лишь кивнул головой, продолжая изучать меню.

– Я подойду через минуту. – Официант склонил голову и метнулся к другому столику.

Дорогой ресторан, знакомый официант ну никак не вязались со скромной одеждой Сергея Мирошкина, из чего Ольга сделала вывод, что понятия не имеет, какой образ жизни он ведет и что эта его внешняя неприметность, скорее всего, служит маскировкой другой жизни Сергея, профессиональной жизни следователя прокуратуры. Ведь где только ему не приходится бывать, с кем только не беседовать, расследуя преступления.

– Вы часто здесь бываете?

– Нет, нечасто, меня здесь не любят, хотя и стараются сделать вид, что сильно рады мне. Дело в том, что я расследовал убийство, происшедшее два года тому назад в одном из кабинетов этого ресторана… И от того, как я поведу дело, зависела репутация ресторана.

– А что, здесь есть кабинеты? Я что-то не замечаю…

– Они находятся за гардеробом, туда ведет скромная такая темная дверь. Все, как в кино! – широко улыбнулся Мирошкин. – И вот там-то как раз и находятся кабинеты. Всего их четыре, вот туда уж точно надо записываться заранее.

– Там что, стоят столики, стулья?

– И диваны, обитые красным бархатом, говорю же – как в кино! Там можно и выпить, и закусить, и поспать и… убить кого-нибудь тихо… Ольга, мне кажется, что мы говорим не о том.

– А о чем мы должны говорить? – смутилась Оля.

– О тебе. Понимаю, что тебе хотелось бы поскорее забыть всю эту историю, но для этого надо потрудиться. Постараться вспомнить все то необычное, чего прежде с тобой не было. Какие-то разговоры, лица, намеки, внимательные взгляды, истории с ключами… Ты сиди, ешь, пей и думай, думай, а я в это время буду расточать тебе комплименты и вести себя так, словно я не следователь прокуратуры, а просто твой хороший знакомый, почти жених! – И снова так хорошо, так замечательно улыбнулся, что Ольга почувствовала, как по телу ее пробежали мурашки.

– Хорошо, я буду думать.

– Вот и замечательно. А сейчас давай сделаем уже заказ. Надеюсь, ты не страдаешь отсутствием аппетита?

– Нет, все нормально, я бы перекусила. – Она не хотела его расстраивать тем, что ей совсем не хочется есть. – Если ты собираешься что-то заказать, то помоги мне с выбором.

– Не вопрос! Только я не знаю, что ты предпочитаешь: рыбу или мясо?

И вдруг она поняла, что ее мутит от одного названия продуктов. Неужели Лиза была права и этот ее первый тест на беременность мог обмануть? И что успокаиваться на этот счет еще рано?! Ей так и хотелось сказать, что она ничего сейчас не предпочитает, но тогда ей не следовало вовсе соглашаться приходить сюда. Они должны сделать заказ, она должна выбрать хотя бы какое-нибудь нейтральное блюдо.

– Мне бы цыпленка… И чай…

За ужином Мирошкин начал развивать свою мысль.

– Я понимаю, мы должны проверить алиби слесаря Андрея, но вот что-то подсказывает мне, что он здесь ни при чем.

– Да я тоже не могу представить себе слесаря, который решился бы на такое… К тому же я его даже в лицо не помню… Думаю, это сомнительная версия.

– Тогда остается твоя соседка Лидия Александровна и твои коллеги по работе.

– Лидия Александровна – прекрасная, добрая женщина, я знаю ее несколько лет.

– Кто она такая, чем занималась?

– Она пенсионерка, раньше жила в Аткарске, работала там, кажется, бухгалтером.

– Почему переехала сюда?

– Не знаю, не спрашивала. Хотя это же естественно – стремиться из маленького города в большой. Вот если бы я жила в Аткарске и она переехала туда из Саратова или Москвы, вот тогда бы я непременно спросила ее, зачем ей это понадобилось.

– Тоже правильно. Но вот она могла бы запросто открыть твою квартиру родными ключами.

– Зачем?

– Неправильно ставишь вопрос. Не «зачем?», а «для кого?». Возможно, кто-то, кто очень сильно хотел провести с тобой время, подкупил ее.

– Бред! Этого не может быть. Она – не такая! Она скромная, и деньги ее не интересуют!

– Деньги интересуют всех, моя дорогая! Потому что на деньги можно купить многое. И здоровье в том числе. К тому же, насколько я понимаю, в Аткарске живет семья ее сына, так?

– Так, ну и что с того? Она уважает законы, она всего боится, она ни разу в жизни не опоздала с квартплатой, разве это ни о чем не говорит?

– Я рассматриваю все варианты. Итак, предположим, что у нее есть знакомый, который, мягко говоря, влюбился в тебя. Он приходит к ней, договаривается о том, чтобы она усыпила тебя (ей это сделать легко, достаточно поменять бутылочки с кефиром), получает от нее ключи от твоей квартиры и… все! Стой… А может, целью этой мрази было не столько совершить это… Словом, может, кто-то задался целью сделать тебя беременной? Может, речь идет о каком-нибудь наследстве… Или кто-то поспорил… Знаешь, идиотов много. Просто я ни разу в жизни не сталкивался с таким случаем, чтобы кто-то проник ночью в квартиру, чтобы… сделать то, что он сделал…

– Мне иногда кажется, – в глазах Ольги показались слезы, – что я скоро сойду с ума. Я не могу больше об этом думать… Мне страшно…

– Оля, извини меня, пожалуйста! – Сергей вдруг бросился к ней, схватил ее руки в свои и крепко сжал. – Я дурак, ну какой же я дурак! Ведь дал себе слово не говорить с тобой на эту тему. Да я и вытащил тебя от Лизы, чтобы ты немного отвлеклась… А сам что? Дурак, что скажешь?! Все. Ешь спокойно. Уф… Надо же, как сплоховал…

Он молча, задумчиво ел свою отбивную несколько минут, после чего вдруг сказал, как бы продолжая свою мысль:

– …поэтому надо ехать в Аткарск…

– Куда?

– В Аткарск. Я должен проверить эту твою Наполову. Знаешь, пенсионерки, они бывают иногда очень странные. И вообще, что за слово такое «пенсионерка». Она – женщина, со своим прошлым, со своей историей. И мы с тобой завтра поедем в Аткарск специально для того, чтобы узнать побольше о ее прошлом, о семье. Увидимся с ее сыном, снохой и внучкой. Может, это будет неожиданно для многих, и Лиза посмеется надо мной (хотя она такая же дотошная, как и я, и всегда проверяет все версии), но уверен, что это необходимо сделать, чтобы хотя бы исключить ее из списка подозреваемых… Ну, как тебе мой план и мое приглашение? Ты поедешь завтра со мной в Аткарск? В этот прекрасный, чудесный город?

– Поеду, – сразу согласилась она, поскольку самым большим желанием ее было отвлечься от своих мрачных мыслей, сменить обстановку. А уж если ее приглашает такой мужчина, как Мирошкин, – так и вовсе глупо отказываться. С ним чувствуешь себя намного увереннее. – Обязательно поеду.

– Тогда в восемь часов я подъеду за тобой. Договорились?

– Договорились.

– Потанцуем? – Его рука снова легла на ее руку.

От этого прикосновения она задрожала. Танцевать? Ольга только в эту минуту поняла, что в ресторане звучит музыка. Разговаривая с Сергеем, она краем глаза видела стоящих на небольшой сцене музыкантов, но у нее в голове они почему-то не связывались с общим шумовым фоном ресторана и тем более с музыкой. Словно все это существовало отдельно и наслаивалось друг на друга: голоса посетителей, звон посуды, музыка. Сейчас же, когда ее пригласили танцевать, все встало на свои места, и она, осознав вдруг, что находится в ресторане с мужчиной, который ей нравится, сразу согласилась, встала.

– Не помню, когда танцевала в последний раз…

– Пойдем-пойдем, смелее. И вообще, запомни – никогда и ничего не бойся!

«…может, кто-то задался целью сделать тебя беременной? Может, речь идет о каком-нибудь наследстве… Или кто-то поспорил…»

…Стараясь не шуметь, Ольга умылась, оделась и собралась уже было покинуть комнату, как на пороге возникла Глафира.

– Доброе утро, Олечка! – громким шепотом приветствовала она ее, сверкая глазами. – Я вижу, у тебя все хорошо?

– Мы с Мирошкиным уезжаем в Аткарск, – призналась Ольга. – Прямо сейчас. Вернее… через пятнадцать минут. Когда вернемся, все расскажу.

– А завтракать?

– Я не могу, мне кусок в горло не лезет.

– Так нервничаешь?

– Да.

– А ты не нервничай, а подумай хорошенько, стоит ли тебе отказываться от завтрака. Путь неблизкий, и ты не знаешь, что вас ждет и когда у тебя будет возможность перекусить. Понимаю, что ты нервничаешь, что твои волнения имеют под собой вполне объяснимую почву… И все же, Оля. Пойдем, выпьем по чашке кофе, я приготовлю тебе бутерброд. А еще с собой возьмете, мы с Лизой так всегда делаем, когда едем в неизвестность.

– Хорошо.

Глафира усадила Ольгу за кухонный стол, приготовила кофе, бутерброды.

– Глаша, наверное, мне не следовало вчера принимать приглашение Мирошкина, а?

– Это почему?

– Вы думаете, наверное, что я легкомысленная… Скажи мне честно.

– Оля, мы с Лизой переживаем за тебя, Лиза предложила даже познакомить тебя с одним очень хорошим психиатром, который помог бы выкарабкаться из депрессии. Но теперь, глядя на тебя, я успокоилась. Мирошкин лучше, чем психиатр. Он здоровый молодой мужчина, на которого всегда и во всем можно положиться.

– Тогда у меня есть один вопрос… Скажи, а не могла Лиза подговорить Сергея, чтобы он пригласил меня? Ну, то есть, может, это он не сам решил пригласить меня, а вы его попросили… Мне это очень важно знать.

– Лично я с Мирошкиным о тебе не говорила. Не думаю, что Лиза способна на такие вещи… Нет, думаю, что он сам пригласил тебя. Из симпатии, понимаешь? Ты ему понравилась, вот он и позвонил тебе. Все просто, Оля. И почему ты решила, что не можешь понравиться мужчине?

– После всего, что со мной случилось… Сейчас я имею в виду Вадима… Ведь он же бросил меня… А теперь вот на меня польстился какой-то извращенец, ненормальный… Тут волей-неволей задумаешься, чего ты стоишь… Потому и мысли такие…

– Понимаю. Не забивай себе голову ерундой. Сергей – отличный парень. Но вот что он испытывает к тебе, какие у него планы – понятия не имею. Но в любом случае ты должна вести себя с ним так, словно ты нисколько не сомневаешься в своей неотразимости, словно ты уверена в себе, понимаешь? Даже если вдруг окажется, что он пригласил тебя исключительно для того, чтобы следствие продвинулось, даже в этом случае воспринимай его как хорошего нового друга…

Ольга покраснела. Конечно, и такое можно было предположить. Но тогда зачем же ему было так нежно обнимать ее во время танца и слегка целовать шею?

– Ты виделась вчера с Вадимом? – спросила она осторожно, на самом деле не желая слышать о нем скорее для того, чтобы сменить тему разговора.

– Да, виделась. Но не думаю, что это перспективное направление… Хотя я намерена предпринять кое-что, чтобы проверить и его окружение.

– Окружение? Кого ты имеешь в виду?

– Его знакомую… Думаю, ты о ней наслышана…

– Танцовщица… Светлана…

– Да, сегодня собираюсь к ней.

– Понятно…

– Знаю, тебе все это неприятно, но что поделать, Олечка? Надо все проверить…

Ольга задумалась, с горечью припоминая все то, что было связано с Вадимом, затем тряхнула головой и глубоко вздохнула. И в эту минуту телефон в ее кармане ожил. Сергей! Она вздрогнула, вскочила, машинально схватила чашку, допила кофе и, поцеловав Глафиру, бросилась к выходу.

– Все, мне пора! Привет Лизе!

ГЛАВА 21

Она знала это его состояние. В такие моменты он находился словно по другую сторону сознания, хотя и двигался и разговаривал, а не лежал с закрытыми глазами. Огромное, всепоглощающее желание искрами светилось в его расширенных зрачках, его пробирала дрожь, длинные пальцы его судорожно хватали воздух, словно пытаясь выхватить что-то важное, то, что принадлежало только ему. Он постоянно озирался по сторонам, ловя невидящим взглядом только ему одному видимые образы. Он, постанывая, что-то искал, метался по квартире, как запертый зверь, и в такие минуты не стоило попадаться ему на глаза. Хотя она пыталась оборвать это его страшное наваждение, охладить его пыл, заставить его плоть обмякнуть, а его самого вернуться в свое нормальное состояние. Находясь где-нибудь в безопасном месте квартиры, за буфетом ли или шкафом, а то и вовсе спрятавшись за штору, она обращалась к нему тихим материнским голосом, призывая его успокоиться, остановиться, сесть и обдумать все то, что он собирается совершить. Иногда, когда ей удавалось увидеть его в момент, когда ее слова доходили до его сознания, он замирал, оглядывался, пытаясь отыскать глазами мать, и когда слышал снова ее голос, сжимал кулаки, стонал, плакал, и тело его сводило судорогой, и она видела, как ему плохо. И вот тогда начиналось самое страшное. Она не знала, как нащупать грань между возможностью все поправить и уложить сына спать и толчком к очередной волне агрессии. Не чувствовала она, когда ей следует остановиться, чтобы он, как пойманный за руку лунатик, перестал прыгать с крыши на крышу и вернулся домой, хотя в ее случае это был не лунатик и не крыша, а нечто страшное, ужасное, что наполняло и ее жизнь кошмарами…

Первый раз он влюбился еще в школе. Мальчик некрасивый, прыщавый, худой и высокий, с постоянно жирными и от того кажущимися грязными волосами, он ходил за девочкой (ее звали Стелла, она была очень красива, одевалась как кукла, хорошо училась, и на нее заглядывались даже старшеклассники) как побитый пес, носил ей тяжелый, набитый учебниками портфель, писал любовные записки, но ничего, кроме презрения и отвращения, на ее лице не читал. А потом одноклассники отлупили его за школьными мусорными баками, били ногами и приговаривали, что он урод и что должен забыть девочку, да и из школы ему тоже следует уйти, а еще лучше уехать с матерью из города… Очень обидные вещи говорили, он все это, плюя кровью, рассказывал матери вечером, когда дополз до дома. Мокрый от снега, грязный, в крови, униженный, избитый, отвергнутый… Она плакала вместе с ним и говорила, что все это его одноклассники делают из зависти к его способностям, к его феноменальной памяти, к сообразительности и нестандартному мышлению. Внушала ему, что он по сути своей гений и что его впереди ждет большое будущее.

Сначала мать искупала его, пятнадцатилетнего, в ванне с горячей водой, смывая запекшуюся кровь, затем, чистого и одетого во все сухое, лечила, смазывала небольшие ссадины йодом, а те, что посерьезнее, – мазями. Осмотрела его тело, ощупала, решила, что почки в порядке, что пострадали только кости, но и то это только ушибы. Половые органы тоже были в порядке. Пойми, говорила она ему, усаживая за стол и ставя перед ним полную тарелку горячего супа, у тебя впереди очень длинная жизнь, и тебе не стоит так убиваться из-за какой-то там девчонки. Она все равно этого не стоит, какая бы красивая ни была, понимаешь? Таких девчонок у тебя будет еще много, и будут мальчишки, которые захотят тебе отомстить за то, что ты набрался смелости подойти к этим девчонкам и попросить понести портфель. Ну скажи, кто мешал им подойти к ней и заговорить, написать записку? Никто. Они все – трусы. И то, что они напали на тебя… Сколько их было: четверо? Ну вот! Говорю же, вчетвером напали на одного, избили, унизили… Но это только тебе так кажется, что они унизили тебя, на самом деле они сами подверглись унижению в глазах друг друга. Думаешь, они не понимали, что делали? Что опустились дальше некуда! А если эта девочка, Стелла, узнает, что они с тобой сделали? Думаешь, она не разберется, что произошло? Не оценит ситуацию, не поймет, что четверо на одного – это подло и гнусно?

На следующий день мать не пустила его в школу. Сказала, что ему нужно отлежаться. Позволила ему выспаться, сказала, чтобы побольше ел, потому что ему нужны силы для восстановления здоровья, вот только читать не разрешила, сказала, что для него сейчас лучше смотреть телевизор, какие-нибудь комедии, которые поднимают настроение, или полистать художественные альбомы – все польза.

А вечером, когда она вернулась с работы, к ним заглянула соседка и сказала, что в школе ЧП, чрезвычайное положение, что за мусорными баками девочку нашли, девятиклассницу. Мертвую. Кто-то ее изнасиловал и убил. Удушил. Стелла Вершинина. В школе паника, во дворе стоят милицейские машины и прокурорская «Волга». Говорят, мать девочки увезли на «Скорой», она не в себе.

Мать выпроводила соседку, зашла в комнату и увидела сына, крепко спящего на диване. Видеомагнитофон крутил «Приключения Шурика». Сцена на складе. Вицин пытался достать из высокой стопы горшков самый нижний… Очень смешной эпизод.

Заглянула в холодильник – видно было, что положенное съедено и остальное убрано, все в порядке. Значит, сын пошел на поправку. Ведь хороший аппетит – признак выздоровления.

Стелла. Вряд ли в школе найдется еще одна девочка с таким красивым именем. Да еще и девятиклассница. Неужели убили ту самую девочку, из-за которой он пострадал? Если это так, то как ему сказать об этом? И надо ли это сделать именно сейчас? Может, позже, когда он окончательно восстановится? Но, с другой стороны, он же не в лесу живет, и обязательно найдется кто-то, кто захочет ему позвонить и сообщить эту трагическую новость. Тогда не лучше ли его сначала подготовить к этому страшному известию? Но как? Во-первых, следует дождаться, когда он проснется, и не будить его. И она дождалась. За окном потемнело и зажглись фонари. Он поднялся, шатаясь, зашел на кухню, где она готовила ужин.

– Поешь? – Она посмотрела ему в глаза и вдруг поняла все. Его взгляд был обращен куда угодно, но только не на нее. Он смотрел мимо нее, в пространство, и кто знает, что он видел тогда своим внутренним зрением. Возможно, он мысленно все еще находился там, в школьном дворе, в тихом закутке, заставленном металлическими мусорными баками, и видел расширившиеся от ужаса глаза девочки, молившей его о пощаде. Она не кричала, потому что если бы кричала, то крик бы непременно кто-то услышал, отреагировал, и тогда ничего бы не случилось. Мать никогда не узнает, как он заманил ее туда, что сказал, придумал, чтобы она, как овца на заклание, пришла туда, за мусорные баки. Он набросился на нее, сбил ее с ног, зажал ей рот рукой, а другая рука в это время сдирала колготки…

…Она пододвинула ему тарелку с горячими котлетами, села напротив него и стала смотреть, как он ест. А ел он жадно, словно боялся, что вот сейчас в дверь позвонят, придут люди в погонах, скрутят его и увезут туда, откуда, быть может, он уже никогда не вернется…

– Вкусно? – прошептала она, чувствуя, как предательские слезы заструились по щекам.

– Ма, не плачь…

– Мне нужно тебе что-то сказать, – прошептала она, в душе желая, чтобы он рассказал ей все сам, чтобы выговорился, объяснился, освободился, чтобы взял ее в свои сообщницы.

– Говори.

Да, вот сейчас он смотрел на нее, как прежде. Словно все те видения и призраки, в которых он жил последние часы, оставили его и он вернулся в свое нормальное состояние.

– Там, в школе… Соседка приходила и сказала, что в школе произошло… убийство.

– Что? – Он нахмурил брови и сделал удивленное лицо. – Убийство? Ты что? И кого же убили?

– Одну девочку… Послушай, ты только не волнуйся…

– А чего мне волноваться? – Но она уже заметила, как на лбу его выступила испарина. Возможно, такая же испарина выступила на его лбу в тот момент, когда девочка, горло которой он отпустил, перестала дышать. И он понял, что она мертва. Испарина – это осознание чего-то непоправимого, страшного, что теперь будет присутствовать в его жизни всегда. Это такая своеобразная реакция его организма, еще не привыкшего убивать.

– Понимаешь… Я не знала, говорить тебе или нет, но я же помню, что девочку, в которую ты был влюблен и которая, как мне казалось, тоже испытывает к тебе ответное чувство, звали Стелла.

– Да, ее зовут Стелла, и что?

– Ее изнасиловали и убили на школьном дворе. Это произошло сегодня утром, а ее нашли днем.

– Ма, да ты что? Этого не может быть! Школьный двор… Днем.

– Там место такое тихое, глухое, за мусорными баками…

– Стеллу убили?

Она схватилась за голову. Закрыла глаза в ожидании, что он сейчас признается ей во всем. Что раскроет душу, скажет, что ему было очень тяжело, просто невыносимо тяжело, что он захотел доказать ей, и в первую очередь себе, что он уже мужчина и что он любит ее. Вот именно, он захотел доказать ей свою мужественность, свою мужскую силу, что он не мальчишка какой-то, неуверенный в себе, как все те, кто избивал его за мусорными баками…

– Вот только не понимаю, как он выманил ее туда, в темный угол… – прошептала она, чувствуя, что сейчас узнает все и что самые ее худшие предположения подтвердятся.

– Кто? – его голос, сорвавшийся на фальцет, ударил ее по нервам. – Кто? О ком ты говоришь?

– О том, кто это сделал с ней. – Она пожала плечами, словно оправдываясь.

– Да, действительно, очень интересно…

– Она какая была, эта девочка? Могла она пойти за мальчиком на помойку?

– Смотря за каким мальчиком, – он все-таки посмотрел ей в глаза. – Возможно, он ей отправил записку… Или же, еще проще, тот, кто сделал это, мог украсть ее телефон, затем позвонить ей с телефона-автомата и сказать, что ее телефон находится в одном из мусорных баков…

– Нет, это нереально… – засомневалась она.

– Значит, ей кто-то позвонил, тоже с телефона-автомата, и сказал, что за мусорными баками ее поджидает тот, кого она любит.

– Но ведь она любит… тебя…

– Да, меня, но и еще одного парня, из десятого класса… А он такой, странный, любит разные приколы… Однажды он пришел в школу с унитазным кольцом на шее, смешной, и решил всех посмешить… И вот такого она любила… Дура.

«Это ты? Ты? Ну, скажи мне, и тогда я буду знать, как себя вести, признайся», – она захотела прокричать все это, но промолчала, давясь вопросами.

– Значит, ты не расстроился? А я так переживала… Так переживала. Хочешь, я дам тебе таблетку?

– Да… – Он вздохнул и задумчиво посмотрел в окно. – Жаль Стеллу…

На похороны он не пошел. Мать сама позвонила классной руководительнице и сказала, что Женя болен, что незадолго до трагического случая кто-то напал на него там же, в школьном дворе, и избил. Что, возможно, тот, кто убил Стеллу, был влюблен в нее, но знал, что она встречается с Женей, поэтому и напал на него. Учительница, удивившись, сказала, что она и не знала, что Женя встречался со Стеллой. Сказала, чтобы мать не переживала, что никто из ребят не осудит его за то, что он не пошел на похороны. И что есть еще несколько одноклассников, которые не смогут туда пойти – из-за нервов.

Следующая история, очень похожая, но только происшедшая в другом городе, где Женя учился в педагогическом институте, случилась лишь спустя несколько лет. И снова мать все прочувствовала. Только не после того, как стало известно об убийстве однокурсницы Жени – Лики Дождевой, а до этого.

Женя с самого утра не находил себе места, бродил по квартире с невидящими глазами, бормоча себе что-то под нос, часто подходил к окну и вскрикивал что-то несвязное, словно пытаясь кому-то что-то доказать, потом снова возвращался в свою комнату и там как будто бы с кем-то разговаривал. А потом он затих, из его комнаты полился приторный запах дешевого мужского одеколона. Затем вышел и сам Женя, одетый с иголочки, какой-то невероятно собранный и подтянутый. Волосы, блестящие от геля, аккуратно причесаны, уложены на одну сторону. Чисто выбритый, со свежими ранками от лезвия на щеках.

– Ма, я пошел, – сказал он, оделся в передней и вышел.

Сердце матери колотилось, а во рту пересохло. Это было предчувствие. Предчувствие беды. Она знала, что он снова влюблен и снова в девочку из хорошей семьи, талантливую и подающую большие надежды. Она писала стихи, рассказы, которые печатались в местных газетах. А еще она была невероятно красивой, мать видела коллективное фото их группы…

Он вернулся поздно вечером. В заляпанной грязью куртке, которую сорвал с себя, словно это была его вторая, отмершая кожа, и бросил на пол. Перешагнул через нее и заперся в ванной комнате. Она слышала звук льющейся воды и снова какое-то бормотанье.

Ужинать он отказался, сказал, что поел в городе в закусочной. И лег спать. А матери так хотелось его расспросить, где он был так долго и что с ним вообще случилось.

Она подняла куртку с пола, принесла ее на кухню и расстелила на полу, прямо под яркой люстрой, чтобы получше разглядеть. Грязь была не только сверху, но и снизу, причем грязь свежая, мокрая. Капюшон этой куртки был оторочен узкой полоской меха чернобурки, и вот в этом мехе, в ее ворсинках мать и разглядела прядь длинных светлых волос, но не просто волосы, а именно прядь, ровный пучок с кожистым кровавым основанием, как если бы эти волосы кто-то вырвал из головы. Очень страшная находка. Мать дрожащими руками положила волосы в пакет и спрятала в надежное место. Куртку же поспешила засунуть в стиральную машину, с тем чтобы отстирались и другие, возможно, представляющие интерес для последующего следствия следы.

Сказать, что она удивилась, узнав на следующий день от самого Жени о том, что погибла его однокурсница, было бы неверно. Она не удивилась, она просто погрузилась в странное состояние оцепенения и шока, из которого выходила медленно, несколько недель… А потом долго спрашивала себя, как же ей дальше жить, зная, что ее сын – убийца. То, что он не такой, как все, прежде ей нравилось, и она ощущала себя счастливой при мысли, что сумела воспитать такого талантливого и почти гениального сына. Правда, его способности проявлялись не совсем традиционным образом. Он умел удивить учителей своей памятью, когда цитировал из учебника целые параграфы, когда с легкостью складывал, умножал и делил числа, когда выдавал в большом объеме дополнительную информацию к заданной теме, тем самым доказывая свою начитанность, образованность и стремление к знаниям. Но ведь бывали в его ученической жизни и двойки, когда он вместо того, чтобы всерьез подойти к какой-нибудь контрольной, рисовал на пропечатанных районным отделом образования листках какие-то физиономии или цветы… Это была болезнь, но мать не хотела в это верить, а потому всячески оправдывала его в своих глазах. Ведь если он болен, значит, в этом виновна именно она, ведь это она родила и воспитала его. Значит, что-то упустила.

К тому же он очень рано начал развиваться физически, стал гораздо раньше своих сверстников интересоваться девочками, выискивал в текстах книг пикантные моменты, обводил их карандашом (самыми истерзанными были тома Бунина, Золя и Мопассана), пока в доме не появилась видеотехника, на которой он мог сам, в отсутствии матери, просматривать порнографические фильмы…

Она об этом знала, поскольку не раз он в рассеянности оставлял в видеомагнитофоне тот иди другой диск, а мать, в полной уверенности, что сейчас на экране появятся титры ее фильма, который она не досмотрела накануне, бывала каждый раз шокирована увиденным на экране…

Возможно, ей следовало бы дать ему взбучку, надавать пощечин, наконец. Но ведь в их семье не было принято такое. Все достигалось путем переговоров… Однако как можно вести переговоры на такие темы? Вот и получалось, что эта сфера развития сына была как бы неприкасаемой, стыдной и что если его непохожесть в мальчиковом возрасте делала мать счастливой, то в подростковом и юношеском вызывала страх и ужас.

Потом были еще эпизоды, но бог миловал нездорового Женечку, и ни разу нити следствия уголовного дела, связанного с изнасилованием и убийствами молодых девушек и женщин, не приводили в их дом. Возможно, в этих делах, не связанных с непосредственными преступлениями, и проявлялась его гениальность: в способности обеспечить себе алиби, и даже не столько алиби, сколько умение составить о себе определенное мнение в обществе, создать портрет, к которому в принципе не может прилипнуть ни одно подозрение.

Потом в жизни сына произошел психологический перелом, настолько благотворно подействовавший на него, что мать решила уже, что сын избавился, наконец, от снедавшей его душевной болезни. Но разве могла она тогда предположить, чем все это закончится?!.

… Вот и сейчас он тоже собирается туда, в неизвестность, в свой кошмар, вооружившись обидой, тяжестью униженности, неуверенностью в себе, нестерпимой душевной болью. И от него сильно пахнет теперь уже дорогими мужскими духами. И она знала, кто обидел его, – это она, Лиля. А ведь она просила ее, умоляла, чтобы их разрыв произошел как можно мягче. Неужели он идет к ней, чтобы убить ее? Изнасиловать и убить? Надо же предупредить, что-то сделать…

Стоило Жене уйти, как мать вышла из дома, зашла в телефонную будку и позвонила Лиле:

– Лиля? Это я…

– Я вас узнала, – услышала она недовольный голос Лили. – Что вам теперь от меня надо? Я ему все объяснила на пальцах. Сказала, что выхожу замуж. И что мой будущий муж не одобряет наших встреч.

– Лилечка, подождите… Главное – не отключайте телефон. Мне кажется, что Женя пошел к вам. Вы бы подстраховались, чтобы дома кто-то еще был… Он настроен очень агрессивно.

Не могла же она сказать ей, что он может ее убить!

– Скандалить, что ли, идет? Ну и пусть. Я тут не одна. У меня тут хорошая компания – моя кухарка, домработница, а сейчас еще и жених придет… Думаю, что Женя и сам все поймет. Что уж вы так переживаете за него?

Вот и слава богу, подумала мать и перекрестилась. Хорошо, что она не одна.

– Не знаю… просто я мать, я всегда буду переживать за него. К тому же я знаю, что он вас любит, и в то же самое время я сама, вот видите, к вам пришла и попросила вас порвать с ним. Получается, я сама подговорила вас причинить ему боль…

– Послушайте, вы меня утомили…

Она грубо прервала разговор и отключила телефон.

Теперь уже от матери ничего не зависело. И если Женя что-то задумал, он обязательно это совершит. Не сегодня, так завтра…

Мать подошла к окну. Был октябрь, шел дождь, и от навалившейся тоски и безысходности, от страха и отчаяния было совершенно некуда спрятаться.

ГЛАВА 22

Подружка Вадима, танцовщица Светлана Баксанова, жила в доме здесь же, в самом сердце города, на проспекте Кирова, в двух шагах от своего кабаре, в котором работала. Глаша знала эти старые купеческие квартиры, которые с приходом советской власти были превращены в жуткие густые коммуналки и сейчас, спустя век, выкупленные помешанными на старинной архитектуре и престижности чиновниками и бизнесменами, снова возвращены к прежним своим человеческим размерам и отреставрированы, преображены в дорогое, комфортное жилье. То, что дорогая танцовщица купила одну из квартир в таком вот особняке, Глаша никогда бы не поверила, а потому, стоя под дверью, обитой настоящей кожей с золоченой отреставрированной табличкой «Доктор по внутренним болезням», была уверена, что жилье Светлана все же снимает. Она позвонила, но дверь ей долго не открывали. Тогда Глаша достала из сумочки круглую металлическую пудреницу и постучала ею по табличке.

– Ну, кто там еще? – почти сразу же послышался недовольный женский голос, затем наступила тишина, и Глаша поняла, что ее разглядывают в глазок.

– Я из прокуратуры, – сказала она тихо, но достаточно сурово, внушительно, чтобы привести в чувства не желавшую впускать ее в свой мир танцовщицу.

Дверь сразу же загрохотала многочисленными замками, распахнулась, и на Глашу хлынул крепкий цитрусовый запах. Он исходил от большого, свежеразрезаного лимона, который держала в одной руке худенькая молодая женщина, закутанная в белую, крупной вязки, шерстяную шаль. Очень интересно было взглянуть на особу, из-за которой медленно, но верно сходил с ума Вадим Савельев, бросивший ради нее прекрасную Олю Болотникову и теперь изменявший с ней же своей отчаянно беременной жене Наташе. Очень красивая голова с аккуратной, украшенной крупными естественными локонами прической. Шатенка с белоснежной, чуть подрумяненной нежной кожей.

– Из прокуратуры? Вы? И что же понадобилось господам из прокуратуры от бедной танцовщицы? – Голос у нее оказался намного ниже и грубее, чем это можно было предположить. А еще в нем чувствовалась такая сила и уверенность, граничившая с природным хамством, что Глаше сразу стало понятно, что Вадим не лгал, когда рассказывал об этой женщине. Такая точно не станет голодать и найдет способ, как выудить у богатых сладострастников деньги, драгоценности, а то и квартиры… Очень сильная и волевая личность, несмотря на свой молодой возраст. Ну просто маленькая хищная акула! И не восхищаться ей действительно было невозможно. Она была не просто красива, а дерзко красива, вызывающе, провокационно.

– Мне надо поговорить с вами по поводу одного дела… Уверена, что вы не имеете к этим убийствам никакого отношения, но вы могли быть свидетельницей… – Глафира заинтриговывала и успокаивала Баксанову одновременно.

– Убийствам? Очень интересно… – Она как-то криво улыбнулась, блеснув ровными зубками. – Убийства… Да, это очень интересно. Входите, не стойте. Хотите выпить?

Оказавшись в самом теплом и уютном месте квартиры – в просторной кухне, где все было белым или золотым, сидя за круглым огромным столом и грея ладони о пузатую большую чашку мейсенского фарфора с чаем, Глаша, готовясь к своему первому вопросу, не отрываясь разглядывала Светлану. Вот на самом деле она и сама напоминала ей своей хрупкостью и красотой фарфоровую мейсенскую фигурку – такую немного уставшую танцовщицу во всем белом, изящную и немного приторную. Вероятно, думалось ей тогда, именно этот скрытый от глаз мощный контраст между внешней ангельской оболочкой и внутренним содержанием, замешанным на силе, хамоватости и распущенности, и привлекает к ней мужчин. И еще подумалось, что дело, которое ее сюда привело, скорее всего, конечно же, не имеет к ней никакого отношения. И что такая женщина, как Светлана, не нуждается в том, чтобы тешить свою душу чужой бедой, трагедией, и что не могла она послать одного из своих поклонников насиловать и избивать бывшую возлюбленную явно поднадоевшего ей любовника Вадима. Однако проверить все равно надо было и заодно узнать, что она сама думает по этому поводу. Может, подкинет свежую идею?

Глаше было трудно признаться даже себе, что она неожиданно увидела в этой женщине человека умного, неординарного и даже обладающего определенной властью. Иначе она не жила бы сейчас в такой квартире, не пила чай из мейсенского фарфора и не выглядела бы такой спокойной и уверенной. Однако что же ее, такую богатую и независимую, заставляло танцевать в кабаре?

– Светлана, я пришла к вам по одному довольно щекотливому делу, но мой визит, прямо скажу, не официальный… И я обманула вас, – Глафира решила, что Баксанову обманывать – себе дороже обойдется, все равно она потом все узнает и поймет, что Глафира не из прокуратуры, а потому решила сразу представиться: – Я – помощница адвоката Елизаветы Травиной, Глафира Кифер.

– Да, я узнала вас. – Ее лицо на миг словно окаменело, и только дежурная и какая-то мертвая улыбка появилась на губах. – Только ждала, когда же вы прекратите этот спектакль. Вы с Елизаветой Сергеевной – медийные, так сказать, лица. Ваши фотографии время от времени мелькают на страницах местных газет… Лиза помогла многим моим знакомым избежать петли. Вы понимаете, о чем я. И вы, ее правая рука, помогаете в ее делах, за что мы все вам очень благодарны. А потому если смогу быть вам полезной чем-то в вашем очередном деле, то буду рада помочь. Так что привело вас ко мне, скромной танцовщице кабаре?

– Вы знакомы с Вадимом Савельевым.

– Да, конечно, это мой старинный друг. И что?

– У него была девушка, на которой он собирался жениться.

– И это тоже знаю, даже помню, как ее звали – Оля. Ольга Болотникова.

Глафира следила за выражением лица Светланы. Ничего, кроме любопытства.

– С ней произошла ужасная история. Кто-то, кто знал, что она перед сном выпивает кефир, сыпанул туда фенобарбиталу, и Оля уснула…

– Неужели умерла? Господи, бедняжка… – Светлана, как показалось Глаше, была искренна в своих чувствах. Или же ей это только показалось?

– Нет. Она просто крепко уснула. И вот пока она спала, кто-то открыл дверь квартиры ее же собственными ключами, проник туда, изнасиловал Ольгу и избил ее…

– Изнасиловал? Бред какой-то! И что? Вы подозреваете кого-то из моих знакомых или… Вадима?

Глафира решила выдержать паузу.

Светлана оживилась, встала, достала из буфета ликер и плеснула себе в крохотную рюмку. Пригубила. Села.

– Значит, так, Глафира. Что касается Вадима. Слушайте и не говорите, что не слышали. Вадим никогда в жизни не смог бы так поступить ни с Ольгой, ни с кем бы то ни было. Понятно? Он хоть и мой приятель, и я знаю его много лет, но могу признаться вам, что он – тряпка и слабак. Таких слабых людей, таких трусов надо еще поискать. К тому же что ему от этого изнасилования? Он в свое время мог бы пользоваться Ольгой, вы уж извините за мой цинизм, круглые сутки. Но Ольга была не интересна ему, понимаете? Он из тех мужчин, которые предпочитают завоевывать женщин. И даже не завоевав, они все равно счастливы своей причастностью к их судьбе…

– Вы имеете в виду себя?

– Да, – ответила она, фыркнув. – Ему нравится находиться хотя бы около меня, понимаете?

– Он любит вас.

– Да что ему от этой любви? Вы поймите, если даже я и отвечу на его чувство, брошу свою карьеру, своих поклонников и поселюсь с ним в его лачуге, то он тотчас разлюбит меня. Я интересую его именно такая, как есть. Успешная, богатая, обладающая властью над мужчинами. Вот многие думают, что эту квартиру я снимаю… Вот и пусть думают. На самом деле это моя квартира. Мне ее подарили. Очень богатый человек. И любвеобильный. У него было так много денег, что он уже и не знал, на что их тратить. К тому же он любил производить впечатление на своих женщин… Словом, он еще одной девушке подарил квартиру… Ну да ладно. Сейчас не об этом. К слову сказать, у меня есть еще и дом на море, в Лазаревском. Сейчас там живет моя подруга и присматривает за ним. Другими словами, я в любой момент могу здесь все бросить, уехать в Лазаревское и спокойно там жить. До самой старости. Буду сдавать часть дома, вы понимаете меня… Но это позже, когда я состарюсь… Так вот, о Вадиме. Это не он. К тому же в этом поступке нет никакого смысла вообще. И я не понимаю, кому это понадобилось так поступать с бедной Олей!

– Вы все правильно говорите. Нет смысла. Но это факт. Весь ужас заключается в том, что именно этот же человек позже изнасиловал и убил Любовь Горохову…

Рюмка из пальцев Светланы выскользнула и разбилась в пыль о белый плиточный пол.

– Он? Любу? Что случилось с Любой и Ириной Аленькой я отлично знаю… Я в курсе. Что, и Олю тоже… он?

– Однако Олю он оставил в живых…

– Ну, тогда это совершенно безумный человек! Идиот, одним словом! – Светлана нахмурилась, затем вздохнула, взяла щетку и принялась собирать осколки. Глаша помогла ей. – Тогда это все намного серьезнее, чем я предполагала, – она закусила губу. – Дело в том, что я потеряла сон, не сплю, все думаю о Любаше и Ирине. Вы понимаете, у нас была хорошая компания, и собирались мы именно у Любаши, в ее доме, за городом. Вы не представляете себе, что это был за хлебосольный и позитивный человек! Мы, женщины, собирались у нее и отводили душу. У нее же была Валечка, повариха, вы не представляете себе, Глафира, как она готовила! Она пекла такие пирожки с мясом – ум отъешь! А какие яблоки моченые, капуста квашеная! Все очень просто, без затей и очень вкусно! Любаша всегда усаживала ее с нами за один стол, и мы пели, пили, потом снова пели! Любаша прекрасно играла на гитаре, очень любила русские романсы, особенно «Калитку». И, знаете, эта компания была поинтереснее любой мужской…

– Как образовалась ваша компания? Кто был инициатором этих посиделок?

– Поначалу компания была разношерстной, и все закручивалось вокруг тогда еще живого Миши Горохова, в его доме собирались его друзья с женами или любовницами, потом, после его смерти, дом словно вымер, и только самые преданные люди навещали Любашу. Ирина Аленькая, Катя Ратманова, Верочка Дмитриева, Наташа Охотникова и ее подруга, моя тезка, Светлана Борисова, которую мы зовем Светик… Да, чуть не забыла – Лилечка Самарцева. Понимаете, так случилось, что подобрались очень интересные женщины. Вот Вера, к примеру. Она очень талантливый человек. У нее свой художественный салон, но прославилась она тем, что сама делает очень оригинальные ювелирные изделия. Если интересно, я могу показать!

И не успела Глафира как-то отреагировать, как Светлана выбежала из кухни и вернулась спустя несколько минут с очень красивым колье, выполненным из шелковых роз в сочетании с полудрагоценными камнями разных оттенков розового.

– Это я принесла первое попавшееся, что нашла в своем туалетном столике… Женщины просто обожают ее изделия: сережки, браслеты, ожерелья… Она хорошо продается во Франции, Италии. Затем. Наташа Охотникова. Она в прошлом очень талантливый предприниматель. Умеет делать деньги. Но в ее жизни произошло одно трагическое событие – погиб маленький сын, и она сломалась. Я хочу сказать, что в последнее время она все больше сидит дома и только отвечает на звонки своих директоров… Она в тоске, это понятно, и только у Любы она как-то оживала, пела, отрывалась, понимаете? Глафира, вы на самом деле все понимаете? – Она подняла на Глашу тяжелый взгляд.

– Да, Светлана. Вы думаете, что маньяк действует по списку… – рискнула она угадать мысли своей собеседницы. – По вашему списку…

– Люба – она была прекрасной женщиной, и нормальный, адекватный человек никогда бы не смог испытывать к ней негативные чувства… Пусть даже если предположить, что этот мужчина страстно пожелал Любашу, ну и что, не думаю, что она не ответила бы на его чувства… Стыдно так говорить, но все мы не были очень уж разборчивыми в связях… Это так. А теперь вот и Ирина Аленькая. Чудесная была женщина, творческий человек, издавала прекрасные книги, очень любила детей, своих-то не было… Еще – Катюша Ратманова, жена одного нашего известного чиновника. Она просто красавица и выглядит очень молодо. В молодости она была балериной, пока не встретила Ратманова, влюбилась в него… Конечно, он не стал терпеть… Он – законченный эгоист, он не хотел, чтобы она как-то развивалась, пригрозил ей, что бросит ее, если она не расстанется с балетом… Подруги знали, что это не так, что она страдает, тоскует… Ратманов изменяет ей, причем, как нам стало известно, с молоденькими балеринами, что они с друзьями снимают ресторан на ночь, знаете, есть такие рестораны с кабинетами… Словом, полный разврат. И Катя все это знает. Терпит и не разводится из-за детей.

– А теперь, после того как Любу и Ирину убили, Катя не отвечает на звонки. Понимаете? А Ратманов, когда я звоню ему, просто отключает меня. Мы с ним были знакомы, однажды, года три тому назад на одной вечеринке я дала ему пощечину…

– А Вера?

– С Верой все в порядке, я с ней каждый день разговариваю. Сегодня вот тоже говорила, она сказала, что сама боится… Между прочим, это она первая мне сообщила о том, что убили Ирину. Но она почему-то считает, что убивают клиенток Сони Султановой. Говоря простым языком, маньяк убивает богатых женщин, которые отовариваются у Сони.

– Вы назвали еще одну женщину, вашу тезку…

– Светлана Борисова. Знаете, она как тень Наташи Охотниковой. Любит ее. Но вы не подумайте, они не лесбиянки, просто когда-то давно Наташа здорово помогла ей в жизни, вытащила из какой-то сложной ситуации, связанной с деньгами… Кажется, Свету обвинили в воровстве дорогого перстня… Словом, если бы не Наташа, либо посадили бы Борисову, либо на ней осталось бы клеймо воровки… А на самом деле перстень украла совершенно другая женщина, соседка… Такое случается. Я вот после этой истории стараюсь чужих людей в свой дом не пускать.

– А что вы можете сказать о Валентине Конобеевой?

– А это еще кто?

– Та самая Валечка, которая пекла для вас пирожки и квасила капусту.

– А, понятно. Что я могу о ней сказать? Да то, что уже сказала. Душевная женщина, помогала Любаше после смерти Миши. Она была для нее почти родным человеком. А что?

– Дело в том, что она, Люба Горохова, оставила завещание, из которого следует, что квартиру в городе она завещает своей старенькой матери, а вот свой дом, тот самый дом, в котором вы собирались, она оставила именно ей, Валентине Конобеевой. Плюс деньги и ценные бумаги, не слабо, а? Остальное, правда, распределила между своими родственниками, знакомыми…

– Да? Я не знала. Что ж, это лишь подтверждает мои слова. Ведь Валя действительно была для нее самым близким, пожалуй, человеком. А старушке – много ли надо?

– Понимаете, Светлана, так получается, что убийство Любы Гороховой сделало Валентину весьма состоятельной особой, хозяйкой очень дорогой недвижимости… Вот как ее не подозревать?

– Понимаю. Думаете, что она могла нанять кого-то, кто бы убил Любу? В принципе, такое можно было бы допустить. Но только не в случае с Валентиной. Ну не такой она человек, и, дай бог, когда настоящего убийцу найдут и привлекут к ответу, она будет оправдана… Неужели ее задержали?

– Пока нет. Но люди из прокуратуры уже проверяют круг ее знакомых…

– Хорошо, даже если допустить недопустимое, что Валентина как-то причастна к убийству Гороховой, другими словами, если она наняла кого-нибудь, чтобы убили хозяйку, то зачем было этому же человеку… А я правильно поняла, что результаты экспертизы показали, что убивал и насиловал один и тот же мужчина?

– Да.

– Так вот я не понимаю, зачем же было этому человеку, который убил Любашу, убивать и тем более насиловать Ирину? А усыплять и насиловать Ольгу?

– Для отвода глаз… – неуверенно пробормотала Глаша.

– Да уж, нелегкая у вас работа, Глафира. Вроде бы и мотив сильный, просто мощнее некуда – деньги, дом! Но Валя… Она не могла. Вот можете мне поверить. К тому же, хочу вам сказать, Валя – сама довольно симпатичная женщина, да еще с кучей женских талантов. Мужчины и так ей прохода не давали, причем мужчины состоятельные. И уж если бы она захотела разбогатеть, то сделала бы это без крови, понимаете? Не стала бы брать на душу такой тяжелый грех, как убийство. Если вас интересует мое мнение, то я плясала бы от Ольги Болотниковой. Когда с ней произошла та неприятная история? До или после смерти Любаши и Ирины?

– Пятнадцатого ноября ночью убили Горохову, семнадцатого ноября ночью изнасиловали Олю Болотникову, девятнадцатого ноября убили Ирину Аленькую. Вот такая последовательность.

Глаша вдруг поняла, что вместо того, чтобы задавать вопросы Светлане, сама стала как бы допрашиваемой. Но ее это ничуть не смутило. Ей было приятно разговаривать с этой умной и много знающей молодой женщиной. К тому же Света говорила интересные вещи и не понаслышке знала фигурантов этого дела.

– Светлана, хорошо, будь по-вашему. Исключим Валентину Конобееву из списка подозреваемых. И остановим свое внимание на вашей, так сказать, женской компании, которая собиралась у Гороховой. Но Оля-то к ней… никаким боком, ведь так?

– Так, – согласилась Светлана.

– Но ваш список полностью, я просто уверена, совпадает и с другим списком.

– Да, я понимаю… Ведь убийства произошли у салона Сони Султановой, и может создаться впечатление, будто бы убийца нарочно показывает связь между жертвами и салоном, так?

– Вот именно. К тому же всех этих женщин (за исключением, опять же, Оли Болотниковой) связывает и тот факт, что все они, в сущности, богатые женщины. А богатые женщины нашего города ну просто облюбовали салон Султановой. Она нашла очень удобный способ удовлетворять самые дерзкие запросы своих клиенток…

– Да-да, я это тоже в свое время оценила. Знаете ли, не люблю Москву. Вернее, я ее очень люблю, но только если поехать к подруге в гости, походить по театрам, с кем-то встретиться, что-то увидеть или услышать, насладиться искусством… Но шопинг в Москве – это просто ад! Там такие расстояния! Даже на машине мы с подругой колесим по Москве часами, чтобы разыскать тот или иной магазин. К тому же хорошие магазины надо знать. Не всегда же следует отовариваться на Тверской! Метро я плохо переношу, вот и приходилось напрягать подружку. Словом, мне проще выписать что-то по Интернету или даже сшить у портнихи, чем колесить по Москве. Да я в Италии одеваюсь лучше, чем в Москве, и дешевле… Шопинг по Парижу – это пока еще только моя мечта. Все никак не решу, с кем бы мне хотелось ее осуществить. Но не с мужчиной – это точно. Мужчины не любят ходить по магазинам, а я нервничаю, когда меня ждут… Но я отвлеклась, как обычно. Да, салон Сони Султановой – это находка для таких лентяек, как я. Мы заказывали ей по каталогу шубы и разные другие интересные вещи, она сама лично ездила туда, привозила и даже меняла, если размер не совпадал. Все это, конечно, не дешево, но и поездка в Москву, гостиница или подарки знакомым, у которых остановишься и все такое, – тоже немало, согласитесь.

– Вот и получается, что списки совпадают. Послушайте, Светлана, может, вы вспомните какой-нибудь разговор или какого-нибудь гостя Любы Гороховой, которого вы обидели, оскорбили?

– Нет, что вы, этого просто не могло быть… Мужчин, которые являлись гостями Любы, мы никак не могли оскорбить или спровоцировать на эти сексуальные преступления…

– Но согласитесь, что это не простой маньяк, что он преследует одну-единственную цель – унизить женщину, получить удовольствие, а потом убить ее. Наказать, понимаете? Возможно, он таким образом стремится доказать свою мужскую состоятельность.

– Значит, он не импотент… – задумчиво произнесла Светлана. – Вы не курите?

– Время от времени…

– А я вот бросила. Сама не знаю, зачем спросила.

– Вы сказали, что он не импотент… И что?

– Да я вспомнила один разговор. Такой тихий и душевный… Он произошел, между прочим, незадолго до смерти Любаши…

– То есть совсем недавно!

– Да. Мы собрались всей компанией, отмечали «красный день календаря».

– Седьмого ноября?

– Так точно. Валя еще приготовила отличный винегрет, оливье, пироги напекла… Все, как было раньше, когда этот праздник праздновали мои родители, а мы, дети, таскали со стола разные вкусности и строили во дворе шалаши… Давно это было. Так вот. Лиля рассказывала нам, причем довольно эмоционально, о том, с каким трудом ей удалось избавиться от одного назойливого поклонника. Понимаете, когда-то давно, когда ее бросил любовник… Ладно уж, признаюсь, это был наш общий любовник, молодой, перспективный и немного сумасшедший человек, который умел делать деньги из воздуха. Он почувствовал вдруг ветер перемен и решил поменять место жительство, связался с какой-то иностранкой, мы до сих пор недоумеваем, кто она и откуда… Думаю, что он провернул какое-то не очень чистое, опасное дело, озолотился и решил начать новую жизнь, с новой женщиной… может, в Германии или Франции, но я не удивлюсь, если он сейчас живет в Израиле. Но важно то, что он бросил сначала меня, мы расстались красиво, и он переписал на меня эту свою квартиру, а потом уже и Лилечку. У нее профессии, кажется, никакой, вот он и оформил на нее несколько своих ресторанов, сам предварительно назначив директорами своих доверенных лиц… Ладно, сейчас не о нем, а о том, как тяжело Лилечка переживала этот разрыв. Я-то его пережила легче некуда! Я вообще никогда не переживаю из-за мужиков и всегда, словно предваряя возможный разрыв, выкачиваю из них все, что только можно… А вот Лиля чуть руки на себя не наложила. Совсем с ума сошла. И вот однажды она гуляла по городу, в дождь, в холод. Села в парке и решила, по всей видимости, умереть. Дурочка. И тут к ней и подошел этот тип. Ненормальный. Возможно, в ту минуту они были примерно одного диагноза. Правда, он не собирался умирать, напротив, он помог ей выкарабкаться из депрессии. Стал приходить к ней, читать свои стихи, расточать комплименты, поднимать ее самооценку. Да, самое главное-то. Почему Лиля подпустила его к себе… Она объясняла, что он удивительным образом похож на Игоря… – Поняв, что проговорилась, Светлана всплеснула руками. – Ну да ладно, чего уж там… Он был похож на нашего приятеля. Она даже показала нам его фотографию, на телефоне!

– Это было когда?

– Вот седьмого ноября мы узнали об этой истории именно в тот самый день. Конечно, изображение неважное, но на самом деле есть что-то общее… Высокий, худой, крупные черты лица, глаза, взгляд… Да, что-то было общее.

– И что с этим парнем? Как его звали?

– Она не назвала его имя. Сказала, что ей стыдно. Рассказала, что у нее появился сначала один любовник, которому этот парень мешал своими визитами и назойливостью, потом другой… С одной стороны, она была благодарна ему, что он вытащил ее из депрессии, но с другой – он становился ей в тягость. А тут еще пришла его мать и попросила, чтобы Лиля аккуратно так, осторожно бросила его, чтобы, с одной стороны, дать ему понять, что она не хочет видеть его, но с другой стороны – чтобы он как бы сам бросил ее, узнав о ней что-то нехорошее… Но не в этом дело. Да, она поступила так, как просила мать, разорвала с ним отношения, как она говорит, не травмировав его. И все как бы закончилось. Но тут вдруг он возвращается и набрасывается на нее… Дело в том, что до этого момента они общались исключительно платонически, ни прикосновений, ни поцелуев, конечно. Он же нездоров! Шизофреник! А тут со словами типа: «Я знаю, я должен был быть более решительным, я же мужчина!» он набрасывается на нее, валит на кровать… Он не знал, что в квартире еще две женщины… Валентина и Тамара…

– Валентина?

– Да нет, вы не подумайте, это другая Валентина. Как-то так случилось, что мы с девчонками насчитали трех женщин – помощниц по хозяйству с этим именем! Так вот. Валентина и Тамара. Повариха и служанка. Они услышали крики и вбежали в спальню очень даже вовремя, когда этот парень уже повалил ее на кровать и начал задирать ей платье… – Светлана плеснула себе еще ликеру. – Лиля рассказывала, что после того, как этого типа выкинули из квартиры, она долго отмывалась от его запаха… Он был какой-то грязный, неприятно пахнущий… Ее прямо тошнило от одного воспоминания. Ну и мы, конечно, тоже стали возмущаться, сказали ей, что она полная дура, раз допустила его вообще к себе, впустила в свою квартиру. И что хорошо, что дома были эти женщины, иначе он был ее изнасиловал…

Светлана вдруг замерла, уставилась на Глафиру. Взгляды их встретились.

– Да, я поняла, – быстро, глотая слова, начала Глафира, – он не сделал это, его прервали, оскорбили, унизили, выкинули, как вы говорите, из квартиры…

– Я же и вспомнила о нем, когда сказала, что он не был импотентом. Его прервали, как бы это половчее сказать… Он давно страдал, сгорал от страсти, от желания, ходил к ней и мечтал только об одном, а тут… Такое унижение.

– Вы сказали, что он читал стихи… Или писал их?

– И то и другое.

– Вот. Поэтическая натура, отягощенная психическим недугом. Неудовлетворенное желание. Унижение.

– Боже… – вдруг прошептала Светлана и закрыла лицо ладонями. – Одна деталь… Понимаете, когда она рассказывала о нем, то у нее было такое лицо… Выражение брезгливости просто не сходило с него. Она постоянно словно отряхивалась от него, невидимого… Еще сказала, что куда это он, со своим свиным рылом в калашный ряд… Понимаете?

– Да уж чего тут не понять. Я так поняла, что она морально его просто растоптала, так?

– Да… Одна деталь… Понимаете, день был тихий, безветренный… И вдруг внезапно хлопнула дверь, входная. Очень громко. Мы даже вздрогнули. А Валентина в это время вносила в комнату гуся… Так она его чуть не уронила!

– Думаете…

– Двери мы не запирали, это точно! Это же не центр города, а так, село, пусть и престижное и застроенное богатенькими Буратино… Охраны, понятное дело, никакой. Праздник, все сытые, пьяные, довольные! Да и калитка была тоже не заперта, ворота только прикрыты, чтобы посторонние собаки не заходили…

– Значит, он, этот парень-поэт, мог запросто войти в дом и все услышать?

– В принципе, такое возможно. К тому же он многое знал о Лиле, о том, что она время от времени бывает у Любы в Михайлово.

– Но если предположить, что тогда, седьмого ноября, у Гороховой в доме был он, этот ненормальный, то его дальнейшие поступки можно определенно назвать мотивированными! И, исходя из этого, срочно предупредить остальных ваших подруг об опасности. Получается, что он все это время пытается доказать самому себе, а может, и Лиле, что он своим свиным рылом способен не только залезть в «калашный» ряд… Если на самом деле допустить, что ему удалось подслушать ваш разговор, вернее, рассказ Лили о том, как он ей противен и что он, бедный, жалкий и больной, не способный ни на что, не имеет права даже дотронуться до таких женщин, как вы – красивых, чистых, богатых, холеных, красящих губы дорогой яркой помадой и пахнущих духами, носящих драгоценные меха и брильянты, – то все вы, дразнящие его сексуальный аппетит и только самим себе, по его мнению, кажущиеся недосягаемые для него, – целый букет потенциальных жертв. И чтобы доказать Лиле, что он, как и любой другой мужчина, может овладеть такой женщиной, он выбирает себе первую жертву, и ею становится Люба Горохова… Хозяйка этого дома…

– Да, все правильно и логично. Но ведь вслед за Любой идет тщательно спланированное изнасилование Ольги, женщины куда более скромной, работающей, и все такое, словом, не вписывающейся в наш уровень жизни.

– В том-то и дело, что тщательно спланированное! – воскликнула с горечью Глафира. – Ведь Ольгу усыпили… А для того, чтобы это проделать, надо было выкрасть как минимум у ее соседки ключи, проникнуть в квартиру ночью, изнасиловать… Зачем? Не понимаю…

– Если бы не Ольга, то следом шла бы Ирина Аленькая… А после нее – кто-нибудь из нас…

– Вы звонили кому-нибудь из своих подруг? – Глафира замотала головой, пытаясь придать своим мыслям стройность.

– Ну да! Говорю же! Позвонила Кате Ратмановой. Она трубку не берет уже два дня как. С Верочкой Дмитриевой мы разговаривали еще сегодня утром, Наташа Охотникова… Я ей еще не звонила, зато разговаривала со Светланой Борисовой, ее подругой, и та сказала, что Ната хандрит… Но, во всяком случае, жива и здорова.

Глафира быстренько пометила у себя в блокноте:

«Катя Ратманова. Вера Дмитриева. Наташа Охотникова. Светлана Борисова. Лиля…»

– Как фамилия Лили?

– Самарцева.

– «…Лиля Самарцева». Так, все заново, я продиктую, а вы скажете, никого не упустила:

1. Любовь Горохова

2. Ирина Аленькая

3. Катя Ратманова

4. Вера Дмитриева

5. Наташа Охотникова

6. Светлана Борисова

7. Лиля Самарцева

8. Светлана Баксанова

9. Ольга Болотникова

Двоих зачеркиваю, их нет в живых. Олю Болотникову подчеркну – на нее нападали, но оставили в живых. А теперь, Света, пожалуйста, сообщите мне номера телефонов и адреса всех женщин из этого списка, кроме, понятное дело, Ольги. Я отлично знаю, где она живет. И вообще, я ее подруга…

– Хорошо, я все сделаю. Кстати говоря, поэт-то наш тоже действовал вроде как по списку. А он откуда узнал адреса? Ведь жертву наверняка выслеживал…

– Я тоже об этом думала. Скорее всего, он выкрал записную книжку Лили. Или же, записав со слов Лили же фамилии и имена ее подруг, нашел информацию о них в Интернете.

– Да-да, он точно дружит с Интернетом, Лиля рассказывала что-то о том, что он собирается написать книгу о золоте гитлеровцев или что-то в этом духе. Что собирал информацию по Интернету…

– Золото Рейна? – У Глаши по спине побежали мурашки.

– Вот, точно! А вы что, уже слышали об этом золоте?

– Просто ваша подруга, Ирина Аленькая, незадолго до смерти тоже интересовалась этой же темой, искала «Золото Рейна» в поисковиках.

И тут Светлана заплакала. Горько. Тихо. Слезы покатились по ее фарфоровым щекам.

– Глаша, пожалуйста, помогите остановить этого изверга… Теперь-то нам точно известно, что это он. «Поэт», мать его…

– Постойте, – вдруг вспомнила Глафира. – А что же это вы не вспомнили про Василису?

– Какую еще Василису?

– Иванову! Разве она не была в вашей компании?

– Васька эта? Да вы что?! Люба ее терпеть не могла за неискренность, фальшивость и стремление всеми правдами и неправдами пролезть туда, где ее видеть не хотели… Она – известная в городе тусовщица, пустышка, очень завистливая женщина. Она терпеть не могла Любу, и все потому, что та ни разу после смерти Миши не пригласила ее к себе домой. Вернее, не так. Василиса после смерти Миши, который всегда приглашал в свой дом множество гостей, в том числе и Василису, сама ни разу не навестила Любу, вроде как поставила крест на этой семье. Я же говорила, что Любу навещали лишь преданные ей друзья. А Василиса, когда одумалась, что неплохо было бы бывать и здесь, с нами, попыталась навязать Любе свое общество, позвонила ей, сказала, что хотела бы приехать на годовщину смерти Миши… словом, Люба отказала ей, сказала, что ее дом – это не тусовка, что это частное владение и что она сама вольна распоряжаться, кого приглашать, а кого – нет. Так они стали врагами. Вернее, Люба о ней потом и не вспоминала, но до меня доходили слухи о том, как Василиса отзывается о Любе, что, мол, она алкоголичка и что все, кто у нее бывает, – тоже пьянь. Про нас она говорила «продавщицы и танцовщицы». Но почему вы про нее вспомнили?

– Да так… просто это она одна из первых забила в колокола, вызвалась помочь в расследовании убийства, и это именно она представила Лизе список окружения Любы. Но, поверьте, вас, вот всех тех, кого вы мне сегодня назвали, там нет. Зато есть Икорников Владимир Кондратьевич и Орлов Максим Петрович.

– Надо же… Да, это большие люди в областном масштабе, и они на самом деле работали в одной связке с Мишей, но после его смерти они забыли про Любу, можете мне поверить. Хотя… Я знаю, что они сейчас занимаются ее предстоящими похоронами… Но это так, для очистки совести, не больше. И никогда близкими друзьями Любы они не были. Василиса же назвала их исключительно для того, чтобы насолить им, чтобы во время следствия им потрепали нервы.

– Скажите, Светлана, а вся эта история про студентов? Благотворительные вечера…

– А… Вы и про это знаете? Что ж, не стану скрывать, это было. Развлекалась Любаша… Ошибки совершала, а кто их не совершает? Но если вы клоните к тому, что один из них и был этим самым «поэтом»… нет и еще раз нет. Студенты – совсем молоденькие мальчишки, а «поэту», по словам Лили, было далеко за тридцать.

ГЛАВА 23

Она приехала на дачу трехчасовой электричкой, шла долго, утопая резиновыми ботами в жидкой грязи проселочной дороги, и дождевые редкие капли, сливаясь с катящимися по бледным щекам слезами, разбивались о грубую прорезиненную материю дождевика. Три часа, а как темно, и небо стало ниже, фиолетовые тяжелые тучи того и гляди раздавят, прижмут к земле.

От остановки до дачного участка, расположенного недалеко от большой деревни, двадцать минут ходу. Она шла, стараясь не замечать мокнущих по обе стороны дороги кустов дикой смородины, зарослей шиповника, желтоватых переплетенных ветвей старых гигантских ив. Иногда ей казалось, что она не касается земли, что все то, что с ней происходит вот уже несколько лет, – тяжелый затяжной болезненный сон, и она сама – без плоти и крови, а потому и все вокруг тоже такое – фантастически прозрачное, сотканное из плотного воздуха и раскрашенное серыми, черными и зелеными красками. Она не могла вспомнить, когда последний раз замечала вокруг себя все то прекрасное, на что обыкновенно обращают внимание счастливые люди: небо, солнце, цветы, лица людей, звезды… Поэтому небо давило, дождь напоминал ей слезы, ветер – душевные муки, гроза же была предвестником беды или смерти…

Она шагала, высоко поднимая ноги и приминая ботами сухую острую траву, хлюпая по болотистым лужам, и старалась не думать о том, что происходило, происходит и еще много раз будет происходить с ее сыном.

«Он не ведает, что творит, его надо остановить. Господи, дай мне силы, чтобы его остановить… Подскажи мне слова, которые образумили бы его! И прости меня, Господи, за то, что я сделала с бедной девочкой. Я не хотела смерти, я лишь хотела остановить его, убедить его в том, что его тоже любят…»

Она спустилась с зеленого холма вниз, к деревне, пересекла широкую, посыпанную щебнем дорогу, бетонный мостик через высохшее русло реки, поднялась по гладкой, мокрой от мелкого дождя дороге до перекрестка и свернула в узкий проулок дачного поселка. В ноябре этот поселок выглядел вымершим, пустым, унылым. Все домишки были заперты, заколочены, на воротах и калитках висели замки. Некогда пышные сады сейчас смотрелись вереницей голых, скелетообразных деревьев. Серый пейзаж изредка разбавляла сочная, свежая зелень елок.

Женщина остановилась перед калиткой, легко открыла ее и по узкой каменной тропинке направилась к одноэтажному, выложенному из красного кирпича дому. Добротный, с новыми окнами и высоким крыльцом, он смотрелся настоящим жилым домом.

Женщина достала из кармана ключ, открыла дом, вошла и вздохнула, вспомнив, что электричество в поселке с наступлением осени отключают, а потому ей снова придется топить камин, чтобы наполнить теплом кухню и прилегающие к ней комнаты. А ужин придется готовить на газовой печке.

Ее гостья должна появиться здесь в пять часов, то есть прибыть на следующей электричке. К этому времени уже сварится картошка и можно будет заваривать чай.

К картошке была припасена ветчина и баночка с солеными помидорами. А к чаю – домашние пирожки с вишней.

Но сначала – камин. Несколько клочков картона, на них – пирамидку из тонких сухих щепок, сверху – пару смятых коробок из-под печенья и одно полено. Чиркнула спичкой, картон загорелся, огонь охватил щепки, добрался до коробки… И вот уже в камине заполыхал настоящий, жаркий огонь. Минут через пять можно будет подложить еще парочку сухих поленьев.

Она поставила на стол большую керосиновую лампу, и вся кухня, которая по большому счету служила столовой и вообще главным местом обитания, заиграла теплыми, желто-оранжевыми бликами.

Гостья пришла ровно в половине шестого. Она не стучала, вошла в дом, как входят близкие люди. Женщины обнялись.

– У меня плохие новости… – начала она, но хозяйка мягко положила ей руку на плечо и проговорила сдавленно:

– Я все знаю. Мы опоздали. Просчитались.

– Господи, помилуй. – Гостья перекрестилась.

– Ты не суетись, раздевайся, садись поближе к огню, грейся. Картошка готова.

– Я тут курицу запекла.

– Не надо было! Я же сказала – у меня все есть!

– Ну не могу я с пустыми руками.

– Глупости. Мы что, чужие люди?

– Он перед Олей женщину убил. Любовь Горохову. Миллионершу. Не понимаю, что у него с ней-то было общего. Не понимаю… Вдовица, не так давно мужа схоронила, убили его, кажется…

– Сама ничего не понимаю… Мой руки, в рукомойнике есть вода, мыло знаешь где и полотенце. Давай сядем, посидим немного, поедим, выпьем, а потом уже и думать будем, что нам дальше делать.

– Да мы уже наделали… Знаешь, как начинаю вспоминать все это, голова кружится, и мне кажется, что это было не с нами. И как это только нам в голову пришло?

– У меня точно такие же мысли и чувства. Клади себе картошку, помидоры вот… Это я во всем виновата. Позвонила, напугала… Но я, оказывается, была права. Только он тогда не к Лильке собирался, а к этой, Гороховой… Веришь, я о ней ничего не знала! Чувствовала, что у него это начинается, что кризис, что в любую минуту может натворить… Мы же с тобой как хотели?

– Да я все помню… Мы хотели внушить ему, что, кроме Лили, есть и другие женщины…

– Вот-вот, не другие, а другая, вполне конкретная девушка, которая его любит, да только боится признаться в этом. Вот сразу уцепились за Олю. Никогда себе не прощу!

– Но кто же мог подумать, что он разобьет ей лицо?! Я тебе так скажу. Когда женщина проведет ночь с мужчиной, она что, утром что-то особенное чувствует? Нет, все как обычно… Мы же так и думали, что она проснется и ничего не заметит… Да ей и в голову бы не пришло, что с ней было ночью…

– Это мы с тобой так думали… Но на деле-то получилось все совсем не так…

– Знаешь, что он мне сказал, когда вернулся от нее? Он сказал, вернее, он не просто говорил, он кричал, что я обманула его, что она его не любит, иначе не стала бы принимать снотворное. И что он хотел ее разбудить, стал трясти ее за плечи, ну а потом…

– Стал бить ее по щекам, думал, что таким образом приведет в чувства! И это чудо какое-то, что она не проснулась.

– Ты вообще-то понимаешь, как мы рисковали? Я же понятия не имею, сколько таблеток надо выпить, чтобы спать крепко, но только до утра. А она должна была утром проснуться, ведь так? Именно утром, а не ночью, потому что ей надо было пойти на работу… И если бы он не ударил ее по лицу, а просто… сделал только это, то она ничего бы не заметила…

– Как ты думаешь, нас вычислят?

– Не знаю… Но они расследуют… На работе уже были, кажется, из прокуратуры… Или из адвокатской конторы… адвокатша ли, помощница, я не поняла, полная такая, симпатичная женщина. Притворилась, будто бы она уборщицей у нас работает, все выпытывала про Олю. Интересовалась, нет ли у нее воздыхателей.

– Значит, были уже у вас?

– Были, потом еще приходили, следователь такой, молодой, он ведет официальное расследование, а потому и вопросы задавал конкретные, серьезные. Я так поняла, что он искал связи убитых женщин, Гороховой и этой, издательши… Аленькой.

– А с издательшей-то у него чего было?

– Да ничего! Я вообще ничего не понимаю! Может, это и не он?

– Ты сама знаешь, что он…

– Знаю. Я у него вещи видела. Женские. Они духами пахнут. Да и он не в порядке, глаза бешеные, испуганные и злые.

– Я понимаю – Лиля. Он с ней встречался, общался, он ей стихи писал. Но эти-то две – каким боком?

– Не знаю… Все слишком далеко зашло.

– Может, положить его в больницу, пока не поздно? Пока он еще кого-нибудь не убил?

– Думаешь, это так просто? Вот, представь себе. Приду я к врачу, скажу, что у меня сын больной. Он станет мне вопросы разные задавать и что? Ведь внешне он совершенно здоровый!

– Врачи – они все видят.

– Пусть видят, пусть даже поставят его на учет и что? Пропишут лекарства… Этим я его не спасу. Больше того, находясь на этом самом учете, он скорее попадется… А так – его мало кто знает… Тихий и незаметный молодой человек.

– Раньше надо было его лечить, вот что я тебе скажу.

– Это я сейчас тоже понимаю, но тогда, когда все это началось, моим единственным желанием было спасти его, понимаешь?

– Да все я понимаю… И переживаю. И за него, и за тебя. Ну просто не знаю, что теперь делать.

– А что, если поговорить с Ольгой? Дать ей денег?

– В смысле? Признаться в том, что мы подложили ее под Женю? И как ты это ей объяснишь?

– Никак. Просто мысли самые разные в голову лезут… Она же может забеременеть…

– Не бойся, они сейчас все умные. Купит тест, проверится. Если беременная – аборт сделает. Если нет – все равно будет лечиться, антибиотики разные пить… Господи, сама не понимаю, как мы все это провернули…

– Это был шок, понимаешь? Мы не знали, что творили… Просто я вдруг поняла, что он собирается, как раньше… По тому, как мечется по дому, как бормочет что-то, плачет, смотрит как будто куда-то мимо меня… И снова душится, страшно душится духами. Только одежда его грязная, и он как будто не замечает этого…

– Но мы должны это прекратить. Мы знаем, что он убивает женщин…

– Ты что, хочешь меня предать?

– Нет-нет, что ты! – замахала гостья руками. – Но ты сама должна придумать, что нужно сделать, а я тебе помогу.

– Ты ведь не бросишь меня?

– Нет… Никогда.

– Давай выпьем…

В столовой стало жарко. Лица женщин раскраснелись от выпитой водки и еды. А еще от волнения. Они думали об одном и том же: о тупике, в который их загнала сама жизнь, и о тех ошибках, которые они совершали одну за другой…

– Надо, чтобы он уехал, – сказала гостья. – Из города.

– Надо, да только он не уедет.

– Ты с ним говорила?

– Говорила. Бесполезно. Просто невозможно. Он не воспринимает то, что я ему говорю. Иногда мне кажется, что он вообще как будто не видит меня. Я прихожу к нему, убираюсь, кормлю его, а он не замечает меня. Сидит за своим компьютером, щелкает по клавишам с огромной скоростью, что-то пишет… И я понимаю, что его нет в комнате, понимаешь?

– Может, нанять кого-нибудь, чтобы его связали и увезли? В деревню, я не знаю… Куда-нибудь, чтобы он там пришел в себя…

– Как ты его скрутишь? У него же эта штуковина… Электрошокер. Он очень опасный, очень… Да и куда я его повезу? Нет, я не могу… Это значит, что я должна все бросить и поехать с ним. А где гарантии, что там, куда мы с ним переедем, он не встретит кого-нибудь, не влюбится? Но у меня сил больше нет все это терпеть… У меня нервы расшатаны, я горстями пью таблетки… У меня и давление, и сердце… Я помню, как одна женщина рассказывала, у нее сын – наркоман. Так вот, она призналась мне, что хочет его смерти…

– А ты?

– Нет, я не хочу… Он мой сын, понимаешь? Я бы хотела, чтобы в одно прекрасное утро я пришла к нему и увидела, что он… совершенно здоров! Чтобы он встретил меня улыбкой, обнял меня…

Она разрыдалась. Глухо, надрывно. Опустив голову, она сидела так, содрогаясь, пока тихонько не завыла, как раненое животное.

ГЛАВА 24

После того как Сергей проводил Ольгу до самой двери квартиры Лизы, он думал уже только о ней. Вернувшись домой, он принял душ, лег в постель, но сна не было. Понимая, что завтра утром ему предстоит поездка в Аткарск и что силы ему понадобятся, а потому надо бы выспаться, он все равно лежал с открытыми глазами и вспоминал все то, что произошло с ним и Ольгой в ресторане. Вернее, совсем ничего не произошло, они просто сидели, ужинали, Мирошкин, забывшись, несколько раз позволил себе нетактичность по отношению к ней, когда принялся задавать болезненные для нее вопросы, но в целом все прошло хорошо. Их первые минуты, а потом и часы близкого знакомства.

Конечно, он должен был понимать ее состояние, она была скованна, напряжена и сильно нервничала. Вероятно, никак не могла взять в толк, зачем он вообще пригласил ее в ресторан. Возможно, она предположила, что он решил таким образом выудить из нее как можно больше информации, то есть продолжить свой допрос. А может, и поняла по его взглядам и видимому волнению, что он пригласил ее все-таки не для допроса, а просто потому, что ему захотелось ее увидеть?

Безусловно, он не умеет обращаться с женщинами. Всегда говорит то, что думает, бывает неуклюж, неловок, нетактичен и иногда даже неосознанно грубоват. Не очень-то силен в комплиментах, хотя прекрасно знает, что для женщин это очень важно. И тем не менее, танцуя с Ольгой, он почувствовал, что и она тоже неравнодушна к нему. Он обнимал ее за талию, они двигались в такт музыке, а уж то, что он позволил себе в самом конце танца, и вовсе походило на самое настоящее и довольно-таки смелое ухаживание – он поцеловал ее куда-то в шею… И сам чуть не задохнулся от сладкого чувства нежности и любви.

И это чувство не давало ему уснуть. Он мечтал, и мечты его были смелые до невозможности. Он видел Ольгу у себя дома. Спящую на его постели. В пижаме и белых носочках. Он готов был на многое, чтобы только это стало реальностью. И ради этой картинки стоило жить.

Он спал около двух часов. Проснулся, взглянул на часы – было ровно шесть. Вскочил, умылся, приготовил себе завтрак: поджарил яичницу с ветчиной, сварил кофе. Позавтракал, тепло оделся, вышел из дома. По дороге заправил полный бак бензином, и вот такой, готовый к подвигам и счастливый в предвкушении встречи с Ольгой, остановился прямо возле подъезда, где жила Лиза. С бьющимся сердцем позвонил Ольге. Она не ответила, зато появилась сама на крыльце – бледная, немного заспанная («Может, она тоже не спала?»), с нежной улыбкой на лице.

– Ну как, удалось выспаться? – спросил он ее, когда она села рядом с ним.

Она, не поворачиваясь к нему, замотала головой.

– Что, совсем не спала? – Машина, между тем, уже вырулила со двора и устремилась к центральной магистрали города.

– Почти не спала… Вернее, я то спала, то просыпалась…

– Волновалась?

– Да я вообще последнее время не сплю… Все страхи какие-то… Не знаю, когда все это закончится.

– Очень скоро. Ты, главное, постарайся не вспоминать все, что было, и еще, что немаловажно, когда тебе трудно – звони мне, можешь приходить ко мне на работу и сидеть рядом… Неважно, чем я занимаюсь. Просто сиди рядом, слушай, можешь кроссворды разгадывать…

– Но я же буду тебе мешать. – Они не так давно перешли на «ты», и теперь она, каждый раз обращаясь к нему таким образом, испытывала неловкость.

– Глупости! Наоборот, будешь мне помогать…

– А я вот подумала… Может, мне вернуться на работу? Тогда бы и тебе не мешала, и восстановилась бы быстрее?

– Даже не знаю, что тебе на это сказать…

Он на самом деле не знал, что говорить, поскольку картинка – Оля в пижаме и белых носочках – с недавних пор превратилась в прекрасную мечту, которую так не хотелось опошлять какой-то там работой, серыми рабочими буднями, унылыми лицами Олиных сослуживцев (которые все сплошь представлялись ему бледными, одетыми в одинаковые серые одежды манекенами), толкотней в автобусе…

– Может, ну ее – эту работу? – осмелел он, находясь на грани того, чтобы предложить ей пожить у себя.

– Но, вообще-то, я работаю, – мягко отозвалась Ольга. – До недавнего времени она составляла практически всю мою жизнь.

– А что у тебя за работа? Ты работаешь в бухгалтерии какой-то конторы? Мне Глафира рассказывала…

– Да. Не очень-то интересная работа, но хоть какое-то занятие. Жила, как все. – Она так и не повернула голову в его сторону. – Мы не слишком быстро едем? Все-таки туман… Машин полно… И куда только все едут?

– Вот на ту же самую работу… Что-то везут, куда-то спешат…

– Сколько километров до Аткарска?

– Около восьмидесяти. Скоро приедем… Ты на самом деле хочешь вернуться в свой офис?

– Знаешь, я как-то не расположена сейчас что-либо менять в своей жизни…

– На самом деле?

Сергей сразу погрустнел. Хотя, возможно, произнося эту фразу, она имела в виду, что не расположена заняться поиском новой работы. Как бы то ни было, хорошо, что он пока что не высказал ей своего желания поселить ее у себя. Вот тогда бы ее фраза просто убила его.

– Мы едем, чтобы познакомиться с сыном Лидии Александровны, я правильно поняла?

– Да, все правильно, мы же говорили вчера…

– Но, Сергей, неужели ты на самом деле считаешь, что она может быть причастна ко всем этим убийствам? Знаешь, еще вчера, когда ты говорил, что надо ее проверить, я почему-то согласилась. Сама не знаю, почему… Возможно, попыталась поставить себя на твое место. Но вот сейчас я говорю тебе от своего собственного имени – это невозможно! Ты-то не знаешь Лидию Александровну, поэтому можешь предполагать все что угодно, а потому и проверяешь, но я-то ее знаю хорошо, и мне кажется, что мы просто-напросто теряем время… Если бы дело ограничивалось тем, что на меня ночью напали, это еще можно было бы как-то предположить и проверить… Мало ли чего в жизни не бывает. Но ведь этот насильник является еще и убийцей других женщин! Он – маньяк!

– У Наполовой сын. А что, если предположить, что он и является маньяком? Посуди сама. Все, вся семья жила в Аткарске. И вдруг мать уезжает, а сын остается с семьей. Причем мать – пенсионерка, немолодая уже женщина, и было бы естественнее, если бы ее сын со своей семьей перебрались в большой город…

– Надо же, я об этом даже не подумала…

– А ты бы как поступила, если вы с матерью жили в Аткарске? Вот представь, приходит она к тебе и говорит: что-то надоело мне, доченька, жить в этом захолустье, вот тянет меня в большой город, в Саратов. Я, пожалуй, поеду. Куплю себе там квартиру… Ну как?

– Да уж. Звучит неправдоподобно. Да и деньги на покупку квартиры у нее откуда?

– Вот и я о том же. Поэтому надо все проверить. Понимаешь, когда в деле встречаются вопросы такого рода, надо всегда искать мотив. Что толкнуло твою Наполову переехать? Почему она не взяла семью сына? Ведь в ее-то возрасте куда естественнее было бы жить при сыне, так?

– Да-да… Что ж, теперь и мне самой интересно. Может, у нее сын был больной… Да, ты прав, я совсем ничего не знаю о прошлом Лидии Александровны. И кем она была до пенсии – тоже не знаю. Хотя припоминаю что-то… Кажется, тоже бухгалтером или экономистом…

Аткарск показался им городом-призраком. Туман, дома и движущиеся навстречу машины виделись расплывчатыми, нереальными. И люди какие-то мрачные, с белыми лицами, в черной одежде.

– Нет солнца, и нет жизни, – пробормотала Ольга, вжимаясь в сиденье.

– Однако жизнь есть. Есть люди, и они тоже куда-то спешат… – отозвался Мирошкин, притормозив возле автобусной остановки, где стайкой стояли замерзшие люди, чтобы спросить, где находится нужная улица.

Оказалось, что дом, в котором живет семья Юрия Наполова, стоит рядом с краеведческим музеем, неподалеку от городского парка.

Они без труда нашли нужный, небольшой двухэтажный желтый дом.

– Ну что, пойдешь со мной?

– Конечно!

Вошли в дом, поднялись на второй этаж, позвонили.

– Надо было выехать часов в семь, тогда бы была вероятность застать взрослых дома, – вздохнул Сергей, прислушиваясь к тишине за дверью.

Однако им повезло. Вскоре послышались шаги, и женский голос спросил:

– Кто там?

– Это из прокуратуры, – ответил Сергей, и дверь тотчас отворилась. На пороге они увидели молодую женщину в красном фланелевом халатике.

– Проходите, пожалуйста, – сказала она испуганным голосом, – что-нибудь случилось?

– Вы – Наполова Екатерина?

– Да, это я, – ответила женщина и впустила незваных утренних гостей.

Как Мирошкин и предполагал, квартира, где жил сын Наполовой, была более чем скромной. Узкий темный коридор, стены которого были обклеены простыми кремовыми обоями. На полу – вытертая ковровая дорожка.

Хозяйка, поправляя на ходу волосы, пригласила их в гостиную, небольшую комнату, заставленную старой мебелью. В кресле сидела большая резиновая кукла в кружевном платьице. На полу в углу стоял маленький трехколесный велосипед. На круглом столе плетеная белая скатерть и ваза с яблоками.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Просто нам необходимо задать вам несколько вопросов. Юрий Наполов – ваш муж?

– Бывший муж, – глаза Кати Наполовой наполнились страхом. – Что с ним?

– Скажите, Лидия Наполова – ваша свекровь?

– Она как бы бывшая свекровь, потому что с Юрой мы уже давно в разводе… Что происходит?

– Если Юрий – ваш бывший муж, то с кем вы живете в настоящее время?

– У меня гражданский муж, Федор Щеголев. Он только что ушел на работу. Он работает водителем в транспортной фирме.

– А где проживает ваш бывший муж?

– Я не знаю… Он уехал из Аткарска. Давно. Сразу после развода.

– Куда уехал?

– Сначала в Саратов, а оттуда, кажется, в Москву. Я не спрашивала Лидию Александровну… Мне нет до него никакого дела.

– Причина развода?

– Просто не сошлись характерами. У него появилась другая женщина, и он сначала ушел к ней, а потом уехал… Вместе с матерью. Женщина эта осталась жить здесь. Я вижу ее почти каждый день, она работает неподалеку от школы, где я преподаю.

– Скажите, раньше Лидия Александровна жила вместе с вами?

– Да, мы все жили вместе…

– Почему она уехала?

– Она сделала это из-за Юры.

– В смысле?

– Понимаете, она из тех матерей, которые живут ради детей… Так вот, моя свекровь готова была сделать все для Юры. Представляете, ее даже не остановил тот факт, что у нее здесь маленькая внучка, которую она, кстати, тоже очень любит…

– Почему она поехала вместе с сыном? Ведь это в определенном смысле трудно. Надо где-то жить…

– У нее умерла какая-то родственница в Саратове, и ей по наследству досталась квартира, представляете? Как по заказу! Но надо отдать Лидии Александровне должное, она не стала с нами ничего делить и оставила нам с дочкой вот эту свою квартиру, где до этого мы жили все вместе… То есть получается, что с Наполовым я рассталась, но со свекровью сохранились хорошие отношения, и я ей очень благодарна за этот жест. Другая бы на ее месте оставила нас с дочкой на улице…

Ольга поймала взгляд Мирошкина и сияла глазами, словно хотела ему сказать, как радуется, что не ошиблась в своей соседке. Вот, мол, какая порядочная и добрая женщина, и что, возможно, они приехали сюда напрасно.

– Хорошо, мы проверим. – Мирошкин что-то пометил в своем блокноте. – Однако я не понял. Вот вы говорите, что вы развелись со своим мужем… Чем он занимался, кем был по профессии?

– Почему это «был»? У него было много профессий. Он и сварщик хороший, и каменщик, и электрик. У него вообще золотые руки.

– То есть он вполне мог себе найти применение и здесь, у себя на родине, в Аткарске, так?

– Так-то оно так, да только кто же откажется поменять Аткарск на Саратов, когда есть такая возможность?

– Но он мог бы поехать один, а мать бы осталась здесь, с вами…

– Говорю же, она поступила великодушно… Она уехала, увезла сына, позволив мне таким образом устраивать свою судьбу. Понимаете?

– С трудом. Ну ладно. Теперь расскажите мне о вашем бывшем муже. Какой он был характером…

– Вы снова говорите о нем в прошедшем времени… Почему? С ним что-то случилось? Он умер? Его убили?

– Ну, почему так мрачно. Ничего такого я не собирался вам говорить. Просто мне бы хотелось встретиться с ним и задать несколько вопросов, вот и все.

– Ну и слава богу, – Катя быстро, машинально перекрестилась. – А то я уж подумала. Ну что я могу рассказать о Юре? Спокойный…

Тут она запнулась.

– Понимаете, он был слишком спокойный. Невозмутимый. Приходил с работы домой, садился перед телевизором и все. Больше его ничего не интересовало. Никогда не спросит, как у меня дела, не поиграет с дочкой. Необщительный, неразговорчивый, никакой… В выходные из дома не вытащишь. А уж про поездку в Саратов и говорить не приходилось. Словом, жизнь была скучная, одна работа да дом, работа да дом… Не то что Федя… Он у меня на аккордеоне играет и вообще любит праздники устраивать. Я только с ним по-настоящему и начала жить! Он мне так и говорит: «Катя, жизнь дана человеку для радости…» Вот такие дела.

– Скажите, а что Юра, он был здоров?

– Как бык. И никогда к врачам не обращался. Даже насморка не бывало. Вот такой человек.

– А с психикой?

– Те, кто его не знал, могли бы подумать, что он какой-то заторможенный. Но я-то знаю, что у него просто темперамент такой, флегма, понимаете?

– Вы не замечали у него каких-либо сексуальных отклонений?

– Что-о? – Катя, теребившая до этого край скатерти, замерла и посмотрела на Мирошкина с недоумением. – Что вы имеете в виду?

– Понимаете, у нас есть фотоборот человека, которого подозревают в том, что он насилует и убивает женщин… Так вот, этот портрет очень подходит по описанию к вашему бывшему мужу.

– А… Ну, тогда ясно, зачем вы приехали ко мне… – Катя сразу замкнулась в себе, и лицо ее приняло такое выражение, словно ее оскорбили до глубины души. – Нет, никаких отклонений у него не было. Говорю же, он был здоров, как бык. И одновременно не очень-то настойчив в своих желаниях, если можно так выразиться. Есть жена под боком – хорошо, нет – еще лучше, отвернется и спит как убитый. Больше мне вам сказать нечего. А то, что его лицо похоже на лицо маньяка… Так пусть те, кто помогал вам составить этот фоторобот, подумают хорошенько перед тем, как делать разные глупости… Вы своим приходом испугали меня, разволновали, я уж думала, что у нас в семье несчастье… Я вам все как на духу выложила, а у вас вон оно что на уме…

– Да вы не обижайтесь, у нас работа такая, – неожиданно для себя сказала Ольга, чтобы поддержать Сергея. – Мы все проверяем.

– А при чем здесь тогда моя свекровь?

– Скажите, может, здесь у вас в Аткарске есть кто-нибудь, кто хорошо знал вашего бывшего мужа? Друзья, приятели?

– А это еще зачем?

– Может, кто-то из них знает, где находится сейчас Юрий?

– Лучше, чем его мать, вам все равно никто не скажет…

– Мы уже спрашивали ее, она сказала, что он проживает с семьей в Аткарске. Поэтому мы и приехали к вам.

– Узнаю свою свекровь… Она такая. Не любит выносить сор из избы. Хочет, чтобы все думали, будто в нашей семье все благополучно. Она и про наш развод до последнего никому не рассказывала. Она расстроилась страшно, когда узнала, что мы расстаемся. Все пыталась нас помирить. Плакала… Вы расспросите ее еще разок, хорошенько. Она-то точно знает, где живет ее сын.

– Скажите, может, у нее здесь остались подруги?

– Остались, конечно. Лидию Александровну здесь все уважали, ценили. Она работала на крупном мебельном предприятии, бухгалтером. Честная и неподкупная, очень хорошая женщина. Она мне вообще как мать.

– Вы можете назвать мне хотя бы несколько фамилий?

– Конечно! Панина тетя Алла, Анищенко тетя Тома… Если хотите, я вам сейчас и телефоны их дам, у меня все сохранились в старой записной книжке.

– Вот спасибо. А может, у вас сохранились старые семейные фотографии, где вы, ваш бывший муж, свекровь?

– Конечно! У нас же была нормальная семья… Все сохранилось, я не из тех, кто рвет фотографии… Вот если бы Юра пил или открыто гулял, тогда, может, и порвала бы… А так… просто не сложились у нас с ним отношения. В сущности, он хороший человек, просто про таких говорят «тюха-матюха»… Не то что мой Федя…

– Мы возьмем несколько, а потом вернем через вашу свекровь, хорошо?

Они провели в Аткарске несколько часов, встречались с некоторыми людьми, кто знал и помнил Наполову Лидию Александровну и ее сына Юрия. Наводил справки об этой семье Сергей и у участкового. Все, о чем говорила сноха Наполовой, подтвердилось. Все, как один, утверждали, что Наполовой повезло, что ей досталась по наследству квартира в Саратове, вот туда мать с сыном и уехали пять лет тому назад, когда внучке Наполовой было всего несколько месяцев. И где именно сейчас проживает Наполов Юрий, никто толком не знает. Кто говорил, что он подался в Москву, а кто-то утверждал, что он живет в Саратове, что женился и уже завел детей.

Пообедать заехали в местный ресторан «Аткара», где им предложили борщ и жареных лещей.

– Устала, Оля? – спросил Сергей, когда они наконец сели за столик и расслабились в ожидании заказа.

– Да нет, не устала… Хотя такое количество людей, и со всеми надо поговорить, правильно задать вопросы… Вроде бы все ясно – уехала женщина, с сыном, продолжает поддерживать отношения со снохой и внучкой… Что еще надо? И все-таки мне почему-то стало как-то тревожно на душе. В чем дело, объяснить не могу.

– Смотри. Ты сказала, что знаешь Наполову давно, так? Но насколько давно, можешь припомнить?

– Знаешь, я поселилась в этом доме, в котором сейчас живу, почти десять лет тому назад. И вот тогда уже, как мне кажется, Наполова жила там. Но тогда мы с ней еще не дружили, да и она, вероятно, не была пенсионеркой… То есть я видела ее редко и вообще не интересовалась ею. По-настоящему мы сблизились с ней, когда у меня произошла эта история с Вадимом… – И тут Ольга снова покраснела. Сергей заметил, что она краснеет в основном в тех случаях, когда речь идет о ее личной жизни. Словно она стыдится ее.

– Наверное, она подбадривала тебя, да? Вы с ней подолгу беседовали по-женски, по-соседски?

– Да…

– Скажи, ты говорила с ней когда-нибудь о том, что мечтаешь о ребенке?

– Да, конечно! Много раз! Я очень жалела, что, встречаясь с Вадимом, не забеременела… Но я же хотела, чтобы у меня было по-людски, со свадьбой… Чтобы у ребенка отец был. Но Бог, Он видит все, не дал нам ребенка… И это хорошо. Зато теперь у меня все впереди, и я никак не связана с Вадимом… У него своя жизнь…

Сергей положил на стол две фотографии, на которых была изображена супружеская пара – Катя и Юрий, рядом – составленный секретаршей Аленькой, Викой, фоторобот предполагаемого преступника.

– У Юрия такое невыразительное лицо… Вроде бы похож… и не похож… – сказала Ольга. – Да и зовут его не Женя.

– Назваться-то он мог как угодно. Паспорт свой, как ты понимаешь, он не показывал. Посмотрим.

Ольга продолжала внимательно рассматривать снимки. Сергей, между тем, продолжал размышлять вслух:

– А что, если, к примеру, произошло следующее. Вот живет мать, которая до смерти любит своего сына. Он женится, и тут оказывается, что у него не может быть детей. И тогда она сама намекает своей снохе, чтобы она нашла кого-то, от кого можно забеременеть… И Катя начинает встречаться, предположим, со своим одноклассником, Федором… Беременеет от него, говорит об этом своей свекрови, и та обещает ей молчать… Рождается дочка, и Юрий думает, что это его ребенок. И живет себе дальше, как может. Но отношения супругов не складываются, они разводятся, мать и сын уезжают в Саратов, Катя остается с дочкой и со своим любимым Федей в Аткарске, живут в квартире Наполовой. Лидия Александровна продолжает их любить, высылает им посылки, а может, и деньги… Между тем, ее сын никак не может найти свое счастье, он одинок… Возможно, что он увидел тебя и влюбился, рассказал об этом матери. Если он по характеру, как выразилась Катя, «тюха-матюха» и не может подойти к тебе и рассказать о своих чувствах, то ему не остается ничего другого, как страдать. Мать, видя страдания своего единственного сына, решает помочь ему, а заодно и тебе… Да-да, не удивляйся… Она видит, что ты тоже страдаешь от одиночества, что мечтаешь о детях. Вот она и придумывает этот ход… с кефиром. Рассказывает сыну о том, что ты его тоже любишь, но страшно стесняешься…

– Сергей, что ты такое говоришь?

– Да я просто рассуждаю… Не принимай близко к сердцу. Просто говорю то, что в голову лезет. На самом деле просто умираю с голода! Ну?! Улыбнись. Я и сам понимаю, что несу бред, тем более что это можно было бы предположить, если бы не было убийств Гороховой и Аленькой…

– Значит, ты все-таки уверен, что этот насильник был со мной знаком?

– Уверен! Знаком и влюблен. Но ты почему-то никак не можешь вспомнить, кто мог бы быть в тебя влюбленным. Ты пойми, этот человек мог быть не только с работы или жить рядом с тобой. Он мог видеть тебя просто на улице. Мог преследовать тебя, идти за тобой по пятам…

– Но я ничего такого не припоминаю. Я же не слепая, я бы заметила. А ты, однако, фантазер! Такое придумать! Будто бы у Наполовой есть сын и он влюблен в меня!

– Ну, положим, то, что у нее есть сын, я не придумал. Он у нее действительно есть, и она это почему-то скрывает.

– Да нет, она не скрывает, что он у нее есть, другое дело, что она не хочет признаваться в том, что он давно развелся со своей женой и живет отдельно…

– Почему? Зачем это ей нужно?

– Понятия не имею…

Официантка, полная женщина, обтянутая шерстяным черным платьем-джерси, поставила перед ними по большой чашке с дымящимся борщом.

– Сто лет не ел борща! А ты?

ГЛАВА 25

– Знаешь, так уже хочется выйти из дома, подышать свежим воздухом, но я не могу, Вера, понимаешь?

Светлана Баксанова готовила себе зеленый салат и разговаривала с Верой Дмитриевой по телефону.

– Да, забыла тебе сказать. Купила же себе наушники для телефона, и вот теперь у меня руки совершенно свободны… Конечно, надо еще к ним привыкнуть… Да, жаль, что мы не можем встретиться, живем в каких-то экстремальных условиях… Но, Вера, я же права, я же была права с самого начала, когда предположила, что этот идиот действует по списку! И во всем этом виновата Лилька, только она одна. Спрашивается, зачем она повелась на этого юродивого, зачем притащила в дом, слушала его развесив уши, а потом прогнала, как паршивого пса… Я знаешь, что думаю? Неправильно все это. Что? Да то, что он все равно человек. И раз уж она привечала его, раз приблизила к себе, значит, он был ей интересен и, что тоже немаловажно, полезен, нужен. Я так поняла, что она находилась тогда в жуткой депрессии, когда ее бросил Игорь, и тут как раз и нарисовался этот парень. Отвлек ее. Не думаю, что он выглядел как-то уж особенно по-идиотски, раз она встречалась с ним, слушала его стихи или что-то там еще… словом, не дебил. А ты его случайно не видела? И я тоже. Так что теперь будем делать? Мне уже сто раз звонили с работы, говорят, что засиделась я на больничном, что пора и честь знать. Ты знаешь, я туда не из-за денег хожу, а так, нравится мне это дело, я вообще танцевать люблю. К тому же это приятно, когда на тебя смотрят, восхищаются… Пока еще не старая, говорю я себе, пока не старая, пока тело служит мне верой и правдой. И будет очень жаль, согласись, если этот упырь, мать его, нападет где-нибудь исподтишка, вырубит этим, как там его, электрошокером, что ли… Изнасилует! Вот как представлю себе, что Любашу и Ирочку насилует этот изверг, урод… Странное дело, Вера, вот когда думаю о том парне, о котором нам рассказывала Лиля, то представляю себе одного человека, а когда говорю о маньяке, насилующем и убивающем моих подруг, то представляется совершенно другой человек… Знаешь, такой противный, мрачный, пускающий слюни… Брррр… Представляешь, как от него должно пахнуть?! Подожди, Вера, кто-то звонит в дверь… Представляешь, а вдруг это он? Что? Нет, пускаю только тех, кого знаю в лицо. Ладно, потом перезвоню или ты позвони. Смотри, сама никому не открывай!

Она отключила телефон, еще не привыкнув к тому, что его можно не отключая носить в кармане и продолжать разговаривать.

Запахнула халат и подошла к двери. Заглянула в глазок. Никого. Однако звонок повторился. Она видела лишь кусок лестничной клетки с коричневой стеной и черно-белой плиткой пола.

– Кто там?

Молчание. И снова звонок. Бьющий по нервам, пугающий.

Мысль, как лед, обожгла: маньяк? Неужели он мог вот так запросто прийти по адресу и позвонить в дверь? В надежде, что она откроет, чтобы последовать за своими подругами в вечность?

– Кто вы и что вам от меня надо? – Она подошла вплотную к двери и, дрожа всем телом, продолжала рассматривать пустую лестничную клетку – черно-белую, шахматно-пугающую.

Подумалось вдруг, что как-то так все сложилось, что до сих пор (с того момента, как она приняла решение отсидеться дома) к ней никто не пришел. Ни один из друзей или любовников. Словно и они, оповещенные дьявольским телеграфом, решили переждать опасное время, по сути, бросив ее на произвол судьбы. А ведь еще недавно все они, эти странные, с необъяснимыми поступками мужчины, звонили ей, наперебой приглашая в рестораны или круизы, посылали коробки с пирожными или свежими дорогими фруктами… Куда все подевались?

Возможно, ее долгое отсутствие в кабаре было расценено ими как вынужденное в связи с болезнью? Но прежде, когда она имела несчастье заболеть, ее заваливали подарками и цветами, лекарствами и книгами. Что же изменилось?

– Так чего вы спрятались?

Спросив, она сразу же пожалела об этом, как пожалела вообще о том, что вступила в односторонние переговоры с невидимкой. Прежде она так себя не вела. Знала себе цену. А теперь, как бракованная, опасная и брошенная всеми, сгорает от любопытства – кто же это там, за дверью? Неужели хочет взглянуть на этого маньяка? В лицо самой смерти?

Она отпрянула от двери, вернулась на кухню, включила кофеварку. Тишина давила, тревожила. Когда в кухне распространился аромат кофе, стало как-то легче, не так страшно. Она снова позвонила Вере. Та тотчас откликнулась.

– Вера, ты как?

Она сказала, что встревожена, не может найти себе покоя. Потом спросила, кто звонил в дверь, кто пришел. Вернее, кто посмел прийти.

– Вот-вот, Верочка, зришь в самый корень. Я тоже хотела тебя спросить как раз на эту тему. Знаешь, куда-то подевались все мои поклонники. И даже любовники. Словно им кто-то сказал, что я уехала, улетела или… вообще умерла. Да, вот такой у меня мрачный юмор. А что делать, когда вокруг убивают близких подруг. Вот я и хотела тебя спросить: куда они все подевались, я имею в виду, мужики? Сговорились, испугавшись моей причастности ко всем этим трагедиям? Неужели это возможно? Ну, вот. И я о том же. Почему же они даже не звонят? Совпадение… Что ж, может быть. Хотя все они – люди непростые, и у них есть связи. Скорее всего, они в курсе того, что происходит в городе, всех этих убийств… И почему-то связали и мое имя с этими убийствами. Словно сидят себе где-нибудь и дожидаются новой информации о маньяке, мол, убьют Светочку Баксанову или нет. Вера, что происходит?

Вера снова спросила, кто же все-таки к ней приходил.

– Не знаю… Молчат за дверью…

В дверь снова позвонили. Уже не отключая телефона, в наушниках зачем-то, словно для того, чтобы вести переговоры с поклонником, ей могут понадобиться руки, Светлана подошла к двери.

– Кто там? – спросила она в надежде увидеть в глазок знакомое лицо, увидеть человека, который скрасил бы ее одиночество и подбодрил ее, успокоил. Любви в ее жизни не было уже давно, а потому рассчитывать на нежные чувства человека, с которым ее связывали бы теплые человеческие и любовные чувства, не приходилось.

И тут вместо ответа в обзоре возник большой букет поздних бело-розовых хризантем. Нехорошая мысль, что букет самый дешевый, а это значит, что ее поклонник беден, проскользнула холодной змеей. Она и сама не поняла, когда, в какой момент своей жизни цинизм заменил ей объективную, здравую оценку людей и событий. Быть может, в тот момент, когда Игорь с присущим ему природным цинизмом объяснил ей на пальцах, что такое хорошо в жизни, а что плохо. И что все следует мерить деньгами, тогда будет легче жить. И страданий будет меньше, как ни крути.

Вера в телефоне тоже замерла, словно услышала звонок, и, пробормотав «ладно, потом», тактично сбросила вызов.

Следующая порция настойчивых звонков озадачила Светлану. И в тот момент, когда возникла ясная, как солнечный луч, мысль о том, что ей надо срочно позвонить Глафире Кифер и рассказать об этом странном визите поклонника с дешевыми хризантемами (а что, если это маньяк, и тогда его схватят, и все, история будет закончена, а его посадят, и надолго!), она услышала, как на лестнице кто-то плачет…

ГЛАВА 26

Вернувшись из Аткарска, Мирошкин сначала отвез Ольгу к Лизе, затем, созвонившись с Глафирой, отправился по адресу, где проживала Лиля Самарцева. И вот тогда-то ему позвонили и сообщили, что обнаружены трупы еще двух женщин – Катерины Ратмановой и Натальи Охотниковой… Их тела обнаружили снова на том же месте – возле крыльца салона. И это при том, что там был выставлен пост милиции!!!

Когда он увидел Глашу, то по ее взгляду и заплаканным глазам понял, что она уже все знает.

– Сережа, думаю это мое последнее дело. Это ужас какой-то! И маньяк этот… Он вовсе не маньяк, а очень опытный и умный преступник! Он словно издевается над нами!

Глаша нервничала, не находила себе места, и пока они поднимались, не расставалась с телефоном – все пыталась дозвониться до Самарцевой.

– Ты зачем звонишь? – удивился Сергей. – Мы же уже пришли! Может, все-таки лучше позвонить в дверь?

– Может, оно и лучше… – голос у Глафиры дрожал. – Но ты пойми…

– Боишься, что ли?

– Я же не ты. Я всего лишь помощник адвоката… Я могу говорить о трупах, могу вычислять убийцу, но вот так, чтобы войти в квартиру и увидеть… Уф…

– Думаешь, она мертва?

– Сережа!

– Хорошо, я сам позвоню и войду первый.

– Это если тебе откроют…

Так они стояли, перешептываясь, пока дверь не распахнулась и они не увидели пышнотелую женщину с уложенными наверх волосами, румяную, но с очень сердитым лицом. Глафира прямо обомлела. Ну, никак не ожидала она увидеть в квартире с предполагаемым трупом Лили Самарцевой такую вот источающую здоровье мадам.

– Вы кто? – строго спросила женщина, оглядывая растерявшихся Мирошкина и Глафиру с головы до ног.

Глафира потянула носом и уловила запах алкоголя.

– Вы извините, может, мы что-то перепутали… Лиля Самарцева здесь живет?

– Ну, здесь, и что? А вы ей кем приходитесь?

– Мы из прокуратуры, – сказал Сергей.

– Из прокуратуры? Господи, с ней что-нибудь случилось? Проходите, пожалуйста! Вы уж извините, что я вас так встретила… Знаете, хотят тут всякие… Нет, я не к тому, что я так на вас подумала, просто испугалась… так что с Лилечкой? Вы проходите сюда, вот сюда…

Глафира хотела войти в кухню, где краем глаза увидела накрытый, с красивыми бутылками и закусками, стол, а за ним – женщину с такими же, как и у дамы, открывшей дверь, румяными яблочными щеками. «…Валентина и Тамара. Повариха и служанка… Он не знал, что в квартире еще две женщины… Валентина и Тамара», – вспомнила Глафира свой недавний разговор с Баксановой, та рассказывала, как эти две женщины, обслуживающие Лилю Самарцеву, помогли ей избавиться от напавшего на нее маньяка. Как говорил известный герой Машкова, «картина маслом»: две кумушки, повариха и домработница, в отсутствие своей хозяйки наслаждаются жизнью, пируют! Выпивают, закусывают. Конечно, в кухню гостей не пригласят, только под пытками. Зачем посторонним, да еще и из прокуратуры, знать, чем потчуют себя дамочки. Икорка, семужка, свининка…

Гостей усадили за огромный, сверкающий красным деревом стол в гостиной.

– Так что с Лилечкой? – спросила женщина.

– Это мы вас хотим спросить… Как вас там… Тамара или Валентина? – ухмыльнулась Глафира. Ее предчувствие беды улетучилось, едва она увидела эту подвыпившую мадам.

– Меня зовут Валентина… А она, Лиля… того, с женихом укатила в санаторий… Очень хороший санаторий. Телефон отключила, как мы ей посоветовали…

В комнату тихо вошла вторая кумушка.

– Вот, Тамарочка, это люди из прокуратуры, спрашивают, где Лиля.

– Здравствуйте. – Тамара, очень опрятная, в белом передничке женщина с аккуратными кудельками на круглой голове, осторожно присела на край стула. – Лиля отдыхать уехала. А что, что-нибудь случилось?

– Дело в том, что ее знакомый, имени которого мы не знаем, вполне вероятно, охотится за ней… – начал Сергей, но его тут же перебила Тамара:

– Это Женька, что ли? Вот идиот! Говорили мы с Валей…

– Говорили, так она никого не слушает… Пригрела змею на груди…

– Видно же было, что он больной. Ну и что, что он напоминал ей ее бывшего? Она что, слепая совсем была, когда привела его в свой дом в первый раз?

– Конечно, парень влюбился…

– Да и как не влюбиться в нашу красотку? К тому же, как вы понимаете, она не бедная. Мы же говорили ей, что он и ограбить ее может. Он – нищий!

– Так, стоп! – Мирошкин даже хлопнул по столу. – Давайте по порядку. Как звали этого парня? Кто он?

– Женя. Фамилию мы не знаем. Вроде поэт. Бедный. Вечно голодный и какой-то неприбранный. Волосы у него еще такие…

– У него себорея, Лиля говорила. Она сама ему даже шампуни покупала. Дорогие… Но это не помогало.

– Понимаете, она очень добрая. А когда ее бывший бросил, она чуть руки на себя не наложила, а этот Женя вроде как спас ее, привел в кафе, напоил чаем или чем там… Словом, помог ей, она могла в этом парке простыть, подхватить воспаление легких и умереть…

Теперь Сергей уже их не перебивал. Они с Глафирой ловили каждое произнесенное женщинами слово. В сущности, все, что женщины говорили, полностью совпало с рассказом Светланы Баксановой о Лиле и ее ухажере.

– Кто-нибудь знает, в каком именно санатории ваша Лиля? – спросила Глаша.

– Нет, никто. Даже мы не знаем. Но это можно узнать…

– В смысле?

– Она оставила нам номер телефона своего жениха…

– Что за жених?

– Григорий Денисов, брат того самого Игоря Денисова, известного бизнесмена, который и бросил нашу Лилечку, связался с какой-то прохиндейкой французской, да и смылся за границу…

– Он был женат, но ради нашей Лилечки уже подал на развод… Раньше-то у них отношения были не очень, она тоже плакала по ночам, расстраивалась, что встречается с женатым мужчиной… Иногда прямо-таки ненавидела его… А потом, после того как она дала от ворот поворот этому Жене, так сразу изменила свое отношение к Грише…

– А я вот думаю, что она забеременела…

– Вы телефончик его дайте, – сказал Мирошкин.

Он позвонил Денисову, тот быстро откликнулся. Сергей, представившись, задал ему всего несколько вопросов, и тот спокойно объяснил ему, что он в курсе того, что происходит в городе, что ему сама Лиля все рассказала, а ей не так давно дозвонилась Светлана, ее подруга… Они не в санатории, а живут на частной даче, и что они благодарны прокуратуре за такую заботу. Нет, нового номера телефона Жени она не знает. А старый – не отвечает.

Сергей, стараясь не обращать внимания на иронию Денисова, понял главное:

– Лиля жива, а это самое важное. Пойдем, Глафира…

– Но ведь она могла бы помочь нам составить его портрет!

– А мы на что? – спросила Валентина.

– Да, и мы тоже можем… А что случилось-то?

– Ваш Женя – очень опасный преступник, уважаемые дамы. Вот, взгляните… – Мирошкин положил перед ними фоторобот, составленный Викторией, секретаршей Ирины Аленькой.

– Да. Это он.

– Точно он…

«Что и требовалось доказать, – подумал Сергей. – Вот только как его на самом деле звать? Юрий или Евгений?..»

Мысли об Ольге мешали ему сосредоточиться на своем блокноте, в котором было все – и списки жертв, и подозреваемых, намеченные дела, встречи, линии расследования, многочисленные версии. Он долгое время изучал их, морща лоб, пил кофе, курил и все думал и думал, где ему искать этого проклятого «поэта», маньяка по имени Женя.

Городской психоневрологический диспансер сработал проворно, и вот сейчас перед Сергеем на столе лежал ответ на его запрос: никого с приметами «поэта» местные психиатры назвать не могли. Случались у них, конечно, среди пациентов люди, склонные к писательству и стихоплетству, но ни один из них никогда не смог бы всерьез заинтересовать серьезного издателя какой-нибудь идеей – у них на лицах темнела печать душевной болезни, и обмануться было просто невозможно. К тому же ни у кого из них не наблюдались отклонения в сексуальную сторону, никто не был замечен в насилии. Большинство из них были клинические импотенты. Конечно, имелось множество пациентов, сексуально озабоченных, но ни один из них не увлекался литературой, компьютером и, что самое важное, не был отягчен интеллектом в принципе. И уж, безусловно, никого из этих больных, которые годами наблюдались у своих психиатров, не интересовал социальный вопрос, и такие чувства, как зависть или обида по отношению к состоятельной женщине, отсутствовали. Получалось, что этот Женя был не совсем больной и что мания (какая именно, специалисты ответить пока что затруднялись) проявлялась лишь время от времени, и что в обычной жизни он мог быть обыкновенным работящим парнем, может, даже и женатым. Даже скорее всего женатым. И что многое из того, что он совершал во время своих кризисов, он потом благополучно забывал или, возможно даже, узнав от своих близких о том, что именно он совершил, испытывал чувство, похожее на угрызения совести. Диагноз сложный, и поведение такого человека просто непредсказуемо.

Вопрос, который мучил Сергея с самого начала, – почему убийца выбрал именно тихую улицу Яблочкова, небольшую площадку возле крыльца салона Султановой, – так и не прояснился. На месте происшествия был выставлен пост, но ничего подозрительного так выявлено и не было. В самом магазине Султановой дежурил человек, наблюдение велось и за Артистическим кафе. Даже в ресторане «Ностальжи» можно было увидеть людей из милиции, переодетых в штатское.

Были опрошены все жители дома на улице Яблочкова, но никто ничего существенного не рассказал, никто ничего не знал и не видел. Были исследованы автомобили жильцов этого дома на предмет улик, но и эта работа также не принесла результатов.

Зато, благодаря стараниям Глафиры, Мирошкин поверил сам, и ему удалось убедить свое руководство в том, что маньяк действовал все-таки по списку, соответствующему кругу знакомых Лили Самарцевой, время от времени собирающихся одним и тем же составом у Любы Гороховой. А потому вывод относительно салона Султановой напрашивался сам собой – для маньяка это было просто знаковое место, не более. И что самой Султановой ничего не грозит. Хотя хозяйка салона после всех убийств и обнаруженных рядом с ее магазином трупов предпочла улететь подальше от проклятого места, от страхов, от надвигающихся холодов и зимы она махнула аж в Новую Зеландию!!!

– Я тоже хочу в Новую Зеландию, – Мирошкин отшвырнул от себя ручку, которая отказывалась писать, откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул.

Он только что проводил подругу убитой Ирины Аленькой – Наталью Розову. Рыдала, просто закатывалась, захлебывалась в плаче, убивалась по своей подруге и все твердила, что подруга была Аленькая, а она вот – Розова, что их общие друзья всегда подшучивали по этому поводу, мол, куда Розова, туда и Аленькая… Что Ирина была чудесным человеком, не снобом и что ее убили незаслуженно, что она никогда и никому не причиняла зла, что она была ангелом. А то, что ей так не повезло в личной жизни и она встретила на своем пути человека, не чистого на руку, так это не ее вина. В сущности, многие женщины помогают своим возлюбленным проворачивать какие-то финансовые махинации, «отмывать» деньги, и все такое. И что Ирина не сразу пошла на это, что ее долго уговаривали, а уж когда поняла, что она просто должна это сделать, то выбрала этот нелегкий издательский путь…

Мирошкин с трудом от нее отделался. И вообще, тема Аленькой была закрыта: ему еще утром позвонили и доложили, что у любовника издательши, судмедэксперта по имени Никита, имеется железное алиби, что он на момент убийства Аленькой работал, и тому есть свидетели – студенты-медики, целая группа.

Беседовал он на днях и с Валентиной Конобеевой и сам лично убедился в том, что она – тоже замечательная, добрая женщина и что вряд ли наняла бы человека, так жестоко расправившегося с ее хозяйкой… И в Михайлово тоже все так считают.

Допрашивал и Василису Иванову, надеясь узнать что-нибудь новое о Любови Гороховой, но долго общаться с ней не смог – понял, что она где-то в глубине души даже рада тому обстоятельству, что Гороховой уже нет в живых. Но это неприязнь уже на чисто женском уровне… И она, Василиса, тоже не имеет к этим убийствам никакого отношения.

Он сам лично беседовал с продавщицами из супермаркета, расположенного рядом с домом Ольги Болотниковой. Показывая им ее фотографию, он задавал один и тот же вопрос, не помнит ли кто из них, что обычно покупала в их магазине эта покупательница? И две девушки ответили, что она чаще других покупала биоактивный кефир. Из чего они сделали вывод, что у нее не в порядке желудок, поскольку вряд ли такая стройная девушка нуждалась в строгой кисломолочной диете…

Помощники Мирошкина побывали в Артистическом кафе на улице Яблочкова, показали фотографию Ирины Аленькой, спросили, не видели ли они эту женщину. Официантка сказала, что видела эту женщину несколько дней тому назад, она заходила в кафе, ждала кого-то, потом ей позвонили, и она вышла на улицу и больше уже не возвращалась. А потом, через сутки, им стало известно, что ее убили неподалеку от этого кафе, возле мехового салона… Но спутника ее они так и не увидели. И криков тоже не слышали.

Слесаря ЖЭКа, о котором говорила Лидия Наполова, Андрея, тоже проверили. За пару дней до первого убийства он уехал в Балашов к своей матери. Связались с УВД Балашова – он на самом деле всю последнюю неделю провел в своем родительском доме, ремонтировал крышу и заколол двух поросят. То есть алиби железное.

Глаша в эти дни потрясла Сергея своей работоспособностью, энергией. И пусть многое из того, что она сделала, было лишним, все равно она была умницей и здорово ему помогала. Получается, работала за двоих – за себя и Лизу. Это же надо было догадаться взять окурок, брошенный Вадимом Савельевым, чтобы отдать его Сергею с тем, чтобы сделали анализ ДНК. Правда, когда стало известно, что его ДНК не совпадает с ДНК насильника и убийцы, ему, Мирошкину, позвонили и упрекнули в излишней расточительности государственных средств, мол, с какой стати исследуют окурок никому не известного Савельева, так можно произвести анализ ДНК всего мужского населения города… Словом, попрекнули. Обидели. И что теперь? Да ничего. Надо не обращать внимания и работать дальше. Мало ли, кто чего скажет, упрекнет…

А как бы они там, наверху, запели, если бы выяснилось, что ДНК Савельева и ДНК маньяка совпадают? Вот тогда бы этот окурок привел к убийце… ДНК… Экспертизы… Все жертвы, если верить экспертизам, были сначала приведены в бессознательное состояние при помощи электрошокера. А это значит, что преступник засовывал жертву в машину и увозил туда, где уже насиловал и душил женщину, а потом так же, на машине, привозил почему-то именно на улицу Яблочкова…

Про машину Мирошкин догадался уже сам, вернее, просто понял, что иначе, без машины, план преступника бы не удался.

Так сложилось, что у него за целый день не выдалось ни одной свободной минутки, чтобы позвонить Ольге. Сергей вертел в руках уже третью ручку (две уже улетели в неизвестном направлении) и, удивительное дело, словно слышал голос ее бывшего владельца, оставившего ее здесь, на этом столе, – Ратманова Валерия Федоровича. Вдовца с безумными глазами. Он полчаса тому назад ушел, но в кабинете до сих пор пахло его крепкими духами и виски, которым он уже успел набраться по самые уши.

Ратманов показался Сергею, которому пришлось допрашивать его сразу после смерти жены, Кати, матери его троих маленьких детей, просто невменяемым. Он плакал и пытался шутить одновременно.

Сергей знал этого толстокожего и жесткого человека, ну просто непробиваемого, циничного. Знал и о его похождениях, особенно о том давнишнем, нашумевшем здесь, в этих стенах, деле, когда открылось, что Ратманов и два его друга удерживали на даче двух школьниц… Сергей знал, что только очень большие деньги помогли этим трем негодяям остаться на свободе. Знал и то, что его жена Катя, пока шло следствие, жила с детьми у своих родителей в Крыму… И даже после того, как всему городу стало известно, что представляет собой Ратманов, жена не бросила его, а вернулась с детьми и продолжала с ним жить. И никто не знал, чего ей это стоило.

И вот теперь ее убили. Это сделал какой-то грязный подонок. Но перед этим изнасиловал. Интересно, если бы он узнал, что у нее трое маленьких детей?

– Катя… Знаете, ее нет… – нервно похохатывал, вращая огромными страшными глазами Ратманов. Он сидел в распахнутом дорогом плаще, и от него сильно пахло виски. – Катюшу мою убили… Но этого не может быть. Просто не может быть. Она просто поехала к своей матери в Крым… Вот и все! Она еще вернется!

Понятное дело, что разговора с мужем жертвы не получилось. Ратманов сумел сообщить только номера телефонов подруг жены и ушел, оставив ручку и все тот же стойкий алкогольный запах, смешанный с запахом сигарет. И дорогого парфюма. Сергей даже представил себе, как и завтра, проснувшись и поняв, что он остался один, без жены, Ратманов вряд ли изменит своим привычкам, а потому, приняв душ, обрызгает себя духами.

Мирошкин собрался было уже уйти, как ему позвонили и сказали, что к нему просится посетительница. Он вздохнул. Похоже, кто-то там, наверху, не хочет, чтобы он сегодня увидел Ольгу. А ведь она наверняка ждет, прислушивается к звонкам, нервничает. Но тогда почему не звонит сама? Боится, что помешает?

В кабинет постучались.

– Да, войдите!

Он ждал Лилю Самарцеву с ее женихом. Сначала он сам хотел поехать к ним за город, но поскольку они отказались называть место, где прятались от маньяка, он по телефону предложил ее жениху Григорию Денисову привезти Лилю в прокуратуру, чтобы она смогла дать точный психологический портрет своего знакомого по имени Женя. По описаниям Тамары и Валентины, Лиля была высокой стройной девушкой, с длинными волосами.

В кабинет же вошла девушка низенькая, коренастая, с короткой стрижкой и заплаканными глазами.

– Вы Мирошкин? – спросила она и сморщилась, словно от боли.

– Ну, я. А вы по какому делу будете, барышня?

– По убийству моей подруги – Наташи Охотниковой.

– Вот как? Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь. Как вас зовут?

– Светлана Борисова.

– Вы можете пролить свет на ее убийство? – спросил он без особого энтузиазма.

– Вы понимаете… Вернее, нет, не так… – Она схватилась за голову. – Не знаю даже, как объяснить, чтобы вы поняли. Она хотела этого, вот.

– Чего? Чтобы ее изнасиловали или убили?

– Думаю, что вы ничего не знаете о Наташе… Я постараюсь объяснить просто. Она была не такая, как все. После того как погиб ее сын, она стала искать в жизни удовольствия… Много удовольствий. У нее были деньги, и она просто погрузилась в удовольствия. Тратила деньги, ублажала себя всеми известными способами. А я нужна была ей для того, чтобы наблюдать за ней, понимаете? Ей нужен был зритель и слушатель. Совершенно нейтральное лицо, неопасное и любящее ее. Я ее любила. Как человека, как несчастного человека, которому был нужен друг. Я помогала ей во всем. Окружила ее заботой, пыталась понять ее, разобраться в ее чувствах. Я жила исключительно ее интересами и знала о ней все. Понятное дело, что она мне давала деньги, я жила за ее счет. К тому же зачастую я пользовалась всеми благами, которыми пользовалась она. Мы с ней постоянно путешествовали. Пожалуй, единственное удовольствие, которого она так и не испытала до конца, был секс. Она не любила мужчин и не понимала, почему женщины сходят с ума от любви. Она любила вкусно покушать, любила дорогие машины, все красивое, драгоценности… Все такое понятное… А еще она поняла для себя, что только в контрасте и можно найти удовольствие…

– Например?

– Мне трудно говорить об этом, но для Наташи это было своего рода философией… Это как в жару бросаться в прохладные океанские волны. Как после жирного и сладкого торта пить горячий несладкий чай. Но это я так, грубо, понимаете? Из зимы мы с ней улетали в жаркое лето, на острова… Она везде искала контрасты, пыталась найти для себя какие-то новые удовольствия. Но я-то понимала, что она просто не знает, чем себя занять. Она потеряла вкус к жизни… Совсем. Играла сама с собой вот в такие сложные психологически игры… И доигралась.

– В смысле?

– За пару дней до смерти она сказала мне в шутку, что, похоже, стала девственницей, что у нее так давно никого не было, что она уже разучилась это делать… А еще… Еще купила пальто. Белое. Очень белое пальто. И главное – она была жива, понимаете? И вдруг – эти страшные контрасты… Первое – ее изнасиловали. Второе – ее белое пальто было просто вываляно в грязи… И третье – она сама умерла. Вот так.

– Какую страшную картину вы мне нарисовали… Пострашнее, чем я себе все это представлял… И к чему вы все это говорите?

– Понимаете, она как-то намекнула мне, что если бы у нее не было денег и ей предложили бы выбрать какой-нибудь вид бизнеса, то она организовала бы фирму «Исполнение желаний». Куда такие вот, как она (она, правда, так и сказала: такие ненормальные, как я), обращались бы для того, чтобы заказать исполнение желаний. Чтобы там работали люди, профессионалы, психологи и исполнители, способные встряхнуть таких пресыщенных жизнью или, наоборот, лишенных вкуса к жизни людей, довести их до такого состояния, чтобы они по-настоящему испугались, чтобы почувствовали себя на краю гибели, чтобы на этой грани оценить саму жизнь…

– Я не совсем понял…

– Да все очень просто. А что, если такая фирма уже существует? Что, если она уже заказала для себя эти контрасты? А они, эти так называемые профессионалы, переборщили?

– У вас есть кто-нибудь на примете, кто мог бы иметь отношение к подобного рода деятельности?

– Да нет у меня никого на примете. Просто и вы поймите меня. Когда я узнала о смерти Наташи, то я меньше всего думала о том, что с ней расправился обыкновенный маньяк. Подумала, что это убийство, возможно, заказное… Потом мысли плавно перетекли в воспоминания, вот я и вспомнила этот разговор о контрастах, о возможности открытия такой вот странной фирмы… Но если я отвлекла вас, и вам все это кажется бредом, то прошу вас извинить меня.

– Да нет, ничего такого я не думаю. Больше того, мне стало даже интересно… Нет, на самом деле, какая занимательная мысль! Правда, не новая. Я видел фильм с Майклом Дугласом…

– Да, я тоже видела, этот фильм называется «Игра». Но он хорошо заканчивается. А вот моей подруги не стало. Значит, я пришла к вам напрасно…

– Думаю, вы пришли не столько для того, чтобы озвучить свое воспоминание, сколько для того, чтобы с кем-то поговорить о Наташе.

– Да, вы правы… Я все время плачу. И не знаю, что я могу сделать, чтобы найти убийцу…

– К сожалению, ничего. Мы знаем, кто убил вашу подругу. И, надеюсь, скоро найдем. Ведь, кроме Наташи, убито еще несколько женщин…

– Да, об этом я тоже знаю.

– Но если вы в курсе, тогда я не совсем понимаю, почему вы не связали убийство вашей подруги с другими убийствами знакомых вам женщин? Ведь если вы жили, как вы сами сказали, ее жизнью, то должны были знать в лицо и Любовь Горохову, и Ирину Аленькую…

– Значит, все-таки список… – прошептала, глотая слезы, Светлана.

– Какой список? – спросил на всякий случай Сергей.

– Тот, о котором говорила Светлана, моя тезка, Света Баксанова. Она звонила Наташе, трубку брала я, потому что Наташа не хотела ни с кем разговаривать, понимаете, она время от времени погружалась, как она говорила, в омут… Своего рода депрессия.

– Во время своей депрессии она что обычно делала? Сидела дома или наоборот?

– Когда как. Но в этот раз наступило какое-то просветление, она попросила вывезти ее в город, я же была и ее водителем… Мы ходили по магазинам, Наташа купила белое пальто, я уже говорила. Оно кипенно-белое, роскошное… очень дорогое. Я хотела ей еще сказать, что на улице грязь, слякоть, да и скользко… То есть она может поскользнуться на своих каблучищах (она очень любила высокие каблуки), упасть и выпачкать пальто…

– Вы всегда ее сопровождали?

– Нет. Иногда она просила оставить ее одну.

– Ей никто не звонил в тот день?

– В тот день… – Светлана прикусила губу. – В тот день ей никто не звонил. Она сказала, что хочет прогуляться. Вот и все. Но так она поступала часто, и ничего подозрительно в этом ее желании пройтись одной по улице не было! Она надела на себя белое пальто… Я ей осторожно напомнила, что на улице грязь… Но она лишь отмахнулась от меня.

– Так, значит, она просто отправилась на прогулку, так?

– Так. И не вернулась вечером.

– А маршрут вы ее знали?

– Да. Она любила гулять по центральным улицам города, могла зайти в любое кафе, выпить кофе или съесть что-нибудь, как она выражалась, гадкое… То есть не домашнее. Чтобы потом, вернувшись, поесть домашней, чистой еды…

– Она была странной.

– Не то слово.

– А вас она не напрягала?

– Нет. Я понимала ее.

– Она оставила завещание?

– Да. Она была очень аккуратным человеком.

– И все завещала вам?

– Нет, не все, но многое, – ответила Светлана Борисова с достоинством, если не с вызовом. – Так что можете определить и меня в список подозреваемых…

– Хорошо, я подумаю над этим. Что-нибудь еще хотите сказать?

– По-моему, я и так рассказала вам слишком много, – она судорожно вздохнула, вероятно оценивая свой поступок, стоило ли ей вообще приходить сюда и рассказывать о странностях своей подруги-хозяйки.

– Спасибо, что пришли. Во всяком случае, теперь мы знаем, при каких обстоятельствах произошло убийство…

– Как это? И при каких же?

– Если вашей подруге никто не звонил и она ни с кем не договаривалась о встрече, как это было, скажем, с Ириной Аленькой, значит, преступник просто подкараулил ее где-нибудь неподалеку от ее дома, напал на нее, оглушил электрошокером…

В какой-то момент, осознав, что вместо того, чтобы задавать вопросы Борисовой, Сергей сам рассказывает ей что-то, рассуждает, делится информацией, он вежливо распрощался с ней и, быстро накинув куртку, вышел из кабинета.

Все остальное – завтра, сказал он сам себе. И к Баксановой заедет, и к Наполовой.

Ему просто необходимо встретиться с этой странной соседкой, чтобы выяснить все, что касается ее сына и их переезда в Саратов…

К дому Лизы он домчался за несколько минут, так спешил, так ему не терпелось увидеть Ольгу.

Дверь ему открыла Лиза. Они обменялись долгими взглядами заговорщиков, после чего его усадили за стол и принялись угощать приготовленными собственноручно Лизой пельменями. Ольга, отчего-то розовая, тихая, тоже ухаживала за ним, то и дело бросая на него многозначительные взгляды.

– Ну что, как дела? Ольга рассказала мне о вашей поездке. Интересное дело получается! Вроде бы – нормальная, я бы даже сказала, обычная семья, и вдруг срывается из города Аткарска…

– Значит, и тебе это показалось странным?

– Конечно!

– А где Глаша?

– Едет сюда. У нее тоже есть что сообщить. Но, к сожалению, это к делу не имеет никакого отношения…

ГЛАВА 27

Он открыл дверь сразу. Обычно она стояла долго под дверью, звонила, вдавливая палец в кнопку звонка, и никогда не была уверена, откроет он ей или нет. Он мог и не открыть, если не хотел ее видеть. Но на этот раз, видимо, хотел. Очень хотел. Словно чувствовал, что этот ее визит важный для них обоих.

– Здравствуй, сынок. – Она поспешно вошла, опустила тяжелые сумки на пол и осмотрелась, словно боялась увидеть здесь постороннего. Сейчас вместо домашней еды, которую она обычно приносила сыну, в сумке были продукты, купленные ею в магазине. Сыр, колбаса, консервы, хлеб, молоко.

Да и Женя вел себя тоже не так, как всегда. Не спешил вернуться к своему компьютеру, а стоял в растерянности, словно не зная, что делать.

– Возьми сумки, сынок, отнеси на кухню.

И он с готовностью подхватил их, быстрым шагом пошел в кухню. Она последовала за ним. Она не знала, с чего начать разговор. Ком в горле мешал ей говорить, но и молчать она больше не могла. Сейчас он узнает все то, о чем, может, и догадывался, но о чем они никогда не говорили вслух.

– Женечка, поставь, пожалуйста, чайник, что-то замерзла я.

Она села на свое место возле окна, опустила руки на стол, стараясь не обращать внимания на грязные чашки и тарелки. Просто сдвинула все в сторону, очистила себе небольшое пространство для чая, ладонью стряхнула крошки. Беспорядок на столе, в комнатах, в голове. Где-то здесь, подумала она, он мучил этих несчастных женщин… Ей даже показалось, что в квартире пахнет женщинами, духами и смертью…

– Сядь, надо поговорить.

Он сел, послушный мальчик, ее единственный мальчик, ее радость и ее беда.

– Женя… – рыдания застряли где-то в горле, она даже закашлялась. – Женя… У нее было трое маленьких детей…

И больше она уже ничего не видела. Слезы хлынули из глаз, она закрыла лицо руками и разрыдалась. Опустив голову, она, судорожно всхлипывая, раскачивалась, мычала, пока не догадалась достать из кармана жакета носовой платок. Высморкалась. Красное лицо, распухший нос, голубые глаза с розовыми белками.

– Давай уедем, сынок, прошу тебя. Ты же знаешь, я тебя никогда не брошу и до последнего буду тебе помогать. Потому что я – мать. Но и она, эта молодая женщина, Катерина Ратманова – она тоже была матерью. И ее трое маленьких детей стали сиротами. У них изверг-отец, он вырастит из них уродов, понимаешь? Ты сделал несчастными ни в чем не повинных крошек! Я знаю, тебе будет трудно объяснить, зачем ты это делаешь… Люди разное говорят, вроде бы кто-то истребляет богатых женщин…

– Дело не в богатстве, мама. – Он смотрел на нее немигающими потемневшими глазами. Ноздри его раздувались, на бледных щеках появились малиновые пятна.

– Тогда зачем? Хотя бы мне расскажи.

– У меня список.

– Большой? – Она вся сжалась в комок в ожидании ответа.

– Какая разница?! Ты же не допустила бы, чтобы твоего сына, мама, унижали прилюдно.

– Ну… Женя… – Она, как немая, произвела несколько неопределенных движений руками.

– Они собирались, пили-ели и смеялись надо мной… они не знали, что я их вижу и слышу все, о чем они говорят.

– Вы были знакомы?

– Нет. Это Лиля. Она предала меня.

– Но почему же тогда ты… расправился не с Лилей, а этой Катей Ратмановой? И с другими женщинами?

– Она – такая же, как и я. Чувствительная. Она не ведала, что творила. Просто бросила им кость, а они подхватили и грызли ее, то есть меня, грызли…

– Вот! Я всегда тебе говорила, что от женщин – одно зло. Тебе не надо было помогать этой Лиле… Она недостойна тебя.

– Я жалел ее и от этого становился сильнее. Я был нужен ей, понимаешь? Она любила меня, пока не поняла, что уже может обходиться без меня. – И вдруг до него начало доходить, что она все знает: – И когда ты узнала?

– Я всегда знала… Когда это началось, про Стеллу…

– Про Стеллу знала? Ма…

– А ты думаешь, почему мы переехали? Ладно, не будем вспоминать… Сейчас нам просто необходимо уехать. Ты здорово наследил…

– Ты обманула меня… – Он тоже всхлипнул, как-то по-детски, нежно, трогательно, опустился перед ней на колени и зарылся лицом в складки юбки. – Ты сказала, что эта девушка меня любит и хочет от меня ребенка… Она меня не любит. Она даже не открыла глаза. Я принялся ее будить, кричал, я хотел, чтобы она видела, что и я тоже готов ее любить, ведь она очень красивая девушка… Но она так плотно сжала свои веки, она не хотела меня видеть. Возможно, она и тебя обманула, сказала, что ей нужен ребенок, и все… А я хотел, чтобы меня любили!

– Понимаешь, Женечка, есть девушки, которые не могут перешагнуть барьер… Им трудно с мужчинами. Это от плохого воспитания. Они считают отношения с мужчинами грязными, вот в чем дело. Есть, конечно, дурно воспитанные девушки, которые считают, что отношения с мужчинами – это хорошо, потому они и позволяют себе иметь дело со многими. А есть такие, которые наоборот, понимаешь? Слишком закомплексованные… Вот и Оля такая. Ты пойми, я хотела, чтобы у нее был ребенок от тебя… Вы бы потом поладили… Я так надеялась…

Она говорила, но тон ее голоса от слова к слову становился все неувереннее и неувереннее. Она придумывала все это на ходу, подыскивала такие слова, звучание которых успокоило бы его. Не могла же она сказать ему, что основной ее целью было отвлечь его, остановить, прервать ту охоту, которая началась уже в его изъеденном болезнью сознании и которая должна была стать неотвратимой страшной реальностью… Что она сама, рискуя всем и подвергая риску близкого человека, совершила преступление, подложив под сына ни в чем не повинную молодую женщину, позволила себе вторгнуться в ее тихую и чистую жизнь. И что если они сейчас не предпримут решительных шагов, то его рано или поздно вычислят, а следом за ним в тюрьму пойдет и она сама, а за ней… Как снежный ком. Кровавый ком.

– Женечка, родной, надо остановиться…

– У меня список, мама!

– Прошу тебя, давай уедем. Куда хочешь. В любой город. Даже в Москву… Но лучше всего переждать все это в каком-нибудь тихом месте, в деревне… Или на даче! Мы будем жить там с тобой вдвоем.

– Но там же нет электричества зимой! – вдруг сказал он громко, в недоумении, мол, что ты такое мне предлагаешь, разве ты не понимаешь, что я не могу без компьютера, Интернета.

– Хорошо, тогда снимем дом в какой-нибудь деревне, отвезем туда компьютер… Ты пойми, если тебя поймают, то будет куда хуже…

– Меня не поймают.

– Там, в тюрьме… сидят такие люди… Они убьют тебя!

– Знаю, я читал. Но меня не поймают.

– Тебя на зоне убьют, Женя!

– Меня не поймают!

Он начал часто дышать, глаза налились кровью. Его затрясло.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Все, успокойся…

Он закрылся. Как раковина-беззубка. Время, отпущенное остатками его здоровья на внятный разговор, истекло. Перед ней снова сидел душевнобольной молодой человек, который был ее сыном. Снова началось наваждение.

Она не помнила, как покинула его квартиру, как добралась до вокзала, села на автобус и поехала туда, где ей могли бы помочь. Это был, как она сама называла, запасной аэродром. Запасной вариант. Запасной человек. Запасная любовь.

Его звали Владимир Николаевич. Она позвонила ему, он сказал, что на работе, но через полчаса освободится, чтобы она подождала его где-нибудь в теплом месте.

– Ресторан «Аткара», посиди, выпей горячего чаю. У них хорошие пироги с абрикосами.

Он всегда о ней заботился. В письмах, телефонных звонках, во время редких свиданий. Но все это было очень давно, так давно, что она боялась, что, когда он войдет в ресторан, она его не узнает.

Она не могла допустить, чтобы ее узнали, поэтому надела темные, в пол-лица, очки и сидела за столиком, спиной к барной стойке, пила чай и смотрела куда-то в пространство. Вздрагивала всякий раз, когда распахивалась дверь. Сквозь темные стекла очков пыталась рассмотреть входящих мужчин, которые все, как один, напоминали ей Владимира Николаевича. И каждый раз она, окидывая взглядом вновь входящего мужчину, думала про себя разное. То «как хорошо он, однако, выглядит», «совсем постарел, Володя» или «меньше ростом стал, что ли?»…

На самом деле, когда он вошел, она узнала его сразу и отметила, что он совершенно не изменился. Разве что поседели волосы. Это все. Такой же высокий, статный, румяный, элегантный. Теплое пальто, соболиная шапка, дорогие ботинки.

– Володя… – Она встала, и они обнялись.

– Милая, какая ты стала… прекрасная, женственная… – Он продолжал стоять, не выпуская ее из объятий. – Что случилось?

– Что, заметно?

– Я же психиатр. Как ты думаешь? Конечно, заметно. Но ты расслабься. Если нужны деньги, я помогу. Сразу и безвозмездно.

– Почему сразу деньги? – удивилась она.

– Да потому что, если у людей возникают проблемы, они решают их при помощи денег. Вот я подумал… А чтобы помочь тебе произнести это вслух, сам сказал… ну-ну, не тушуйся… ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Так сколько тебе нужно?

– Нисколько, Володя, – голос ее дрогнул. – Мне не нужны деньги. Мне нужна лично твоя помощь… И только твоя, понимаешь?

– Слушаю тебя.

– Мой сын… Женя.

– Да-да, я весь внимание.

– Он болен.

– Чем?

– У него психическое заболевание. Но я не доктор, я не знаю, как оно называется…

– В чем это проявляется?

– Знаешь, внешне он выглядит вполне нормальным молодым человеком. Он довольно развит, ты же помнишь, как он здесь учился? Я думала, что из него вырастет гений…

– Так в чем проявляется его болезнь?

– Как только он в кого-то влюбится, оказывается, что девушка его не любит… И он сильно страдает.

– Знаешь, милая, я тоже страдал, когда понял, что ты не любишь меня. Но это нормально. Страдания такого рода – это не болезнь.

– Помнишь Стеллу?..

Она говорила тихо, не поднимая головы. Понимала, что раскрывает тайну, что рискует, ведь неизвестно, какие существуют инструкции у этих психиатров, работающих в психиатрических клиниках, но и остановиться уже не могла. Понимала, что если он не спрячет Женю, не поможет, то сына в скором времени вычислят, схватят, поймают и будут судить. Следы приведут к Ольге, а от нее… Нет, она не могла этого допустить!

– …а у нее осталось трое маленьких детей… Володя, мне страшно!

Она боялась взглянуть на него. А когда подняла глаза, то поняла, что видит перед собой совершенно чужого человека. Холодный взгляд, поджатые губы.

– Послушай… Я понимаю, ты его мать и все такое… Но… Почему ты не обратилась ко мне раньше? Быть может, когда он был в подростковом возрасте, ему еще можно было помочь? Сейчас так много хороших препаратов… Я бы помог, я бы работал с ним!

– Мне было стыдно, что у меня ненормальный сын, – прошептала она, глотая слезы. – К тому же я была наслышана о наших психиатрических клиниках, что там делают с людьми… Мучают электрошоком, дают какие-то страшные таблетки, которые делают их совершенными уродами… Я боялась. Еще… еще я хотела, чтобы он был всегда со мной. Он же умный мальчик, хорошо учился…

– Ты хочешь сказать, что все эти годы, пока ты скрывала эти убийства, вернее, покрывала убийцу, ты думала о нем, о Жене? Это неправда… – он тоже говорил тихо, отлично понимая, насколько серьезна та информация, которую он только что услышал. – Да ты думала только о себе! Ты бы послушала себя со стороны… «Я боялась…» «Я хотела…» «Мне было стыдно…» А ты о нем-то подумала, о своем единственном сыне? Да если бы ты обратилась ко мне хотя бы сразу после того, что он сделал с этой девочкой, может, я бы тогда, на том этапе его болезни, и помог ему?! Ты не подумала об этом? Тебе было стыдно привести его ко мне на прием, стыдно было поместить в нашу клинику, а сейчас тебе не стыдно перед всем белым светом, что твой сын – убийца?!

– Послушай, я пришла к тебе не для того, чтобы ты меня ругал… Мне и так плохо. Пожалуйста, Володя, давай спрячем его… Привезем сюда. Я уговаривала его поехать куда-нибудь, в деревню, на дачу… Чтобы элементарно его спрятать, но он не соглашается. Он словно корни пустил в этой квартире…

– Вы с ним живете не вместе?

– Нет, он живет в квартире своего отца…

– Того прохиндея?

– Да, тот снова исчез… То ли в Москве, то ли на каком-то прииске работает… Квартира стоит свободная, вот Женя там и живет.

– Он работает?

– Да. Слесарем-сантехником… Еще электриком подрабатывает. У него золотые руки.

– И это с высшим педагогическим образованием?

– Да, вот так все случилось… Он работает не из-за денег… Деньги я ему даю… Просто работает человек, и все. Чтобы не привлекать к себе внимания. Очень дисциплинированный, не пьет…

– Он мог бы пить лекарства, и тогда бы ничего этого не случилось, понимаешь?!

– Пожалуйста, не кричи на меня…

Он кричал на нее шепотом, но ей казалось, что их слышит весь город.

– Так что мне теперь делать? Я не хочу, чтобы его посадили…

– Да его и не посадят, в этом можешь не сомневаться… Он же болен, болен!

– И что? Стало быть, теперь мне тоже можно не бояться?

– А ты считаешь, что все можно оставить так, как есть, раз его не посадят? Что ты такое говоришь? Ты сама только что мне сказала, что он действует по списку… Что насилует и убивает женщин, которые когда-то унизили его, посмеялись над ним… А где гарантия, что после этого списка он не придумает что-нибудь еще? Да это не его, а тебя прежде всего нужно лечить…

– Володя, – заскулила она, беря его за руку. – Помоги. Что делать?

– Однозначно изолировать от людей! В срочном порядке. Пока мы с тобой сейчас сидим тут и пьем чай, он, возможно, затягивает петлю на шее своей очередной жертвы!

– Но как его взять? Ты поможешь? Он же взрослый, крепкий парень!

– Знаю.

– Как?!

– Ты должна заманить его сюда, ко мне…

– Но как?!

– Я должен подумать… Я обязательно что-нибудь придумаю.

– Володя, спасибо. Я знала, что ты поможешь мне. Думаю, тебе не надо говорить, как я верю тебе. Что ты не выдашь нас…

– Ты мне ничего не говорила. А я – тебе.

– И еще, Володя… Если мы положим его в больницу, я смогу его там навещать?

– Да, сможешь.

Она схватила его руку и поцеловала.

ГЛАВА 28

Около десяти часов приехал Адам – за Глафирой.

– Я вижу, у вас здесь теплая компания, – сказал он, не в силах скрыть своей ревности и раздражения. – Глаша, поехали домой. Сколько уже можно – работа, работа, Лиза…

– Адам, ты чего?

– Ничего. Я забыл, когда видел тебя последний раз… И вообще, дома поговорим.

– Адам, успокойся… не первый и не последний раз ты приходишь сюда за Глафирой и произносишь одно и то же, – вмешалась Лиза. – Успокойся. У нас на самом деле сейчас много работы, и Глаше приходится работать за двоих. Кроме этого, она пообещала Гурьеву присматривать за мной. Если хочешь, поживи и ты здесь до его возвращения, места всем хватит, сам знаешь.

– Лиза, да не хочу я жить у тебя здесь, когда у нас есть свой дом, своя кровать…

– Ладно, поехали. Извините…

Глаша поднялась со своего места, попрощалась со всеми и направилась к выходу. Ей было так стыдно за поведение мужа, что она едва сдерживала слезы.

Никто не знал, как она устала за эти последние дни. Как много ей пришлось колесить по городу в поисках свидетелей, сколько проверить информации. А какое нервное напряжение она испытала этим вечером, когда услышала о том, что погибли еще две женщины! Она понимала, что ее работа под руководством Лизы – лишь дополнение к основной работе, проводимой прокуратурой и Мирошкиным, в частности. И что, возможно, ее труд так и останется неоцененным. Но тем не менее это она занималась проверкой алиби всех тех, кто был близко знаком с Ольгой, и это она пыталась устроиться в ее контору уборщицей (!), чтобы только понять, не оттуда ли тянется нить… И с Баксановой тоже она беседовала, и именно они, Глаша вместе со Светланой, вывели закономерность, по которой действовал убийца, именно она догадалась про этот список…

И вот теперь, когда им осталось лишь проанализировать все факты и результаты экспертиз, чтобы вычислить преступника, когда ей предстояла спокойная, без суеты, аналитическая работа, на сцене появляется рассерженный, с недовольной миной муж и требует, чтобы она уделила ему внимание. Да еще в присутствии Ольги и Мирошкина (Лиза не в счет, она свой в доску человек)!

Они вышли, морозный воздух вмиг отрезвил Глашу, взбодрил, придал сил. Адам уже спешил к машине.

– Постой! – крикнула она с крыльца, ежась от холода и кутаясь в распахнутую шубу. – Не спеши. Я никуда с тобой не поеду.

– Поехали, говорю… – Он уже открывал машину.

– Вернись, подойди ко мне, поговорим.

– Нечего разговаривать на морозе. Я устал, хочу есть и спать.

Однако он вернулся, встал возле Глафиры, отвернувшись от нее.

– Знаешь, почему Мирошкин развелся со своей женой? – спросила она.

– Знаю. Вернее, не знаю… Ну, не поладили люди, и что с того? Меня это не касается.

– Понимаешь, у меня работа такая… Я сейчас очень занята. Помогаю Лизе расследовать убийства. И убийца где-то совсем рядом… Я чувствую это.

– Может, это я? – грубо пошутил он. – И? Что дальше?

– Я не могу сейчас поехать домой. Когда ты пришел, я только-только начала рассказывать Лизе о проделанной работе, о своем визите к Светлане Баксановой…

– Да хоть о визите к папе римскому, мне-то что? Я – твой муж, и ты вечером должна вернуться домой, накормить меня… Но вместо этого ты кормишь других… Каких-то там Мирошкиных… Может, у тебя с ним вообще роман? Знаешь, насмотрелся я в своем ресторане на вашего брата, вернее на сестру… Ты уж сразу скажи, мол, извини, Адам, полюбила я другого…

– Я никого не полюбила, но и тебя… уже не люблю… – вдруг выпалила она. – Раньше любила, мне казалось, что мы – одно целое. А сейчас – все изменилось… Все – не так. Прежде ты понимал меня…

– Нет, это неправда. Я никогда не понимал тебя, только делал вид… Я – обыкновенный, нормальный мужик, понимаешь? И я против того, чтобы ты работала у Лизы. Если сейчас не поедешь со мной, то считай, что все…

– Что «все»?

– Что между нами все кончено.

И Глафира, где-то в подсознании давно ожидавшая этих слов, вдруг поняла, что на самом деле больше не любит Адама. Что это не простые слова. Что развод принесет ей свободу и массу времени! Что ее избавят от многочисленных и неприятных обязанностей, которые в последнее время стали в тягость и отнимали массу сил и времени. Что избавят от еще более многочисленных упреков, целью которых было вызвать у нее стойкое чувство вины. А вины за что? За то, что она работает почти двадцать четыре часа в сутки, что зарабатывает деньги, ухаживает за своим мужем, человеком, остановившимся в своем развитии… Бармен. Хороший бармен. А что дальше? Никаких планов, желаний, ничего, кроме одного-единственного – вернувшись домой, поужинать и лечь спать. До утра. Он нигде не бывает, никуда не ходит, ничего не читает, ничем не интересуется, он целыми днями смешивает коктейли, протирает бокалы и выслушивает своих клиентов. Еще подрабатывает извозчиком в ресторане – развозит пьяных посетителей… Да, в свободное от работы время играет в компьютерные игры. Как большой толстый мальчик.

Она не стала ему отвечать. Просто развернулась и вбежала в подъезд. Ее колотило от холода и нервов. Вот так нелепо расстаться, наговорить друг другу все обидное и разбежаться. Вместо того чтобы попытаться понять ее, помочь… От обиды она расплакалась в лифте.

После того как Адам увел Глафиру, Лиза, вздохнув, сказала:

– У нас с Гурьевым тоже такое бывает… Но потом все проходит. Просто он переживает за меня, и это главная причина наших ссор. Однако у него тоже нелегкая работа, он постоянно в разъездах, и я никогда не знаю, чем именно он занимается, какие поручения выполняет и насколько опасна его работа. Быть может, знай я все подробности, тоже кричала бы на него, просила не ввязываться в то или другое дело. Но не думаю, чтобы он все бросил ради меня. Он мужчина, и у него своя работа, которую он делает хорошо и за которую ему платят хорошие деньги. У него определенная репутация в городе, свой круг клиентов… Словом, я, женщина, не имею права вмешиваться, понимаете? Что же касается Адама, то ему главное не то, чем занимается Глаша… И вообще, дело не в этом. И не в том, что он переживает за нее. Он страдает от другого… Что с ним, с мужчиной, не считаются. Что Глафира живет отдельной от него жизнью. И то, что они живут под одной крышей, не дает ему права давить на нее и требовать, чтобы она превратилась в домохозяйку. Ведь, кроме этой крыши, их последнее время уже ничего не связывает. Это же ясно! Думаю, он очень скоро потеряет Глашу…

И словно в ответ на ее слова, в передней раздались шаги, вошла заплаканная Глафира и, не говоря ни слова, села за стол.

– Так на чем я остановилась? – спросила она осипшим голосом.

– Не переживай, – Лиза встала и обняла ее. – Все будет хорошо, и вы помиритесь…

– А… – Глаша махнула рукой в сторону двери, и глаза ее слова наполнились слезами. – Ладно… Итак.

Она взяла салфетку и промокнула слезы.

– Баксанова позвонила мне и попросила приехать. Я испугалась, подумала, что с ней что-то произошло, но она сразу же предупредила меня, что это не имеет отношения к нашим общим делам… Словом, заинтриговала меня…

– Ну, да, ты и мне сказала, что едешь к танцовщице и что это не связано с маньяком, – подтвердил Сергей.

– Правильно. Угадайте, кто нагрянул к ней с визитом?

– И кто же? – спросила Ольга.

– Наталья Савельева!

Ольга занервничала.

– Жена Вадима?

– Вот именно! Несчастная беременная женщина не выдержала и пришла к своей сопернице, чтобы поговорить с ней…

– Бедная женщина! Вот никогда не понимала таких, – сказала Лиза. – Если ты чувствуешь, что твой муж изменяет тебе, так отпусти его – на все четыре стороны!

– Она любит его, – покачала головой Глафира. – В этом все дело. Она ждет ребенка и хочет сохранить семью.

– Ребенка можно спокойно воспитывать и без мужа, – авторитетным тоном возразила Лиза. – И мы все об этом знаем. И чем же закончился их разговор?

– Светлана сказала, что не держит Вадима и что она не любит его. Но, зная его характер и наклонности, посоветовала то же самое, что и ты, Лиза, бросить его и забыть.

– Может, они еще стали подругами?

– Подругами – не подругами, но ей показалось, что Наташа успокоилась. Но надолго ли – вот вопрос.

– Хорошо. Давайте вернемся теперь к нашему маньяку. Сережа, при каких обстоятельствах погибла Катя Ратманова?

– Они гуляли с детьми – она, няня и дети. Неподалеку от дома, в детском парке. Ратманова отлучилась, чтобы купить сигарет. Она скрывала ото всех, что покуривает, это я потом узнал от ее мужа… В детском парке киоска, где продавали бы сигареты, не было. Она вышла из парка, перешла улицу… и все. Больше она уже не вернулась.

– Ты же говорил, что за ней велось наблюдение…

– У нас не так много людей, вы сами знаете. Один человек дежурил возле ее дома, другой пошел за ними в парк… Вероятно, отвлекся…

– С Натальей Охотниковой произошло то же самое?

– Нет, не то же самое. Человек, который был приставлен к ней, был травмирован электрошокером. Когда он пришел в себя, ее уже и след простыл…

– Значит, этот Женя заметил, что за Охотниковой следят, подошел незаметно и вырубил его электрошокером, – сказала Лиза. – У меня просто нет слов!

– Причем это произошло в один и тот же день. Вероятно, преступник перевозил своих жертв в безопасное место, где насиловал и убивал. На запястьях женщин остались следы от ремней.

– Сережа, мы должны найти этого убийцу и остановить его… Погибли Любовь Горохова, Катя Ратманова, Ирина Аленькая и Наталья Охотникова… Остались четыре потенциальные жертвы из списка: Вера Дмитриева, Светлана Борисова, Светлана Баксанова, ну и, конечно, Лиля Самарцева…

– Все началось с этой Лили Самарцевой… Если бы не ее так называемая дружба с этим Женей, ничего бы и не было… – проговорила с горечью Ольга. – Влюбила парня в себя, а потом дала от ворот поворот! Неужели не видела, что он ненормален?

– А я думаю, что она все видела, понимала, да только сама какое-то время находилась в пограничном состоянии, и Женя ей нужен был, чтобы как-то самоутвердиться за его счет, подняться. Это потом, когда она окончательно поправилась, его присутствие начало тяготить ее… – сказала Лиза.

– Первое, что нам нужно завтра сделать, – это разыскать Лилю, поговорить с ней. Ну и, конечно, побеседовать, так, на всякий случай, с Наполовой, – подытожил Мирошкин. – У меня из головы не выходит ее сын. Вот, где он? И зачем ей понадобилось обманывать, говорить, что он с семьей живет в Аткарске?

– Я тоже думаю об этом постоянно, – призналась Ольга. – Мне всегда казалось, что я знакома с Лидией Александровной с тех пор, как поселилась в этом доме. А живу я там больше десяти лет. Не знаю, может, я что-то и путаю.

– Ее сноха утверждает, что квартира досталась ей в наследство примерно пять лет тому назад. Да и участковый подтвердил ее слова. А он-то вряд ли что-то путает.

– Знаешь, я бы прямо сейчас поехала к ней, чтобы все выяснить, – сказала Ольга. – Хотя в глубине души я продолжаю верить, что она-то здесь вообще ни при чем. И что, если у нее и есть сын, то никакого отношения к этим убийствам и уж тем более ко мне, к тому, что со мной произошло, она не имеет. Но проверить нужно всех…

– Сережа, понимаю, что не имею права вмешиваться в твою работу, и знаю, что ты делаешь все, что можешь, но прошу тебя, сделай все, от тебя зависящее, чтобы обезопасить остальных четырех женщин… – попросила Лиза.

– Виновные будут наказаны… Ведется оперативная работа по всем направлениям: опрашиваются возможные свидетели, находившиеся в момент, когда похитили Ратманову, в городском парке, а также в том районе города, где напали на Охотникову…

Неожиданно зазвонил телефон Ольги Болотниковой. Она испуганно посмотрела на него, словно на мину замедленного действия.

– Да не бойся ты, Оля! – Сергей нежно похлопал ее по плечу. – Посмотри, кто это…

– Катя… Катя Веретенникова, – она, словно ей никто не верил, показала светящееся табло телефона Мирошкину. – Вот, видишь?

– Ну и ответь ей. Жизнь-то не остановилась. Ты же ее подруга, вот она и звонит тебе, чтобы узнать, как ты, как у тебя дела, – поддержала Сергея Глафира.

– Да, привет, Катя. Как дела? Да ничего… прихожу потихоньку в себя. Где? У знакомых… Не могу пока еще оставаться одна дома. Боюсь чего-то… – говорила она неуверенным голосом. – Что? Хотите ко мне прийти? В гости? Что ж, приходите… Нет-нет, я не против… Целой делегацией? Что ж, давайте… Когда? В обеденный перерыв? Хорошо, я буду ждать. Хорошо, не буду суетиться… Ничего… Спокойной ночи. Передавай всем привет и… спасибо. Пока.

– Вот, – она повернулась к Глафире. – Мои коллеги по работе хотят завтра навестить меня. В обеденный перерыв. Сказали, чтобы я не суетилась, что они сами принесут что-нибудь к чаю…

– Думаю, это не так уж и плохо встретить своих подружек, – сказал Сергей. – Но было бы лучше, если бы вместе с тобой к тебе поехала Глафира, а, Глаша?

– Думаешь, они опасны? – удивилась Ольга. – Ты что, Сережа…

Произнеся это «Сережа», она сильно смутилась, что не ускользнуло от внимания Лизы и Глафиры.

– Я ничего не думаю, просто ты была первой так называемой жертвой маньяка, и пока мы его не поймали, я бы хотел, чтобы за тобой присматривала Глаша. Или я. Извини, что приходится напоминать тебе такие вещи, но я волнуюсь за тебя. Пусть и не по моей вине, но все равно… мои коллеги допустили, что убили еще двух женщин… Я не могу позволить, чтобы что-нибудь случилось и с тобой. Скажи, Оля, раньше кто-нибудь из твоих коллег по работе навещал тебя? Во время болезни или по какой-нибудь другой причине?

– Нет, не навещал. – Брови ее взлетели, она продолжала с удивлением смотреть на Мирошкина. – Но не думаешь же ты, что мои девчонки как-то замешаны в этом деле? Сережа, это перебор, поверь мне.

– Может, и так. И все равно я настаиваю… Глаша, ты можешь обещать мне, что завтра отправишься вместе с Ольгой? Что не оставишь ее одну?

– Легко. Тем более что мы должны допросить Наполову. Если хочешь, поедем все вместе.

– Нет, мне нужно поговорить с Лилей Самарцевой. Они сейчас со своим женихом проживают где-то за городом. Я их найду обязательно, тем более что Лиля – пожалуй, самый важный свидетель.

– Вот и договорились, – улыбнулась Лиза. – А я, значит, останусь одна… Но ничего-ничего, вы не беспокойтесь! Думаю, что со мной за это время страшного не случится. Я засяду за компьютер, поработаю… Подключу свои связи, попытаюсь проверить кое-какие свои догадки…

– Лиза, ты знаешь, стоит тебе только позвонить, как я сразу же приеду, – сказала Глаша.

– Ну, что ж, мне тоже пора, – засобирался Сергей. – Всем спокойной ночи…

– Спокойной ночи, Сережа, – подмигнула ему Лиза.

ГЛАВА 29

Он взглянул на часы. Мать уже полтора часа как выехала из дома, а ее до сих пор нет. Сказала, что везет ему его любимые куриные котлеты и тушеную капусту, она умоляла его никуда не уходить и дождаться ее. Еще она должна была подкинуть ему денег. Так и сказала по телефону: «Женечка, я знаю тебя, ты не спросишь, постесняешься… Но ты молодой, куда без денег? Тебе нужно и куртку новую купить, да и на бензин сколько уходит. А уж сколько денег надо, чтобы девушку пригласить с кафе… Я мать, я все понимаю…» Получалось, что после того памятного для них обоих разговора она не изменила своего к нему отношения. Так же продолжает любить и заботиться. А он продолжает делать вид, что ничего в их отношениях не изменилось.

Понятное дело, что к тому разговору она больше не возвращалась, не уговаривала его уехать. Да и как она может его уговаривать, если понимает – ее сына оскорбили, и он должен, просто обязан постоять за себя. Доказать, что он тоже может обладать этими холеными и чистенькими женщинами, этими крепко пахнущими дорогими духами продажными шлюхами. Как будто ему не известно, где они взяли свои деньги, каким образом их заработали… Да об этом знают все – все они продавались своим мужчинам. Любовникам, мужьям. И теперь смеют осуждать его, который не украл ни одного рубля, который в жизни никому не продавался – ни душой, ни телом.

В сложной ситуации все, как одна, вели себя одинаково: никто не попытался бороться, кричать, сопротивляться… Да, никто не кричал. Никто! Хотя… Та маленькая хрупкая женщина, которая плакала, захлебывалась слезами и просила пощадить ее, сказала, что ее дети гуляют в парке… Зато как весело смеялась она там, на гороховской даче, когда Лиля рассказывала им всем о нем, о Жене, как крутила своим пальчиком у виска, мол, нашла Лилька с кем общаться!

В ожидании матери он вымыл голову специальным шампунем, высушил полотенцем. Пусть она видит, что он следует ее советам, что моет голову каждый день.

Хотел даже вытереть пыль, прибраться, но ограничился только тем, что спрятал под подушку шелковый шарф и ремень… Ни к чему лишние вопросы.

Почему она так опаздывает? Куда зашла? Может, в магазин, чтобы купить печенье? Она знает, какое он любит печенье. Песочное, облитое шоколадом.

Женя открыл холодильник, достал завернутую в промасленную бумагу колбасу. Вернее, то, что от нее осталось. Один засохший кусочек. Проглотил слюну. Голод. Может, достать вермишель быстрого приготовления? Но если он сейчас поест вермишели, то не сможет съесть принесенную матерью тушеную капусту и куриные котлеты.

Он снова набрал номер матери. Длинные гудки. Она что, оглохла? У нее такой громкий сигнал, мертвый проснется!

Открыв буфет, он достал жестяную банку с халвой. Зацепил вилкой кусок, сунул в рот и принялся медленно жевать.

– Куда она подевалась?! Уже скоро два часа, как ее нет!

Он поставил греться чайник, распаковал вермишель, засыпал ее специями, капнул оранжевого масла из пакетика и залил кипятком, накрыл миску блюдцем и стал ждать, пока вермишель разбухнет. Он всегда так делал, когда хотел есть. А есть он хотел почти всегда.

Снова позвонил матери. Слушал длинные гудки, а сам разглядывал листок, на котором был нацарапан его же рукой адрес еще одной «гороховской» гостьи – танцовщицы кабаре Светланы Баксановой. Вот! Заработала себе на квартиру, отплясывая на сцене канкан! Вертя задом! Не она ли советовала Лиле спустить его с лестницы? Сука!!!

Он бы отправился к ней уже этим вечером, если бы был уверен, что за ее квартирой не установлено наблюдение. Но люди были, они поджидали его на лестнице ее подъезда, крутились вокруг дома, вынюхивая, выслеживая маньяка! Ха! У них что мужик, то маньяк. Слизняки! Но мимо них незамеченным не пройдешь. Это до сих пор ему везло, особенно последний день выдался урожайным – сразу две дуры попались! После того как они получали мощный разряд, сразу превращались в тяжелых, мягких кукол, с которыми можно было делать все что угодно…

Когда раздался звонок в дверь, он бросился открывать.

– Ма, ну наконец-то!

– Извини, сынок, я по магазинам прошлась…

Она поцеловала его в щеку, он подхватил ее сумки и сам начал выгружать продукты на стол. Вот, кастрюлька, еще теплая… Капуста! Объеденье! И котлеты в фольге, тоже теплые!

– А это компот из сухофруктов, какой ты любишь… Давай стакан, я налью…

Он залпом выпил компот и принялся накладывать себе на тарелку еду. Мама! Она – самая лучшая из всех мам!

– Как дела, Женечка!

Она почему-то не смотрела ему в лицо. Нервничает, решил он.

Он отломил кусок мягкой булки, взял вилку и принялся есть. Жадно, запихивая в рот большие куски котлеты.

– С чесноком?

– Да, как ты любишь…

После еды его потянуло в сон.

– Пойдем, милый, я тебя уложу… Ты, наверное, устал. Снова целую ночь просидел за компьютером? Я говорила тебе, что так переутомляться нельзя… Это вредно для глаз…

Он лег и почувствовал, как мать укрывает его пледом. Мама, самая лучшая из всех мам…

Он быстро уснул, а потому не смог услышать, как мать звонит кому-то и говорит:

– Ну, вот и все… Он уснул… Поднимайся, я открою тебе дверь…

ГЛАВА 30

– Ее нет дома, – сказала Ольга.

Они с Глашей стояли перед дверью квартиры Лидии Александровны Наполовой уже минут пять и звонили, звонили.

– Если бы она была дома, то непременно открыла бы, – сказала Ольга. – А ты как считаешь?

– Не знаю, – задумчиво проговорила Глафира. – Ни телефон ее не отвечает, ни двери она не открывает. Странно все это.

– Да ничего странного нет. Знаешь, кажется, она подрабатывает где-то, моет полы. То ли в соседнем подъезде, то ли в офисе каком-то. Она как-то говорила мне, да только я не придала этому значения. Ей-то самой мало нужно, я так тогда думала, поэтому все заработанное она, скорее всего, тратит на свою внучку.

– Ладно, Оля, потом вернемся сюда.

Ольга открыла дверь своими ключами, вошла, и сразу же как будто бы оказалась в погребе – в глазах потемнело, стало холодно, муторно, дурно.

– Ба, да ты бледная вся! – Глафира подхватила ее под руки и помогла войти в спальню. Сразу уложила Ольгу в кровать. – Оля, все, что с тобой сейчас произошло, называется ассоциациями, понимаешь? Не больше! Просто здесь недавно ты испытала стресс, и он пока еще не выветрился из твоей головы. А потому эти стены напомнили тебе о пережитом кошмаре. Но сейчас все позади. Все кончилось. Во всяком случае, для тебя. Успокойся. Ты вот вся дрожишь, тебе кажется, что в квартире холодно, а на самом деле здесь жара и духота. Ваша котельная работает на полную катушку… Вот и замечательно. Сейчас я распахну окно, в квартиру вольется свежий ветер… Вот увидишь, тебе станет легче!

– Мне не надо было соглашаться принимать сейчас гостей. Не знаю, зачем я только это сделала.

– Сработал инстинкт самосохранения. В том смысле, что жизнь продолжается, и ты таким образом хотела доказать сама себе, что ничего страшного в твоей жизни не произошло, и что ты готова впустить в свою новую жизнь часть своей прежней жизни…

– Как это… новая жизнь?

– Ты просто не замечаешь, как живешь другой жизнью. Мне вот лично показалось, что после того несчастья, что с тобой приключилось, ты стала другой. Как это ни странно, но ты словно оттаяла!

– Глафира, что ты такое говоришь?

– Я о Мирошкине. Он – мужчина, и ты, слава богу, быстро нашла с ним общий язык. Твое сердце сейчас открыто для любви… Твои глаза вчера сияли так, что это невозможно было не заметить!

– Неужели? Знаешь, Глаша, как раз об этом я и хотела с тобой поговорить… Да, Сергей мне нравится, очень, и я не стану этого скрывать. Но ответь мне: вам с Лизой не показалось, что я… легкомысленная, доверчивая, слишком открытая?

– Господи, и о чем только говорит этот человек?

– Со мной такого раньше не было. Я и с Вадимом-то долгое время не могла расслабиться, открыться ему. И всегда-то он казался мне каким-то ускользающим, что ли, ненадежным, хотя я продолжала искать в нем черты серьезного мужчины, на которого можно положиться… Словом, придумывала себе все то, чего в нем не было. А когда увидела Мирошкина, то сразу поняла, что этот человек мне нужен. Мне достаточно, чтобы он просто был рядом. Я бы могла часами сидеть рядом с ним в его кабинете, ездить по его делам, готовить ему чай…

– …варить суп, стирать рубашки, да? – Глафира просветлела лицом. – Да ты влюбилась, матушка!

– Не знаю, что это такое, но это чувство намного сильнее того, что я испытывала к Вадиму.

– А он к тебе как относится?

– Не знаю. Иногда мне кажется, что он просто жалеет меня и возится со мной из жалости.

– У меня свое мнение по поводу этого чувства. Я вот, к примеру, никогда не разделяла мнение людей, будто бы жалость – это плохо. Жалость – это очень хорошее, теплое чувство. Что ты скажешь, если я скажу, что я тоже жалею тебя. Что мне хочется погладить тебя по голове, успокоить, сказать много прекрасных слов, чтобы помочь тебе справиться с бедой. И я же люблю тебя, как свою подругу, как человека… И что здесь плохого?

– Но если Сергей только жалеет меня, а не любит, то, когда мне станет лучше и я уже не буду нуждаться в его жалости, он попросту бросит меня и станет жалеть кого-нибудь другого.

– А мне кажется, что и он тоже неравнодушен к тебе. И Лиза тоже так считает. Он же не сводит с тебя глаз! А как он вчера расстроился, что не смог уделить тебе внимания! Он же вчера весь день работал… Ты знаешь, к примеру, что он допрашивал Ратманова, что к нему приходила подруга Натальи Охотниковой – Светлана Борисова.

– Да, он мне сказал… в двух словах…

– Я вот что хочу тебе сказать, подруга. Ты знаешь, что Мирошкин развелся со своей женой…

– Я знаю, я все знаю. И понимаю, – поспешила Ольга проявить свою осведомленность. – Но я никогда не брошу его. Сейчас, когда я – жертва и понимаю, каково это, когда преступник не найден… Словом, я буду ждать его. Хоть до утра. Я буду помогать ему…

– Да ты поможешь ему уже хотя бы тем, что не станешь его упрекать, что он поздно возвращается домой, что у него – работа.

– Глаша, так бы тебя и слушала, так бы и слушала…

– Ты как себя чувствуешь?

– Нормально… И могу встать. Мне надо немного прибраться на кухне, заварить чай. Печь ничего не в состоянии, но они же сказали, что сами принесут что-нибудь к чаю.

– Оля, ничего лишнего им не говори, поняла? Мало ли…

– Да я и не собираюсь ничего рассказывать… И знаешь, что мне кажется? Что никакой это не визит вежливости. Просто Катьку распирает, ей не с кем поделиться своей личной жизнью… Может, она и прихватит кого-нибудь с работы, но потом все сделает, чтобы мы остались одни… Она же очень несчастна, и этот Виктор… так… Все несерьезно.

– Не хочу показаться сплетницей, но, кажется, у Виктора-то в личной жизни все наладилось…

Она так и не успела рассказать историю любви Виктора и Тони. Раздался звонок в дверь.

– Пришли! – почему-то прошептала Ольга и поднялась с кровати, принялась причесываться.

– Откроешь?

– Конечно!

Глафира подошла к двери, заглянула в глазок и улыбнулась.

«На ловца и зверь бежит!»

На пороге стояла Лидия Александровна Наполова. Собственной персоной.

Глаша открыла дверь.

– Ну, здравствуйте, – сказала она. – Давно не виделись… Проходите, пожалуйста. Оля сейчас подойдет…

– А… вы здесь? Вот и хорошо. Я же понимаю, что вы пришли сюда не случайно. Вы же хотели поговорить со мной?

На Лидии Александровне был свитер и узкая длинная юбка черного цвета. Щеки – румяные от морозца. Глаза смотрят испуганно.

– Ко мне? Или здесь поговорим?

– Давайте здесь! – предложила Глафира, впуская ее в переднюю.

– Мне позвонили мои и сказали, что вы были у них, в Аткарске… Да уж, нехорошо получилось. Но разве я могла предположить, что вы станете проверять меня?! Нет, не могла… Когда человек невиновен, он даже мысли не может допустить, что кто-то другой считает его преступником. Ну, что ж… Давайте, я вам все объясню…

Подошла Ольга, кивком головы поздоровалась с соседкой. Пригласила сесть за стол.

– Так зачем же вы, Лидия Александровна, скрыли тот факт, что ваш сын давно уже не живет в Аткарске? Зачем вам понадобилось лгать?

– Да не много я и наврала… – покраснела Наполова. – Ведь сноху и внучку я продолжаю считать своей семьей, и я их очень люблю, и это несмотря на то, что Катя давно с Юрой рассталась и живет с Федором… Ну, подумайте сами, зачем бы я стала тебе, Оля, рассказывать о том, что в Аткарске живет лишь моя сноха с внучкой? Какой смысл было говорить правду, когда эта правда не очень-то красивая… Мой сын – человек сложный, с ним Кате было тяжело, они постоянно ссорились. Они просто разные люди. По темпераменту. Она – живая, как река… А Юра – как камень. Надежный, постоянный, домосед… Она с трудом уговорила его на развод. Он не любит перемены в жизни. Однако его жизнь складывается таким образом, что он время от времени меняет место своего жительства.

– В смысле?

– Сначала мы переехали из Аткарска сюда, в Саратов, и он жил со мной…

– Когда это произошло?

– Приблизительно пять лет тому назад.

– И что случилось потом?

– Да ничего не случилось. Он встретил женщину с ребенком и переехал к ней. Но и она тоже не смогла с ним жить… Характерами не сошлись. Он снял квартиру и стал жить один.

– И где он сейчас?

– В Москве.

– В Москве? И что он там делает?

– Знаете, как говорят: нет худа без добра. В своем последнем браке он познакомился с братом жены, очень хорошим человеком, краснодеревщиком, и тот пристрастил его к этому занятию… Вот где пригодились его спокойствие и великое терпение! Теперь он целыми днями сидит и вырезает из драгоценных пород дерева шахматы! И у него есть солидные покупатели. – Грустная улыбка осветила ее лицо. – А вы решили, что нашли маньяка? Что мой Юра – маньяк? Я не помню, когда его видела в последний раз, настолько это было давно.

– Вы могли бы дать нам его адрес в Москве?

– Да, конечно. И адрес, и телефон, и электронный адрес… Он живет в самом центре, снимает комнату, а мастерская у него на Масловке. Вы бы видели, какие шахматы он делает! С инкрустацией! Он заказывает материал, ему привозят орех и красное дерево, еще корень средиземноморского древовидного вереска.

– Хорошо, мы это проверим, – сказала Глафира.

– Мой Юра – не такой… – жестким тоном произнесла Наполова. – И когда я узнала, что ваш следователь побывал у моих, в Аткарске, мне стало очень больно… Я понимаю, ключи от Олиной квартиры находятся, вернее находились, у меня, но их мог взять кто угодно, понимаете?

– Да вы успокойтесь, Лидия Александровна… – Ольге было жаль соседку. – Я вот лично никогда не сомневалась, что вы ко всем этим ужасным историям не имеете никакого отношения. А Глафира… У нее работа такая. Они проверили всех моих знакомых… И моих друзей, Катю с Виктором, вы их знаете… И на работе побывали…

– На работе?

– Ну да, решили проверить, нет ли там какого-нибудь обиженного на меня поклонника…

– Лидия Александровна, вот вам бумага, ручка, напишите все данные вашего сына…

– У вас еще вопросы ко мне имеются? – Глаза Лидии Александровны повлажнели.

– Если вас не затруднит, побудьте пока дома… – сказала Глафира, и Ольга уставилась на нее с недоумением.

– Хорошо, я дома…

Ольга проводила соседку.

– Ты что, после того как она тебе все это рассказала, все равно не веришь ей? И будешь задавать какие-то еще вопросы?

– Я жду звонок Лизы. Она должна выяснить, на самом ли деле ей эта квартира досталась в наследство и от кого. Или же кто и когда покупал эту квартиру за последние десять лет. Кроме этого, она попросила сделать запрос в Аткарск, чтобы кое-что проверить…

– Да что вы так уцепились за Лиду?

– И про сына постараемся все выяснить… Ведь там, где он живет, я имею в виду в Москве, тоже есть участковый, который либо подтвердит информацию о нем, либо опровергнет…

– Да уж, не позавидуешь вашей работе…

– Я тебе так скажу. Если бы не вскрылась эта правда о ее сыне, может, мы и не стали так тщательно ее проверять…

Оля заварила чай, они выпили с Глашей по чашке, когда в дверь снова позвонили.

– Уж теперь-то точно мои подружки… – напряглась Ольга.

– Ты чего? Нервничаешь? Почему?

– Не знаю… А вдруг они пронюхали, что на самом деле со мной произошло?

– Ну, если у них есть знакомые в прокуратуре… Хотя Сергей же обещал держать твое дело в секрете и не разглашать…

– Мне самой пойти открыть?

– Нет, позволь это сделать мне.

– Значит, ты тоже допускаешь, что это может быть… он?

– Береженого бог бережет.

Глафира заглянула в глазок и увидела знакомые лица. Катя Веретенникова и еще одна женщина, которую она видела в бухгалтерии. Глафира открыла дверь.

– А… Это вы, – улыбнулась Катя. – Решили подстраховаться?

– Здравствуйте, – произнесла, улыбаясь, коллега Оли, женщина средних лет, в норковой шубке и таком же берете. – Впустите к болящей?

– Да никакая она не болящая! – воскликнула Катя, и по ее виду было понятно, что она пребывает в прекрасном расположении духа. – Просто человек решил отдохнуть от работы, так, Оля?

Подошла Оля, женщины обнялись.

– Что ж, Олечка, выглядишь ты очень даже неплохо! – И, повернувшись к Глафире, женщина представилась: – Алевтина Петровна…

– А, ну да! Я вас вспомнила! Проходите, пожалуйста.

– А мы не с пустыми руками. У нас – торт!

– Я так рада вас видеть… – Оля, расчувствовавшись, готова была расплакаться. Глаша взглядом показала ей, чтобы она взяла себя в руки. – Садитесь… Господи, какой торт! Просто сказка!

В эту минуту Глафире позвонила Лиза.

– Вы извините, мне надо поговорить по телефону, – сказала Глаша и вышла из комнаты, зашла в спальню. – Привет, Лиза. Ну что, как дела?

– Значит, так…

Они поговорили минут десять, после чего Глаша вернулась в комнату, где женщины оживленно о чем-то говорили, и сказала:

– Олечка, ты извини, но я вынуждена тебя оставить на попечении этих женщин… Мне надо срочно отъехать…

– Да, конечно, поезжайте! – замахала руками Катя Веретенникова. – Мы уж за ней присмотрим.

– Поезжай, Глаша… – сказала Ольга. – Все хорошо… Не волнуйся!

Глафира вышла из квартиры, спустилась и вышла на крыльцо. Серый безрадостный день, мороз, редкие снежинки долго кружатся в воздухе, прежде чем упасть на землю.

Она вспомнила, как нехорошо рассталась с Адамом. Она вот так же стояла на крыльце и выслушивала все то, что у него накопилось… Как он мог? Неужели он на самом деле считает, что ее предназначение заключается в том, чтобы поджидать его с работы и кормить ужином? Получается, что он ее совсем не знал. И не любил. Никогда.

ГЛАВА 31

Сверкающий «Крайслер», любимая Лизина игрушка, остановился возле крыльца.

– Лиза, выходи, я сама поведу, – приказала Глаша. – Мало того что ты решилась на эту поездку, еще и вести хочешь? Ничего-то у тебя не получится!

– Как скажешь, дорогая…

Глаза у Лизы горели. Она вновь была той, прежней Лизой, энергичной, нетерпеливой, страстной, азартной, и теперь хотела только одного – как можно быстрее добраться до Аткарска.

– Глаша, как же я люблю эту машинку… Она как дом! – Она вышла из машины и пересела на заднее сиденье. – Ну что, поехали?

Пока они ехали, Глафира пересказала ей свой разговор с Наполовой.

– Шахматы? Надо же, какие таланты открылись? Я сейчас же позвоню Сергею, пусть он свяжется с Москвой, надо все это проверить… Не думаю, чтобы она так отчаянно врала. Хотя… В каждой избушке – свои погремушки!

– Лиза, зачем мы едем в Аткарск?

– Слушай. Я сегодня целую ночь работала, звонила нужным людям, будила их и умоляла поработать на меня… Пробить некоторых людей, факты… Понимаешь, мы не можем больше позволить себе бездействовать…

– И что тебя конкретно интересовало?

– Изнасилования и убийства путем удушения девочек-школьниц за последние десять-пятнадцать лет, начиная приблизительно с 1995 года в нашей области…

– И что, что-нибудь нашла?

– Да, список большой, но меня интересовали убийства в нашей области девочек-старшеклассниц восьмидесятого – восемьдесят пятого года рождения.

– Думаешь, наш маньяк мог наследить и раньше, еще в подростковом возрасте?

– Уверена просто!

– И что?

– Меня привлекло одно убийство, совершенное в Аткарске…

– Аткарске?

– …совершенное неизвестным в девяносто пятом году – изнасилование и убийство девочки, ее звали Стелла Вершинина. Ее тело нашли за мусорными баками на школьном дворе… Год рождения – восьмидесятый! Это то, что я искала. Дальше… Еще два эпизода, но это уже в двухтысячном году, Лика Дождева, студентка Балашовского педагогического института, в две тысячи первом году – Роза Атаева, студентка этого же института… Ты поняла? Стеллу Вершинину убили в Аткарске, другие два убийства – в Балашове…

– Значит, все-таки – Аткарск… Думаешь, это Юрий Наполов, сын Лидии Александровны?

– Думаю, нам следует наведаться в школу, где училась Стелла Вершинина, хорошо было бы встретиться с ее родителями или одноклассниками. Вот они точно бы рассказали, знакома ли была Стелла Вершинина с Юрой Наполовым… И если окажется, что они были знакомы и что эта девочка его отвергла, как его отвергла сейчас, во взрослом возрасте, Лиля Самарцева, тогда уже будем думать дальше, как действовать, где его искать…

В школе шли занятия. Однако директора они нашли без труда. Солидная женщина с золотистой короной из косы на голове что-то сосредоточенно писала, сидя за своим рабочим столом. Когда Лиза постучала и вошла, она, увидев ее, очень приветливо улыбнулась. Глафира зашла следом, они поздоровались. Лиза сразу же, представившись, выложила суть дела.

– Стелла Вершинина… Как же, очень хорошо ее помню, хотя и прошло много лет. Очень красивая и умненькая была девочка. Тихая такая, с большими темными глазами. Я знакома с ее родителями. У нас город небольшой, практически все друг друга знают. Тогда, когда ее убили, в городе был траур. Только и разговоров было об этом нечеловеческом преступлении. Но убийцу так и не нашли. Подозрение сразу пало на бомжа, который постоянно рылся в наших мусорных баках. Но экспертиза показала, что это не он… Знаю я, что родители обращались даже в Москву, чтобы прислали людей, которые занялись бы расследованием, но никто так и не приехал. Убийцу не нашли… Все забылось. Разве что родители не успокоились. Да и как тут можно успокоиться?

– Вы не могли бы сообщить нам адрес этих людей?

– Да-да, конечно… Сейчас здесь, в нашей школе, учится их маленькая внучка, дочка их сына. Вы не представляете себе, бабушка Танечки сама отводит ее в школу и приводит. Хотя в нашем городе вот уже долгое время, слава тебе, господи, ничего такого не происходило… А почему вы заинтересовались этим делом?

– Есть предположение, что этот человек убил еще несколько девушек…

Директрисса ахнула, прикрыв рот рукой.

Маму Стеллы Вершининой, Елену Николаевну Вершинину, они застали на работе – в детском саду, где она работала воспитателем. Миловидная худенькая женщина с каштановыми кудрявыми волосами.

В детском саду приятно пахло кашей, горячим молоком и еще чем-то кухонным, детским, теплым, словно в каждой комнате пекли сдобу.

– Елена Николаевна, где бы мы могли поговорить? – спросила Лиза, предварительно представившись и показав свое адвокатское удостоверение.

– Что-нибудь случилось? – в свою очередь спросила Вершинина, нахмурившись. В группе готовились к обеду. Девушка в белом халатике, вероятно, нянечка, проворно лавируя между пятью низкими квадратными столами, расставляла на угол каждого стопки с тарелками, затем, закончив эту работу, принялась разливать розовый кисель в маленькие веселые бокальчики.

– Нет-нет, просто нам надо задать вам несколько вопросов.

Она, бросив нянечке «Посмотри тут, я скоро», привела посетительниц в просторную комнату, завешанную еще влажными простынями, – прачечную. В углу Глафира приметила электрическую гладильную машину, подумала, что неплохо было бы и дома иметь такую же.

– Вы извините, Елена Николаевна, что мы невольно заставим вас пережить тяжелые минуты вашей жизни, но то дело, которое нас привело сюда, может быть связано с вами напрямую… В девяносто пятом году была убита ваша дочь, Стелла.

Женщина мгновенно преобразилась. Она и без того выглядел слегка напряженной и испуганной, услышав же про убитую дочь, она прижала руки к груди и вся сжалась, словно на глазах уменьшилась в размерах.

– Вы кто?

– Я показала вам свое удостоверение. Я – адвокат… Мы совместно с прокуратурой сейчас расследует дела, очень похожие на ваше… Мужчина, приблизительно тридцати лет от роду, может, конечно, и старше, точно определить просто невозможно… Словом, он убил уже четырех женщин. Изнасиловал и убил. У нас есть подозрение, что он болен и что начинал убивать еще с подросткового возраста. Сначала он жил, по нашим предварительным данным, в вашем городе, потом переехал в Балашов, поступил там в педагогический институт, где убил еще двух своих сокурсниц-ровесниц… Не могли бы вы сказать, с кем дружила ваша дочь, не называла ли она имени этого мальчика… Дело в том, что мотивацией этих преступлений является его болезненная реакция на отказ… Другими словами, он убивал тех девушек, которые унизили его своей, мягко говоря, нелюбовью.

– Но, помилуйте, они же были совсем дети! Стеллочке было тогда пятнадцать лет! Какая там любовь?

– И все же… пожалуйста, вспомните, может, Стелла называла имя мальчика, который домогался ее, писал любовные записки, носил ее портфель…

– Знаете, вот так сейчас вспомнить сложно, потому что я вообще не помню, чтобы Стелла рассказывала мне о каком-нибудь мальчике. Портфель ей носили многие, стихи писали…

– Стихи? – одновременно переспросили Лиза и Глафира.

– Ну, да. Был у них в классе один мальчик, который писал ей записки в стихах, но вот имя его я припомнить не могу…

– Может, вы знаете, из какой он семьи? Хотя бы что-нибудь в вашей памяти осталось? Ведь вас же наверняка расспрашивали, задавали множество вопросов…

– Да, вопросов было много, но все они были о взрослых мужчинах. Ведь, по версии следствия, Стеллочку погубил взрослый.

– А фамилия Наполов вам ни о чем не говорит?

– Юрочка Наполов?! Конечно, знаю. Он учился вместе со Стеллой. Очень хороший, тихий мальчик. Его мать работала у нас на мебельной фабрике бухгалтером. Мы все тогда дружили: я, Лида Наполова, Аллочка Панина, Тома Анищенко… Почему вы спрашиваете про Юру?

– Вы не знаете, почему Наполовы уехали в Саратов? – не удостоив ее ответом, спросила Лиза.

– Знаю, конечно. Ей какая-то родственница оставила в наследство квартиру. Вот они туда и перебрались. Но это уже когда Юра с Катей развелся, с женой своей. Катя вышла замуж за Федора, а Юра от тоски подался вместе с матерью в Саратов. В большой город. Говорят, он там недолго горевал, быстро женился. Он парень видный, но, говорят, с тяжелым характером.

– А в Балашове он не учился?

– Вот чего не знаю, того не знаю… Да вы сами у Лиды спросите. У меня дома где-то ее телефон имеется.

– Спасибо.

– А у вас не сохранилось школьных снимков Стеллы?

– Сохранились, конечно. Как же… – Глаза Вершининой наполнились слезами. – Но они у меня дома… Если очень нужно, то я сейчас скажу Варе, что мне надо отлучиться, и она сама накормит детишек обедом.

По дороге они разговаривали о Наполовой, Вершинина рассказала о том, что Лидию Александровну очень любили и ценили на фабрике. Личная жизнь у нее не сложилась, она была замужем, но прожила с мужем недолго, он оказался несерьезным человеком, любителем выпить, погулять.

– Он был «перекати-полем», один день здесь, другой – там… Она быстро рассталась с ним и с тех пор жила одна, воспитывая сына. Мальчик рос смышленый, хорошо учился, хорошо рисовал…

Вершинина угостила гостей чаем, показала снимки, некоторые из которых Лиза пересняла на фотоаппарат, чтобы дома в спокойной обстановке изучить.

– Вот, видите? Это моя Стелла, а рядом с ней – Юра Наполов. Между прочим, он очень похож на Лиду, те же глаза…

Чувствовалось, что она хочет расспросить Лизу, почему они интересуются именно Юрой, но не решается.

– Понимаете, Лидия Наполова проходит по нашему делу как свидетель… Вот мы всех свидетелей и проверяем, – слукавила Лиза. – И еще, если можно, телефоны и адреса ваших подруг – Анищенко и…

– Аля Панина.

– Вот-вот. Диктуйте… – Лиза записала номера телефонов в блокнот. – Елена Николаевна, спасибо вам большое за помощь. И еще раз извините за беспокойство. Да, если вспомните что-нибудь о Юре, позвоните мне, вот моя визитка.

Они довезли Вершинину до детского сада, и, когда остались одни, Глафира спросила Лизу, на самом ли деле она намерена встретиться с этими женщинами.

– Знаешь, Глаша, уж если мать Стеллы ничего не знает о Юре и не подозревает его, то что говорить о ее подругах? Если бы его подозревали, то мать узнала бы об этом первая. Тем более что городок небольшой, сама видишь…

– Куда теперь?

– Домой, Глаша, домой… Я зверски хочу есть. Да и устала я… Давно так много не ходила. Совсем разленилась…

– Интересно, как там все прошло у Ольги… Она так нервничала, когда ждала своих подружек…

– Постой, я же должна позвонить одному человеку…

Лиза быстро набрала номер и, когда ей ответили, замерла, слушая.

– Вот как? И когда это случилось? Ясно… А что по счетам? Никаких движений… Я перед тобой в долгу… Спасибо огромное. Родина тебя не забудет!

Она отключила телефон, повернулась к Глафире:

– Глаша, я должна тебе кое-что сказать… Эта квартира Наполовой… Она не досталась ей в наследство. Это был подарок.

– Подарок? И кто же сделал ей этот подарок?

– Этот царский подарок ей преподнесла гражданка Панина. И сделан он был в девяносто пятом году!

– Как раз в год, когда погибла Стелла Вершинина. Панина… Постой, Панина – это же подруга Вершининой и Наполовой.

– Нам надо срочно переговорить еще раз с Вершининой… Пойдем, Глашенька…

Они вернулись в детский сад. Елену Николаевну нашли уже в спальне, где она укладывала детей спать.

– Вы? Что-нибудь случилось?

Она повторила свой вопрос машинально, как человек, испытавший в свое время сильнейший стресс. Главное, чтобы ничего не случилось. И снова в глазах страх…

– Елена Николаевна, мы решили прежде, чем позвоним Паниной, расспросить вас немного о ней. Кто она? Кем работала? Вообще, что это за человек?

– Аллочка? – Она повернулась к появившейся в дверях нянечке Варе. – Варя, уложи ребят… Мне надо поговорить…

Они снова оказались в прачечной. Сели на жесткие стулья.

– Она работала вместе с нами на мебельной фабрике в бухгалтерии. Была нашей подругой. Очень хорошая женщина… Почему вы о ней расспрашиваете?

– В девяносто пятом году гражданка Панина, ваша подруга, купила в Саратове трехкомнатную квартиру… Как вы думаете, откуда у нее деньги?

– Да у нас все, вообще-то, это знали… Она… она очень умная, понимаете? В свое время вовремя сориентировалась, продала здесь, в Аткарске, два старых гаража, купила первый игровой автомат и поставила на рынке, в закрытом павильоне. Дело пошло… Затем накопила на второй… Потом продала свою квартиру, сняла комнату и купила и поставила автоматы в Саратове, в подземном переходе рядом с базаром… Да она просто озолотилась!

– А вы не знаете, как случилось, что она подарила свою квартиру Лидии Александровне Наполовой?

– Честно говоря, не знаю. Но могу предположить, что она сделала это для того, чтобы в случае чего за ней ничего не числилось… Знаете ведь, как все бизнесмены поступают, чтобы себя обезопасить…

– А дети у нее есть?

– Сын, Женя.

Лиза с Глашей осторожно переглянулись.

– И где они сейчас живут, у вас, в Аткарске?

– Нет, что вы! В Саратове. Правда, с игровыми автоматами она с недавнего времени завязала, у нее теперь другой бизнес – несколько торговых павильонов на рынке. Но живет она очень скромно, работает бухгалтером в какой-то тихой конторе… словом, хоть с деньгами, но не высовывается.

– Получается, что и Наполова, и Панина проживают в Саратове. Они общаются?

– Думаю, да. Мы редко теперь перезваниваемся. Вернее, я бы хотела, чтобы они навещали меня и Тому Анищенко почаще, Тома-то здесь живет, но мне кажется, что они боятся меня, что ли… После того что случилось со Стеллой, ко мне многие не решаются подойти. Всем кажется, что я до сих пор закрыта для общения…

– Значит, мужа у нее тоже нет, так?

– Нет. Ей, как и Лидочке, не повезло с мужем. Он все золотом бредил, клады искал, на прииски ездил, а потом и вовсе пропал.

– А Женя? Что вы о нем можете рассказать?

– Все говорили, что он гений. Аллочка просто тряслась над ним… Он ни в футбол с мальчишками не играл, ни на рыбалку не ходил, а все занимался, занимался… Она очень боялась, что он рано женится… Вот это я точно помню. Она всегда с таким жаром рассказывала о том, что значит в жизни молодого человека образование и как ранний брак может помешать становлению личности… А мальчик рос прехорошенький, тихий такой, вежливый, всегда поздоровается, улыбнется. Он хорошо окончил школу, и они уехали…

– Куда?

– Я думала, что в Саратов… Но вот сейчас припоминаю, что нет, не в Саратов… Они несколько лет жили не то в Балаково, не то в Балашове… Знаете, вот только сейчас вспомнила… Вы что, думаете, что этот мужчина… который убивает в Саратове, – Женя? Не-ет… Этого не может быть. Он был совершенно здоровым хорошим мальчиком. Мать так много вкладывала в него, так оберегала…

– Скажите, а Юра Наполов и Женя Панин – они дружили?

– Не скажу, чтобы прямо дружили, но хорошо знали друг друга… Говорю же, Аля никуда не пускала своего Женечку…

– Они ровесники?

– Да. Учились в одном классе.

– Вы сможете показать его на фотографии?

– Конечно!

Лиза достала свой фотоаппарат, увеличила групповой классный снимок, и они стали просматривать его медленно, лицо за лицом.

– Вот она, моя Стеллочка… Это Юра, я вам уже говорила. Ах, вот! Вот он, Женя! Видите? Стоит в стороне, тихий такой, с причесанными волосами…

Лиза нахмурилась. Глаша внимательно рассматривала бледного мальчика с большими темными глазами и поджатым ртом. Волосы действительно были аккуратно зачесаны назад и блестели. Худенькая шейка, узкие плечи.

– Спасибо вам еще раз, Елена Николаевна… Вы действительно нам очень помогли…

Из машины они позвонили Ольге.

– Оля, как дела? – спросила Глафира. – У тебя все хорошо?

– Да… – каким-то сдавленным голосом откликнулась Ольга.

– Тебе знакома фамилия Панина? Алла Панина?

– Да…

Глафира повернулась к Лизе:

– У нее голос странный… Лиза, как бы мы не опоздали… – И снова в трубку: – Оля, что с тобой? Тебе плохо?

– Нет, все в порядке…

– Твои подруги уже ушли?

– Да, ушли.

– Ты дома одна?

– Да, одна.

– Мы сейчас приедем… Так кто такая Панина?

– Приезжайте… – замогильным голосом проговорила Ольга и отключила телефон.

– Глаша, поехали… Срочно! Быстро! А я звоню Мирошкину… Он сейчас должен быть у Самарцевой… Зря только время мужик потеряет… Глаша, ты слышишь меня?

– Звони-звони, скажи, что мы нашли его…

ГЛАВА 32

– Скажите, Лиля, ну а номера телефона его матери вы не знаете? Вы же сами только что рассказывали, как она звонила вам и просила оставить в покое ее сына…

Мирошкин сидел в кресле перед камином в загородном доме, куда Денисов увез Лилю Самарцеву, и подробнейшим образом выспрашивал ее обо всем, что она знала о Жене. Сам же Денисов, полагая, что его присутствие может помешать столь важному для следствия разговору, удалился на второй этаж.

Лиля, красивая ухоженная девушка в джинсах и длинном, ниже бедра свитере свободной вязки, сначала охотно и довольно эмоционально рассказывала о своем знакомстве с Женей, о том, почему он привлек ее внимание («Да просто он был точной копией моего парня, Игоря, который бросил меня»), затем о том, как ей трудно было от него отвязаться. В сущности, она повторила все то, что Мирошкин уже слышал и знал.

– Лиля, вы хотя бы понимаете, что своим поведением спровоцировали этого парня на все эти убийства? Что подстегнули? Вам надо было самоутвердиться, продемонстрировать своим подружкам, насколько вы выше его, а на самом деле получилось, что вы, такая красивая, здоровая и успешная девушка, попросту глумились над психически нездоровым молодым человеком…

– Но я же не знала, что он такой… – ни в ее поведении, ни в голосе не было ни тени раскаяния, она скорее даже заигрывала с Сергеем, чем полностью осознавала то, что натворила. – Ну, был он странноват, и что? Мало ли таких. Но не все же маньяки.

– Вы своим поведением дали ему надежду, вы воспламенили его, а потом отвергли… Но теперь это уже не имеет никакого значения. Механизм убийств запущен, и он убивает теперь всех тех, кто был свидетелем его унижения… и будьте уверены, вы тоже находитесь в этом списке, и он может найти вас где угодно… Он, может, и нездоров, в какой-то степени, но не глуп… Ему удалось привлечь внимание ваших подруг, а Аленькая и вовсе повелась на его мужскую харизму…

– Хватит пугать меня! Это ваша работа – искать маньяков. И ничего-то особенного я не сделала. Больше того, я была добра к нему. Я тратила на него время, выслушивая его стихи, весь этот любовный бред… Да, он помог мне однажды, но я же его об этом не просила! И вообще, зачем вы приехали? Чтобы запугать меня до смерти? Или чтобы обвинить во всех смертных грехах? К тому же, меня его мать просила оставить его в покое… так что мы действовали с ней заодно…

– Как выглядела его мать? Вы можете ее описать?

– Да чего там описывать? Обыкновенная курица пенсионного возраста. Это она воспитала урода сына, вот ее ищите и обвиняйте.

– И все-таки?

– Она была в пальто… В какой-то дешевой шапке… Волосы как будто бы светлые, лицо бледное. Она сильно нервничала.

– Она звонила вам… Вы утверждаете, что она звонила с телефона-автомата?

– Во всяком случае, ее номер у меня не проявлялся… Ни разу. Да и звонила-то она всего пару раз, может быть.

– А номера телефона самого Жени вы тоже не знаете?

– Наизусть не знаю. Просто, когда он звонил, на моем телефоне появлялось его имя «Женя». Он сам записывал свой номер в мой телефон. Но потом этот номер исчез… Думаю, это произошло тогда, когда он решил нас всех убить… Он сам и стер его… Урод… Вы же сами говорите, что он был далеко не дурак. Короче, я не могу вам ничем помочь. И фотографию я его со своего телефона сама стерла… Господи, и надо было мне с ним встретиться тогда, в парке… Это я, дура, виновата… Мне тогда так плохо было, я вообще ничего не соображала…

– Значит, ни фотографии его нет, ни номера телефона его и его матери…

– Говорю же, ничего нет.

– Лиля, ты бы предложила гостю чего-нибудь выпить… – крикнул сверху Денисов.

– Ой, извините… Может, чаю?

Ольга Болотникова сидела за столом в своей кухне и разглядывала большой кусок торта. Все давно ушли, она осталась совсем одна. Прежние страхи улетучились, но в душе осталась какая-то пустота и безысходность. Словно она только что обнаружила, что вся ее прожитая жизнь была на самом деле фрагментом какого-то незнакомого фильма. И вот теперь все разошлись, а она, игравшая главную героиню, осталась сидеть за этим бутафорским столом и смотреть на бутафорский торт. И кто был режиссер, которому она подчинялась все эти годы? И почему он сейчас ушел, не оставив ей сценарий?

Она не знала, как ей дальше жить, что делать, что чувствовать. Если бы эту историю ей рассказал кто-то другой, с кем это приключилось, то тогда уж она наверняка смогла посоветовать, как поступить. Сама же разобраться в происшедшем она была не в силах.

Рядом с тарелкой с тортом лежало письмо. В нем – листок с одним-единственным словом: «Прости».

Разве такое прощается? И если прощается, то как же тогда жить дальше, если знаешь, что за все зло, причиненное другому, можно расплатиться таким вот коротеньким письмом. Прости, и все. Я исковеркала тебе жизнь? Прости. Я превратила твою жизнь в ад? Прости. Я использовала тебя? Прости… Сколько можно уже?

Панина Алевтина Петровна. Женщина приятная во всех отношениях. Справедливая, строгая, милая, вежливая, тихая, скрытная, задумчивая, одинокая, несчастная…

Вежливо выпроводив Катю Веретенникову, Алевтина Петровна села напротив Ольги и пристально взглянула ей в глаза. А потом вдруг сказала:

– Это был мой сын, Женя… Он болен… Лида тебе все расскажет… Я уезжаю, мой адвокат сделает все, чтобы сделка прошла как можно быстрее. Умоляю – прости нас…

Она вышла, хлопнув дверью, и этот конверт на столе казался просто забытым ею. Ольга даже не сразу сообразила, что он адресован ей. Открыла, прочла: «Прости».

«Лида тебе все расскажет»…

Что она могла рассказать, Лидия Наполова?

Она начала припоминать все мелочи, обрывки фраз, телефонные разговоры Алевтины, ее тяжелые вздохи, задумчивость… Больной сын. Она скрывала ото всех, что у нее есть сын. Скрывала потому, что было стыдно. Потому что знала о нем все и покрывала его. Потому что не знала, как ей жить с таким грузом на сердце. Но жить такой жизнью было трудно, и она взяла себе в сообщницы Наполову. Иначе как объяснить эту ее фразу: «Лида тебе все расскажет»?

Первый порыв броситься за ней, догнать, ударить по лицу, еще раз и еще… Оттаскать за волосы, еще раз ударить наотмашь… Это желание длилось всего мгновенье. Потом наступило ощущение какой-то чистоты, тишины и умиротворения. Это она сейчас, здоровая, относительно спокойная, наполненная любовью к Сергею, сидя в теплой уютной кухне за чаем, представила себе жизнь Алевтины Паниной, которая была – какой контраст! – опущена, раздавлена, опустошена, унижена словно самой жизнью и обстоятельствами, напугана, связана по рукам и ногам собственным же материнским инстинктом… И пришла потому, что уже не могла бездействовать, видимо, узнала про Катю Ратманову и ее маленьких детей… Здесь ее система дала сбой. Что-то разрушилось в механизме ее любви к сыну. Куда вот она сейчас пошла? Побежала? Помчалась? Прятать его или, наоборот, сдавать? А может, она задумала страшное… Сделать это с ним. Или с собой?

А ведь такая приятная была женщина, милая. К ней всегда можно было подойти с просьбой помочь. Она была умная, знала, как вести себя с цифрами и людьми. Казалось, она вообще все знала. У нее всегда можно было занять денег. Она приносила из дома очень вкусное варенье из айвы с орехами. Когда она пила чай, то, держа чашку, оттопыривала мизинец. У нее были длинные тонкие пальцы и розовый лак на ногтях. Волосы свои она укладывала в высокую аккуратную прическу – волосок к волоску. Носила дорогие костюмы, женственные блузки…

Вот куда она побежала? Что делать?

Звонок Глафиры вывел ее из шока. Хотелось сказать ей так много, но она не могла. Хотела одного – чтобы они как можно быстрее вернулись. И тогда они пойдут вместе к Наполовой. Если она, конечно, никуда тоже не убежала, не умчалась…

Глаша спросила про Панину. Значит, поездка удалась и они узнали что-то очень важное. Возможно, не приди сама Алевтина, их сведениям бы не было цены. А сейчас она раскрылась сама. Вылезла из своей раковины, сказала все самое важное и снова скрылась.

Звонок прозвучал тоже как-то странно, словно его обмотали ватой. Пошатываясь, Ольга добрела до двери, увидела Лизу, Глафиру, распахнула дверь.

Потом опустилась по стенке вниз, закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Это была она? Она? – Глафира помогла ей подняться и утащила в кухню. – Садись и рассказывай, что здесь произошло?

Ольга коротко рассказала, как после их ухода Алевтина Петровна отправила Катю Веретенникову на работу, а сама, оставшись с ней один на один, сказала эти странные слова: «Это был мой сын, Женя… Он болен… Лида тебе все расскажет… Я уезжаю, мой адвокат сделает все, чтобы сделка прошла как можно быстрее. Умоляю – прости нас…»

Они хотели пойти за Наполовой, но Лидия Александровна позвонила сама. Вошла и, оценив ситуацию, сказала:

– Она попросила меня обо всем вам рассказать… Понимаю, что все это будет тяжело и неприятно… Но как случилось, так случилось… И если вы сочтете, что и меня тоже надо наказать, – я готова…

Ольга, глядя на Наполову, не переставала себя спрашивать: кто еще оборотень? Милая, добрая соседка, с которой она делилась самым сокровенным? Коллега, которую считала ангелом и образчиком порядочности?

– Садитесь, Лидия Александровна. – Глафира предложила ей сесть за стол. – Предлагаю рассказать все с самого начала.

– Я так и собиралась сделать.

Она выглядела совсем больной. Даже губы посинели, как это бывает у сердечников.

– Они учились вместе – мой Юра и Алин сын, Женя. Женя был влюблен в одноклассницу, Стеллу. И несмотря на свои пятнадцать лет, испытывал к ней вполне определенные чувства… Мы ничего этого не знали или просто старались не замечать. Подумаешь, мальчик сочиняет стихи, отправляет записки понравившейся девочке. Обычное дело. Женю били. Его сверстники. Одноклассники. За его ум, за непохожесть, за то, что он не боится подойти к красавице Стелле и попросить ее нести ее портфель. И, главное, за то, что его любят учителя и всегда ставят в пример… Юра не раз рассказывал мне о том, что Женю бьют. Он жалел его и всегда боялся оказаться на его месте. Юра вообще боялся боли и боится до сих пор.

– Мне кажется, я начинаю что-то понимать… – вдруг сказала Лиза. – Юра… Ваш Юра… Он видел Женю в тот день, когда все это случилось?

– Да. Он случайно увидел это… И как она идет к нему за мусорные баки… И как Женя выходит оттуда и убегает… И когда девочку нашли мертвой, Юра мне обо всем рассказал. Мы же дружили с Алей…

– Алей или Аллой?

– Правильно – Алевтина, но она не любила это имя, говорило, что это имя для старух, и просила называть ее Аллой. Так вот. Я до последнего не верила, что это сделал Женя. Но подумала, что, кроме Юры, его мог видеть из школьного окна кто-нибудь еще и наговорить на мальчишку. Я просто хотела помочь Але, я пришла к ней и сказала, что Юра его видел. Но чтобы мальчишку не схватили за то, что он, предположим, целовался за мусорными баками с девочкой (мы же все были уверены, что Стеллу изнасиловал и убил взрослый мужчина!), мы решили придумать Жене алиби… С этим я и пришла к Але. И Юре своему сказала, чтобы, если вдруг милиция его спросит, видел ли он чего-нибудь, он сказал, что ничего не видел и что Женя сразу после школы пришел к нам домой… Вот так получилось, что я из добрых побуждений обрекла себя и своего сына на этот огромный и непростительный обман…

– И как отреагировала на ваши слова Алевтина?

– Я отлично помню ее лицо, глаза. Я уже потом поняла, что она тогда, глядя мне в глаза, словно спрашивала себя, можно ли мне довериться. И приняла решение… – Лидия Александровна вздохнула. – Она сказала мне, что знает, кто это сделал… Я видела, что у нее шок. Что ей тяжело. Ей просто необходимо было высказаться. Ведь ее у нас все любили и уважали. Она – замечательная женщина. Этот случай разрушил бы всю ее жизнь, понимаете? Социальную жизнь. Ей все равно пришлось бы уехать, а Женю бы посадили или отправили на принудительное лечение… Она была уверена, что такое больше не повторится…

– Что она хотела от вас?

– Она посвятила меня в свою правду. Она попросила, чтобы мы с Юрой обеспечили алиби Жене, если его вычислят, схватят… Представьте, что со мной тогда творилось, – ведь Женя убил дочку моей подруги, Лены Вершининой.

– И вы согласились?

– У нее в Саратове была квартира, которую она переоформила на меня. Причем сделала это быстро, привела адвоката с документами, я что-то подписала… Вернее, все не так, конечно, было. Я отлично понимала, что делаю. Я позволила ей купить наше с Юрой молчание… Но я не предполагала, что будет продолжение…

– И вас не насторожило, что она расплатилась целой квартирой?

– Я успокаивала себя тем, что она делает это не для меня, а для себя, для того чтобы обезопасить прежде всего себя. Свой бизнес. Мало ли что, а так, квартиры у нее вроде бы и нет. Она и жила там всего некоторое время. И я там останавливалась, когда приезжала в Саратов. Но все получилось так, как получилось. Она купила мое молчание и покупала потом снова и снова…

– Вы переехали с ней в Балашов?

– Нет. Никуда я не переезжала. Но стала ее самым близким человеком, с которым она могла обсуждать свои дела, свою беду. Мы встречались с ней в таких местах, где нас никто не мог услышать, и она изливала мне душу. Она страдала, а вместе с ней страдала и я. И я уже была не рада тому, что помогаю ей… Понятное дело, что я была для нее чем-то вроде жилетки, в которую всегда можно поплакаться, и, одновременно, могла в любую минуту выступить в роли свидетеля, если Жене понадобится алиби. Кроме того, я выполняла различные ее поручения… Встречалась, к примеру, с Лилей, представившись его матерью… Звонила ей, Лиле этой, с телефонов-автоматов, чтобы меня не вычислили…

– Зачем вам понадобилось скрывать, что ваш сын не живет с вашей снохой?

– Я уже объясняла. Исключительно для того, чтобы никому и в голову не пришло, что с моим сыном что-то не в порядке… Да, у него тяжелый характер, с ним трудно жить, но он не маньяк и не убийца… Мне не хотелось привлекать ваше внимание к моему Юре. Да я и не предполагала, что вы так плотно займетесь моей персоной…

– Кому в голову пришла мысль натравить Женю на Ольгу? Зачем вы это сделали?

– Думаю, что мне… Прости меня, Оля. Аля позвонила мне и сказала, что у него снова этот приступ… Что он точно куда-то собирается, мы подумали еще тогда, что к Лиле, к девушке, к которой он успел привязаться. Мы хотели его остановить, внушить ему мысль, что есть девушка, которая его любит, страдает от любви к нему и хочет от него ребенка…

– В это невозможно поверить! Зачем вам это понадобилось? Неужели его нельзя было просто-напросто запереть, и все?! – воскликнула Ольга. – Какой смысл был отправлять его в мою спальню?

– Он убивал только тех, кто отвергал его. А ему хотелось, чтобы его любили. Мы хотели приглушить его агрессию, убедить его в том, что его любят…

– Вы усыпили меня, открыли ему дверь, впустили его, как зверя… Он же бил меня по лицу!

– Он хотел, чтобы ты проснулась, он хотел, чтобы ты сама сказала ему, что любишь его…

– Я понимаю мать, у нее крыша поехала от любви к сыну. Но вы-то, Лидия Александровна? Вам не жалко было меня? Вы подумали о том, что меня оплодотворит сумасшедший?.. Или вы это делали ради денег? Она платила вам?

– Она всегда платила мне… – По лицу Наполовой градом стекал пот, само лицо стало красным. – Да я и жила на эти деньги. Я прислуживала ей всю жизнь! Мой сын только сейчас стал высылать Кате деньги, а до этого он был бедным… Я же не могла допустить, чтобы моя внучка нуждалась. Да и Катю я очень люблю. Ее муж Федор хоть и неплохой парень, но зарабатывать не умеет. Вы же были в их доме, видели, как они скромно живут. И это при том, что я постоянно отправляла им деньги и посылки. Я убиралась у Али дома, помогала ей работать на даче, я всегда была рядом с ней… А она платила мне. Она отдаст мне деньги – и успокоится. Вроде бы все нормально. А что у меня на душе творится, разве она знала? К тому же вы только не подумайте, что я черствая и бездушная какая. Нет, просто я столько раз представляла себе, что Женя – мой сын. Спрашивала себя: а что бы я сама стала делать, если бы у меня была такая беда? И знаете, что я себе же отвечала? Что, скорее всего, поступала бы так же, как и Аля. И что своего Юрочку никогда бы не выдала. И если бы у меня были деньги, так же платила бы за молчание, за сочувствие, за поддержку… Человек слаб, ему необходимо выговориться, ему нужен близкий человек… Ты пойми, Олечка, мы хотели предотвратить убийство Лили Самарцевой, понимаешь? Решение принималось в суете, мы волновались, мы не знали, что делать… Я сказал первое, что мне пришло в голову.

– И где он сейчас? – спросила Лиза. – Вы знаете?

– Да. Знаю. В психиатрической клинике. Алин друг помог ей его туда определить. К сожалению, она обратилась к нему за помощью очень поздно… Он сказал, что мальчику можно было бы помочь еще тогда, в подростковом возрасте. Теперь решайте, что с нами делать. На суде я буду молчать. И если представится возможность, помогу Але. Она несчастный человек… Вам не понять. И не дай бог кому больных детей… Пусть лучше безрукий и безногий, но только чтоб с мозгами дружил.

– Куда она отправилась? – спросила Лиза, имея в виду Панину.

– Она просила меня передать тебе, Оля, что она готова заплатить тебе за причиненное зло…

– Так куда она отправилась? – повторила Лиза.

– Она собирается переехать в Аткарск, к своему другу… Да и клиника там рядом. Думает, что сможет навещать Женю… А свою квартиру хочет отдать тебе, Оля.

– Мне? Вы что, все с ума посходили? Действительно думаете, что можно вот так вывалять в грязи человека, а потом расплатиться квартирой? Лиза, ты тоже так думаешь?

– Это преступление, и все они должны понести наказание. Вот что я думаю. Как человек, понимаешь? Но как все сложится на самом деле – понятия не имею… Главное, ты теперь знаешь, что тебе ничего не угрожает. А уж прощать этих твоих «подруг» или нет – это тебе решать… Вина за все преступления лежит на самом Жене. И если будет суд, дай бог, чтобы близкие и родные погибших женщин не разорвали его на куски…

– Прости, Оля… Хотя знаю, что такое простить нельзя…

– Идите уже… – Ольга отвернулась к стене. – Вам бы такое пережить, интересно, вы бы простили?

– Сережа, я не беременна! Не беременна! Две недели прошло, этот результат точный! Господи, как же я рада!

Оля в ночной рубашке кружилась по комнате, обнимая Мирошкина.

– Понимаю всю абсурдность и нелепость ситуации, но все равно… Я так рада. Так рада! А ты?

– А я рад тому, что у меня есть ты, что ты наконец-то выздоровела, что радуешься жизни, что у тебя появился аппетит… – Сергей уже и не помнил, когда был так счастлив. Ольга уже несколько дней жила у него, и его жизнь была наполнена новой любовью и новым смыслом.

– Аппетит точно есть! Но не будем перебивать себе этот самый аппетит. – Она погрозила ему пальцем. – Ты же помнишь, что мы собираемся в десять у Лизы! Гурьев приехал, успел как раз к родам… Глаша обещала приготовить что-то невозможно вкусное из рыбы… Такой потрясающий завтрак для друзей! Глаша говорит, что Лиза сама не своя от счастья, что она даже внешне изменилась с тех пор, как стала матерью… Похорошела! И вообще, Сережа, все замечательно! Но главное, ты знаешь, что я избавилась от своих страхов!

– Ну вот, опять глаза на мокром месте. Сядь, успокойся… Вот так. – Он усадил ее на постель рядом с собой, обнял. Так не хотелось портить ей настроение, но не задать этот вопрос он тоже не мог. Надо было в этой истории поставить точку. – Я должен тебе кое-что сказать… Вернее, кое-что спросить.

– ???

– Скоро суд. Ты готова давать показания против Наполовой и Паниной?

– А… Ты об этом. Знаешь, я долго думала. Я не стану этого делать. Да. Мне больно, обидно… Они совершили преступление, конечно… Сдуру. Такое впечатление, будто бы они подхватили вирус сумасшествия у этого Жени. И я никогда не пойму, как Наполовой вообще в голову пришло так подставить меня… Охоту они прервали… Лучше бы его усыпили. Но я все равно не хочу, чтобы эти женщины оказались в тюрьме. Тюрьма в моем представлении – это конец жизни. Им и так досталось. Пусть все идет своим ходом… Следствие закончено, скоро суд. Вот пусть суд все и решает. Я не стану давать показания против этих женщин… Я не хочу возвращаться к этому кошмару. И вообще, я тут подумала, что понять Алевтину, быть может, я смогу только тогда, когда сама стану матерью… И кто знает, может, и я, несмотря ни на что, буду защищать своего ребенка вот так же, как они, – безрассудно, всеми возможными и невозможными способами… Или даже пойду на убийство, если понадобится, чтобы только спасти своего единственного сына…

– Оля!

– Все-все… Забыли. Проехали. Сейчас в душ, одеваться и к Лизе! Знаю, что к ребенку все равно не пустят, он же совсем крошечный, но хотя бы одним глазком посмотрим на это чудо! Представляю, какой Гурьев счастливый… Кстати, знаешь, что сказала мне Глаша, глядя на то, как Гурьев трясется над своим сыночком?

– И что же? – Мирошкин обнял ее еще крепче и поцеловал. Мысль о том, что Оля когда-нибудь станет матерью его детей, заставила его сердце биться сильнее.

– Представь, он сказал мне, что и в нем тоже проснулся материнский инстинкт! Так-то вот, Сережа…

Content

Анна Данилова
Аромат желания

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32