Ирина Игоревна Ильина

Мятая конфетка

Оперуполномоченный Живобегов грустил за столом в собственном кабинете, глядя в огромное окно на кучерявые верхушки кленов. Последний рабочий день недели подходил к концу. Знойная летняя пятница. "Две субботы — без трупов. Почему? — думал он, — маньяк взял таймаут? Болен?" Отсутствие убийств покоя в те выходные не принесли. Ночами оперуполномоченный просыпался каждый час: снился телефонный звонок. Днями не выходил из дома, сидел в кресле и смотрел на телефонный аппарат — ждал. Чаще всего убийства происходили под утро, каждый раз по-новому. Вот уже несколько лет! Живобегов с тоской оглянулся на огромный, заваленный папками стеллаж. Все субботние убийства сведены в одно дело. Пятьсот девяносто шесть томов. Он знал их наизусть. Повторов не было!

"Завтра суббота, — думал наемный убийца Степанов, сидя в кафе, — а заказов нет! Третья суббота без дела! Скучно". Он работал только по субботам. Каждую операцию продумывал до мелочей. Ни одной ошибки за столько лет! Не зря он был так востребован на рынке криминальных услуг. Заказы принимал в четверг и пятницу. У него был четко отлаженный жизненный график. Как в аптеке, и он этим гордился. "Облом! Случилось! Не нужен!" — Степанов окончательно расстроился. Обидно в таком деятельном, зрелом возрасте выходить на пенсию. Денег у него достаточно в швейцарском банке, можно не переживать, но чем заполнить субботы?

Он вспомнил свою последнюю трудовую неделю: обычное убийство в субботу, в воскресенье, поход в оперу, лучший тенор исполнил его любимую арию, после чего убийца спустился в кафе и с наслаждением выпил коньячку, потом вышел на бульвар в ночную прохладу. Домой пришел под утро, успокоенный и расслабленный. В понедельник исповедовался, после чего весь день исполнял наложенную на него епитимью. Во вторник купил индульгенцию на следующий грех. В среду написал стих. Он всегда писал стихи по средам. И по поводу написанного им шедевра снова выпил коньячку. В четверг купил газету, но объявлений не было. Две недели скомканы. В оперу пошел — тоска, коньяк купил — лажа, исповедоваться было не в чем, но пошел, священник смотрел на него с недоверием, но епитимью наложил, стих не написался. И вот, очередная пятница, тоже ни объявлений, ни звонков! "Неужели кончились разборки? Не нужен! — снова огорчился он, — заказов нет. Не у дел!"

Юная мама пыталась успокоить своего малыша, горько плачущего около фонтана. Он хотел в прохладные струи, а мама не пускала. Четырехлетний тиран размазывал слезы и сопли грязными кулачками по лицу и на все мамины предложения отвечал диким ревом: "Неааа!" Наконец договорились о покупке водяного пистолета и походе в кафе мороженое. Мама умыла крикуна водой из фонтана, вокруг которого расположились лотки с недорогими игрушками-однодневками, купила водяной пистолет. Они увлеченно заполнили его водой, и направились в ближайшее кафе.

Грустил оперуполномоченный из страха перед очередной субботой, грустил убийца в тоске по работе. Веселились мальчик и его мама. Малыш радовался пистолету, мама — покою, который принесла покупка. Степанов сидел в том же кафе, смотрел на малыша и умилялся: " Надо же, такой маленький, а как умело держит пистолет! А я — безработный!" В это время увлеченный мальчуган прицелился и выстрелил струей воды в лицо Степанову, тот улыбнулся, пересел за их столик:

— Отдыхаете? — вежливо спросил он.

— Да, — с мягкой улыбкой ответила мама.

— Я вот тоже, не у дел! — с горечью произнес убийца.

— Вы потеряли работу? — поняла собеседница.

— Почти, — принимая участие постороннего человека, ответил убийца.

— О, это так ужасно! Как я вас понимаю, — воскликнула она, — когда мой муж в прошлом году потерял работу, мы долго страдали. Но вы не переживайте, вы еще устроитесь.

— Видите ли, вся проблема в том, что работу мне желательно найти до сегодняшнего вечера. Иначе может быть поздно — теряются навыки.

— Ах, какой ужас! — прониклась пониманием собеседница.

— А что это ты выстрелил в меня? — расплываясь в приветливой улыбке, спросил убийца мальчика.

Мальчишка расхохотался и прокричал:

— Пиф, паф, — и снова выпустил струю воды в собеседника, — Столб, ты труп!

— Как же — труп? Вот, сижу с тобой, разговариваю, сейчас кофе закажу.

Степанов улыбнулся веселой, ласковой улыбкой:

— Какой шустрый у вас малыш, и как ловко стреляет! Ты будешь снайпером?

— Я буду наемным убийцей, — четко произнес мальчик.

— Что ты несешь? — ужаснулась мама.

— Ничего, мадам, не переживайте, вырастет — разберется, — успокоил наемный убийца.

Он хотел добавить, что сама по себе эта работа не так уж и плоха. Что имеет свои плюсы и минусы. И вообще — весьма креативна. Но почему-то не стал.

— Выпей яду, Столб! — приказал ребенок и протянул убийце мятую конфету.

Степанов вздрогнул, взял конфету, задумался.

— Пойду я, мадам, может, дела какие-то сделаю, — с грустной улыбкой произнес.

— Не обращайте внимания, вчера фильм посмотрел, вот и повторяет, — извиняющимся тоном произнесла мама мальчика, пытаясь ладошкой закрыть тому рот.

— Нет, нет, мадам, не волнуйтесь, все в порядке, — задумчиво и грустно ответил убийца, поднимаясь с места.

— Я найду тебя, Столб! Пиф, паф, — прогремел в спину голос ребенка, и очередная струя воды ударила в моментально пропитавшуюся потом рубашку.

Мама шлепнула сына по губам, он зарыдал злобным басом. И все началось сначала: ребенок орал, мама уговаривала, начался торг. Степанов медленно уходил от кафе, вертя в руках конфету. "Странный гонорар. И почему — Столб?" — думал он. Живобегов ушел домой во время, предчувствуя тяжелую субботу. Наемный убийца Степанов в своей квартире привел в порядок бумаги, выпил коньячку и лег спать пораньше. Он всегда старался хорошо выспаться, перед тем, как идти на дело.

Телефон в квартире оперуполномоченного прогремел в пять утра.

— Труп на остановке. Бригада выехала, выходите, — отрапортовал дежурный.

"Пятнадцатый том, — вспомнил Живобегов собираясь, — труп на остановке трамвая, повторяться стал".

Было чудесное теплое утро. Заливались ранние птахи, солнечные зайчики играли в салки на окнах спящих домов. Покой и нега вокруг совсем не вязались с убийством. Труп оказался на автобусной остановке. "Тома: сто семь и триста десять", — вспомнил Живобегов. Первый осмотр ничего особенного не дал. Признаков насильственной смерти не было.

— Может, сердечный приступ? — с надеждой спросил медика опер.

— А и может, — не задумываясь, обдал вчерашним выхлопом Живобегова эскулап, — подробности после вскрытия. А так как у меня нынче руки дрожат, значит — после опохмелки.

— Опять ты, Жаднотрупов! Тебя с работы выгонят скоро, — возмутился опер.

— Не выгонят, — уверенно ответил судмедэксперт, — дураков то не так много — ночами не спать, вскакивать по первому зову! Нет, меня не выгонят, не переживай. Так что, часа через три-четыре подъезжай.

— Ладно, можно подумать, у нас легче, — ответил оперуполномоченный, — иди уже, похмеляйся. Жорик, — закричал он криминалисту, — ты бутылочку-то, бутылочку захвати! Пальчики там, содержимое проверь! И отпечаток кроссовки возле трупа посмотри! Напоминает что-то.

— Да ладно вам, не впервой, не забуду, посмотрю, — ответил молодой человек в толстых, двояковыпуклых очках, — и что вам может напомнить отпечаток?

— Вспомнил, — вскочил Живобегов, — дела: шестьдесят шесть, триста двенадцать и четыреста один! Точно, отпечаток оттуда! Сравни!

— Хорошо, — лениво ответил криминалист, снимая отпечаток кроссовки и недовольно бурча себе под нос, — мало ли отпечатков на дороге, все сравнивать, что ли?

Живобегов не слушал. Осмотр завершили, труп увезли, вещдоки упаковали. Наконец, о происшествии на остановке напоминал только меловой абрис на земле. Время поползло медленно, началась обычная рутина. Оперуполномоченный, пока собирались данные, обследовались вещдоки, похмелялся судебный медик, взялся изучать тома с происшествиями на автобусной остановке уголовного дела под условным названием "Субботние убийства". Он изучал это дело тщательно, штудировал каждый день, стремясь поймать ниточку логики маньяка.

В полдень в кабинет оперуполномоченного вбежал удивленный криминалист:

— Товарищ Живобегов, — орал он, — вы только взгляните, что здесь! Это такой редкий яд — куркурносики пурпурно-продырявленной!

— Где?

— Да в бутылке с места происшествия! И пальчики четкие. В картотеке нет. Надо сравнить с пальцами трупа.

— Значит, все-таки криминал, яд он использовал пятнадцать раз. Хотя, растительный всего три — дело номер семь, двести двадцать два и пятьсот четыре, — грустно сказал Живобегов, — смотайся, сравни.

— Да, и кроссовок точно тот! Я посмотрел. Стал несколько более потертым, но это — он!

Через полчаса Живобегов, оторвавшись от изучения отобранных им томов, ничего не понимая, слушал перепуганные всхлипывания криминалиста в трубке:

— Трупа нет!

— Как нет?

— Украли или сбежал! Сбежал! Понимаете, сбежал он!

— А медики что говорят?

— Да ничего, Жаднотрупов, как обычно, лыка не вяжет. В синьку пьян, санитары трезвее, конечно, у них так пить здоровья не хватит, но тоже ничего не помнят. Тихо, говорят, было. Вот только один халат медицинский пропал. И все!

— Но как, как это может быть? — удивлялся Живобегов.

— Я думаю, — размышлял в трубке Жорик, — убийца не рассчитал дозу. Там если не хватает до летального исхода, наступает летаргический сон, а в холоде яд куркурносики пурпурно-продырявленной распадается быстро, окрашивая ткани в сине-зеленый цвет. Вот наш труп и очнулся в холодильнике, вылез, халаты у двери висят, натянул и ушел.

— Как он мог уйти голый?

— Да не голый, в халате ушел. Кстати, отпечаток его кроссовок.

— Как его? Зачем убийце было переобувать труп в свои кроссовки?! Путает следы! Хитрый, черт! — возмутился оперуполномоченный и добавил, — ладно, сейчас участкового пришлю, пусть там осмотрится, народ поспрошает, возвращайся, работы полно. Хорошо, что Жаднотрупов переопохмелился, а то бы и вскрыл! Представляешь, распахивает грудную клетку, а там — сердце бьется!

— Ага, — поддержал Жорик, — или черепушку открыл, а там мозг думает, и труп из холодильника, а внутри — теплый!

Живобегов надолго задумался: "Как это — увидеть, как мозг думает?"

Оперуполномоченный Живобегов в свободное от основной работы время изучал очередной триста семьдесят второй том "Субботних убийств". Хотя эти преступления внезапно оборвались несколько лет назад, дело в архив не сдавали и многотомный висяк оставался на совести отдела. Живобегов с ужасом вспоминал последний допрос по этой кровавой серии. Допрашивали единственного свидетеля, таксиста Жлобчикова. Допрос проходил в присутствии лечащего врача в отделении для тихо помешанных городской психиатрической больницы, куда таксист приехал сам. Он странно озирался и говорил, что к нему в машину сел труп в грязном и порванном медицинском халате; с привязанной грязным бинтом к большому пальцу левой ноги биркой; с надписью зеленкой на наружной поверхности правого бедра: "Неизвестный" и какой-то датой. Дату таксист не помнил: все цифры свелись в одну — восемь. Почему восемь не понял никто. Куда отвез труп, тоже не помнил, но утверждал, что труп был сине-зеленого цвета. С тех пор Жлобчиков и поселился навсегда в психбольнице. Оперуполномоченный закрыл очередной том, опять не найдя ни единой зацепки.

В кафе на берегу теплого южного моря в белом льняном костюме, белой широкополой шляпе, дорогих солнечных очках, потягивая коньячок, сидел сеньор Степановски. Каждый день у него был строго расписан: по воскресеньям он ходил в оперу, по понедельникам и вторникам — в церковь, в среду он писал стихи, в четверг и пятницу изучал всяческую прессу, кроме страниц с объявлениями, в субботу — отдыхал. Все в округе знали, что он русский эмигрант, и только сам Степановски тщательно это скрывал даже от себя. Сеньор в белом мечтательно смотрел на паруса яхт, уходящих за горизонт, на чаек, вспарывающих небеса и волны. В его жизни наступил покой. Вдруг он вздрогнул, утопил голову в плечи и осторожно оглянулся назад.

Приятного вида женщина и мальчик младшего школьного возраста усаживались за соседний столик, причем мальчик увлеченно рассказывал:

— Мама, представляешь, тот выскочил, в обеих руках по пистолю, "Пиф, паф", Столб падает, как подкошенный, выскакивает другой, тот снова стреляет, "Пиф, паф"…

Сеньор Степановски достал бумажник, положил купюру под чашку с недопитым кофе и медленно удалился. Уже около поворота в нужный переулок, оглянулся: пара сидела на своем месте, мальчик увлеченно продолжал рассказывать, размахивая руками, мама весело хохотала. Дальше сеньор Степановски уже бежал. В окна выглядывали удивленные знакомые: бежал самый богатый и респектабельный житель их города. Через полчаса Степановски, обсудив продажу дома и прочие неотложные дела со своим адвокатом, садился в самолет. "За океан, — думал он, — там заказчик не достанет!"

Это был первый и последний заказ, который за всю свою трудовую деятельность не выполнил наемный убийца. Тогда он случайно ошибся в расчетах. А исправлять ничего не хотел. Его смущал гонорар. В багаже в серебряной шкатулочке лежала одинокая мятая конфетка в выцветшем фантике.

01.08.2010

Content

Ирина Игоревна Ильина
Мятая конфетка