Ирина Игоревна Ильина

Ночь на Ивана Купалу

"Я рыба, я рыба… Воды… Через борт перегнуться, нырнуть… Жабры высохли, дышать… Воды… Чешуя пересохла, вонзается в кожу, ранит… Больно… Я рыба…" — горячечно шептала девушка, когда ее вынули из лодки.

— Да, рыба моя, — усмехнулся мужчина, неся на берег к расстеленным на песке покрывалам свою добычу, — там, в лодке, еще мальчишка, но он вообще не шевелится. Может, поздно? — Крикнул он двум парням на берегу.

— Я не видел, — дрожащим голосом произнес один из них.

— Так ты и к лодке близко не подходил. Давай, Влад, тащи его сюда.

У Влада подкашивались ноги, когда он шел к качающейся на волнах посудине. Заглянул внутрь. Парень был прижат к самому борту. Влад с содроганием протянул руку, дотронулся до его шеи:

— Теплый! — крикнул своим.

Попытался поднять тщедушное тело, но оно неожиданно оказалось неподъемным.

— Виктор, помоги, он тяжелый.

Виктор передал девушку на попечение третьего друга, вернулся. Вдвоем они извлекли парня, тот застонал.

— Ну, слава Богу, живой, — Виктор был доволен.

— Не знаю, — с сомнением ответил Влад, — вдруг помрет, кто виноват будет?

— Смерть, — лаконично ответил Виктор.

— Как девчонка, Стас? — спросил он, укладывая рядом с девушкой парня.

— Плохо. Бредит.

— А этот только стонет и то — редко. Вот вам и отдохнули!

Море было тихим и ласковым. Вода — парное молоко. Ни ветерка, ни волны. Так, легкая — легкая рябь по поверхности в серебристых лучах восходящего солнца. Пахло йодом и озоном, как перед грозой, но ни облачка на горизонте. Густая тень от трехствольной ивы укрывала собой всю компанию. Влад лихорадочно набирал на мобильнике номер:

— Представляете, связи нет! Только что с женой говорил, была и вот — пропала! Что делать-то будем?

— Для начала надо ожоги обработать, — деловито сообщил Стас, — вы смачивайте губы им постоянно, лицо, вообще, водой обливайте, а я посмотрю.

— И никаких объявлений о пропаже людей не было, — то ли спросил, то ли констатировал Виктор.

— Одежда странная, — добавил Стас, — украшения старинные, дорогие.

Он тщательно сбрызгивал специальным спреем обожженные солнцем открытые места на теле девушки, разглядывая ее сарафан, венок с выцветшими лентами, блузу, когда-то белую.

— Артисты, что ли? — подумал вслух.

— Да, и парень в народном костюме, — добавил Влад, — где-то, видимо, праздник был, а они из художественной самодеятельности. Танцоры или хористы, потерялись.

Девушка застонала, открыла глаза.

— А, очнулась, красавица! Рыба моя, — обрадовался Виктор.

Стас перешел к парню и наткнулся взглядом на широко открытые испуганные глаза:

— Ага, в сознании? Отлично, значит, будете жить! — воскликнул он.

Пересохшими губами девушка попыталась что-то прошептать.

— Не надо, молчите, — остановил Стас, — поговорим потом, когда вам лучше станет.

Неожиданно поднялся ветер, небо удивительно быстро заволокло тучами. Послышался гром.

— Да, не уехать! — С сожалением сказал Виктор, — ставим палатку! Я хотел отвезти их в больничку какую, ан нет, не удастся! В низине развезет дорогу так, что с головой увязнем.

Палатку установили на пригорке, подальше от моря — начался сильный прибой. Перенесли спасенных, напоили минералкой. Собрали походный мангал с небольшим козырьком: друзья всегда выезжали на природу, основательно подготовившись. Вскипятили воды для кофе. Приготовили шашлыки и вернулись в палатку, увидели, что гости уже сидят, переговариваясь между собой. Юноша был слабее девушки, к тому же Стас, обрабатывая ожоги, заметил у него на спине ссадины от побоев.

— Чем и кто это тебя так отделал? — спросил он парня.

— Хозяин кнутом, — хрипло ответил тот.

Все трое мужчин засмеялись:

— Хозяин? Ты что в батраках ходишь?

— Как звать-то вас? — спросил Виктор, не дожидаясь ответа и разглядывая девушку.

— Я — Аннушка, он — Ивашка.

— Сколько же вы в море?

— Мы вышли под утро шестого июля, — ответила Аннушка.

— Сегодня седьмое. Сутки в море, — сказал Стас.

Мужчины недоуменно переглянулись. В трехместной палатке стало тесно и душно. Снаружи — сильнейший ливень. Аннушка и Ивашка засыпали сидя. Разговор не клеился. Виктор предложил:

— Может, мы их в джип перенесем? Разложим сиденья, будет удобно.

Остальные согласились. Выйдя из палатки, удивились: было темно, как ночью. Уже через пятнадцать минут гости спали в чреве огромной машины. Виктор, заблокировав двери, сказал:

— От греха подальше, машина новая, что там у них на уме? Странные какие-то. Батраки…

Ветер и ливень усиливались, и друзья решили вытащить на берег челнок, в котором нашли спасенную парочку. Когда же в густом мраке подошли к берегу, его на месте не оказалось.

— Уже унесло море, — решил Стас.

В этот миг тучи разошлись, будто их разорвал ветер, солнце осветило бушующее море, где недалеко от берега качалась на волнах знакомая посудина. Все трое увидели сидящего на веслах худого старика в оборванной и мокрой одежде. На корме полулежала женщина. Лицо ее было обращено к старику, а длинные волосы желто-болотного цвета уходили под воду, было слышно, как она смеялась. На носу лодки, почти скрытый фигурами людей, чистил белоснежные перья огромный альбатрос. Старик налегал на весла, лодка удалялась, и с ней происходили удивительные изменения: она становилась все больше, появились паруса, исчезли весла, по палубе забегали матросы. И вот на горизонте возник огромный трехмачтовый парусник, а над ним альбатрос.

Друзья не отличались набожностью. Знали только, что крещены, церковь не посещали, исповедоваться не пробовали. В общем, были сознательными атеистами, но все трое, одновременно, перекрестились и, не сговариваясь, кинулись собирать палатку. Уже схватившись за колышки, опомнился Виктор:

— Э, погодите! Там же спят эти, двое!

Осторожно подошли к джипу, заглянули. Солнце осветило спящих. Аннушка улыбалась во сне, Ивашка вздрагивал, как от побоев, при этом они крепко держались за руки.

— Как странно, — промямлил Стас, — они есть.

— Ребята, а может, нам выпить чуток? — предложил Стас.

Друзья вернулись к остывшим шашлыкам и согревшемуся коньяку. Остаток утра провели почти без разговоров, но и без особого беспокойства. Погода постепенно улучшилась. Порывы ветра прекратились, море успокоилось. А к полудню они уже крепко спали.

***

Аннушка топнула ножкой, крикнула в лицо отцу:

— Я лучше утоплюсь, не пойду за твоего Смолянинского!

— Аннушка, доченька моя! Ну что ты настырная такая! Ты пойми, он хорошая партия! Сначала — он уже не мальчик, по девкам дворовым шастать не будет!

— Да, не мальчик! Служили вы в одном полку! Тятя! Я за этого старика не пойду!

— Аннушка! Он богат, аки турецкий паша! Душ крепостных за ним только пятьсот числятся. А именье какое? Очень справно! Дом в Питере! Он при дворе принят. Ты еще спасибо отцу скажешь!

— Не пойду! — Потрясая кудряшками вокруг чистого высокого лба, прокричала Аннушка, и, хлопнув дверью, выбежала из залы.

— Вот, взрастил, все жалел: "Сиротиночка, без мамки растет!", — строя презрительные рожи и слегка пришепетывая, произнесла из угла молчавшая до сих пор благообразная женщина.

— Молчи, Варька! Думаешь, хочется мне дочь старому хрычу отдавать?! Совсем не хочется. Так долг! Долг обещал простить, паскудник этакий! И сверху еще добавить! Да ему на тебе жениться в пору! Как раз и по годочкам подошла бы и по интересам, — и громко рассмеялся собственным словам.

— Ну, Николя! Ты обидеть меня решил? Ну, возраст, может, и подходящий, всего на пять годков меня старше. А интересы? Пфи… Зря ты, братец, зря… Я в Варшаве при дворе блистала!

— А что ж ты при дворе замуж не вышла, так в старых девах и осталась? — снова расхохотался помещик, — а с ним и вспоминали бы, кто при каком дворе и когда блистал! Я-то доченьку свою понимаю! Уж как я матушку ее любил, уж как!

— Да, да, любил. Вот дитя сиротой и росло. Надо было свою брать, местную! Мало ли помещичьих дочерей — кровь с молоком, ждало твоего предложения? Нет, из Питера привез, чахлую, да дохлую!

— Не оскорбляй память моей Сонюшки! А то — выгоню! Куда ткнешься?

— Ладно, ладно, Николя! Успокойся! Что с девкой-то делать будем?

— Какой девкой? Ты дочь мою девкой называешь? — теперь ножкой уже топал приземистый и круглый Николя.

— Тьфу, на вас, — в сердцах произнесла Варвара, — друг дружку стоите! Пойду, об обеде похлопочу.

— Да, да и на седьмое подумай, может индюшку зарезать? Сваты будут!

— Тю, индюшку ради этого резать! Утки хватит!

Оба услышали шорох в дверях, оглянулись, но только тяжелая штора слегка покачивалась от сквозняка. Варвара пошла хлопотать по хозяйству, а Николя, налив себе водочки собственного приготовления, уселся в мягкое глубокое кресло и погрузился в мечты. Он представлял, как, выдав Аннушку замуж, сможет починить покосившийся дом, который не знал ремонта уже лет этак десять, как приобретет новый выезд, и, может быть, сам посватается к дочери соседской помещицы. Та жила в еще большей нужде, распродавая потихоньку крепостных, с десяток-то всего и остался.

***

А в это время Аннушка рыдала на плече любимого:

— Выдаст же он меня! Выдаст! Седьмого уже и сваты будут!

Ивашка, растерянный и несчастный, гладил по голове свою любушку:

— Сбежим, давай сбежим, Аннушка?

— Не могу, Ивашка! Тут матушкина могилка. И отец пропадет без меня! Сестрица его, Варвара, разорит и по миру с сумой пустит!

— Так тебя же все равно здесь не будет!

— Я рядом, близко! Вот, что, Ивашка, я решила. В ночь на Ивана Купалу приходи на сеновал. И я приду! Пусть это будет наша первая и последняя ночь любви!

— Аннушка, а как же я? Я ж не стерплю, я его убью!

— Что ты, Ивашка! Грех-то какой! Даже думать не смей! Я приду послезавтра к ночи на сеновал!

Коротко поцеловав любимого, Аннушка вышла из птичника и увидела далеко впереди прямую как жердь, всю в сером, тетку. Та бежала, как-то странно подскакивая на ходу.

"Чего это она? — удивилась Аннушка, — мне-то что делать? К белошвейкам сходить ли?" Домой выслушивать уговоры, тем более теперь, когда она узнала, что ждут сватов, совсем не хотелось.

Варвара ворвалась в гостиную, где мирно почивал счастливый отец, с воплем:

— Дождался! Взрастил змею на груди! Позор! Позор!

Помещик подскочил, забегал по комнате, натыкаясь то на кресло, то на шахматный столик, зацепился за трофейный турецкий ковер и растянулся на полу, прямо у ног сестры:

— Что? Пожар? Мор? — Верещал он испуганно.

— Вот, дурак! Какой был в детстве дурак, такой и остался, — расхохоталась Варвара, — когда пожар и мор, не сестра к тебе прибежит с известием, набат прогремит! Нет еще пожара, но может и случиться! Доченька-то твоя снюхалась с крепостным! С Ивашкой! Сама слышала — честь она ему на Ивана Купалу отдаст! Вот, дождался! Дожился! — Варвара злобно толкнула брата.

Он растерянно посмотрел на сестру, сел на пол, подтянул короткие ножки к двойному подбородку, обнял их руками и подумал: "Эк же тебя угораздило-то, доченька! Как ты могла? Да, Ивашка сын кормилицы, росли вместе, но… И что ж ты так неосторожно с любимым-то говорила! Вот, что мне теперь делать? Умолчать — нельзя: Варька все знает! Парня насмерть забить, как положено — жалко. И тебя, дурочку, жалко".

— А я думаю, и хорошо бы было, — решил он прощупать почву, — пусть бы ее не старый хрыч покрыл, а мальчик молоденький.

Сестра плюхнулась в стоящее за спиной кресло, всплеснула руками:

— Да что ты несешь? Дурак старый! Да позору, позору не оберешься!

" Да, с тобой точно, не оберешься позору, жалко мальчонку-то, жалко!", — тоскливо думал помещик. Встал, отряхнулся, отдернул кафтан, позвонил в серебряный колокольчик. Приказал слуге:

— Приведи старосту.

В комнате повисла плотная, гнетущая тишина. Ни брат, ни сестра не проронили ни слова до появления крепостного. Когда же тот вошел, помещик сказал:

— Вот что, высечь Ивашку!

— Да за что, Ваша светлость, — изумился старшина, — работает парнишка справно, нареканий нет.

— Сам знаю за что, — прервал помещик, — строго наказать!

— Батогами его, — заверещала Варвара, — батогами! А потом в кандалы!

— Молчать! — Взревел Николя, — Я здесь хозяин! И я распоряжаюсь казнить или миловать! Наказать, кнутом! Не калечить! Это мой крепостной! Мне он здоровым еще понадобится.

Изумленный староста отправился выполнять приказание. Варвара, покачав осуждающе седой головой, тоже ушла. Расстроенный хозяин выпил еще рюмочку водочки, закусил хрустящим солененьким огурчиком и пригорюнился. Со двора доносились звуки ударов хлыста. Ивашка не вскрикнул.

Вечером, за ужином, Варвара очень значительно произнесла:

— Так будет с каждым, кто на честь семьи посягнет.

Николя, испуганно взглянув на дочь, едва не подавился. Аннушка удивленно вскинула кверху брови:

— О чем это вы, тетушка?

— А то не знаешь будто! — возмутилась Варвара, — поделом твой Ивашка получил, поделом! На чужое нечего зариться!

У Аннушки потемнело в глазах. Она вспомнила звуки кнута, которые слышала из раскрытых окон у белошвеек, поинтересовалась, не знают ли кого и за что порют. Никто не знал. И еще Аннушка вспомнила серую, подпрыгивающую на бегу тетку.

— Вот оно как, тетушка, — прошипела она, — значит, чужая любовь глаза застит? Своей не случилось, так и другим не дать?!

— Доченька, не надо, давай без свар, — запричитал отец.

— А вы-то, батюшка, тоже хорош! Изувечили парня за данное мной обещание. Тогда бы уж обоих нас на месте преступления поймали, да под батоги! В угоду сестрице!

Аннушка встала, опрокинув тяжелый стул, и ушла в свои покои и приказала горничной позвать старосту.

***

Задолго до первых петухов Аннушка пришла на берег. Было очень тихо, луна едва пробивалась сквозь густые тучи. Ивашку напутствовал староста:

— Курс держи все время на юго-запад. До дельты реки на веслах очень трудно, старайся идти так, чтобы видеть слева сушу. Но не близко. Уже часов через пять в погоню кинутся. Ох, храни вас Господь! Там, под лавочкой, вода, сухари, рыбка вяленая. Найдете.

Он оттолкнул лодку, перекрестил беглецов и медленно пошел в имение. Ивашка взялся за весла. Плыли молча. Аннушка наблюдала, как исчезает в темноте родной берег. Вскоре первые солнечные лучи позолотили облака. Ивашка, играя мышцами и почти не напрягаясь, греб, напевая себе под нос унылую рыбацкую песню. Слева едва угадывалась суша. Аннушка задремала. Когда же проснулась, солнце палило вовсю. Влюбленные достали запасы, приготовленные старостой, поели, попили.

— Тебе надо бы отдохнуть, — сказала Аннушка, — давай я сяду на весла.

— Не сможешь. Лучше я посплю с полчаса, и снова — в путь.

Аннушке было боязно переходить с места на место в маленькой лодчонке, но она поднялась, несмотря на возражения Ивашки. Переступая через лавочку, запуталась в сарафане и упала в воду. Ивашка кинулся следом. Обняв любимую, он потянул на себя челн, неглубокая посудина вдруг стала на борт, Ивашка еле успел оттолкнуть второй борт. Лодка вернулась на место, но запасы воды и пищи выпали. Аннушка испугалась: она не умела плавать. Ивашка приказал ей держаться крепче, подплыл с другой стороны, влез в лодку и потом уже втянул в нее Аннушку. Испуганные и утомленные неожиданным купанием, расстроенные потерей пищи и воды, беглецы решили продолжить путь, но вскоре Ивашка совсем выбился из сил. Он лег на дно лодки и заснул. Как заснула сама Аннушка, она не помнила. Когда же они проснулись, берега не было видно. Сориентировавшись по светилу, пошли дальше на юго-запад. Солнце жгло нещадно. У обоих уже вздулись волдыри. Чайки носились с криками у самой воды. "Быть дождю", — подумал Ивашка, упрямо работая веслами. Страшнее всего было попасть обратно — домой. Тут уж не поздоровится обоим. А его точно — забьют!

Постепенно солнце стало клониться к закату, подкрашивая лиловым оттенком облака и волны. Очень хотелось пить. Носовая часть лодки была крытая, с дверцами, подвязанными проволокой. Ивашка заглянул туда:

— Аннушка, да здесь клад! — воскликнул он, доставая полную бутыль.

Оказалось, что это вино. Аннушка рассмеялась:

— Староста украл?

— Не думаю, — возразил Ивашка, — смотри: написано не по-нашему.

Аннушка внимательно осмотрела бутыль, прочитала:

— Да, батюшка редко покупает вина, а тем более такие дорогие. Это французское вино, и очень старое. Ему не меньше двух сотен лет. Чье это?

— Не знаю, Аннушка, кто нам это послал. Может Бог, а может, сатана. Знаю только, что появилась надежда.

Он снова залез в тайник, нашел там еще маленький сундучок. В нем лежали старинные бокалы, два золотых кольца и жемчужное ожерелье.

— Это мы брать не будем, — испугалась Аннушка, — это слишком дорого, и потом, нам жизнь это не спасет!

Ивашка не возражал. Они выпили терпкого вина. На море опустился теплый летний вечер.

— Сейчас девушки и парни прыгают через костры, пойдут искать цветущий папоротник, — вспомнил Ивашка, — а ты мне что-то обещала? Ночь на Ивана Купалу наступила.

Аннушка кротко взглянула и зарделась. Ивашка подвинулся ближе, нежно обнял возлюбленную, она не оттолкнула его, как обычно. Он почувствовал два маленьких и упругих холмика, осторожно провел рукой вдоль тела, ощущая ответное возбуждение и радость, нашел губами горячие губы любимой. Море мерно покачивало лодку, на дне которой происходило великое таинство любви. Даже луна не посмела их побеспокоить, так и не выплыла из облаков.

А потом погода стала портиться: поднялся сильный ветер, набежали тучи, начался дождь. Волны кидали лодчонку с гребня вниз, и Аннушка чувствовала, что еще немного, и они перевернутся. Ужас охватил ее, мысленно простилась с этим светом, поэтому, когда очередная волна опрокинула лодку, приняла судьбу как данность, и камнем пошла ко дну. Ивашка успел подхватить любимую, подтянул к перевернутой лодке. К Аннушке вернулась способность мыслить:

— Ивашка, что же будет теперь? — спросила она.

— Держись крепче, — ответил Ивашка, — непогода вечной не бывает.

Он уверенно держал ее одной рукой, второй вцепился в киль лодки.

— Давай, забирайся наверх, — скомандовал, старательно подталкивая.

Они с большим трудом взобрались на киль. Ивашка сел верхом, как на коня, прижал к себе Аннушку:

— Попробуй заснуть, я тебя держу.

Заснуть, конечно, не удалось. Море бушевало, злилось.

— Ивашка, это Господь наказывает меня, что я батюшку опозорила, — сквозь слезы шептала Аннушка.

— Нет, — возразил Ивашка, целуя ее, — это он проверяет нас на крепость, чтобы потом подарить долгие годы счастья.

Сам Ивашка уже не верил, что они выберутся живыми. Неизвестно, куда их несет море, продукты и вода потеряны, а сейчас унесло куда-то и весла. Шторм становился сильней, волны — выше, гремел гром, сверкали молнии, ветер то хохотал, то плакал. Надежды таяли. Вдруг, особенно сильная волна подкинула лодку, поставила ее сначала на борт, а потом перевернула днищем вниз. Аннушка и Ивашка, снова оказались в бурлящей воде. Аннушка вцепилась в руку возлюбленного, неумело барахтаясь и путаясь в длинном сарафане, стала тонуть. Ивашка тащил ее наверх, но Аннушка отпустила руку. Ивашка нырнул, подхватил любимую. Лодку уносило в сторону. Взвалив Аннушку на спину, Ивашка из последних сил плыл к лодке.

Почти в беспамятстве он перевалил через борт Аннушку, сам взобраться уже не мог. Держась обеими руками за лодку, плыл рядом. Почувствовал, что замерзает. Аннушка не шевелилась. Теперь Ивашкой овладело отчаяние. Он беззвучно плакал от собственного бессилия, еще немного, и его оторвало от лодки, понесло куда-то. Очнулся Ивашка рядом с Аннушкой на дне лодки. Прижавшись друг к другу, они вцепились в борт. Шторм продолжал бушевать.

Лодку снова перевернуло. Ивашка удержал Аннушку в объятьях, хотел снова влезть на киль, но кто-то сильный и холодный подхватил обоих, перевернул лодку и бросил беглецов на дно. Ивашка прижал к себе едва не захлебнувшуюся Аннушку. Он смотрел как тощие, но жилистые руки вцепились в борт. Потом из пучины вынырнул старик. Он пытался влезть в лодку, но веревка на шее с чем-то тяжелым тянула его в воду. "Утопленник?" — испугался Ивашка. Над морем раздался женский смех:

— Слышишь, Старый Моряк? Они думают — ты утопленник!

— Помоги, — прохрипел старик.

Ивашка потянул на себя веревку. Аннушка испуганно вскрикнула, когда к ее ногам упал огромный мертвый альбатрос. Следом влез старик.

— Кто ты? — спросил Ивашка.

— Я Старый Моряк. Когда-то очень давно я шел на корабле в Северное море. Но мы заблудились. И океан носил нас много лет, не возвращая суше. За нами везде следовал альбатрос. Однажды, (не знаю, может, у меня помутилось в голове?), я выстрелил в него из арбалета и убил. Другие моряки привязали мертвого альбатроса мне на шею. С тех пор я с ним живу.

— Как страшно, — прошептала Аннушка.

— Нет, это не страшно, — возразил старик, — страшно, что все моряки на корабле умерли, и только я зачем-то живу.

Ивашка заметил, что внезапно шторм стих. Почувствовал крен, оглянулся. Сзади на него смотрели огромные зеленые глаза. Он больше ничего сначала и не увидел, но потом рассмотрел длинные желто-болотные волосы и хищную улыбку.

— Ундина, не пугай их, — попросил старик.

— Да их уже не испугать. Они дважды тонули. Я еле успевала подхватывать их, — говорила русалка, забираясь в лодку.

— Так это вы нас спасли? Вы подложили вино? — спросила Аннушка.

— Вино — нет, вино и сундучок, это — он. Я только из воды вас вытаскивала. Ах, любовь, любовь! — Вздохнула Ундина, — я вот, тоже когда-то…

— Не хнычь, думай, как помочь!

— А что тут думать? Греби к берегу, Старый Моряк! — Ундина перегнулась через борт, и подала весла, — скоро рассвет. Тебе надо успеть.

— А что успеть? — Спросила Аннушка, она совсем осмелела.

Старик взялся за весла и стал грести. Потом сказал:

— Есть только одна ночь в году, ночь на Ивана Купалу, когда с меня может быть снято проклятие. Но для этого я должен спасти влюбленных.

Он старательно греб. Ундина достала из сундучка кольца, протянула их Ивашке, надела на Аннушку колье. Кольца пришлись как раз впору. Когда они увидели землю и первые, еще робкие лучи солнца пробежали по облакам, Ундина подала влюбленным бокалы с вином:

— Выпейте за ваше счастье и удачу старика.

***

Оглушительный рев клаксона разбудил хмельную компанию. Все трое подбежали к машине. Испуганные, Аннушка и Ивашка жались друг к другу. Открыв машину, Виктор сказал:

— Вылезаем, — гости дорогие!

Есть было нечего, рыбалка не удалась из-за странных событий, а шашлыки съели за день.

— Поедем в город, — предложил Влад, — Все равно уже ничего не поймаем. Да и найденышей надо отвезти.

— В милицию или больницу? — спросил Виктор.

— Да можно и в милицию, — отозвался Стас, — ожоги почти прошли.

Они быстро приготовили кофе, свернули палатку, покидали все в багажник. Аннушка, Ивашка и Стас устроились на заднем сидении. Ехали молча. Дорога была пустынна и незнакома беглецам. Они все время оглядывались, поглаживали обивку кресел. Было заметно, что спасенные удивлены и испуганны. Вдруг Аннушка прошептала любимому:

— Как ты думаешь, со Старого Моряка снято проклятие? Альбатрос ожил?

Она прошептала это очень тихо, но каждый, находившийся в машине, четко услышал ее слова. Виктор в испуге нажал на тормоз, они чуть не перевернулись. Джип встал. Переведя дух, Виктор оглянулся и сказал:

— Альбатроса мы видели живым, а ваша лодка превратилась в корабль. А теперь забудьте и никогда никому не рассказывайте эту историю.

Аннушка счастливо улыбнулась:

— Как хорошо!

Джип медленно тронулся, дальше ехали молча.

20–21.11.2010

Content

Ирина Игоревна Ильина
Ночь на Ивана Купалу