Ирина Ульянина

Все девушки — невесты

Посвящается всем девушкам, которые ощущают себя невестами, вопреки возрасту и прочим условностям

Пролог

— У тебя очень красивая шея.

— Да?

— Ну да — длинная, нежная… Разве ты не знала?

— Не знала…

— И спина у тебя красивая. — Он легонько провел пальцем вдоль ее позвоночника. — И руки. И волосы.

— А еще что? — лукаво спросила она и смутилась.

— Глаза, губы, лицо. Ты вся — очень красивая, ты — восхитительная.

— Но это же неправда! Ты преувеличиваешь…

— Нет, я вижу!.. Я так чувствую. Это ты себя не знаешь.

Она помолчала и предложила:

— Тогда расскажи, что ты знаешь обо мне.

— Я знаю, ты — лучшая. И готов умереть за тебя!

— Не надо умирать, живи, — обернула его слова в шутку. В комнате, освещенной лишь разноцветными огнями уличной иллюминации, долго плескался счастливый женский смех и ускользал за распахнутое окно, сливаясь с воздухом, пахнущим арбузами и водорослями — близостью моря. Влажная ночь вмещала в себя отзвуки темпераментной музыки, стрекот цикад и тихий, молитвенно-отстраненный шелест волн и колыхание ветра.

Мужчина и женщина разговаривали по-английски, на языке, который для них обоих был неродным. Оттого слова казались неточными, приблизительными, неспособными выразить захватившие их переживания — огромные, как космос; дрожащие, как звезды, если смотреть на них глазами, полными слез. Они любовались друг другом, сплетая пальцы, стараясь взглядами и касаниями нивелировать несовершенство речи, объясниться без нее. Они врастали друг в друга, прижимаясь настолько тесно, насколько это было возможно. Согласные движения влюбленных походили на прилив и отлив, на вращение небесных планет, подверженных притяжению и отталкиванию.

Эти двое забыли о приличиях. Если бы кто-нибудь проходил мимо их номера, наверняка услышал бы, как они протяжно, слитно стонут, словно жалуясь на нестерпимость блаженства. Но холлы отеля были пусты: постояльцы еще развлекались в ресторанах и барах или уже погрузились в сладкие хмельные сны. Впрочем, здесь никому не было дела до окружающих, кроме секьюрити, но и ему надоело сновать по этажам, проверяя, все ли спокойно. Охранник взял тайм-аут — спустился вниз поболтать с портье, глядевшим в плазменный экран, чтобы не заснуть. Посетовав на духоту, они открыли по бутылочке ледяной колы и удобно расположились в низких мягких креслах. Мимо шумной ватагой прошли молодые голландцы — рослые, как Гулливеры, голубоглазые и светловолосые. Накурившись ганьжи, сверх всякой меры накачавшись алкоголем, они каждый вечер прямо в одежде кидались в бассейн и гоготали, как бесноватые. После них на ковровом покрытии всегда оставался долго не просыхающий след… Портье, провожая их взглядом, с неудовольствием подумал, что опять придется подтирать лужу в лифте. Секьюрити вслух выразил его мнение: нидерландцы — crazy, и откуда у них столько здоровья и столько денег?!

Потом в отель вошли обнимавшиеся поляки. У обслуживающего персонала они не вызвали ровным счетом никакого интереса. Им давно наскучило наблюдать чужую любовную лихорадку и скоротечные курортные романы. Портье и секьюрити наслаждались минутами покоя, вырванными у ночи, прекрасно зная, что новый день будет похож на предыдущий, как брат-близнец. Одни уедут, другие приедут, а в сутках по-прежнему останется лишь два-три приятных часа перед рассветом, когда схлынет жара, угомонится праздный народ и можно будет, наконец, расслабиться.

Парочка иностранцев, встретившихся на окраине чужой державы, напротив, не знала и не желала покоя. Наступивший первый день осени был для них совершенно особым — последним днем отдыха. Ее самолет улетал в десять часов утра, его — в полдень. Они еще не знали, не представляли, как будут жить дальше — через неделю, через месяц, через год. Но уже чувствовали, что утратили всяческую обособленность и суверенность, и, потрясенные этим открытием, вновь и вновь всматривались друг в друга, не способные ни шевельнуться, ни заснуть.

Все влюбленные ненасытны. Все влюбленные суеверны и боязливы — они опасаются размыкать объятия, словно это может уберечь их от расставания…

Вкрадчиво, неслышно на линию горизонта выкатилось солнце, подрумянив блекло-голубой шелковый купол неба, высветлив оконные стекла. Влюбленные смотрели на солнце с ужасом, как на палача, который готовится лишить их жизни.

— Я прилечу к тебе, — сказал он.

— Да, хорошо…

— Я очень скоро прилечу и заберу тебя с собой. Ты мне веришь?

— Конечно, верю… Потому что у тебя самые красивые на свете глаза, самые сильные руки и самое нежное сердце!

— Я люблю тебя, — сокрушенно признался мужчина. И, вторя ему, зазвенел будильник в наручных часах, лежавших на тумбочке.

Женщина потерянно улыбнулась губами, вспухшими от поцелуев. Взгляд ее был как у незрячей. Она встала. Расставание сделалось неотвратимым.

Глава 1

Дочь. Гадание по Сафо

Когда я была маленькой, мама меня настолько любила и баловала, что я чувствовала себя самым главным человеком на земле. Она беспрестанно восхищалась мной, наряжала в красивые платьица, и на утренниках в детском саду мне доверяли лучшие роли. Я была звездочкой, принцессой, королевой осени и разными другими королевами… Мама внушила мне чувство суперполноценности. А теперь остается лишь глубоко сожалеть, что детство давно прошло. Потому что во взрослой жизни одного родительского обожания явно недостаточно для того, чтобы ощущать себя королевой… Да и мамин авторитет несколько пошатнулся… Между нами разница в двадцать лет, а она ведет себя так, будто гораздо моложе меня. И эта ее наивность жутко напрягает!

Мама способна плакать над мелодрамами: смотрит фильм какого-нибудь Ларса фон Триера или Педро Альмодовара, таращит глаза, хлопает ресницами, чтобы ни слезинки не проронить, а все равно… Даже как-то неловко за нее становится, ведь мне, слава богу, выдумки про разных недотеп и извращенцев совершенно по барабану. Я человек реальный и не собираюсь витать в облаках.

Мамой владеют три пламенные страсти: книги, искусство и классный парфюм. Смешно, но у нее нет ни вечернего платья, ни норковой шубы, ни даже единственной пары приличных туфель, зато флакончики от Кензо, Живанши, Диора и прочих французов выстроились на трюмо, как игрушечные солдатики на параде. Я ими, конечно, иногда пользуюсь, хотя запахи меня не особо вставляют. Предпочитаю их эфемерности конкретность материальных вещей — стильные тряпки и забойные трусы. По мне, главное, чтобы было весело. Зачем грузиться? Мы же не кошки, у нас не девять, а всего-навсего одна жизнь!.. И папа, кстати, так считает. Наверное, все-таки я больше похожа на него, однако далеко не во всем. Отец, как инертный газ, вечно стремится принять горизонтальное положение, расстелиться по дивану. Он — раб своей лени, футбола и алкоголя. А форма моего существования — движение. По-другому не застолбишь место под солнцем. Да и под луной тоже!.. Кстати, к спорту и спиртным напиткам, как и к книгам, я абсолютно равнодушна. Из всех искусств меня привлекает только современная музыка. Возможно, потому, что парень, который мне нравится, — крутой диджей. Нет, даже без вариантов — музыка меня интересует именно поэтому!..

Сегодня мы с папенькой ходили выбирать подарок матери ко дню рождения — завтра, 17 мая, ей стукнет сорок лет. Я потащила предка в ЦУМ, в фирменную секцию «Иль де Боте». У входа там слонялись девицы-промоутеры, представлявшие новый аромат «Шанс» от Шанель. Нормально девчонки устроились — кропят народ туалетной водой, будто попы святой! Еще, поди-ка, неплохие деньги за эту непыльную работенку получают… Я подставила одной из них запястье, чтобы побрызгала, а другая девчонка вручила моему отцу намоченную «Шансом» картонку. Он принюхался к ней с деловым видом, будто что-то понимает в духах, да вдруг как чихнет!.. Звук вышел резкий, оглушительный — все продавщицы разом вздрогнули, а промоутерши и вовсе порскнули в разные стороны. Неудивительно, что после пережитого испуга они поглядывали на нас, мягко говоря, неприветливо. Как на лохов. Впрочем, мне самой не очень-то хотелось застревать в их секции надолго — от жуткой концентрации запахов все духи казались одинаковыми: горько-сладко-противными. Особенно воротило от приторной ванили — до тошноты, — будто переела торта с жирным кремом. Не представляю, как продавщицам удается сохранить обоняние?.. Решила не париться — взять шанелевский «Шанс», раз он типа модный. Сняла с полки розовую коробочку и заявила провинившемуся, присмиревшему папаше:

— Вот эти маме наверняка понравятся, она найдет название символичным, накрутит кучу ассоциаций…

— Думаешь?

— Стопудово! «Шанс» — это супер!..

На обратном пути затащила его в бутик Sisley, мимо которого ми шли к метро, и не успокоилась, пока не перемерила все шмотки из новой коллекции. Папа замучился ждать, наверное, поэтому легко раскрутился — без лишних звуков оплатил выбранные мной малиновый топ и ультракороткую юбочку с лайкрой. Вещи эффектные и здорово облегающие. Грудь у меня, конечно, оставляет желать большего, но… ничего: буду надевать под топ лифчик pushup и — хоккей! Вперед с песней!.. Скоро лето. Перед стройной девушкой в аттрактивном малиновом даже такой бабник, как Станислав Рудницкий — ди-джей Ру, — ни за что не устоит!..

В метро отца одолели сомнения, он разбухтелся:

— Что-то мы с тобой, Ритка, дешево от Софьи отделались. Все-таки у нее круглая дата… Какой толк с туалетной воды? Деньги на ветер!.. Лучше бы взяли какое-никакое кольцо с бриллиантом, осталась бы память.

— Да ну… Будто ты не знаешь: мама равнодушна к драгоценностям, а от парфюмерии тащится, как судак по Енисею! — крикнула я, стараясь перекричать грохот колес, и сразу вспомнила высказывание Зигмунда Фрейда, считавшего чувствительность к ароматам атавизмом, симптомом заторможенности в психическом развитии. Я это прочитала, когда готовилась к семинару по философии, и еще тогда подумала, что основатель психоанализа прав: моя маман слишком мечтательна для ее почтенного возраста… Отец куда более здравый: чихать он хотел на духи!.. Я его заверила: — Не грузись, мамочка будет на седьмом небе от счастья.

И сильно ошиблась. Какое там счастье! Какое седьмое небо?.. Матушка сидела словно в воду опущенная за кухонным столом, заваленным старыми фотоальбомами, открытками и письмами. И взгляд у нее был абсолютно отсутствующим, потусторонним. Пришлось вернуть ее к реальности прямым вопросом: чем собираешься нас кормить? Случайно, не этой макулатурой? Мамуля зарделась, будто ее застукали за чем-то неприличным, и поспешила оправдаться:

— Да что-то я расклеилась… Ничего на ужин не приготовила. Настроение странное… внутри все дребезжит, как у старого тарантаса… Впрочем, я и есть старый тарантас!.. Сорок лет — даже подумать страшно!

— Да ладно тебе, Сонь, какие наши годы?! — утешил ее отец, которому в прошлом году стукнуло сорок три.

Но нашу мать уже было не унять.

— Нет-нет, Ленчик, я отдаю себе отчет в том, что я… что я сильно сдала… Вот раньше никогда не задумывалась над родословной: корни, крона генеалогического древа меня нисколько не занимали! Наоборот, воспринимались отвлеченным понятием, пустым звуком. Это нормально для молодости… Когда длится полдень жизни, солнце стоит непосредственно над головой, а прошлое и будущее отбрасывают одинаковые тени. Одинаковой длины!.. В юности оглядываться назад неинтересно, куда заманчивее глядеть вперед… А сегодня я вдруг отчетливо ощутила, как укоротилась моя персональная перспектива. И не то чтобы меня разом оставили силы, нет! Просто я понимаю: впереди хорошего и интересного ожидает гораздо меньше, чем осталось позади. Понимаешь, мне непреодолимо захотелось оглянуться, увидеть тех, кто жил до меня… Вот, достала мамины альбомы… Это ужасно! Я убедилась, что живу бездарно. Я ничего не достигла! Моя жизнь еще бледнее, чем старая фотография!

— Как это не достигла? Меня родила, — великодушно успокоила я впечатлительную матушку.

— Разве что… Но ты не представляешь, Рита, какими дивными, благородными, чистыми людьми были мои предки! Я решила выбрать лучшие — самые выразительные — их снимки и развесить по стенам в рамочках.

— Прямо сейчас? — сыронизировал папаша и надул щеки от недовольства. — А готовиться к приему гостей часом не собираешься?! Хренову тучу народу созвала и сидишь как клуша!

Мама обиженно заморгала:

— Это я созвала, да?! Но позволь, Леонид, придут исключительно твои родственники, друзья и «нужники»! А я… Я вообще не горела желанием затевать маланьину свадьбу!.. Плохая примета, между прочим, праздновать сорокалетие! Ольга Костикова предупредила: в прошлом году она отметила, и у нее все пошло наперекосяк. Сначала сама попала в аварию — машину разбила, ключицу сломала. Потом ее свекровь энцефалитный клещ укусил, да еще сын университет бросил…

— Кончай паниковать, Сонь. Расколошматить машину тебе не удастся по той простой причине, что никто ее тебе не доверит. И свекровь у тебя, тьфу-тьфу-тьфу, в добром здравии. А сына попросту нет!

Разозленный папаша достал из холодильника банку пива. Мама попросила его не пить на голодный желудок, однако не припомню случая, чтобы он ее когда-нибудь послушался. Сорвав ключ с отверстия в банке, отец ворчливо буркнул:

— Я бы не пил, если бы меня кто-нибудь соизволил накормить.

Что за люди? Ссорятся даже накануне семейного торжества.

Вздохнув, мама взялась за дело — вывалила в мойку картошку и стала ее чистить. Изнывая от голода, я схватила из вазы зеленое яблоко, смачно им захрустела и разглядела на столе среди письменно-открыточной шелухи черный томик с древним греком на обложке.

— Новая книжка?

Обернувшись, она радостно взмахнула длинными ресницами:

— Да, новая! Мне невероятно повезло. Купила сегодня сборник Сафо — замечательное издание из серии «Антология мудрости»! Три варианта переводов, масса ссылок и комментариев.

— «Остров Лесбос», — вслух прочла я название.

— Чего?! — изумился отец. — Не замечал за тобой, Софья, лесбийских наклонностей!

Напрасно он это брякнул. Мама тотчас бросила нож, а ее карие глаза засверкали праведным гневом.

— Не смешно, Ленчик!.. Для чего ты обнаруживаешь собственную дремучесть?! Любовь не делится на правую и неверную, она, как Бог, едина! И потом, сексуальная ориентация Сафо биографами оспаривается, но то обстоятельство, что она была великой поэтессой, совершенно очевидно!

Папаша не мастак в интеллектуальных дискуссиях, зато большой любитель вкусно покушать. Пока мама сотрясала атмосферу негодованием, он сложил макулатуру в стопку, передвинув ее на самый край стола, а на освободившееся место наметал из холодильника свежих огурцов, колбасы и сыра. И банка с красной икрой у него не заржавела. Когда он вкривь и вкось принялся кромсать батон на бутерброды, терпение нашей завтрашней юбилярши лопнуло — она перехватила у отца инициативу, схватив нож и разделочную доску. Но привязываться со своей ненаглядной Сафо не прекратила:

— Помнишь, Леня, у меня в студенчестве был ее сборник, такой маленький, карманный? Дала кому-то почитать, и — все, книжку замылили, не вернули. Сколько лет потом искала, в «Букинист» постоянно заходила — бесполезно!

Знакомая история: матушка постоянно, чуть ли не насильно всучивает посторонним людям книги, от которых сама торчит, а после удивляется, что им приделали ноги. Как тут не помянуть старину Фрейда?

Отец согласно кивал, с аппетитом наворачивая бутерброд, а левой рукой при этом шарил под столом, где хранилась коробка с запасами спиртного к юбилею. Наугад извлек из нее бутылку коньяка. Подмигнул мне, подав сигнал сгонять за рюмками. Мама и глазом моргнуть не успела, как хрусталь был полон, а ее супруг собрался произнести тост:

— Звезда моя! Поднимем бокалы и сдвинем их разом!.. Выпьем этот сорокаградусный напиток за твои сорок лет, Сонечка, которые не только не убавили, а, я бы даже сказал, приумножили твое очарование!

— Нет-нет, ни в коем случае! Ты что? Заранее не поздравляют, — замотала кудрявой головой Сонечка и решительно вернулась к своей недочищенной картошке.

— Кто сказал, что не поздравляют? Опять твоя Костикова?! Тоже мне выискалась. — Папа опустил рюмку, набычился. — Надеюсь, ты не пригласила к нам эту чучундру? Терпеть ее не могу…

Сольное ворчание и взаимные дуэтные перепалки в нашем доме могут длиться до бесконечности, если главу семьи вовремя не остановить. Легче всего это удается сделать при помощи спиртного. Я предложила выпить за бабушку, которая напрямую причастна к маминому появлению на свет и которой всем нам якобы не хватает. На сей раз мать не стала спорить, чокнулась с нами. Но папаша не удержался, вновь подпустил яду, заметив, что тещу он как бы уважает, но с ее Ефимом Петровичем еще предстоит разобраться. То была старая песня… Прошлым летом мы с бабушкой отдыхали в Ялте. Остановились в частном секторе — сняли комнату у престарелого вдовца Ефима Петровича. Мне-то он представлялся полной рухлядью, а для бабушки проканал за высший сорт! Думаю, ее подкупила хозяйственность пенсионера: помимо крепкого дома с четырьмя комнатами, он имел плодоносящий сад и подвалы, полные самодельного вина. А еще худо-бедно играл на саксофоне, подрабатывал вечерами в открытом ресторане на набережной, куда водил с собой и бабулю. По ночам они беседовали за жизнь на веранде, увитой виноградными лозами. А днем, в так называемую сиесту, азартно резались в карты. В результате баба Рая в свои шестьдесят лет зажигала гораздо круче меня — молодой и красивой, но игнорировавшей сомнительные курортно-пляжные знакомства. В Новосибирск мы вернулись вместе, а буквально через два дня бабуля сложила свои манатки и усвистала обратно в Крым — к Ефиму Петровичу… Лично я претензий к ней не имею: бабушкин переезд, на самом деле, разрешил квартирный вопрос — раньше мы вчетвером колбасились в двухкомнатной хрущевке, а сейчас я владею отдельным углом. Но папа никак не желает успокоиться — постоянно ставит под сомнение ее гражданский брак. Подозреваю, он таким образом ищет и находит отмазку своим загулам. Иногда наш папенька позволяет себе не ночевать дома, говорит, что пьянствовал с приятелями. Но кто его знает? Может, флиртует с какими-нибудь шалавами… Я ничего не исключаю. В стране ведь жуткая демографическая ситуация: по официальной статистике, на сто одиноких женщин в возрасте после сорока лет приходится всего семь социально адекватных холостяков. Остальные либо спились, либо уже вымерли от пьянства и сопутствующих ему болезней. На столь мрачном фоне наш Леонид Михайлович — еще полный вперед! Орел, герой, Чапаев, как выражается мой дед Миша — отцовский отец.

Пригубив коньяку, мама раскраснелась и позабыла про очищенную картошку, которую совсем неплохо было бы пристроить вариться. Прижала к груди заветную книжку и предложила:

— Ритулька, давай погадаем по Сафо!

— А как?

— Да элементарно! Ты называешь номер страницы, а жительница седьмого века до нашей эры открывает тебе грядущее.

— А заливное на завтра она, если что, за тебя не сподобится приготовить? — возник ехидный папаша.

— Нет, не сподобится! — отбрила его мама.

Я не верю в гадания, но, чтобы потрафить ей, назвала наобум триста двенадцатую страницу. Выпала полная фигня: «Богатство одно — спутник плохой без добродетели рядом». Естественно, я возмутилась:

— Хм, и эта морализаторская схоластика называется поэзией?!

— Да, конечно, — веско подтвердила мама. — Это стихотворение номер пятьдесят два в переводе Вересаева.

— Всего одна строчка, — фыркнул отец. — Такую чешую, думаю, я и сам бы мог навалять. И чего? Ты бы, Сонь, считала меня великим поэтом?

— Прекрати, Ленчик! Неужели не понимаешь? Тексты Сафо хранились на пергаменте — отнюдь не самом прочном носителе. Зной, дожди и ветра многих столетий…

— Рукописи не горят, но тлеют, — хихикнула я, вырвав у матери томик. — Теперь твоя очередь. Называй страницу!

Она назвала предыдущую. «Я роскошь люблю; блеск, красота, словно сияние солнца, чаруют меня», — прочла я, сильно изумившись. Уточнила на всякий случай:

— Разве ты любишь роскошь?

— Несомненно, — горделиво вытянула шею мать. Наверное, она представляла себя гречанкой из знатного рода патрициев. — Разве можно остаться равнодушной к красоте и роскоши?! Просто мне никогда не представлялась возможность реализовать эту любовь.

— Еще скажи, что я в том виноват, — вякнул отец и легонько пнул меня под столом, напоминая, кто отговорил его от покупки золота и бриллиантов. Я спешно заглотила коньяк, закашлялась, и милостивый родитель хлопнул меня по спине между лопаток, заявив: — Не умеешь пить — не пей!

Любительница роскоши вернулась к «своим баранам» — поставила на плиту кастрюлю с картошкой и взялась мыть мочалкой другие овощи. От нечего делать я предложила отцу погадать на Сафо.

— Больно надо… хотя вот что — позаимствуем-ка мы из ее поэтического наследия тост. — Он раскрыл книгу и прочел: — «Словно ветер, с гор на дубы налетающий, Эрос души потряс нам!»

Я чуть не задохнулась от смеха.

— А чего особенного-то?! Давайте выпьем за Эроса, — прикинулся шлангом папаша и позвал мать присоединиться.

Она вытерла руки полотенцем, прежде чем взяться за рюмку, и задумчиво промолвила:

— Эрос он такой, он может потрясти… Вот в нашем роду, к примеру, все девушки выходили замуж очень рано. В двадцать лет уже первенцев рожали!

Ее замечание обожгло меня хлеще коньяка.

— На что ты намекаешь?! По-твоему, я засиделась, да? Нарушаю священные традиции рода, да?

— Ерунда, дочка, даже голову не забивай никакими замужествами, — заступился за меня отец. — Куда торопиться-то? Дурное дело, как известно, нехитрое!.. Нет, сначала университет окончи, на ноги встань. Вон, на Западе молодость посвящают карьере, а уже только после тридцати лет женятся, детишек заводят…

— Да проблема вообще не в возрасте! Не важно когда, важно за кого выйти! — заорала я, хотя в том не было необходимости: на нашей кухне установилась мертвая тишина. — Я, в отличие от вас, нищету плодить не намерена! Тоже мне заслуга… Ненавижу, презираю убожество!

Отец сделался багровым. Привстал из-за стола, упершись в меня грозным насупленным взглядом:

— Это кто здесь убожество?! Кто нищета?! Как у тебя язык повернулся, а? Мы что, плохо живем, да? Икру едим, сервелатом закусываем!

Он взмахнул сжатым кулаком, будто намеревался огреть меня, но стукнул по столу, причем не так чтобы сильно. Видно, пожалел посуду, а заодно и мою шею. Но я не отступила:

— Угу, едим икру раз в год, в честь дня рождения. А у людей — это норма жизни, как все остальное: крутые тачки, коттеджи, круизы и прочая роскошь…

На слове «роскошь» я запнулась и устыдилась своего выпада. Не настолько я алчная, чтобы страдать из-за отсутствия коттеджа и тачки. Просто Стаc Рудницкий, три дня назад сделавший меня женщиной, с тех пор ни разу не позвонил… и тему личной жизни при мне сейчас лучше не затрагивать… и уж тем более не стоит намекать на замужество и деторождение…

— Все относительно, Риточка, — мягко, вкрадчиво возникла маман. — И бедность и богатство относительны. А добродетель — объективное достоинство… Среди моих предков миллионеры не водились, зато они имели безупречную репутацию. Взять моего дедушку — твоего прадеда — Семена Лейбовича Рубинштейна. Он был гениальным хирургом-травматологом. И кстати, имел общие корни с композитором Рубинштейном.

Она села, возложив ногу на ногу, и потянулась за сигаретами. Закурила, томно сомкнув ресницы, и с восторженным придыханием рассказала о том, как деда направили из Львова в Сибирь во время войны. Выдающийся хирург, спасая раненых в госпитале, пленился медсестрой, эвакуированной из блокадного Ленинграда…

— Моя бабушка в последнюю очередь думала о высшем образовании и карьере! Влюбилась без памяти, родила подряд трех дочерей и в родной город на Неве после победы уже не вернулась, мединститут не окончила. Сама стала домохозяйкой, а нас сделала сибиряками. — Мама выпустила облачко дыма и разогнала его взмахом ладони.

— Жалко, да? — вырвалось у меня.

— Чего жалко?

— Ну жили бы мы сейчас в Питере. Белые ночи, разводные мосты… Северная столица, наверное, по-любому круче, чем сибирская!

— Глупая! Нисколько не жалко! Вдумайся, Риточка: нас бы попросту не было. — Мать ткнула окурок в пепельницу, словно поставив жирную точку в своем заявлении.

Заколебала она своей дурной привычкой — смолит как паровоз, травит нас с отцом вонючим дымом. И сама травится. Сильно здоровая выискалась!

— Пора выпить за сибиряков, — нашелся папаша, под шумок выскребавший ложкой икру из банки.

— Нет, Леонид, достаточно! — Мама вырвала у него рюмку и заявила, что коньяк — десертный напиток, его подают вместе с кофе и шоколадом, а не закусывают огурцами. И уж тем более не глушат литрами.

— Интеллигенция, вашу мать, — хмыкнул наш Леонид Михайлович и удалился в зал, не преминув прихватить с собой недопитую бутылку.

Мама продолжила кулинарные экзерсисы — чистила огромного, как кит, жирного сазана, и он строптиво извивался в ее руках, будто живой. Я решила заговаривать ей зубы, чтобы избежать вовлечения в грязную кухонную работу:

— Дед с бабушкой познакомились в госпитале. А вы с папой где?

— А мы — в кафе-мороженом. Я как раз получила стипендию за май, и решили мы с девчонками из группы покутить… А Ленчик со своими друзьями занимал соседний столик, и не заметить его было просто невозможно. Ой, Ритка, ты не представляешь, каков был твой отец! Волосы до плеч, коричневый вельветовый пиджак с замшевыми заплатками на локтях, на носу — импортные солнцезащитные очки. Жуткий дефицит по тем временам, между прочим… Мои однокурсницы разом завздыхали: ох да ах, какой клевый чувак! А Ленчик сидел как Наполеон, скрестив руки на груди, и рассматривал меня через темные стекла.

— С чего ты решила, что именно тебя? — спросила я, думая о том, что у Стаса тоже длинные волосы и мне они нравятся…

— Ну, Риточка, я почувствовала! Да Ленчик и не скрывал своего интереса ко мне: прислал за наш столик бутылку шампанского через официанта, а заметив, что я достала из сумочки болгарские сигареты, протянул пачку «Ротманс».

— Тоже жуткий дефицит, да?

— Не то слово — предел мечтаний! Смешно вспомнить, но я в институте весь первый курс стоически училась курить. Мучилась, давилась дымом, кашляла, как чахоточная, но не отступала, чтобы доказать причастность к «золотой», «звездной» молодежи иняза. У нас считалось высшим пилотажем пускать дым кольцами, носить джинсы «Рэнглер» и цитировать Курта Воннегута на языке оригинала.

— Вот видишь, мамуль, папа в молодости тоже курил, но сумел завязать!

— И сразу растолстел, как тюлень! А я, посмотри, до сих пор задержалась в сорок шестом размере! Иногда даже в сорок четвертый влезаю. — Мама до предела втянула свой и без того плоский живот и не без гордости погладила его.

Я подгоняла ее:

— Не отвлекайся! Познакомились в кафе, а дальше что?

— А дальше Ленчик начал за мной ухаживать! Честно говоря, мне тогда совсем другой парень нравился — Аркадий Гольдин с четвертого курса. Но он, на мою беду, предпочитал Лину Мирошник, дочку директора завода. Линка в нашей группе была самая яркая и модная. Ну а что мне оставалось?! В июне сдали сессию, а дальше начались каникулы. Аркаша с Мирошник уехал в Коктебель, а Леонид Зарубин остался в городе и проходу мне не давал. Приглашал то на пляж, то в кино, то в кафе. Достал билеты на концерт Александра Градского в Оперный театр. А Градского я просто обожала! После концерта сводил в «Центральный» ресторан, подарил цветы, домой на такси проводил… И вообще, он предупреждал любое мое желание, а мне оставалось лишь теряться в догадках: откуда у обыкновенного студента такие бешеные бабки?!

— И откуда же?

Выяснилось, что мой отец в студенчестве фарцевал — толкал пласты, сигареты, жвачку, растворимый кофе, шмотки из «Березки». Занятие, конечно, неблаговидное, но маму это мало волновало, поскольку Ленчик был для нее посторонним. Она никаких видов на него не имела, планов не строила. Пришел — хорошо, не пришел — еще лучше. Мне бы так настроиться! А то я только и думаю, какой бы найти повод, чтобы увидеться со Стасиком… В клуб, где он работает, ходить бесполезно: он там при деле, от пульта не отвлекается. Не переться же в общагу, где он снимает комнату-малосемейку? Это будет уж совсем навязчиво… Остается одно: слушать радио — по средам и четвергам Рудницкий вещает в прямом эфире…

…Мама ударилась в воспоминания. Рассказала, как зависть подруг подогревала ее гордыню: девчонки еле-еле наскребали мелочь на лимонад и мороженое, а ей поклонник только что луну с неба не доставал! Презентовал настоящее джинсовое платье «Монтана», уверяя, что второго такого во всем Новосибирске нет.

— Я стеснялась его носить, запихнула в книжный шкаф за медицинские справочники, чтобы не вызывать лишних вопросов у родителей. И оно хранилось там до тех пор, пока… пока Ленчик не сделал мне предложение.

— А как он его сделал?

— Очень даже пошло… Завез меня на дачу, обещая веселую компанию, шашлыки и танцы. Обманул, разумеется… Мы оказались наедине, никаких шашлыков — только ягода на кустах и шампанское в холодильнике…

— Так он тебя совратил, — догадалась я. — Этот воплощенный Эрос, с гор на дубы налетающий!

Матушка зарделась, будто по ее лицу прошлись кисточкой с алыми румянами. Оставила в покое гигантскую рыбину. Вообще опустила руки и заключила, что напрасно затеяла этот разговор.

— Да что особенного-то? Обычная история с необычным финалом. Ни один парень не откажется трахнуть хорошенькую девушку, но ведь и жениться после этого никто не спешит, — заявила я, ощутив острую, лютую жалость к себе.

— Маргарита, как тебе не стыдно говорить такие вещи матери?!

Ее передернуло от моего якобы цинизма.

— Мам, ну, короче — отец сразу сделал тебе предложение?

— Нет, не сразу… Сначала накачался шампанским.

— Все равно, он поступил как истинный гуманист! Ты просто не в курсе современных нравов, — начала я и прикусила язык: маме и не к чему их знать. Зачем лишать ее иллюзий?

— Нравы всегда одинаковы, — жестко и даже несколько неприязненно отрезала она. Однако быстро смягчилась, потому что прошлое накануне сорокалетия ее занимало больше, чем настоящее. Поведала, как в растрепанных чувствах вернулась домой. Родители подвергли дочь обструкции и остракизму за то, что та не ночевала дома, и молоденькая мамочка — она была тогда реально младше меня — заперлась в ванной комнате. Напустила полную ванну воды и решила утопиться — ей представилось, что жизнь после рокового грехопадения однозначно не удалась!.. Я слушала, будто кино смотрела — маме красноречия не занимать. Представила, как она рыдала, а ее бабушка, которую тоже звали Софьей, скреблась в запертую дверь с утешениями: «Не плачь, внученька, не расстраивайся. Все, что ни делается, — к лучшему». Овдовевшая бабушка передвигалась с трудом, видела плохо, слышала еще хуже, но здравость ума не утратила. Мама ее впустила и призналась как на духу:

— Меня один парень замуж зовет… Прямо не знаю, что и делать…

— Справный ли парень, Софьюшка?

— Да, хороший — веселый, видный, симпатичный. Но любит выпить…

— Кого любит — детей? Так ведь это замечательно! — недослышав, возрадовалась бабушка. — Значит, он добрый человек, коль детей любит!

— Да не детей он любит, а выпить, — горько всхлипнула внучка.

— А-а, выпить… Ну так какой мужик выпить-то откажется? Это не беда, лишь бы совсем не запивался да не бездельничал. Твой дед тоже водочкой не гнушался, я ему, бывало, сама к ужину графинчик выставляла… Пьющие, детка, они помягче сердцем, а трезвенники уж больно постные — не ровен час, с таким мужем жизнь слишком длинной покажется. К тому же непьющие — они жадноватые.

— А Ленчик совсем не жадный, — приободрилась Сонечка. — Наоборот — он мне платье очень дорогое подарил!

Она полетела из ванной к шкафу, нарядилась в «Монтану». А бабушка, нахвалив подарок и внучкину красоту, рассудила:

— Пока зовет, надо идти, не то остынет, передумает. Мало, что ли, других пригожих девок? Соглашайся, Сонечка!

И моя мама послушалась совета своей бабушки. Но в тот решающий для нее вечер долго не могла заснуть и, чтобы успокоиться, взялась за книгу. Как нарочно, ей попались свадебные песни Сафо: «Невинность моя, невинность моя, куда от меня уходишь?» — «Теперь никогда, теперь никогда к тебе не вернусь обратно!»

— Понимаешь, Ритка, от этого «никогда», от необратимости событий мне сделалось ужасно холодно, — поежилась мама. — Я закуталась в плед и вышла на балкон покурить. У нас на старой квартире там большой деревянный ящик с пустыми банками стоял. Мне нравилось сидеть на нем и смотреть в небо. Но той ночью оно было совсем слепым, затянутым облаками. Ни одной звезды… И я пошла под венец, как слепая, с завязанными глазами… А после свадьбы уже и вовсе не до звезд стало — беспечность ушла… Знаешь, Риточка, мне в замужестве никогда не было легко. Правильно тебе Ленчик сегодня сказал: не торопись!

Она схватила зажигалку, а я посетовала:

— Тебе лишь бы курить!

— Нет, почему же? Мне бы еще кухонный комбайн не помешал. А раз его не имеется, давай ты шуруй!

Мама свободной от сигареты рукой протянула мне миску с очищенной морковкой и терку. Даже не миску, а целый тазик! Я пыталась сопротивляться:

— Куда столько моркови? Мы же не кролики!

— Да, не кролики, однако от моего салата «Огонек» еще никто не отказывался!

…Шел двенадцатый час ночи, а в зале в полную мощь динамиков разорялся телевизор. Какая-то дурацкая реклама типа «вливайся срочно» или «наливайся срочно». Я думала, это папаша вдохновляется слоганом, продолжая пьянствовать в одиночку. А он преспокойно дрых, закрыв ухо подушкой-думочкой. Мама вырубила телик, укрыла своего суженого теплым пледом и отправила опустошенную им бутылку в мусорку. А сама вернулась к готовке: в самом деле, гадость эта семейная жизнь! На плите пылали все четыре конфорки — на одной томились в скороварке телячьи ножки для холодца, на другой варились яйца для салата, на третьей — свекла. И уж не знаю, что на четвертой. Мы тонули в пару, как прачки, и распахнутая форточка совершенно не помогала. У мамочки на лбу выступила испарина — настолько усердно она месила тесто. И я взмокла, пока натерла прорву моркови. Уделала ее как бог черепаху и схватилась за фотоальбом, чтобы больше вкалывать не заставляли.

— Мамуль, это бабушка в молодости?

— Нет, ее сестра, моя тетя Алла. Ты заметила, Риточка? Девушки в роду Рубинштейнов — одна краше другой! Что значит — смесь кровей… Одна моя мама вышла замуж за русского. У Аллочки муж — чех, у тети Регины, которая живет в Москве, и вовсе араб.

— Как это ее угораздило?

— А разве влюбляются в национальность? — вскинула она на меня темные, блестящие глаза.

— Не знаю во что…

— И никто не знает! Но вот что характерно: все девушки в нашем роду — ну кроме бабушки Софьи и меня, конечно, — выходили замуж неоднократно. Очаровывались, разочаровывались и снова пытали судьбу, на что-то надеясь. Вечные невесты, — усмехнулась мама, сдувая со лба упавший локон. — Впрочем, я их прекрасно понимаю! Быть невестой — это упоительно, это пик женской власти! Потому настоящие девушки, сколько бы им ни было лет, не спешат выйти из нежного возраста невест. Вечно пребывают в полной боевой готовности влюбиться, раствориться в чувствах… Одна я — не женщина, а мороженая курица… Заменитель кухонного комбайна!

— Дался тебе этот комбайн! Говори, чего еще нужно искромсать, я сделаю.

Мама от помощи отказалась. Отправила меня спать, а сама осталась крутиться на кухне. Я втихаря стащила со стола сборник Сафо, легла в кровать и раскрыла его наугад, прочитав: «Вечной девой останусь я!» — «Выдадим», — сказал отец.

Фу, лучше бы не читала…

Через стенку я слышала, как матушка тихонько, неразборчиво напевает нечто задумчиво-печальное. Кажется, «Шумел камыш, деревья гнулись…» Мне под ее пение было очень даже сладко жалеть себя — невесту без места.

Мое утро началось в полдень, причем разбудил меня заливистый смех именинницы. Мама разговаривала с кем-то по телефону, ежеминутно рассыпаясь в благодарностях. Я вышла в зал, когда она уже повесила трубку и сообщила:

— Бабушка меня поздравила! Передавала тебе привет, спрашивала, собираешься ли на каникулы в Ялту.

— Да ну, там такая скукотища… А чего ты смеялась?

— Мама сказала: держись, крепись, дочка, возраст от сорока до пятидесяти лет — самый трудный. Ты пока еще достаточно молода, чтобы осознавать, что молодость проходит. Но после пятидесяти полегчает — искушений останется меньше, и просто перестанешь им сопротивляться, — лучезарно разулыбалась матушка и заключила, что ее мать — большая оптимистка.

— Теща как чего ляпнет, так хоть стой, хоть падай, — сморщил отец свою и без того помятую физиономию. — Каким таким искушениям ты сопротивляешься, Сонь?!

Он бродил по комнате в трусах и майке, обтянувшей круглое пузо, прикладываясь к бутылке с минеральной водой. Судя по всему, страдал от похмельного синдрома. Мамочка не удостоила его ответа. На удивление, она выглядела свежее тепличного огурца и, расстилая на столе скатерть, бодро помахивала пушистым, совсем как у белочки, хвостиком рыжеватых волос, собранных на макушке.

Я подмигнула папе: пора вручать «Шанс»!

— Сонь, ты извини, подарок у нас получился скромный, — протянул он ей пакет с туалетной водой. К чему это? Не мог найти доброго слова?

— Мамочка, с днем рождения! Будь всегда здоровой, жизнерадостной и удачливой. Не упускай свой шанс. — Я чмокнула ее в гладкую, пахнущую кремом щечку.

— Ой, спасибо, дорогие. — Именинница обняла нас, и на секунду мы замерли, объединившись в нерушимый тройственный союз.

— Сонь, ну ты бы хоть понюхала, оценила, а то я волнуюсь, — отстраняясь, предложил отец. И, как нарочно, оглушительно чихнул. Аллергия у него, что ли? Вытерев нос горстью, продолжил: — Звезда моя, я тебе клянусь — как только, так сразу куплю что-нибудь более существенное! Когда у нас следующий праздник?

— Не скоро, осенью. День Седьмого ноября, — отшутилась звезда, срывая целлофановый покров с розовой коробочки.

— Погоди, а до этого что? О, в сентябре ведь будет годовщина нашей свадьбы, двадцать один год совместной жизни. Очко!.. Чем не повод? Вот где оторвемся, погуляем! Я тебе точно кольцо с бриллиантом куплю! Потому что ты у меня сама как чистый бриллиант!

— Зачем загадывать? Дожить еще надо… — Суеверная мама обрызгала парфюмом виски, взмахнула пальцами без единого колечка, развеивая запах. — Изумительный аромат! Спасибо, мне очень нравится… Ленчик, вытаскивай тарелки! Риточка, беги умываться!

…Праздник удался: стол ломился, народ веселился. Букетов нашей юбилярше надарили такое огромное количество, что ваз в доме не хватило. Мы распихивали нарциссы, тюльпаны и гиацинты по стеклянным банкам. А хризантемы, сложив в охапку, я поставила в ведро.

Ох-х, все-таки хлопотное это занятие — принимать гостей… Пока убрали со стола и перемыли посуду, время опять перевалило за полночь. Отец, как водится, залег на свой любимый диван и вырубился первым. От него ощутимо разило перегаром, куда более сильным, чем тонкий аромат цветов. Осунувшаяся мамочка бродила по комнате в ночной рубашке как сомнамбула. Или как лунатик. Ошеломленно, будто не веря собственным глазам, разглядывала ветку орхидеи, поправляла розы, которым в вазе было тесно, и восклицала:

— Какая роскошь, боже мой! Надо же, нам с Ленчиком даже на свадьбу столько букетов не дарили… Да-а, цветов у меня сегодня, как на доброй могиле…

— Что ты выдумываешь! — возмутилась я. — Как только язык повернулся такое сказать!

Мама не ответила. Набросила на плечи старую кофту и вышла на балкон покурить. Наверное, ее как в девичестве тянуло любоваться луной и звездами. А может, просто от усталости хотелось побыть в одиночестве. Наедине с космосом.

Как бы то ни было, ее фатальная фраза засела у меня в подсознанке, и на нее к тому же наслоила плохая примета насчет празднования сорокалетия. Сделалось жутковато… Весь месяц я ждала неприятностей. Но май, в котором положено маяться, закончился, а ничего экстраординарного не произошло, если не считать мокрого снега и ночных заморозков, которые, впрочем, всегда сопровождают цветение черемухи. Все шло по-прежнему: я страдала из-за невнимания Стаса и не пропускала его радиоэфиров. Родители перманентно спорили и укладывались спать под разными одеялами. Так наша семья и дожила до теплого июня. У меня началась сессия, заставившая забыть про благое намерение беречь мамочку. И тут началось такое!.. Врагу не пожелаешь.

Глава 2

Мать. Семейное счастье

Обожаю лежать в ванне и болтать по телефону. Моя воля, вообще бы не вылезала из воды! Может быть, в прошлой жизни я была рыбкой? Какой-нибудь розово-серебристой форелью… Впрочем, это вряд ли. Рыбы немы, а к моим добродетелям молчание вовсе не относится! Стоит мне залечь в воду, как рука автоматически тянется к телефонной трубке!

— Ну о чем? О чем можно трепаться три часа подряд? — возмущается мой супруг Ленчик. И всех моих приятельниц огульно называет «тупая и еще тупее».

Про три часа он, конечно, сильно преувеличивает. И приятельниц напрасно недооценивает: они далеко не так примитивны, как ему кажется. Я бы даже сказала — весьма умны. Недаром среди них есть кандидаты наук. Но о науке мы не разговариваем, это правда. А о чем? Да обо всем подряд — о рецептах приготовления скороспелого теста, о кремах для век против отеков и темных кругов, о разведении бегоний, японской белковой диете и обновках. Самое смешное, что цветы я не выращиваю, новые наряды покупаю крайне редко и никаких диет не выдерживаю. Но в ванне я способна выслушать все, что угодно, — вплоть до выводов о качестве сухого корма для кошек и собак, которых тоже в доме не держу. Тема беседы для меня значения не имеет. Более того, чем пустяковее разговор, тем лучше, ведь в воде я не загружаюсь, а разгружаюсь. Кайфую. Отмокаю от заскорузлой черствости бытия, расправляю скукожившиеся фибры души…

Ленчик не понимает, что болтовня — это кислород для женщины. И не ценит, что у его жены недостатков — раз-два и обчелся. Ванна да телефон. Подумаешь… Он не желает сознавать, что достоинств у меня намного больше. Непрерывно пилит, переживая из-за радиотелефона: вдруг он отсыреет или выпачкается в геле для душа… Я бы рада не дразнить гусей, не попадать в поле зрения супруга, но в нашей квартире — совмещенный санузел, и задвижку на дверь к нему умышленно не приладили, потому что, когда одному надо мыться, другому непременно в тот же самый момент требуется бриться. Или еще чего…

Кроме ванны и телефона я обожаю вечер пятничного дня. В конце недели всегда кажется, что впереди — бездна свободного времени. Успеешь и выспаться, и нагуляться, и начитаться — то есть вдоволь насладиться бездельем! На самом деле, конечно, суббота и воскресенье пролетают в бытовой кабале еще быстрее, чем будни. Настояться у домашнего мартена — газовой плиты, отмотать руки утюгом и пылесосом — это да, это я успеваю… А вот насладиться — нет! И все равно каждую неделю еще с понедельника начинаю ждать очередного уик-энда…

Дождалась! Сегодня как раз пятница, 20 июня. На улице — благодать, теплынь. Погода необычайно жаркая для сибирского климата: на клумбах уже отцветают пионы, на каждом углу старушки продают клубнику, а в воздухе кружит тополиный пух. И настроение у коллектива нашего информационно-рекламного агентства «Арсенал» легкое, как пух. Директор Лев Назарович, не дожидаясь обеденного перерыва, слинял на дачу. А мы немедленно воспользовались безнадзорностью. Мужчины — дизайнер и менеджер, которых всего двое и оба женаты, направились в бар. А девушки — сплошь незамужние, в количестве пяти персон — поехали к Обскому морю, на популярный пляж «Неоком». Я же невольно дистанцировалась от народа: не примкнула ни к тому ни к другому узкому кругу. Решила, что обойдусь без загара и тем более без пива, поскольку меня ждет уйма дел. Во-первых, в понедельник предстоит согласовывать тексты буклета и флаерсов с крупным перспективным рекламодателем — строительно-отделочной компанией «Контур». А на них еще, как говорится, конь не валялся! Во-вторых, дома ждет пустой холодильник, кастрюли, а также сковородки.

В офисе, после того как все его покинули, стало тихо и благостно, точно в склепе. Монотонно гудел кондиционер, жалюзи исправно отфильтровывали солнечный свет. Идеальная обстановка для творческой работы! Я, исполненная рвением, обложилась исходным «сырьем» — технической документацией, чертежами новостроек, образцами и описаниями новых материалов. Очень старалась сосредоточиться, но ни одна свежая идея не осенила. Для того чтобы текст получился убедительным и ярким, нужно загореться, искренне проникнуться мыслью, что все на свете — сущие пустяки, кроме возможностей флагмана стройиндустрии — распрекрасного «Контура». Но мне даже о ремонте собственной квартиры думать было неохота, не говоря уже о возведении абстрактных чужих квартир улучшенной планировки… Мозги стиснул невидимый ступор. И единственным разумным выходом из него было взять работу на дом. Я отправила бумаги обратно в папку, запихнула ее в пластиковый пакет и потрусила с ним на Центральный рынок. Благо он расположен неподалеку от агентства. Загрузилась мясом, овощами, маслом, сыром и деревенской сметаной, как добрый ишачок. Хорошо бы, конечно, скинуть жакет, но руки были заняты многочисленными пакетами. Пока дотащила провизию до метро, облилась потом, прокляла неудобные туфли на каблуках и воздухонепроницаемые колготки. Сесть в вагоне оказалось негде, мои набитые сумки всем мешали. И я бы, наверное, окончательно осатанела, если бы не мысль о том, как избавлюсь от одежды и погружусь в ванну с душистой пеной…

Чудесный миг оттягивался. Прежде я выполнила супружеский долг на кухне: пожарила свиные отбивные и картошку — Ленчик любит все жареное, жирное, острое. Неполезное. А для Риточки я приготовила полезный греческий салат с зеленью, брынзой, маслинами и оливковым маслом. Себе сварила крепкий кофе с корицей. Мне нравится, лежа в воде, неспешно попивать кофеек и покуривать, выпуская дым к потолку, который, кстати, заметно пожелтел… Ну и пусть. Потолок подождет, зато себе я создала комфортные условия: на один борт ванны поставила пепельницу, на другой — чашку с кофе. Придвинула табуретку, на которую кладу телефон и сигареты. И только успела совершить погружение, как возник Леонид:

— Ты надолго? Имей в виду, мне надо срочно принять душ!

— Хорошо, солнышко, но я…

— Давай поторапливайся!

Что это на него нашло? Обычно по вечерам Ленчик игнорирует водные процедуры, зато утром, проснувшись, подолгу плещется. Я над ним посмеиваюсь: ты от подушки, что ли, так тщательно отмываешься? Напрасно, наволочки у нас совершенно чистые… Леонид на шутки не реагирует. Я так думаю, что с возрастом у него отшибло чувство юмора, а заодно и коммуникативные способности, поскольку со мной он долго не разговаривает. Обращается исключительно глаголами в повелительном наклонении: подай! принеси! освободи! Я еще обдумывала, кого из ближних одарить роскошью общения, а телефон уже зазвонил. Непосредственно по натянутым нервам резанул скрипучий голос Тамары Васильевны:

— Здравствуйте, Сонечка! Рада вас слышать, милочка!

Подтвердив взаимность радости, я отчаянно покривила душой. Тамара — самое слабое звено в цепи моих телефонных связей, поскольку ее ничто, кроме болезней и способов их лечения, не интересует. Когда-то она была моей непосредственной начальницей — заведовала абонементом в городской библиотеке, где я вынужденно кантовалась после окончания института. Дочке шел второй год, в яслях она регулярно цепляла инфекции, и мне приходилось не менее регулярно оформлять бюллетени… Страшно вспомнить! В приличное место с подобными отягчающими обстоятельствами не устроиться… и соваться нечего… Но и в такой богадельне, как библиотека, педантичная Тамара Васильевна сумела выпить из меня немало крови — она нещадно гнобила за чтение в рабочее время и в наказание заставляла по вечерам навещать задолжников. Я покорно таскалась по чужим домам с коляской или санками, в которых восседала маленькая, но тяжелая Ритка. Надрывалась за зарплату в сто рублей, буквально кишки выматывала. Как вспомню, так вздрогну… Тамара и сама имела обыкновение задерживаться в библиотеке допоздна: ее хлебом не корми, дай проверить правильность заполнения читательских формуляров и расстановки книг на полках. И даже провернув это нудное дело, она не уходила — принималась поливать горшки с традесканцией, которых развела великое множество… А чем ей еще было заниматься? Жила она со старенькой матерью и пожилой теткой и сама в ту пору выглядела далеко не ягодкой. В этой ситуации любая бы предпочла безвылазно торчать на работе — изображать трудовой энтузиазм и отыгрываться на подчиненных, вымещая свои комплексы. Однако ход времени все меняет, мудрая жизнь расставляет все по своим местам, как книжки на библиотечных полках. Риточка выросла, развязав мне руки, предоставив свободу для самореализации, а Тамара Васильевна состарилась. Кукует сейчас на пенсии, и ей не то чтобы оторваться на ком, словом-то перекинуться не с кем…

— У меня запор, пятый день сходить не могу, — трагическим тоном поведала она.

— Но есть же средства, — преодолевая отвращение, выдавила я. — Травы, таблетки, кружка Эсмарха, наконец…

Решила не слушать старуху и, слегка отстранив трубку, вытянула из пачки сигарету. Много лет курю один и тот же сорт — длинные тонкие More без ментола, похожие на веточки деревьев. И столько же лет натыкаюсь на непроходимую лингвистическую безграмотность продавщиц. Прошу их: подайте, пожалуйста, «Мо» в красной пачке. Они недоумевают: чего вам? Море? Так и говорите, что красное море! Прямо как в анекдоте: не выпендривайтесь, Марь Иванна, слушайте ваш любимый полонез Огиньского… С другой стороны, искажение транскрипции придает словосочетанию потрясающий смысл. Красное море. Каждый раз всего за доллар я покупаю целое Красное море! Неплохо было бы там еще и побывать, а то я пока лишь по телевизору видела заманчивые синие глубины с коралловыми рифами и стайки нарядных юрких рыбок…

— Чем это вы щелкаете? Зажигалкой? Небось курите, Софья Николаевна? — обличительно проскрипела Тамара Васильевна и прочла целую лекцию о вреде курения. Угрожала плохим цветом лица, кариесом, низким гемоглобином и раком легких. Отравила все удовольствие!

Вдобавок в ванную ураганом ворвался Ленчик. Открыл кран в умывальнике и принялся сморкаться. Нарочно трубил громче носорога!

— Что там у вас за звуки? — насторожилась ушастая Тамара.

— Кран сломался, гудит. А мне все недосуг вызвать слесаря, — вяло, не подключая фантазию, соврала я.

— Зачем же слесаря? Они знаете какие деньги дерут?! У вас ведь супруг имеется, вот пусть и починит краны! Или супруг у вас совсем безрукий, что ли?

Нет, Леонид не безрукий! И отнюдь не безмолвный, к сожалению… От злости он беспричинно дернул клапан сливного бачка, зарокотавшего ниагарским водопадом, и угрожающе пробасил:

— Все, отбой! Бросай трубку! Достала уже…

Зажав мембрану ладошкой, я вытаращила глаза, мимикой умоляя его не мешать. И тут… рука моя дрогнула — радиотелефон нырнул в водную пучину и забулькал, погружаясь на дно. Сама того не желая, я выполнила мужнин приказ: бросила трубку.

— Ага! Я предупреждал! — взревел носорог. — Сто раз тебя предупреждал: не таскай сюда аппарат! Как чувствовал, что этим все закончится!

— Я же не нарочно… — посрамленно склонилась я, шаря по дну ванны, отчего диафрагму сдавило и мой голос прозвучал совсем задушенно.

— Еще не хватало, чтобы ты нарочно портила имущество!

— Что стряслось? — просунула голову в дверь Риточка.

— Твоя мать! — рявкнул Леонид с такой яростью, что она отпрянула.

Выхватив у меня выловленную трубку, он поднял ее высоко, демонстрируя, как бодро изо всех щелей текут струйки, звонко шлепаясь о кафельный пол. Дочка высказала робкое предположение, что телефон можно просушить и починить, и это послужило толчком ее злорадному отцу для выброса очередной порции негативной энергии:

— Да этот телефон теперь только высушить и выбросить! А он, если что, три с лишним тысячи стоит!

— Раньше стоил, — возразила Ритка. — Сейчас эта модель «Панасоника» устарела и подешевела… И потом, пап, у тебя ведь есть сотовый…

— Вот именно — у меня есть! А вы с матерью давайте, ломайте, крушите все! Модель, видишь ли, устарела… А ты на новую, современную заработала?!

Леонид все тряс и тряс несчастной трубкой, брызгая на нас водой. Я с ним не связывалась — себе дороже. Сидела молча, прижав коленки к груди, загородившись скрещенными руками: пена осела, и красоваться в обнаженном виде мне было неловко. Чувствовала себя как устрица без раковины — на нервной почве потряхивало, хотелось спрятаться, а пришлось дожидаться, пока разбушевавшийся деспот покинет помещение. Скосила глаза вправо — в пепельнице дотлевала сигарета, грустно свесив вниз длинный серый столбик пепла, напоминающий слоновий хобот. Я не решилась ни докурить ее, ни загасить. Совсем меня затуркал этот человек, по какой-то нелепой иронии судьбы доводящийся второй половиной… А если разобраться, он мне не менее чужой, чем случайные попутчики в метро, среди которых я сегодня толкалась с пудовыми сумками… Тамара Васильевна, наверное, недоумевает — отчего я прервала разговор на полуслове? Легко ей других судить: мужа нет, шпынять некому… С радостью бы поменялась с ней местами!

Прооравшись, окончательно растоптав мое благостное настроение, Леонид повеселел. Залез под душ и мурлыкал: «А нам все равно! А нам все равно! Не боимся мы волка и сову». Да уж, кого ему бояться? Это я трепещу…

Вымывшись, благоверный облачился в белые брюки и шелковую гавайскую рубаху навыпуск — фасон недурно маскировал его бегемотский живот. Ужинать он отказался. И зачем я возилась с приготовлениями? Смочил свежевыбритые щеки новомодной парижской туалетной водой от Ульриха де Варенса — свежий терпкий запах зеленого чая и табака дразняще защекотал мне ноздри. Мой шеф Лев Назарович пользуется таким же парфюмом, но откуда он у нашего мракобеса? В довершение Ленчик тщательно причесал свои три волосины перед зеркалом и, видимо, остался чрезвычайно довольным своей внешностью, потому как запел: «Круто ты попал на ТВ!» Да еще качнул торсом в танцевальном движении, любуясь своим отражением. Сунул ноги в удобные мягкие мокасины, прихватил барсетку и уже с порога удостоил нас с Ритой сообщением:

— Короче, дамы, не скучайте без меня, не ломайте больше бытовую технику. Отбываю на рыбалку. Вернусь в воскресенье вечером или в понедельник утром!

Было слышно, как, сбегая по лестнице, он напевает: «Нас не догонишь!» Репертуарчик у моего супруга какой-то тинейджерский… И гардероб незнакомый. Когда он успел купить новые мокасины и гавайскую рубаху?

— Хм… С каких это пор на рыбалку наряжаются, как в ночной клуб? — скептично вопросила Рита. — Или я чего-то не понимаю в правилах этикета?

— У него и удочек нет, — подхватила я, но сама себя окоротила. — Пусть рыбачит хоть до второго пришествия, нам же спокойней будет!

Прочь подозрения. В конце концов, не пойман — не вор. Собственно, даже гипотетически представить невозможно, чтобы какая-нибудь нормальная, уважающая себя женщина польстилась на человека со столь отвратительным характером, как у Ленчика. Тоже мне — плейбой нашелся! Меня и то давно не прельщает интимная близость с ним…

Мы с Риточкой решили подкрепиться. Накрывая на стол, я предвкушала, как после ужина целый вечер буду наслаждаться новым переводным романом «Моя жизнь на тарелке» англичанки Индии Найт (обожаю английскую литературу!) и никто не станет мешать — включать под ухом телевизор, донимать ворчаньем и просьбами… Вытряхнула из плетеной корзинки-сухарницы крошки, сменила салфетку, и тут выяснилось, что положить в нее нечего: в доме не осталось ни крошки хлеба.

— Сходишь в булочную? — с надеждой спросила дочку.

— Нет, сходи ты. Мне некогда — скоро Оксанка зайдет, а я еще не накрасилась.

— Вы куда-то собираетесь?

— Никогда не говори «куда», а то буду отвечать: на кудыкину гору, — пригрозил ребенок, однако раскололся: — Мы идем в «Рок-Сити», а может быть, завернем еще в какой-нибудь клуб. Не беспокойся, денег просить не стану — меня папик спонсировал.

— Какой может быть покой? Будто не знаешь, если тебя дома нет, я не могу заснуть! Мне опять висеть на подоконнике?! И потом — у тебя на носу экзамен. Или ты намерена его завалить?!

— Мам, расслабься. Сдала же я предыдущие экзамены на «хорошо».

— Вот именно на «хорошо», а могла бы на «отлично»!

— Значит, не могла… Я тебя умоляю: не виси на подоконнике, спи! Не забывай, пожалуйста, что мне давно не пятнадцать лет.

— Лучше бы тебе было пятнадцать… Ну вот, получается, я останусь совсем одна… Бросаешь свою мать на произвол судьбы, да?!

— Ма-ма, прекрати! Какой еще произвол? Сама подумай, не могу же я взять тебя с собой! Клуб молодежный, у нас своя туса. Сходи к кому-нибудь в гости или… просто подключи старый телефон. Хочешь, я его найду в кладовке?

— Не хочу…

Понятно, клуб молодежный, а я, выходит, перестарок… Неблагодарное это дело — растить детей! Надрываешься, недосыпаешь, всю душу им отдаешь, а в итоге они списывают тебя в утиль… Вокруг меня — сплошные махровые эгоисты! Но может, так оно и должно выглядеть пресловутое семейное счастье?!

Ритка прилипла к трюмо, где пять минут назад прихорашивался ее подлый отец. Я переоделась из халата в скромное штапельное платье, вполне соответствующее убитому внутреннему состоянию. Кое-как сколола непросохшие тяжелые волосы узлом на затылке и побрела в ближайший гастроном «Восток». Чувство заброшенности, никому ненужности угнетало до такой степени, что я глаз не поднимала от тротуара — разглядывала лужи, живописно обведенные по краям опушкой из грязноватого тополиного пуха, и совсем не живописные окурки и плевки…

Дошла до перехода у светофора, светившего зеленым глазом, сделала два шага и еле успела отскочить назад — прямо на меня неслась красная иномарка. Совсем близко сверкнула бликами сталь бампера. Я инстинктивно отшатнулась. И только когда машина показала свой широкий приземистый зад, меня окатило леденящей мутной волной запоздалого страха. От него остолбенели ноги, бессильно опустились руки — чуть не уронила пакет с кошельком. Представилось, что было бы, если бы я не отпрыгнула… лежала бы сейчас, размазанная по асфальту, с переломанными ребрами, остановившимся сердцем и померкшим сознанием… Ужас!

— Вот сволота! Бандюки проклятые! Напокупали машин, а водить не умеют! Думают, им с ихними деньжищами все дозволено, все с рук сойдет! — громко возмутилась тучная пожилая женщина, намеревавшаяся перейти дорогу вместе со мной.

— И не говорите, — растерянно поддакнула я, переводя дух. — Главное, мы ведь шли на зеленый свет…

— Гляди-ка, а за рулем-то баба, — указала попутчица в сторону площади Маркса, открывавшейся за светофором.

Оказывается, автомобиль притормозил и медленно, задним ходом полз обратно, в нашем направлении. Из открытого окна с правой стороны выглядывала женская голова с такими же красными, как кузов машины, волосами, полыхающими на солнце заревом пожара. Чего ей нужно? Неужели намеревается повторить попытку придавить нас?! На всякий случай я отошла от дороги еще дальше и сжалась. А красноволосая возбужденно завопила:

— Померанцева! Сонька!

Услышав свою девичью фамилию, я несколько растерялась. Кто ее еще помнит, если я почти забыла? Хозяйка иномарки широко улыбалась, обнажая белые, плотно пригнанные друг к другу зубы. Казалось, их у нее во рту вдвое больше, чем отмерено человеку природой. Прямо-таки акульи челюсти! Орехокол модели «щелкунчик»! Тем не менее ухоженная, лощеная, точно глянцевая журнальная обложка, физиономия лихачки показалось мне знакомой. Я наморщила лоб, пытаясь сообразить, кто она. Неужели?..

— Мирошник, ты? — уточнила неуверенно.

— Ну, естественно, я!

— Чуть не задавила. — Из меня, как каша из волшебного горшочка, полезла обида, подсоленная испугом.

— Лахудра ты этакая, чего прешь буром? — набросилась на Линку пожилая пешеходка. — В милицию хочешь? Я номер твой машины крепко-накрепко запомнила! Сообщу куда следовает!

— Простите бога ради, машина новая, необъезженная, я пока просто не привыкла к управлению. — Улыбка сползла с гладкой физиономии Мирошник как с гуся вода. — Тормоз выжать не успела… Зачем нам милиция? Давайте я вас лучше подвезу.

— Меня не надо, — выставила я ладонь как щит, обороняясь. — Мне только через дорогу перейти. Да и опасно с тобой кататься, Линка!

Нечаянная встреча ничуть не обрадовала. Мы с Мирошник и в студенческие-то годы не дружили — она держалась слишком заносчиво, явно завышая себе цену. К тому же увела моего любимого Аркашу Гольдина… А после института необходимость общаться вовсе отпала — я ее видела всего один раз, на вечере встречи выпускников.

— Я согласная, свези! — пошла на мировую неизвестная бабуля. — А то мне далеко чапать, аж до улицы Котовского, до самого сада Кирова! Ноги, чай, не казенные…

Линка приоткрыла заднюю дверь, и грузная попутчица пропихнула меня вперед, на сиденье с бархатистой обивкой, придавив к окну своим весом. Содержимое ее кошелки дурно пахло — хоть нос зажимай. Я потупилась, ругая себя за то, что согласилась на эту никчемную поездку. А бабка, развалившись, млела от удовольствия, молола языком про золовку, которая ее заждалась, и про деда, который ее не отпускал.

— Померанцева, ну рассказывай, как ты? — грубо перебила ее Лина.

Что можно ответить на абстрактный вопрос: «как ты»? Я пожала плечами: нормально. Мирошник пристально, с пристрастием разглядывала меня в зеркальце над ветровым стеклом. Мое внимание, в свою очередь, привлекло кольцо на ее руке, лежавшей на окружности рулевого колеса. Крупный прозрачный камень светился изнутри, выбрасывая снопы искр, взмывавших вверх, словно маленький фейерверк. Чудо, до чего красиво!

— Южноафриканский голубой бриллиант, любовник подарил, — заметив мой интерес, пояснила бывшая однокурсница. — А ты что подумала — стекляшка, фианит?

— Нет…

— Брильянт? — ошалело переспросила старушка. — Вот жисть пошла: одним любовники брильянты дарят, а другим пенсии на хлеб не хватает! Где же справедливость, елки-моталки?!

— Кстати, мне нужно купить хлеба, — вспомнила я.

— Да ну, брось! Зачем тебе хлеб? Это же дико вредно — дрожжи, пустые калории. — Линка опять чуть не проехала на запрещающий сигнал светофора.

— Тут, тут сворачивай, — панибратски похлопала ее по плечу, обтянутому карамельно-розовым трикотажем, пенсионерка. — Заезжай во двор направо, да посигналь погромче. Пущай все видят, с каким почетом Варькину сноху возют!

Сигналить не потребовалось — Варька сидела на лавочке в окружении таких же досужих старушек, воспринявших наш приезд как явление Христа народу.

— Батюшки-светы! — воскликнула она, прижав к сморщенным щечкам растопыренные пальцы.

— Прощевайте, девки! — точно закадычная подруга, изрекла наша бабуля. — Ехайте с миром, будьте здоровеньки и дай вам Господь добрых полюбовников!

— Бред какой-то, — вырвалось у меня.

— Это ты зря, Померанцева! Неужели тебе не нужен добрый любовник? — ехидно усмехнулась Мирошник и стронула свой понтярский автомобиль.

— Нет, не нужен и никогда не был нужен. Мне мужа достаточно.

— По-прежнему живешь с Зарубиным?

— С Зарубиным, с кем же еще… Коней на переправе не меняют.

— Смешная ты!.. Еще как меняют! Я лично уже трех коней сменила и собираюсь взнуздать четвертого.

Возможно, я и вправду смешная. А она — разве нет? Каждый из нас по-своему смешон… Я постаралась утихомирить раздражение, мысленно уговаривая себя: да, некстати попалась эта противная Мирошник, напугала до полусмерти, отняла время, но надо быть терпимой. Ничего, скоро от нее отделаюсь… Сказала ей:

— Конечно, Линочка, взнуздывай! Ты, как всегда, прекрасно выглядишь…

— А ты, дорогая, совсем опустилась: одета черт-те во что, за кожей не следишь и прическа — полный отстой. Как тебя только Зарубин терпит?

Какой она была, такой и осталась: высокомерной стервой! Вынудила меня оправдываться — дескать, это я в данный момент не в форме, а обычно белая и пушистая, как тополиный пух. И дочка у меня — умница и красавица, на факультете социологии успешно учится. Линка скептично оттопырила нижнюю губу, давая понять, насколько ее не колышут чужие дети.

— А Зарубин чем занимается?

— Сегодня уехал на рыбалку.

— На рыбалку? Рыбалка — это хорошо, — задумчиво проронила она и продолжила утолять праздное любопытство: — Сонька, а почему ты не толстеешь? Фитнесом занимаешься?

— Что ты? Когда мне?.. Без фитнеса забот хватает! Работаю с девяти до шести, и дом целиком на мне. Ленчик ведь абсолютно не помогает:..

Машина остановилась возле того же злополучного светофора, где меня чуть не задавила фурия Мирошник. Я схватилась за ручку — подмывало выбраться из машины и дунуть по направлению к дому не прощаясь. Но это было бы верхом невежливости, потому что Лина, надувая щеки от важности, вещала:

— Естественно, зачем ему тебе помогать? К чему вообще самим корячиться? Для этого существуют домработницы!

Раздатчица добрых советов постучала длиннейшими наращенными ногтями по ободу руля. Изумительный бриллиант в кольце полыхнул разноцветными лучами — длинными, тонкими и острыми, как лазер. Я зачарованно уставилась на него, не сразу отреагировав на ее вопрос:

— Померанцева, почему бы тебе ни пригласить меня в гости, не показать, как ты живешь? Сто лет ведь не виделись!

И еще бы сто лет не видеться, подумала я и проявила малодушие, замешанное на любезности:

— Я приглашаю, с удовольствием, но… ты знаешь, у меня не убрано, я еще не успела…

— Это мелочи! КамАЗы грязи не боятся!

Пришлось показать дорогу. Когда она припарковала авто возле моего подъезда, я вновь извинилась за скромность обстановки, ругая себя на чем свет стоит.

— Скромность украшает человека, как внушали нам в совке, — смешливо фыркнула Линка. — И ты поверила!

Маргаритка открыла в неглиже — не ждала посторонних. Ойкнула и поспешно улизнула в свою комнату. Однако от меня не укрылось то обстоятельство, что дочь явно переусердствовала с макияжем, прибавившим годков пять — семь к ее реальному возрасту. Глаза от черноты теней и туши запали, румяна на густо напудренном лице выделялись лихорадочными пятнами, а губы лоснились от блеска, будто мой ребенок только что глодал жирный окорок.

Мирошник бесцеремонно толкнула дверь в ее комнату:

— А чего ты убежала? Давай знакомиться! Меня зовут Элина Владиславовна, я подруга твоей матери.

Лучше бы разулась и не цокала своими шпильками, чем соваться к раздетой девочке!.. Смущенная Ритка, прикрывшись халатиком, ответила, что ей очень приятно познакомиться, но мне была заметна ее растерянность перед вызывающе-экстравагантной теткой. На фоне нашей далеко не шикарной квартиры Линкин лоск, кажется, удвоился, усилился и воздействовал прямо-таки угнетающе. Мирошник не вникала в нюансы чужих переживаний — словно натасканная ищейка помчалась дальше рыскать по углам. Заглянула всюду — даже в ванную, где на полу валялись скомканные мокрые трусы и носки Ленчика. Трудно ему было спрятать грязное белье в корзину… Сморщив нос, Элина ткнула трусы острым, иглоподобным носком босоножки и сообщила, что, по ее мнению, присутствие мужчины в доме выдает специфический запах псины. Слащавым голоском пропела фразу из романса Вертинского: «Она не знала, что даже розы от мороза пахнут псиной…»

Зря старалась. На меня ее дешевое кокетство произвело обратное впечатление. С чего бы прожженной, немало пожившей бабе вещать тоном маленькой блондинки, юной институтки?! Она смолоду-то не отличалась целомудрием… Я не растерялась, тоже ответила стихами — суровой, горестной строчкой из Блока: «Я сам в ненастье пахну псиной и шерсть лижу перед огнем…» Кстати, на самом деле, в моем доме ничем, кроме качественной парфюмерии, не пахло — уходя, Ленчик оставил приятный шлейф рафинированного табака и тонизирующего зеленого чая.

— А сколько лет вы женаты с Зарубиным?

— Двадцать. Точнее, скоро уже двадцать один.

— Кошмар! Столько не живут, — закатила глаза Линка, усаживаясь на единственный стул в кухне — любимое место Ленчика.

— А сколько ты прожила с Аркадием? — Я произнесла заветное имя, и сердце кольнуло, как в юности, всякий раз, когда сталкивалась с Гольдиным. Случалось это довольно часто — ради удовольствия посидеть с ним рядом, в одной аудитории, я посещала факультатив по современной зарубежной литературе. Напрягала, заставляла скрипеть от надсады свои слабые мозги, читая на языке оригинала романы Джека Керуака и Джона Апдайка, в то время еще не переведенные на русский. Зубрила мудреные литературоведческие термины, вступала в полемику, а он… все равно меня игнорировал. Напрасно мучилась старушка в высоковольтных проводах!.. Это если судить с лапидарных позиций. Но в действительности любовь никогда не бывает напрасной, а знания — излишними, они развивают… Сейчас-то я понимаю, что самое интересное в жизни — это саморазвитие… А Линка и не догадывается, как ей повезло… даже не предполагает, что мы были соперницами…

Она в изумлении приподняла свои выщипанные, подрисованные коричневым карандашом брови:

— С Аркашкой, с этим ничтожеством?! Нашла о ком вспомнить!

— Не скажи… Гольдин был очень одаренным, незаурядным парнем.

— И со своей незаурядностью трех с половиной копеек заработать не мог! Зато вечно весь в претензиях, весь в обидах — общество его недооценило, жена ему «браво» не кричала.

Вот если бы Аркаша взял меня в жены, я бы ему непрерывно кричала «браво»!.. Подумаешь, претензии. У кого их нет? Пожалуй, лишь у амеб и инфузорий, у простейших микроорганизмов… Я вспылила:

— И он абсолютно прав! Общество всегда гнобило личностей, выделявшихся из серой массы, — людей с интеллектом и с тонкой душевной организацией. Но близкие-то должны проявлять толерантность, должны их поддерживать.

— Лично я ничего никому не должна! — отчеканила Мирошник. — Остынь, Померанцева: где тонко, там и рвется. Душевная организация Гольдина давным-давно надорвалась!.. Он свалил в Израиль и там окончательно деградировал. Заделался обыкновенным кондовым алконавтом, что, казалось бы, нетипично для евреев.

— Мам, почему вы так шумите? Прямо стены трясутся, — встряла осмелевшая принарядившаяся Рита. — Мы сегодня будем ужинать или как?

— Или как, — сердито бросила я, будто дочка повинна в несправедливости мироустройства. В незадачливой судьбе прекрасного принца Аркадия Гольдина… Мне было тошно, муторно, а мои руки сновали сами по себе, расстилая полотняные салфетки, выкладывая на них приборы. В центр стола они поставили фарфоровый салатник. Чиркнули спичкой, поджигая конфорку, и плюхнули на нее сковороду с отбивными. Привычные манипуляции несколько успокоили никудышные нервы, но, как оказалось, ненадолго. Потому что красноволосая гарпия опять завелась по поводу Аркаши:

— Поддерживать его! Что бы ты понимала, Померанцева, в городской любви!.. Ха, она еще меня поучать берется! Прожила за спиной Зарубина, горя не зная… Тебя-то Леонид всегда обеспечивал, в «Монтану» упаковывал и всячески оберегал от внешнего мира, вот ты, Сонька, и расслабилась. Не врубаешься, что почем в этой жизни!

Меня в особенности уязвило упоминание про «городскую любовь» — этим выражением мы в институте обычно подкалывали невероятно нелепых однокурсников из деревни, обитавших в общежитии и решительно не ориентировавшихся, как ступить и что молвить. Они действительно вели себя как слоны в посудной лавке, но я-то здесь при чем?.. На тех же повышенных тонах, что и Мирошник, я ответила:

— С чего ты взяла, что Леонид меня оберегал? Я всегда сама работала! И ребенка сама воспитывала!

В качестве аргумента я указала на притихшую размалеванную, как девушка с парижского бульвара Сен-Дени, Риту. Моя бы воля, умыла ее и приковала бы цепью к кровати или батарее центрального отопления, как водится в боевиках, чтобы не смела разгуливать по ночам!.. Но так далеко материнская воля над взрослой дочерью, увы, не простирается… Мои лоб и щеки занялись огнем под стать газовой горелке. Нет, так дело не пойдет! Пора взять себя в руки… С чего я распустилась, зачем поддаюсь на провокационные подначки?.. С усилием переключилась на непринужденную шутливую интонацию:

— Линочка, у нас сегодня на ужин свиные отбивные и картошка. Любимая пища фермеров Нового Света и моего супруга!

Эта хамка не оценила моих потуг нейтрализовать взрывоопасную, неврастеническую атмосферу:

— Ты, как всегда, заблуждаешься, Померанцева! Плебеи Америки предпочитают фасоль в томате. Или бобы с сардельками. Мой второй муж был американцем. Так что плавали, знаем.

— О, вы жили в Штатах? — Теперь уже Риткины подрисованные брови поплыли вверх от изумления, граничащего с восхищением.

— Да, жила, причем в те приснопамятные годы, когда из-за железного занавеса еще комар вылететь не смел!.. А мой третий муж был латышом… За что ценю эту нацию, так это за высокий уровень бытовой культуры. У них повсюду салфеточки, статуэточки, цветочки в корзиночках… Крестины-именины, даже Лиго — по-нашему, день Ивана Купалы, празднуют на полном серьезе. Зато национал-шовинизм на том же бытовом уровне — просто запредельный! Кого угодно достанет!.. Я сбежала из независимой Риги без оглядки. И решила: баста, хватит с меня нацменов! Следующего мужа буду брать из чистокровных русаков без выкрутасов, без всяких там фильдебоберов, — жестко заявила она, будто кто-то пытался оспаривать ее заявление. Встала и удалилась в ванную комнату. Наверное, захотела помыть руки.

Да заведи ты себе хоть двести русаков! — кипятилась я от возмущения экспансивной Мирошник и ничего с собой поделать не могла. Старалась не терзать себя воспоминаниями о первом фиаско — глупой, безответной влюбленности в Аркадия. Убеждала себя: пустое! Past Indefinite. Прошедшее время… И явственно припомнила, как однажды весной, после факультатива отправилась следом за Гольдиным, чтобы вычислить дом, в котором он живет. Пряталась в жидкой тени голых деревьев, хотя Аркадий шагал не оглядываясь, погруженный в свои мысли. Он скрылся в подъезде монументального дома постройки эпохи сталинского ампира. Я замерла напротив и вскоре увидела, как на втором этаже загорелся свет — предмет моего обожания включил настольную лампу и задернул портьеру. На ней, точно на экране, проецировался его увеличенный горбоносый профиль, курчавая голова, склоненная над письменным столом. Он всегда много занимался… Пошел дождь, быстро переродившийся в ливень с грозовыми раскатами. Я вымокла насквозь, до нитки, до последней клетки своего воспаленного любовью существа, но никак не могла заставить себя уйти. В результате заболела бронхитом, зачахла, еле сдала сессию за второй курс… И все-таки, когда любишь, жизнь прекрасна!.. Не то что с Ленчиком: сплошная преснятина… Вот он уехал на рыбалку, а мне нисколечко не жалко!..

Хорошо, что Линка довольно долго пробыла в ванной — я успела обрести равновесие. И никак не отреагировала на ее странную загадочную и плотоядную улыбку. Чем уж она там занималась, в нашем совмещенном санузле, что так лыбится?.. А, пусть делает что угодно!.. Я с чистосердечным радушием поставила перед гостьей из прошлого тарелку с огнедышащей отбивной, обложенной румяной поджаренной картошкой. Но угодить Мирошник было невозможно — она дернулась:

— Куда ты мне столько навалила, Померанцева? Я вообще после шести вечера стараюсь не есть!

Тем не менее взмахнула пальцами с преувеличенными ногтями, как хищная птица над добычей, схватила мясо руками и вонзила в него свои нечеловечески многочисленные зубы.

Все в ней было каким-то чрезмерным и опасным: ярко-красные волосы, шокирующе крупный бриллиант, легкомысленная до вульгарности экипировка. Помнится, Оскар Уайльд в комедии «Идеальный муж» высказался: «Румян слишком много, а платья слишком мало — это в женщине всегда признак отчаяния». Ритка сидела вся в туши и румянах, Линка обнажила грудь глубоким декольте розовой кофточки. Выходит, они обе в отчаянии?.. Одна я в здравом уме и трезвой памяти… Как бы то ни было, молчание едоков — лучшая похвала хозяйке. Я в нее удовлетворенно вслушивалась минут пять, а затем моя несравненная Маргарита невинно поинтересовалась:

— Элина Владиславовна, а у вас есть дети?

— Кто? Дети?! — Линка замерла с отвисшей челюстью, будто услышала бог весть какую несуразность. — Зачем они мне?

— Ну, так… для полноты… для собственного повторения. — Моя бесценная дочь начала заикаться и спешно запила конфуз вишневым соком.

— Считай, что я неповторима! — хлестко отрезала Мирошник, как пощечину отвесила. — А уж от полноты и вовсе уволь!

Н-да уж… Общение с ней подобно прогулке по минному полю — не знаешь, где рванет и откуда прилетит!.. Мы с Риточкой понимающе переглянулись, а Лина как ни в чем не бывало продолжила пережевывать картофель. Тут в прихожей раздался звонок, и ребенок поспешил открыть. По кухне пробежался сквознячок, донесший стук, смех, шепоток — звуки, не оставлявшие сомнений в том, что пожаловала Оксана Петренко, дочкина подружка. Она мне нравится — уютная, пухленькая, веселая, лишенная никчемных рефлексий.

— Я голодная, как зверь! Прямо собаку с шерстью бы проглотила, — выпалила Оксанка скороговоркой вместо приветствия и приземлилась на Ритин табурет.

— Картошки, к сожалению, мало осталось, — посетовала я, выкладывая для нее на тарелку последнюю отбивную. Кто бы знал, что придется потчевать двух гостей?.. Как кстати, что Ленчик отказался ужинать…

С появлением новой сотрапезницы теснота в нашей шестиметровой кухоньке приобрела угрожающие формы. Мирошник скривилась, придвигая свой стул вплотную к стене. А Петренко, забыв о голоде, вытаращилась на нее и застрекотала:

— Послушайте, это не вас, случайно, показывали в передаче «Женское время» по десятому каналу?

— Естественно, меня, лапочка. Кого еще-то показывать в этом затхлом, провинциальном городишке? — Элина хрипло рассмеялась. Судя по всему, вопрос доставил ей колоссальное удовольствие, потому что она вполне миролюбиво и даже игриво обратилась ко мне: — Софи, ты в курсе или нет? Я на позапрошлой неделе открыла первый в сибирской столице полноценный салон красоты для мужчин…

«Которые пахнут псиной», — мысленно добавила я. И, сдерживая смех, чуть не подавилась косточкой от маслины.

— Оборудование заказывала в Германии и Франции, массажисток обучала в Таиланде, — продолжала Мирошник. — На презентацию собрала весь бомонд, что называется, всю политическую и деловую элиту Новосибирска. Пожаловал и господин вице-губернатор — ему дико понравилось! Из мэрии были двое, из районной администрации, санэпидстанции… набежали всякие разные… Кто откажется от халявы?.. Но вообще среди моих постоянных клиентов преобладают банкиры, президенты крупных компаний, настоящие долларовые миллионеры. Олигархи местного значения!

— Поздравляю! Отлично, отлично, — в такт ее россказням кивала я, радуясь, что раскаленная обстановка сгладилась.

— Мой салон — абсолютное ноу-хау, в нем представлен полный комплекс SPA-услуг конкретно для мужчин. Я переориентировалась на сферу услуг, потому что торговым бизнесом сейчас заниматься невыгодно: рынок перенасыщен, доходы от торговли свалились, стали совсем незначительными. Все просчитала — и не промахнулась!

— Отлично! — вновь подтвердила я, оглядывая застолье — всем ли всего хватает.

— Что ты заладила: «отлично, отлично»? — противным голосом передразнила Мирошник. — Прямо как в анекдоте. Знаешь этот анекдот?

— Нет.

— Рассказываю. Две подруги встречаются, давно не виделись, почти как мы с тобой. Обмениваются новостями. Одна, такая вся из себя навороченная, сообщает: у меня любовник — супер! В Италию свозил, с ног до головы нарядил, «пежо» подарил. А вторая, вся такая запущенная, убогая — без слез не взглянешь, поддакивает: отлично, отлично. Удачливая подруга говорит: что я все о себе да о себе? У тебя-то как дела? «Нормально, — отвечает та. — Занимаюсь самообразованием, хожу на психологические тренинги, обучаюсь хорошим манерам. Раньше я бы тебе сказала…» — Лина сделала паузу, выразительно посмотрев на девчонок. — Понимаешь, Сонька, там непечатное слово — .. Ладно заменю его, сама догадаешься, что к чему…

Значит, та отвечает: «Раньше бы я сказала: „ты гонишь“! А сейчас говорю — „отлично, отлично“».

— И правда, Линочка, анекдот про нас! Но я, в самом деле, охотно тебе верю. Нисколько не сомневаюсь — у тебя и впрямь все отлично. Ты — настоящая королевишна!

— Значит, говоришь, Зарубин мало зарабатывает, плохо вас обеспечивает… — непонятно отчего, без всякой связи, заключила Мирошник.

— Папа зарабатывает отлично, — не удержалась от вариации на тему анекдота Рита. — Просто мои родители ведут хозяйство на западный манер. Каждый оплачивает свою часть расходов.

— А твои расходы кто оплачивает? — уточнила Элина.

— Ну, в основном отец…

«Королевишна» потянулась за сумочкой, висевшей на спинке стула, достала пачку дорогих японских сигарет и закурила.

— Классная у вас сумка. Кожа джангл, да? — подала голос восхищенная до мозга костей Петренко.

— Угу, джангл, эффект искусственно состаренной кожи, — подтвердила Мирошник, невозмутимо стряхивая пепел в тарелку прямо на остатки пищи. — Prada веников не вяжет!

Ее пренебрежительное поведение меня покоробило — так себя даже в самых дрянных забегаловках с плохо вышколенной челядью не ведут. Убрав тарелку, я придвинула к ней пепельницу, стоявшую тут же на столе, и отвернулась к плите, готовя кофе. Руки были заняты, а уши свободны. Услышала, как Мирошник поинтересовалась, не желает ли Маргарита подработать у нее летом.

— Кем? Массажисткой? — прыснула дочка.

Элина Владиславовна, выпуская дым, задрала подбородок, и я, расставляя на столе кофейные пары, с удовлетворением отметила, что шея у нее сохранилась гораздо хуже лица. Прямо даже не требует искусственного старения, в отличие от сумочки, — кожа без того дряблая, бледная, с глубокими продольными морщинами!.. Помешивая ложечкой в чашке, Лина веско молвила:

— Ты не угадала, девочка. У меня, помимо мужского салона, много чего есть: бутики, фотостудия, модельное агентство…

— Неужели манекенщицей?! — не дала ей закончить Оксана.

— Не исключено, что манекенщицей! Впрочем, я точно не уверена, степень соответствия сможет определить только Глеб Колокольников — мой штатный фотохудожник. Надо пройти фотопробы, кастинг…

— Я согласна! — подпрыгнула на стуле резвая пампушка Петренко.

— А Рита нет, — поспешила я оградить ребенка. — Она серьезный человек, и…

— По-твоему, я не серьезный? — резко оборвала интриганка Элина.

Маргарита выразила полную с ней солидарность:

— Мам, не надо за меня решать, ладно?

Мирошник снова полезла в сумку, неторопливо вытянула изящную визитницу и раздала жертвам, попавшим на ее крючок, карточки. Я с большим сожалением оценила, насколько холеные и изнеженные у нее руки. Учитывая отсутствие домработницы и дурную привычку хлопотать по хозяйству без защитных резиновых перчаток, мне достичь подобного совершенства явно не светит!.. Словно в подтверждение этого умозаключения бриллиантовый луч разрезал воздух, очерчивая границу между Мирошник и мной. Девчонки глядели на кольцо не менее завороженно, чем я, — камень светился воплощенной чистой радостью. И почему все лучшее — мужчины и драгоценности — достается стервам?

— Позвоните по этому номеру в понедельник после двенадцати.

— Ночи? — невпопад уточнила Оксана.

— Разумеется, дня, ласточка. После двенадцати часов дня, — повторила Элина с расстановкой, как для непроходимых тупиц.

Девочки, допив свой кофе, заторопились в «Рок-Сити». Гарпия закурила вторую сигарету. Я занялась грязной посудой. Каждому — свое…

— Слушай, Померанцева, а чего мы с тобой тут сидим? — Гостья обвела кухню неприязненным взглядом, будто увидела впервые.

— А что тебе не нравится?

— Сегодня же пятница! Пятница-развратница, задирайте платьица! — Мирошник молниеносно приподняла мой подол и хлопнула бы по мягкому месту, если бы я вовремя не увернулась. Скорость реакции — великая вещь, она пригодилась мне уже вторично за сегодняшний невезучий день. Расхохотавшись звучно, подобно раскату грома, она предложила: — Поехали, дорогая, отрываться по клубам и ресторанам! Пора тебе немножко растрясти свое целомудрие.

— Но…

— Никаких но! Возражения не принимаются! Я знаю, что невозможно двадцать с лишним лет трахаться с одним и тем же мужиком — это противоестественно, удовлетворения не получаешь.

— Неправда, я так не считаю. — По инерции возразив, я вдруг поняла, что кривлю душой.

Невозможно двадцать лет жить с человеком, который нивелирует твою индивидуальность, размалывает ее в пух и прах. Невозможно заглядывать в рот мужчине, который обращается к тебе исключительно глаголами в повелительном наклонении, держит за кухонно-уборочный комбайн, за агрегат для доставки продуктов и выноса мусорного ведра. Я сама в отсутствие морального удовлетворения замусорилась по самую маковку!.. Слишком избаловала мужа и дочь — они удобно устроились на моей шее: сели и погоняют, не задумываясь о том, что моя выносливость отнюдь не беспредельна. О, они у меня еще попляшут! Они еще убедятся: не на ту напали!.. Я сказала:

— Действительно, Линка, поехали отрываться!

И не стала мыть посуду.

Глава 3

Софья. Искушение

Летом на закате бывает такой час… Нет, даже не час, а гораздо более короткий промежуток времени — может быть, всего несколько минут, за которые все преображается. Небо, облака, воздух, вода в реке становятся багряно-лиловыми, как дивные цветы, неописуемо прекрасными. Наверное, и на восходе случаются подобные изменения в природе… Почему я раньше их не замечала?! Никогда не видела прерывистой, подвижной, вымощенной жемчужно-розовыми бликами дорожки на Оби, по которой солнце соскальзывает за горизонт. Не фиксировала взгляд на пенных облаках, похожих на сливки, взбитые с малиновым сиропом. На эту пищу богов, поданную на перламутровом блюде небосвода…

Впрочем, где мне было глядеть на небо и землю, если я добровольно заперла себя в душных домашних стенах, под пожелтелым потолком, взывающим к кисти маляра?.. Закаты и восходы свершались где-то в другом измерении, пока я торопливой трусцой или рысью, вечно опаздывая, спешила в офис, чтобы весь светлый день просидеть перед компьютером. Занималась тем, что, в сущности, совершенно не важно и мне глубоко чуждо. Втиснулась в предельно узкие рамки и даже не подвергала сомнению, насколько это целесообразно. Не задумывалась над тем, хорошо мне в них или плохо… Но когда красная, как светило на закате, машина Мирошник взлетела на Димитровский мост, я физически ощутила, что вырвалась из заточения. Красота трех главных стихий — земли, воды и воздуха — высвободила мое сознание. И тело рвалось прочь из железного застенка авто.

— Линочка, останови здесь, пожалуйста, — попросила я на середине моста.

— Зачем?

— Мне очень надо… Хочу постоять на мосту…

— Хм, ну стой. — Она притормозила, но салон вместе со мной не покинула: достала мобильник и принялась кому-то названивать, постукивая ногтями по рулю.

Я подошла к парапету и взглядом вобрала в себя всю реку, втянула в легкие весь ее простор, и свежесть, и рыбный дух. Всматривалась в неповоротливые баржи, похожие на увеличившихся в размерах, спящих жуков-плавунцов, и в отражения огоньков на темнеющей воде. Воздух, как губка, напитывался ею, густел, и постепенно розовое, прозрачное марево поглотил мрак. День догорел.

— Скоро ты? — высунула голову из окошка Лина, почему-то сделавшаяся похожей на диковинную красную улитку с громоздким домиком на спине — из нее бы вышел потешный персонаж для анимации.

— Иду, — откликнулась я.

Машина устремилась в ночь. Быстро оставив позади мост, повернула направо, на Вокзальную магистраль, где Мирошник соизволила посвятить меня в свои планы:

— Заедем сначала в «Нью-Йорк таймс», там отвязно, — и вырулила на улицу Ленина.

— Хорошо, — согласилась я. Мне было безразлично, куда ехать: хоть к черту на кулички! Лишь бы там не было тяжелых сумок, грязной посуды и всего прочего, что отравляло мою прошлую жизнь.

Театр начинается с вешалки, а «Нью-Йорк таймс» начинался с террасы, заполненной благостной праздной публикой. От нее издалека веяло беззаботной легкостью, распространявшейся незримо, как магнитные волны.

— Bay, Линусик!

— Привет, мое солнце!

— Такие люди, и без охраны! Линочка…

— Хай, дорогой!

Мирошник то и дело окликали, и она крутила головой, чтобы никого не упустить из виду. Ответно взмахивала рукой, приветствуя знакомых, сидевших в отдалении, и награждала объятиями тех, кто попадал в зону досягаемости. Ее знали многие, меня не знал никто, и это обстоятельство меня вполне устраивало. Обойдя террасу, Элина направилась внутрь — в толчею душного зала, раскачивавшегося от неимоверно громкой музыки. Уверенно лавировала между разгоряченными, потными танцующими, и я тянулась за ней следом, как теплоход за ледоколом. Добравшись до центра танцпола, Мирошник обернулась:

— Ну как, тебе здесь нравится?

— Слишком накурено, — вякнула я, но не была услышана Линкой, поскольку она, углядев каких-то очередных знакомых мужиков, развалившихся на лавках за дальним столом, ломанулась к ним, подняв вверх руки и вихляя бедрами. Мне ломиться было некуда, я осталась стоять среди вибрировавшего людского водоворота, пихавшего меня со всех сторон. Откровенно говоря, ощутила себя не в своей тарелке. Скверные музыканты ожесточенно драли струны гитар, вопили и колотили по ударным инструментам. Официантки сновали с ошалевшими лицами, не поспевая разносить заказы, не справляясь с мощным наплывом посетителей. И я в этой безумновато-бесноватой атмосфере очумела, хотя от меня никто не требовал принести пива, закусок и сдачи.

Не знаю, сколько бы мне еще довелось торчать в одиночестве, но некий дядечка пригласил на танец. Сделал он это весьма своеобразно: вцепился липкими лапами в мою талию и закачал из стороны в сторону в причудливом, не совпадающем с музыкой ритме. Может, в «Таймсе» так принято? Кавалер не закрывал мне обзор — ростом не вышел, его макушка колыхалась где-то в области моего носа. Предполагаю, он был лыс, как коленка, или хуже того — на его лысине вскочили бородавки. Иного объяснения, почему он не снял белую кепку-бейсболку, я не нашла. У меня на подобные головные уборы аллергия: в каждую мало-мальски крупную рекламную кампанию наше агентство заказывает их в большом количестве, однако пока мне не доводилось видеть человека, согласившегося носить это убожество. Ведь по качеству бейсболки подходят разве что огородникам и их пугалам.

— Уф, уф, уф, — монотонно сопел партнер, неотрывно глядя на пол. Неужели боялся, что я оттопчу ему ноги? В любом случае, мне даже не удалось разглядеть его наружность — физиономию скрывал козырек тряпичной кепки.

— Ты не теряешься, Померанцева, — подкралась сзади Линка.

— Ты тоже, — повернулась я к ней, невольно отцепившись от кавалера.

И тут случилось страшное! Мужчина повалился навзничь и задрал вверх лапы в разношенных сандалиях. Сомнений не оставалось: он был вдребезги пьян, а я лишила его точки опоры. Вот тебе и уф-уф!..

— Чего замерла-то? Пошли. Все, здесь больше ловить нечего: со своими клиентами я помурлыкала, а остальные — просто дерьмо, — потянула меня к выходу Мирошник и уже на улице выговорила: — Поражаюсь тебе, Померанцева, цепляешь всякую шваль!

«Твои олигархи местного значения не многим отличаются», — мысленно фыркнула я, восстановив в памяти гипертонические физиономии мужичков, удостоенных внимания Мирошник. Пока не заметно, чтобы SPA-процедуры их резко облагородили…

Затем мы поехали в паб «Святой Патрик». Кстати, до этого «Патрика» проще было дойти пешком — он располагался буквально в сотне метров, чем найти место для парковки на той же узковатой улочке Ленина. Зато обстановка меня порадовала, оказавшись куда более пристойной, нежели в сумасшедшем «Нью-Йорке», — музыка звучала ненавязчиво, и посетители вели себя степеннее. По крайней мере, они были без кепок и признаков сильного алкогольного опьянения. Мы устроились за столикой неподалеку от стойки.

— Тебе здесь нравится? — снова дежурно вопросила Элина и, не выслушав ответа, схватилась за мобильный телефон: — Алло, Вадим Георгиевич? Добрый вечер. Узнали? Да, это я… Я в «Святом Патрике». А вы где? Что? Плохо слышно, погодите…

Мирошник с трубкой выбежала на свежий воздух. А я задумалась: для чего она таскает меня за собой, как бесплатное приложение? Подошел официант — худощавый молодой человек в галстуке-бабочке и чистенькой, аккуратно отглаженной рубашке — я всегда обращаю внимание на такие детали, поскольку знаю, каких трудов стоит как следует отутюжить мужскую сорочку. Из двадцати лет своей супружеской жизни я, наверное, полгода провела за этим нудным, но нужным занятием…

— Добрый вечер. Прошу. — Паренек протянул мне меню.

Только из уважения к его труду я подробно изучила обтянутые полиэтиленом страницы и попросила принести 0,33 пива. Признаться, не понимаю людей, которые добровольно дуют этот грубый примитивный напиток. Меня в нем прельстила лишь стоимость.

— Это все?

Я даже вздрогнула, решив, что официант подслушал мои экономные мысли, и потупилась:

— Пока все…

Чтобы чем-то заняться, закурила. За другими столиками оживленно разговаривали дружеские компании или строили друг другу глазки томные парочки. Лишь я сидела в неприличном одиночестве, как искательница знакомств по брачному объявлению. Есть у меня одна приятельница Лиля, постоянно назначавшая свидания в кафе и ресторанах. Дама она целеустремленная, у нее все по полочкам: сначала устроилась юристом в управление жилищно-коммунального хозяйства, чтобы получить отдельную квартиру. К тридцати пяти годам справила новоселье, до сорока лет отделывала и обставляла свое жилище. А затем занялась устройством личной жизни: обкладывалась ворохом газет с объявлениями и всем подряд, кроме узников исправительных колоний, строчила одинаковые письма. Про себя потенциальным женихам Лиля сообщала: «Стройная брюнетка, похожа на Пенелопу Круз, с высшим образованием, без вредных привычек и жилищных проблем». Мужчины конечно же клевали — формулировка «без проблем» воздействует магически. Но как приходили, так и уходили, не обнаружив никого похожего на Пенелопу. Лилия, в отличие от худышки-актрисы, — натуральная пышка с русыми волосами. Просто ей нравится заблуждаться по поводу своей внешности. Впрочем, заблуждаться всем нравится… Когда я отмокаю в ванне, охотно сопереживаю жалобам юристки на козлов и втайне радуюсь тому, что Ленчик взял меня замуж. Правда, в последнее время мы с Лилей стали реже общаться. Она расширила радиус поиска: обзавелась компьютером и знакомится через Интернет, так что ее телефонная линия постоянно занята. Может, потому собственное замужество мне более не представляется крупной удачей? Все познается в сравнении…

— Ты пьешь пиво?! Это же вредно, — осудила меня Линка, вернувшись с улицы.

— Знаю, знаю — лишние калории!.. Не беспокойся, они во мне не задерживаются. А ты что будешь заказывать?

— Я? Ничего. Это же дико дорого!.. Сейчас приедет Вадимушка, он чувак состоятельный, вот и пусть раскошеливается. Заодно дела обсудим: хочу купить у него помещение в новостройке под офис на льготных условиях. Место крутейшее — самый центр!

Мирошник — тетка не промах! Порядочную Лильку с ее добрыми намерениями ни один козел ни разу не угостил. А эта пройдоха, даже рассчитывая на льготы, уверенно раскручивает мужиков…

После пива мне понадобился туалет, где, глянув в зеркало, я, наконец, поняла, какую именно корысть преследует бывшая однокурсница, таская меня за собой. Выгляжу как бедная родственница. Беднее не придумаешь! Прилизанные волосы свернуты кукишем на затылке, личико бледненькое, платьице серенькое. Сиротка Хася!.. Естественно, рядом со мной Линка и впрямь смотрится королевой. Ну уж нет, позвольте… Я распустила кукиш, распушила кудри по плечам, чтобы прикрыть ими безобразие одежки, накрасила губы помадой «Сияние бриллиантов» и ею же подмазала щеки. Плохо, что не захватила с собой косметичку — прихорашиваться было намного увлекательнее, чем надуваться пивом. Впрочем, ресницами меня бог не обидел — грех жаловаться и незачем краситься…

Покинув укромный уголок, я убедилась, что за нашими столиком прибыло. Спиной ко мне сидели двое мужчин — один шире другого. Своей широкоформатностью и весомостью оба напоминали отвесные скалы, зато топтавшийся возле официант в сравнении с ними выглядел просто спичкой, которую ради смеха завернули в человеческую рубашку и повязали бантиком. Кстати, в Питере живет и творит контркультурный писатель под псевдонимом Простоспичкин. Подозреваю, он придумал себе это литературное имя, видимо очутившись в невыигрышном соседстве с чем-нибудь величественным и монументальным. Например, рядом с изваяниями атлантов, подпирающих свод над входом в Эрмитаж. Простоспичкин, Простобумажкин, Простопромокашкин — перечень псевдонимов по аналогии можно продолжать до бесконечности… Если бы я вздумала заняться литературным творчеством, мне следовало бы назваться Простодыркина. Подобные шаловливые мысли меня развеселили, и я одарила незнакомцев непринужденной улыбкой, подмазанной «Сиянием бриллиантов»:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, здравствуйте, — вразнобой откликнулись «скалы», будто эхо в горах пронеслось.

— Знакомьтесь, мальчики, — Софья Померанцева, — коротко отрекомендовала Лина.

— Геннадий Федюк, — назвался один из мальчиков, наиболее мордатый и, прямо скажем, малосимпатичный.

Второй, напротив, представился по имени-отчеству, но без фамилии, — Вадим Георгиевич.

Даже беглого взгляда мне хватило, чтобы обомлеть от его породистой красоты: нос прямой, брови вразлет, лоб высокий, обрамленный льняными завитками. Сафо будто про его кожу сказала: «много белее яйца»… Да, о таких мужчинах хочется говорить исключительно стихами, прозой их шарма не передашь!.. Если конопатый, коротко стриженный Федюк был одет в неброское, немаркое и немнущееся черное, — с большим почтением к нелегкому труду прачки, то Вадим Георгиевич экипировался с претензией на аристократичность. В вырезе его шелковой светло-голубой рубашки открывалась стройная сильная шея, а легкий костюм, из тех, какие принято менять каждый день, — предельно дорогих и элегантных — гармонировал с цветом волос. Я представила, насколько деликатного обращения требует его рубашка, и решила: мое счастье, что Ленчик не настолько франтоват, не то бы пришлось половину жизни убить на уход за его гардеробом… Боже, о чем я думаю? Люди светски общаются, развлекаются, а у меня на уме сплошная бытовуха… Одичала, почти как та бабка, которую Линка сегодня подвозила к золовке… Я прислушалась к разговору, стараясь в него вклиниться, вновь оглядела мужчин и с некоторым сожалением заключила, что возраст у обоих и вправду мальчиковый — слегка за тридцать. Ощутила себя не только Простодыркиной, а еще и Простостарухиной.

— Как вы, Софья Померанцева, виски употребляете? — спросил бесподобный Вадим Георгиевич.

— Нет, мне больше нравятся слабоалкогольные напитки, long drink. — Он внушал мне робость и в качестве защитной реакции — желание умничать.

— По-русски говоря, она хлещет пиво, — не преминула добавить ехидина Мирошник.

— Да ну, пиво — это баловство. Я вас уверяю, Софья, на свете нет ничего лучше шотландского виски. Скотч — это же чистая энергия, какой-то луч солнца золотого!.. К тому же от виски в жару не потеют.

Он меня убедил, с чем я тут же согласилась. Официант Простоспичкин тем временем резво соединил два стола, накрыл их общей скатертью и превратил ее в самобранку.

Чего на ней только не было! — салаты, ассорти из морепродуктов, мясная нарезка, овощи, фрукты — всего и не перечислишь.

— Куда нам столько? — удивилась я.

— Чтоб было! — потер белые руки Вадим Георгиевич.

— За подобный стол и особу голубых кровей посадить не грех. Например, британского принца Чарльза. По телевизору в новостях сообщили, он намыливается прибыть в Россию с неофициальным визитом, — подкинула ему леща Линка.

— Советуете пригласить? — подыграл он ей.

Геннадий, отстранив официанта, собственноручно разлил скотч в широкие бокалы и покидал туда кубики льда. Тост держал Вадим Георгиевич:

— За чудесный летний вечер! За вас, драгоценные дамы!

— Ах, вы так галантны. — Линка одернула кофточку, отчего треугольный вырез на груди углубился. Мужчины в едином порыве загляделись на ее пышные перси, а красноволосая гарпия, лоснясь самодовольством, сделала изрядный глоток.

Хваленый виски не произвел на меня большого впечатления — нечто среднее между водкой и бренди. Гадость! К тому же запах у него — будто портянку развернули. Впрочем, мне не доводилось нюхать солдатских портянок… Отставив бoкал, я взялась за нож с вилкой: вдруг обуял зверский аппетит. Наверстывала упущенное, ведь дома, обслуживая гостей, сама поесть не успела. Спросите меня, в чем женское счастье? И я отвечу: в возможности съесть что-нибудь, приготовленное и поданное на стол не своими, а чужими руками! В сто раз приятней и вкусней…

У Элины зазвонил мобильник. Она ответила и сразу выскочила из паба, почему-то подозрительно покосившись на меня. Может быть, опасалась, что я в ее отсутствие примусь задавать неприличные вопросы? Напрасно беспокоилась: я вела себя как Простообжоркина. А вопросы задавал Вадим Георгиевич:

— Рассказывайте, Софья Померанцева, чем вы занимаетесь? Кстати, красивая у вас фамилия. — Он придвинулся вместе со стулом поближе к столу и облокотился на него. В подобных случаях говорят: весь обратился во внимание.

— Я? — Мой рот был занят креветками.

— Ну не я же. Про себя я и так все знаю.

— Я работаю копирайтером в рекламно-информационном агентстве…

— И как — нравится?

— Не знаю… — На языке таяла семга, и ответ мой прозвучал невнятно: — Не особенно. Да что там может нравиться?

— Нет, вы не правы, от своего дела непременно нужно получать удовлетворение, удовольствие!.. Вот как от еды, например.

Я чуть не поперхнулась. Немедленно отложила приборы, отодвинула полупустую тарелку и оправдалась:

— Понимаете, Вадим Георгиевич, у нас в Новосибирске с гуманитарным образованием некуда податься… Не в школу же идти? Нет, вы не подумайте, я ничего не имею против школы и детей, я их люблю. А они меня абсолютно не слушаются! Меня никто не слушается — ни дети, ни собаки. Представляете, однажды я завела кокер-спаниеля — очаровательного щеночка! — но жизнь с ним превратилась в адскую пытку. Мне из-за него даже домой возвращаться не хотелось. Всюду лужи и… не к столу будет сказано… Все изгрызено, перевернуто, испорчено. Щенок был славный, ласковый, но я не сумела не то что выдрессировать его, а хотя бы убедить не таскать картофельную кожуру из мусорки. У него от очисток начиналось несварение желудка, а я плакала от бессилия… Пришлось подарить песика подруге — Ольге Костиковой, у нее более твердый характер. И мой кокер-спаниель стал как шелковый: в квартире не гадит, тапочки не жует. Оля его и чешет, и холит, спать укладывает на специальной подушке, накрытой белоснежной простыней с оборочками.

— Ну это уже извращение, — высказался Федюк.

Вадим Георгиевич был другого мнения.

— Я считаю, все, кто держит животных, — очень добрые люди. А вы, Сонечка, очень милая. Вы — прелесть! Я рад, что с вами познакомился.

Он подпер щеку кулаком, наклонил голову и посмотрел на меня совсем как тот милейший щенок — доверчивым, приязненным взглядом. Только у спаниеля глазки были черными, как бусины, а у Вадима Георгиевича — нежно-голубыми, как его рубашка… Я даже заморгала от смущения, однако подтвердила, что тоже рада знакомству.

— Выпьем за это?

— Да, пожалуй…

Федюк добавил нам виски, а сам не стал поддерживать компанию. Мы с Вадимом сблизили бокалы, и со второго глотка я неожиданно прочувствовала богатый вкусовой букет и благотворное воздействие скотча — с каждой его каплей в меня вливались новые силы и невыразимая, обволакивающая душу теплом радость. Если бы я была одна, непременно бы запела в полный голос: «Расцвета-а-ай под солнцем, Грузия-я-я моя!» Не потому что я в восторге от Грузии — я там пока еще не бывала, просто эта замечательная песня очень соответствовала моему лучезарному состоянию, высоко взлетевшему настроению…

Грузия исчезла, а Линка возникла:

— Скучаете без меня?

— А то? — подтвердил Геннадий. — Прямо совсем извелись, Элина Владиславовна, уже про собачек разговариваем.

— Про собачек? Ну-ну…

Мирошник была взвинчена: похоже, телефонный разговор ее чем-то раздосадовал. С жадностью прильнула бокалу, осушила его практически залпом, коротко выдохнула и торопливо закусила бужениной. Предупредительный Федюк мгновенно восполнил уровень жидкости в сосуде. Интересно, как Линка после выпивки собирается сесть за руль своего выпендрежного автомобиля?..

— Послушайте, Вадим Георгиевич. — Она сосредоточилась, тщательно подбирая выражения, отчего свела брови к переносице. — Я давно вам собиралась предложить… Мы ведь с вами достаточно давно друг друга знаем, дружим… По крайней мере, я вас считаю очень близким человеком!.. Почему бы нам не перейти на «ты»?

— Действительно, почему бы и нет? — Он снова обратил на меня свои полные симпатии, незабудковые глаза. — Вы согласны, Сонечка?

— Да, пожалуйста, но обойдемся без брудершафтов… без этих… пошлостей… — Мне, в отличие от Лины, не удалось найти подобающего выражения.

— Что ты имеешь против брудершафта, Софи? Вообще, что ты постоянно передергиваешь? — вскинулась Мирошник, одарив меня ледяным взглядом. — Традиции не нами выдуманы и не нам их нарушать! Вы нас поддержите, Генчик?

— Завсегда! — Рыжеватый Геннадий по-кошачьи облизнулся.

Элина скрестила руки с ним и чмокнула воздух возле его щеки. Зато к губам Вадима Георгиевича присосалась с еще пущей алчностью, чем к бокалу виски. Я отвернулась, а она пылко выдохнула:

— Все, теперь ты для меня Вадик, просто Вадик!

Просто Вадик натянуто улыбнулся, полез в пиджачный карман за носовым платком и тщательно вытер выпачканный помадой рот. Разговор после подобной демократизации отношений перестал клеиться, сделался вялотекущим. Мирошник выразила озабоченность ростом курса евро, Вадим Георгиевич, избегая смотреть на меня, выдал оптимистичный прогноз, что доллар еще подравняется. А мы с Геннадием молчали как два пенька. Экономические термины типа «инвестиции», «интервенции», «баррели нефти», «транши» и прочий дремучий лес воздействуют на меня усыпляюще… Я размечталась о том, как прекрасно было бы сейчас очутиться дома, на диване, и зевнула. Лина, в свою очередь, цапнула Вадима за запястье, глянула на его часы и ахнула. Нежнейшим голоском обратилась к нему:

— Солнышко, ты проводишь меня до машины?.. Сожалею, но мне придется уехать. — Она встала, потянула его за локоток и запела: — «Солнышко мое, вставай! Ласковый и такой красивый… Может быть, это любовь? Я не знаю. Но очень похоже на рай!»

И почему я сдержала свое желание, не спела про Грузию? Вокальные данные у меня ничуть не хуже, чем у Линки. Возможно, даже намного лучше… Эх, тетеря я, тетеря!..

Джентльмены сговорчивы. Для них желание дамы — закон. Вадим Георгиевич повел себя как истинный джентльмен. Элина бросила нам с Геннадием общее «пока», и мы остались наедине. Хороша подруга — заманила и бросила… Нечаянную радость из меня вытеснили досада и беспокойство — как ночной мрак, сгустившийся над рекой, затмил розовый закатный свет. Что я тут делаю? Чего жду?

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем каменнолицый Федюк промолвил:

— Софья, почему не ешь и не пьешь? Ты на меня не ориентируйся, я за рулем, а то бы…

— Я на самом деле выпиваю крайне редко. И потом… Мне тоже пора домой.

— Домой всегда успеется, Сонечка. Гулять так гулять! — Тот, кого я ждала, появился внезапно.

— Проводили?

— Проводил. Ты забыла, Соня? — мы перешли на «ты».

— Ах да… Тебя, наверное, Элина тоже пригласила в салон?

— В какой салон?

— Она открыла первый в городе мужской салон красоты, полный комплекс SPA-услуг…

Чего я привязалась, чего добивалась этими расспросами? Чего добивалась, на то и нарвалась — Вадим опешил и рассердился:

— Зачем мне услуги салона красоты? Знаешь ли, Соня, внешность меня заботит в самую последнюю очередь… Да кто вообще посещает этот салон?!

— Чиновники, банкиры, президенты и разные прочие олигархи.

Он от души расхохотался:

— О! Значит, я не имею отношения к олигархам! Не дорос! Мы люди простые, негордые, нам бы дома строить да железо тягать… Знаешь, Сонечка, мне больше всего нравится упражняться со штангой. Выжмешь ее раз пятьдесят, постепенно увеличивая нагрузку, и нервная система становится как новенькая. Еще мне нравится по лесу бродить или вот — виски тяпнуть. — Вадим щелкнул по бутылке Red Label. — Тяпнем, Сонечка, душа моя?

— Можно, конечно, но… Сколько сейчас времени? — Оказалось, пятнадцать минут второго. Я воскликнула:

— Ужас! Метро давно закрыто!

— «Метро закрыто, такси не содют», — опять благодушно хохотнул Вадим. — Не переживай, я обязательно провожу тебя, но не сейчас.

— Нет, сейчас! Мне нужно срочно!.. Меня ребенок, наверное, уже потерял!

— Ребенок? — неодобрительно переспросил Федюк.

— Ну да, дочка.

— Так позвони ей и посоветуй ложиться спать. — Вадим протянул мне свой сотовый.

— Не могу. Я домашний телефон утопила…

— Это как же ты умудрилась? — Геннадий окончательно разочаровался во мне: с собаками не справляюсь, детей бросаю, телефоны топлю.

Я вкратце изложила историю гибели «Панасоника», опустив зловещую роль Ленчика, и самокритично посетовала на дурную привычку лежать в ванне и болтать по телефону. Вадика она весьма позабавила, и он решил:

— Ладно, уговорила, поехали! Но мне, право, жаль с тобой прощаться… К сожалению, слишком редко встречаются умные и вместе с тем искренние люди. Тем более женщины… — Взгляд его изменился — посерьезнел и погрустнел. — Обычно общаешься и параллельно вычисляешь: чего от тебя хотят? Какого хрена выкруживают, выжучивают? Ждешь подвоха.

— Угу, как по минному полю идешь, — подтвердила я, имея в виду Линку.

…До улицы Титова, где я живу, серебристый BMW, ведомый Геннадием, домчался в считанные минуты. Вадим вышел, чтобы распахнуть передо мной дверцу авто, и проводил до подъезда.

— Спасибо за приятный вечер, и спокойной ночи! — Я нажала кнопки кодового замка, дверь распахнулась.

— Сонь, погоди, — остановил он меня.

А я и сама не торопилась войти. В голове вертелось стихотворение Сафо: «Стань передо мной, мой друг, яви мне прелесть взоров твоих…» Взор Вадима был неразличим в темноте, но я накрепко запомнила подкупающе-доверчивое выражение его глаз.

— Мы с тобой друзья? — спросил он.

— Мы? Конечно, друзья…

— Тогда поедешь со мной завтра за город?

— За город? — опять переспросила я, как тугодум…

— Ну да, за город.

— Ой, с удовольствием!

Наверное, я слишком поспешно согласилась — надо было поломаться, пофасонить, нагнать пурги, как выражается моя взрослая дочь… Но он мне до того нравился, что я плохо владела собой. Размякла, растеклась, как масло по сковородке. Вадик притянул меня за плечи и коснулся губами волос… Я положила руку ему на грудь, легонько отталкивая, безмолвно прося не торопить события. Он взял мою ладонь, приложив ее к своему лицу, при этом мизинец соскользнул, угодив Вадиму прямо в рот. Элегантный красавец по-щенячьи щекотно облизал мой пальчик. Я поежилась и тихонько рассмеялась. Ласка воспринималась чрезмерной. Еще секунда — и я бы сама принялась его облизывать… с ног до головы… Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы отнять мизинец и повторить: «До завтра!»

— Погоди, какое завтра? Суббота уже наступила. Мы увидимся сегодня!.. Я приеду в три часа, хорошо? Или лучше в два?

— Лучше в три, — уточнила я, прикинув, что больший запас времени позволит мне как можно лучше подготовиться, привести себя в порядок.

…Проскользнула в подъезд ни жива ни мертва от счастья. Открывая дверь своим ключом, пропела:

— «Может быть, это любовь? Я не знаю. Но очень похоже на рай!»

Свет в прихожей и зале не горел, в квартире было подозрительно тихо. Я скинула туфли, босиком на цыпочка пробралась в Риткину комнату. Напрасная предосторожность! Дочка не спала. Сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, облокотив подбородок на сжатый кулачок.

— Ну и где ты была? Я, как дура, полночи висела на подоконнике…

— Отлично, Риточка. Мы с тобой поменялись ролями! Какой прогресс! Прочувствовала, что я обычно испытываю в твое отсутствие?

— Не понимаю, чему ты так радуешься?!

— Ой, маленькая моя, я так чудесно провела вечер! Просто великолепно! Отрывалась в «Нью-Йорк таймсе» — танцевала там… потом была в «Святом Патрике». А еще познакомилась с изумительным парнем. — Эмоции распирали мне грудь настолько, что стесняли дыхание. — Он встал передо мной и явил прелесть взоров своих…

Маргарита не читает Сафо, потому сочла, что ее мать — совсем ку-ку. Раскричалась:

— Какой еще парень?! Какие взоры?!

— Парень — высокий, голубоглазый блондин, кудрявый, как кокер-спаниель!

— Что ты мелешь, мать?! Ты вообще что-нибудь соображаешь?! Посмотри на себя: старая, нищая, отставшая от жизни! Ха, кудрявые парни ей мерещатся…

Лучше бы она меня ударила… Я испытала шок, а потом сердце насквозь, навылет пронзила боль… Никогда не ассоциировала себя со старостью и нищетой… Наверное, я чего-то про себя не понимаю… И не стоит мне больше видеть Вадика… Сглотнув удушливый ком, вставший поперек горла, я сгорбилась и вышла из комнаты.

Куда бы себя деть? Куда бы спрятаться?.. Я воспитала жестокую дочь и отдала молодость ее не менее жестокому отцу… Конечно, теперь я старая, отставшая от жизни… никудышная…

Ком в горле набухал, ужасные мысли путались, как размотанная пряжа. А еще нестерпимо кололо сердце. Потерянно прислонилась лбом к дверце платяного шкафа… тем самым лбом, который еще несколько минут назад поцеловал Он… или мне это почудилось?..

— Мамочка, прости! — ураганом налетела Ритка и стиснула меня так сильно, что я ощутила заполошное биение ее испуганного сердечка. — Мамочка, миленькая, родненькая, прости меня! Я сама не знаю, что говорю! Я не хотела… Это ты виновата! Ну зачем? Ну куда ты ушла, когда мне так плохо?! Я уже больше не могу!

Она заливалась слезами, захлебывалась ими, тряслась и цеплялась за мое нищенское платье:

— Мамочка, любимая, единственная моя!

Слезное наводнение смыло с дочкиных глаз без того размазанную тушь, как ураганная стихия стирает с земли дома и деревья. Риткина истерика потрясла меня до глубины души — не сумев совладать с собой, я тоже разрыдалась. Обнимала ее — худенькую, сделавшуюся совершенно беззащитной, как в младенчестве, — поглаживала и приговаривала:

— Доченька, бедная моя… Кто обидел мою девочку? Кто обидел мое сокровище, мою былиночку?..

Девочка не отвечала, ни слова более не произнесла, только вздрагивала и икала. Я сама не заметила, как мы очутились на полу. Видно, ноги обеих не держали… Сквозь неплотно закрытые шторы в комнату заглядывала ущербная луна… Ее призрачный голубоватый луч дотянулся до нас, коснулся, словно ощупывая, и, попятившись, растаял.

Я вытерла мокрое лицо:

— Ритонька, видишь? Заря занимается. Пошли на балкон, полюбуемся рассветом. Ты не представляешь, какой у нас в Сибири невероятно красивый рассвет!

Рассвет оказался бледненьким, как больное дитя, совсем невыразительным. И вышло, что я обманула дочкины ожидания…

Глава 4

Рита. «Чья потеря, чей наход?»

Папа не вернулся ни вчера — в воскресенье, ни сегодня — в понедельник 23 июня. Что хочешь, то и думай…

Ну почему мне достались настолько неадекватные родители? Мать ни во что не врубается, отец и вовсе пропал… Иногда, когда они ссорились, я думала: да пусть бы уже лучше совсем разошлись! А сегодня утром рассуждала совершенно иначе. Все-таки человеку в любом возрасте нужны оба родителя и их поддержка — хотя бы моральная, но и материальная тоже… А в моих предков на старости лет будто бес вселился — сначала один погуливал, теперь загуляли оба. В ночь с субботы на воскресенье мне вообще пришлось одной в квартире ночевать… Нормально, да? Двадцатилетняя девушка сидит дома, а сорокалетние предки развлекаются по полной программе!

Мама утром отпросилась с работы, сославшись на то, что плохо себя чувствует. Засела на кухне с чашкой кофе и безостановочно курила — пепельница переполнилась окурками, дым только что из ушей не валил. А ей — поровну. Я не выдержала, окликнула ее:

— Сколько можно смолить? Давай уже что-нибудь предпринимать!

— Да-да, сейчас, — отрешенно пообещала она.

И даже не шелохнулась. В ее чашке давно остыл и подернулся мутной пленкой недопитый кофе. Обычно она глушит его литрами из-за низкого давления, взбадривается и носится по дому, как электровеник. А тут совсем сникла…

— Ма-ма, — позвала я не своим противным голосом и по слогам, как говорящая кукла.

— Ах да… Риточка, принеси, пожалуйста, мою записную книжку из сумочки.

Я залезла в ее сумку и обнаружила в ней мобильный телефон — миниатюрную невесомую складную трубку LG. Она прямо сама скользнула в руку. Классная штучка. Откуда, интересно, взялась?.. Тут же, в сумочке, болталось зарядное устройство. А его-то она с собой для чего таскает?.. Вчера матушка принесла в дом и коробку с новым аппаратом Panasonic взамен утопленника, изучила инструкцию, настроила автоответчик и никому — никаким своим Таням, Маням, Олям и прочим многочисленным подружкам, козявкам и лягушкам — не отвечала. Папа был бы приятно удивлен: его бесит нескончаемый мамин треп. Но увы… Ну куда, куда он запропастился?!

Подала матери трубку и записную книжку. Она набрала номер фирмы «Сибтранс», где работает отец:

— Добрый день. Будьте добры, пригласите, пожалуйста, Леонида Михайловича Зарубина.

Говорила она ровным, абсолютно бесстрастным голосом, но я-то знала, что это обманчивое впечатление, и контролировала ситуацию, чтобы мама не вздумала наговорить папе лишнего. Однако этого не потребовалось. Через секунду ее лицо перекосилось.

— Как уволился? Что вы такое говорите?! Но я… Да где же он тогда?

Она растерянно посмотрела на меня, держа трубку на весу. Пришлось отнять телефон — еще уронит и расколошматит.

— Ну что?

— Сказали, что Ленчик уволился из «Сибтранса» еще в прошлом году… Ничего не понимаю… Рита, он тебе говорил про увольнение?

— Нет.

— Получается, Леонид нас обманул!

— Он не обманывал, просто не ставил в известность. — Я была обескуражена не меньше ее, но все равно защищала блудного отца. — Ты же видишь, деньги у него водятся, значит, он где-то работает…

— Поразительная скрытность!.. Не ожидала…

— А чего ты ожидала? Сама довела его до таких отношений!

— Чем, интересно знать, я его довела? Тем, что Ленчик жил на всем готовом, катался как сыр в масле. Сытый, чистый… и хмельной…

— Может, он пил из-за того, что ты его мало любила!

— О боже, Рита! Мы совсем не про то говорим! К чему эти обвинения? Господи, где же искать Ленчика?! Вот беда-то!

Мы уставились друг на друга, будто играли в замри-умри-воскресни. Отмерев, мама снова закурила.

— Хватит, без того уже нечем дышать. — Я вырвала у нее сигарету, затушила под струей воды в мойке и вытряхнула окурки из пепельницы в мусорное ведро. — Лучше позвони каким-нибудь знакомым, бабе Тоне и деду Мише, в конце концов!.. Только не вздумай их пугать, не признавайся, что наш папочка пропал!

Она покорно набрала номер свекрови. Разговор не прояснил непонятной ситуации: бабушка подробно доложила, как у нее болит поясница. Поворчала из-за сорняков, вымахавших по пояс, посетовала, что мы не помогаем полоть грядки.

— Спасибо, до свидания, — невпопад попрощалась моя слишком вежливая мать и, заглядывая в записную книжку, снова принялась жать на кнопки телефона. Битый час переговаривалась с близкими знакомыми и давними приятелями, с которыми уже давным-давно не общалась. Расспрашивала, как они провели выходные. Вот они, наверное, поразились ее внезапно прорезавшемуся досужему любопытству!.. Поди, решили, что у матушки шифер съехал. Мало того что ее вопросы звучали крайне глупо, так еще и не принесли никакого результата. В нормальных семьях мужья и жены отдыхают вместе, а не разъезжаются в разные стороны — один на рыбалку, другая — по кабакам…

— Зачем, ну зачем ты его вообще отпустила на эту гребаную рыбалку? — взорвалась я.

— А как я могла не пустить? Сама подумай… Ленчик и не спрашивал моего согласия. Вот и работу сменил втихаря, даже не посоветовавшись! Это уже… переходит все… границы, — проговорила матушка запинаясь.

У входной двери затренькал звонок. Наконец-то! Мы обе стремглав кинулись в прихожую, толкались у замка, борясь за право первой открыть его и впустить долгожданного папочку. Но за дверью стоял отнюдь не он. Явилась моя подруганка Оксанка Петренко.

Мама прислонилась к стене и едва не стекла вниз.

— Что с вами, Софья Николаевна?

— А?.. Ой, Оксаночка… голова… отчего-то закружилась.

— Кури больше, — буркнула я и посторонилась, освобождая проход. — Привет, Окса, заваливай!

— Ритка, ты не забыла? Мы же сегодня в фотостудию собирались на кастинг! Я специально купила новые сабо, гляди! — бойко затараторила Петренко и сунула мне под нос свою обувку. Зря старалась. Издалека видно: производство Россия — Италия, кондовый ширпотреб.

— Угу, прикольные. — Из великодушия я дала расплывчатую оценку и поплелась в кухню.

— Хотела еще сходить в парикмахерскую, но времени не хватило. Думаю, вдруг там очередь? Еще опоздаю… Сама завилась, нормально, да? — в том же суматошном темпе трещала Окса. Но внезапно приостановилась, будто говорильный моторчик дал сбой. — Нет, я вижу, у вас что-то произошло… Вы какие-то обе не того… не в себе… Кто это вас напугал, а?

— Мой отец пропал, — сухо сообщила я и отвернулась к окну.

— Кошмар, — поразилась она, приоткрыв рот. — Может, его похитили?..

— Все может быть, — сказала я. — Но кому это надо? Папа ведь не денежный мешок, не вице-президент Газпрома, чтобы его похищать…

Петренко — девчонка простая, как овощ, зато отзывчивая. Она и в прошлую пятницу не оставила меня в беде. Утешала, когда я застала Стасика, целующегося с какой-то шалавой… Подонок!.. Сам зазывал в этот долбаный «Рок-Сити», говорил, что у него выходной и он желает провести вечер, а также ночь со мной. Намекал на чувства: типа думает только обо мне, и вообще я — лучшая. Трепло кукурузное!.. Зачем врать?! Я-то поверила. Чуть наизнанку не вывернулась, придумывая, во что бы такое-этакое из ряда вон выходящее нарядиться, накрасилась, как обезьяна… А когда мы столкнулись нос к носу в клубе, диджей Ру сделал морду тяпкой вроде знать меня не знает. И нагло тискал эту незнакомую кобылу… Я с психу напилась коктейлей, ужралась в три сопли, по-русски говоря, и верная Окса волокла меня сначала до такси, потом по лестнице. Дома заставила промыть желудок, сунув три пальца в глотку… Тошно вспоминать… За вечер абсолютно бездарно просадила кучу бобов, выданных добрым папой, осталась без копья… Пес бы с ними, с бобами. И пес бы с ним, с этим сексуально озабоченным моральным уродом Рудницким. Но если с отцом что-то случится, я этого просто не переживу!

Заторможенная мама объяснила Оксанке, что глава нашего семейства в пятницу уехал на рыбалку и с тех пор от него ни слуху ни духу.

— Ой, сейчас столько людей тонет и в реках, и в Обском водохранилище, — простодушно ляпнула Петренко. — Вы в морг еще не обращались?

— Что ты, что ты! Это исключено, Ленчик умеет плавать, — испугалась мать.

— Знаете, Софья Николаевна, всяко бывает… Вдруг какой несчастный случай… вдруг он в больнице без сознания… Документы при нем были?

— Типун тебе на болтун, — пожелала я Петренко.

Но Окса притворилась глухой и не пожелала заткнуться: деловито прохаживалась по кухне от стола к окну и обратно — три шага вперед и столько же назад — и генерировала новые версии:

— Значит, так… В милицию обращаться рано — заявления принимают через трое суток после исчезновения человека. Хотя… сегодня вечером как раз сравняется трое суток с тех пор, как Леонид Михайлович уехал! Надо соврать, что он тогда и пропал!

— Пустое. Это все пустое, Оксаночка!.. Кого и когда находила милиция? — Мама массировала виски подушечками пальцев и морщилась, щуря припухшие веки.

— А я считаю, надо звонить и в милицию, и в больницы, и в морги!

Моя мать сжалась, прикрыла лицо руками и простонала с тоской:

— Если бы знать, с кем он уехал!..

— Странно, я-то думала, у вас образцовая семья, — опять не в кассу высказалась Петренко.

— Оставь свои мысли при себе! Они никого не колышут, — оборвала я ее.

Мелет что попало. Мать без того еле дышит… Я накапала ей настойки пустырника — других успокоительных средств не нашлось. Но она отказалась пить зеленовато-коричневое пойло, сказала, что оно понижает давление, которое у нее и так низкое. Пришлось выпить самой. Ни чуточки не полегчало!

Оксанка призналась, что не прочь покушать — ее постоянно снедает чувство голода.

— Там, в холодильнике… — слабо, как умирающий лебедь крылом, махнула рукой мама. — Возьми сама, пожалуйста.

Петренко заварила чай, сделала бутерброды с сыром и пожарила яичницу. Больше поживиться было нечем. Уплетая со скоростью звука, уточнила:

— Ритка, так мы пойдем показываться или упустим свой шанс?

— Сходите, девочки, развейтесь, — посоветовала мама.

У меня даже руки не поднимались причесываться и одеваться. Однако Окса, поторапливая, сама натянула на меня ту злополучную мини-юбку и малиновый топ, купленный мне папой накануне маминого юбилея, — куда бы я в них ни пошла, ничем добрым это не кончалось… Вот и в пятницу вырядилась в клуб, а Стаc целовался с другой… Я опустилась на постель, едва не расплакавшись.

— Ну вот. Чего ты замерла, Ритка? Глаза-то накрась! — пристала Окса.

Тушь на ресницы ложилась неровно, комочками, и склеивала их по пять штук в одну. Вымытые только вчера волосы смотрелись грязными, тусклыми и безжизненными. Я ни о чем не могла думать, кроме отца… и подлого Рудницкого… А Петренко все фиолетово!.. Она позвонила в агентство, вереща так звонко, что, наверное, в соседнем доме отдавалось:

— Здрасте! Позовите Элину Владиславовну! А, это вы, Элина Владиславовна? Здрасте еще раз! Звонит Оксана Петренко, подруга Маргариты Зарубиной. Помните, вы предлагали нам пройти фотопробы? Сказали, позвонить после двенадцати. Так вот, я звоню! Ну да, и Маргарита тоже собирается… Записываю адрес. Угу, спасибочки, через полчасика будем!

Фотосалон располагался на улице Советской, в нескольких кварталах от станции метро «Красный проспект». Я себе это заведение представляла несколько иначе. Вернее, совершенно иначе. Надеялась попасть в необъятный салон с окнами-витринами от потолка до пола, зеркалами, сияющим паркетом и крутейшей аппаратурой. Думала, вокруг нас будут суетиться стилисты, визажисты, одевальщицы — ведь именно так показывают в кино. Дудки! Как обычно, жестоко обломалась!.. Мы еле нашли вход в подвал пятиэтажки, поскольку над ним не имелось даже элементарной вывески. Спустились… Убогость крайняя — стены в облупившейся масляной краске, тусклый свет и сырость, отдающая смрадом канализации. Из мебели — только убитый канцелярский стол, такие же стулья и диван-кровать с обивкой, протертой до самого поролона. К мебели еще относилась больничная ширма, которую, похоже, сперли, — на простыне я заметила казенный штамп.

На диване — нога на ногу — сидели две лахудры, за столом — еще одна беспонтовая девица: нос уточкой, губы ниточкой, глаза сонные. Окса решила, что она здесь самая главная, и с пионерским задором рапортовала:

— Здрасте! Мы по приглашению Элины Владиславовны! Мы на кастинг!

— У-у, — прогундосила девица за письменным столом. И неожиданно зычным голосом проорала: — Глеб, Глее-еб! Колокольников! К тебе пришли!

В торцевой стене со скрипом отворилась железная дверь. Я мрачно ожидала, что и оттуда вывалится какой-нибудь ублюдок, соответствующий обстановке, — хромой или горбатый, рябой или косой. Но опять не угадала. Именно Глеб Колокольников вполне бы проканал за художника из западного кино. Жутко стильный пацан!.. Он рассекал в широченных черных брюках карго с множеством карманов и синей ти-шотке с белой надписью в три ряда. В левом ухе — серебряная серьга, на мизинце — клевая печатка, на запястье — дизайнерский браслет. Густые темно-пепельные волосы модно подстрижены — с длинной челкой, спадающей на черные брови, изогнутые, как ласточкино крыло, и на большие серые глаза.

— Здрасте, — в своей сельской манере выпалила Окса. — Меня зовут Оксана Петренко, а ее — Марго.

— Ясно.

Я тщетно силилась прочесть английскую надпись на груди фотографа. Он едва заметно, краешком рта улыбнулся:

— Ни у кого не получается перевести, слишком много сленга. А означает это примерно следующее: «Мои друзья свалили в Испанию, и мне ничего другого не оставалось, как по тихой грусти купить эту гребаную майку».

— Супер! — Я взглянула на него призывно: сразу резко захотелось этому клевому продвинутому Глебу понравиться.

— Собственно, ничего особенного, просто мне эта штука дорога как сувенир — друг подарил, как раз из Испании привез… — пояснил Колокольников, откидывая назад густую блестящую прядь с лица. — Девушки, да вы не стойте, присаживайтесь пока.

Мы потеснили лахудр на диване. Утконосая протянула нам журнал «Вог» — до того истрепанный и засаленный, что к нему противно было прикасаться. Фотограф возился со штативами — устанавливал осветительную аппаратуру. От софитов клубами летела пыль, изнанка отражающих зонтиков из белой давно превратилась в желто-серую. Что его держит в этом отстойнике?.. Где он и где этот глухой подвал?.. Я терялась в догадках.

— С кого начнем? — спросил Колокольников.

— С меня! — шагнула вперед, навстречу удаче, Петренко. Встала на фоне простыни, выставила вперед толстую ножку и жеманно улыбнулась. Сдохнуть можно со смеху!.. Но Глеб не сдох, щелкал, не выказывая никаких эмоций. И девицы с тем же равнодушием наблюдали, как позирует Окса. Мало того что она кривлялась пуще мартышки, еще и кокетничала, откровенно заигрывая с суперским фотохудожником:

— Ну, Глеб, скажите, как я выгляжу?

— На все сто.

— Лучше — на миллион баксов!

— Пусть будет миллион, — индифферентно отозвался Колокольников и переставил свет перед Оксанкой.

Все из того же неприкрытого кокетства она заканючила:

— А почему нам не сделали профессиональный макияж и прически? Вдруг я плохо выйду?

Глеб не без иронии заверил, что фото — объективная реальность. И добавил:

— Первые тестовые съемки делают вообще без макияжа: умытое лицо и зачесанные назад волосы. Я делаю промежуточный черновой материал. Проявлю, будет видно, понадобятся ли студийные съемки.

— А можно я подожду, пока ты проявишь пленку?

— Нельзя. — Он жестом показал, что с Петренко покончено, и велел мне встать перед камерой. Я посмотрела в объектив — спокойно и строго.

— Чего ты такая кислая, будто лимон проглотила? Улыбайся! — посоветовала одна из лахудр.

— Нет, улыбаться вовсе не обязательно, — заметил Колокольников. — У Марго другой образ.

Оксу черти дернули за язык — зачем-то сообщила, что у меня пропал отец. Уехал на рыбалку и как в воду канул. Девицы оживились, замахали руками, закудахтали.

— А у тебя отец не запойный?.. Поди запил. Наверняка!.. Чем еще мужики занимаются на рыбалке? Ничё, проспится и приедет, — утешили ниточные уста.

— С меня довольно! — дернулась я, выйдя из поля зрения фотокамеры.

— Как знаешь, — пожал плечами Глеб. — Но я был бы не прочь запечатлеть тебя в полупрофиль.

— Как-нибудь в следующий раз.

Я схватила с дивана сумочку, собираясь уйти, но Петренко пристала к фотографу насчет снимков: когда сделает и сколько штук. Вроде как они нужны ей до зарезу. Выцыганила у него визитку.

На конторке у «главной» девушки тем временем зазвонил доисторический телефонный аппарат — скорее всего, им пользовались еще в 50-х годах прошлого века. Антиквариат… Лахудры вытянули шеи, вслушиваясь, не ими ли интересуются. Смешные они какие-то, нелепые: платья короткие, а ноги кривые и туфли поношенные. Вот кому услуги стилистов и визажистов бы явно не повредили!.. Утконосая отвечала в трубку односложно, а вернув ее на рычаг, поразила меня в самое сердце:

— Марго, радуйся, нашелся твой отец! Обожди маленько, сейчас он за тобой приедет.

Набрав побольше воздуха, я с шумом выдохнула его.

— Ой, здорово! — чуть не подпрыгнула Окса. — А мы уж думали, его в живых нет!

— Я так не думала, — возразила я. Состояние было, точно током шарахнуло, но когда немного отпустило, возникли вопросы. — Погодите, а откуда папа узнал, где я нахожусь? И кто ему дал ваш телефон?

— Леониду Михайловичу? Он же Элины Владиславовны… этот… как бы сказать…

— Любовник? — помогла объясниться без экивоков Петренко. — Ну и ну! Что творится!.. А я, девчонки, всегда считала: у Зарубиных приличная семья… Ой, представляю себе, как Софья Николаевна расстроится!.. Это ее убьет!

— Замолчи, или я за себя не ручаюсь!

Непредсказуемая реакция моего организма на стресс продемонстрировала мне суть выражений «потемнело в глазах» и «подкосились ноги». Еле удержалась, чтобы не грохнуться, и кое-как добралась до дивана. В ушах противно звенело, а других звуков я не улавливала: видела, как девчонки открывают рты, но о чем они говорили, не слышала… С удивлением посмотрела на Глеба, протянувшего мне бутылку нарзана и стакан.

Собственные руки меня не слушались — суставы отказывались сгибаться, как у испорченного робота. Фотограф сам попытался напоить меня, но минералка пролилась мимо — потекла по подбородку, залила топ на груди. Он отставил стакан и опять склонился надо мной, показывая на выход, беззвучно шевеля губами. Не трудно было понять: предлагает покинуть помещение. Вот так, еще немного, и я адаптируюсь к глухоте, освою язык жестов… Встала, и вдруг цементный пол качнулся и стремительно полетел навстречу лицу. Окса с Глебом успели поддержать меня. Неудобняк ужасный… Я скинула руку фотографа, как бы случайно задержавшуюся на моей груди, и заверила, что вполне могу передвигаться самостоятельно. Но они все равно подстраховывали с двух сторон на темноватой лестнице, довели меня до лавочки под тополем, запорошенной пухом… Почему весь Новосибирск засажен тополями? Тополиная засада какая-то… Сидеть на улице, на теплом ветерке было куда приятней, чем в сырой темнице. Я учащенно дышала, и глухота потихоньку рассасывалась.

— Марго, ты как? — склонился ко мне Колокольников.

— Лучше всех, — пустыми глазами посмотрела я на него и потупилась.

Он еще помялся возле лавочки, теребя свои оттопыренные карманы, перекинулся парой фраз с Петренко и скрылся в своем отстойнике.

Во двор въехала отцовская «девятка»…

— Кыш, Окса! Наш разговор с папашей будет конфиденциальным.

Подруженция с обиженной физиономией удалилась метров на пятьдесят, но дальше не пошла — уселась на детские качели и демонстративно отвернулась.

Блудный папа, выйдя из машины, понуро приближался к скамейке. В пятницу, помнится, глядел куда бодрей, распевал на весь подъезд: «Нас не догонишь!..» Выходит, уже тогда замышлял побег?

— Здравствуй, Риточка, доченька…

— Привет, — сухо бросила я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Но не вышло — всхлипнула. — Как же так, пап?.. Как ты мог променять нас на эту… рыжую козу?! Нахалка, еще в гости к нам приперлась!

— Ритуленок мой дорогой, сейчас я тебе объясню все по порядку… — забормотал он неразборчиво, словно страдал дефектом речи. — Ты только не плачь… ты поймешь… ты должна меня понять… я не хотел…

— Ага, ты не хотел!.. Ты через силу перепихивался с рыжей козой, да?.. Фу, какая мерзость!

Я зарыдала. Папа всучил мне бумажный носовой платок и сам сморщился, будто готовился чихнуть. Но не чихнул — прижал сложенную ковшиком ладонь к носу, ссутулился и невнятно прогнусавил:

— Доча, поверь, я ради тебя, ради вас с мамой старался! Влез в ее бизнес и увяз по самое не балуйся…

Он рассказывал сбивчиво, но темная история постепенно становилась ясной. Оказывается, в прошлом году, когда отец еще работал в отделе грузоперевозок транспортной компании, Мирошник через него оформляла доставку оборудования для салона красоты. Все шло как по нотам: тарифы папа выбрал оптимальные — дешевые, контейнеры прибыли в обозначенные сроки. Элина как бы в знак благодарности пригласила его отметить успех предприятия в ресторане «Сибирская тройка». Нахвалила папашины деловые качества, навешала лапши, упоила его в дугу, что в принципе сделать несложно, и затащила к себе в койку. В тот день он впервые не явился домой ночевать. Говорит, что наутро сильно каялся, сам себе был отвратителен и не сомневался — подобное не повторится. Но Мирошник продолжала звонить, зазывать в гости… Как он ни отказывался, она одержала верх… Вскоре сделала ему настолько заманчивое и лестное предложение — позвала в свою динамично развивающуюся, перспективную фирму на должность управляющего. Отец не устоял.

— Это называется перспективной фирмой? — Я указала пальцем на подвал и нервически хохотнула. — Не, по-моему, это понты! Причем корявые!

— Да подвал как раз не в счет, он так… арендован совсем для других целей. — Папаша отвел глаза. — У Лины на самом деле уникальный малозатратный и высокодоходный бизнес. Понимаешь, Ритуленок, я в нем вышел на другой, более высокий уровень доходов и возможностей!

— Что-то я не заметила, чтобы они отразились на благосостоянии нашей семьи! И вообще, тебе не противно выполнять секс-миссию в койке этой борзой тетки? Неужели она тебе нравится?

— Э-э… однозначно нельзя сказать… Сначала я и впрямь увлекся, мы неплохо проводили время… разнообразно…

— А бедная мама страдала в одиночестве, ишачила на тебя!

— Да мне твоя мама дороже всех баб на свете, вместе взятых! Я ее даже сравнивать ни с кем не собираюсь!

— И потому свинтил от нее!!! — Я не сразу поняла, что кричу на весь двор. По крайней мере, для Оксанки перипетии нашей семейной драмы уже точно не составляли тайны.

— Ритуля, поверь, я и в мыслях не держал оставлять семью. Разумеется, Лина на том настаивала, но я был непреклонен. Я же не клинический идиот, сама посуди!

— Не уверена.

— Не хами отцу, ты же знаешь, как я тебя люблю!

— Обойдемся без соплей! Ну, рассказывай дальше — почему ты нас все-таки кинул?

— Я не хотел уходить от вас, но и окончательно порвать с ней не мог — мы же были повязаны общими делами, текущими, так сказать, проектами… Думал, еще немного изучу… э-э-э… технологии и уволюсь. А вышло по-другому!.. В пятницу, как мы и договаривались, я поехал к Элине на дачу. Кстати, очень живописное место в сосновом бору на берегу Оби, большой дом со всеми городскими удобствами…

— Да мне дача твоей Мирошник никаким боком не уперлась! Не отклоняйся от сути.

Слезы мои успели высохнуть, и во рту пересохло — глоток глебовского нарзанчика сейчас бы совсем не помешал… Вспомнилась надпись на ти-шотке Колокольникова: его друзья свалили в Испанию, а мой папаша свалил к тете Моте… Напяливай хоть десять гребаных маек, от разочарования в нем не избавишься… Вдруг отец сообщил такое, от чего у меня волосы зашевелились, будто я в одну секунду завшивела:

— Короче, приезжаю на дачу, а Лины нет. Вскоре она позвонила по сотовому и сообщила, что подкарауливает тебя или маму — кто первым выйдет — возле нашего дома. Если я не дам клятву жениться на ней, она вас раздавит, искалечит… Ты бы слышала, как она жутко хохотала — у меня сомнений не осталось, что эта женщина способна на любое преступление!

— Из дому первой вышла мама — пошла за хлебом, а вернулась уже вместе с ней… — Мне стало до жути муторно.

— Вот именно, она ее не задавила только потому, что я пообещал… Лина коварна… Что еще я мог предпринять? Ведь у меня даже не было возможности позвонить вам и предупредить об опасности — радиотелефон-то сломался!.. Сел в машину и помчался в город, но в пути она вновь застигла меня врасплох новым звонком: сказала, что ужинает у нас в квартире и Софья ей прислуживает. Спросила, не хочу ли я, чтобы мои близкие ненароком отравились?.. Знаешь, Риточка, меня чуть кондратий не хватил — холодный пот прошиб! Линка точно сквозь стены видела: чувствовала, что я неподалеку, подъезжаю, и запретила являться домой. Вы оказались у нее в руках, сами о том не подозревая.

— Ну ты попал, отец! Круто ты попал! А нас-то как подставил!

— Эх, сам понимаю… Но я пожертвовал собой, чтобы спасти вас! — с нездоровой патетикой заявил отец.

— Да, ты спас…

Хоть бы не смешил. Тоже жертва нашлась… Жертва Эроса!.. Он не уловил моего сарказма и продолжал рассказывать, как Мирошник заманила маму в паб и оттуда ему названивала, запугивала своими кознями — в ее сумочке лежал клофелин.

— Понимаешь, я бы ей не поверил, не поддался на шантаж и провокации, если бы доподлинно не знал, кто ее крышует. Крайне серьезная группировка — натуральные головорезы! Им человека зарыть как два пальца… — Папаша понизил голос и посоветовал, чтобы мы с мамой сохраняли бдительность. — Сейчас за тобой, Ритонька, и за Софьей неотступно наблюдают бандиты. Я так за вас беспокоюсь, весь испереживался!

— А зачем они наблюдают? — Ситуация начала напоминать мне дурной фарс.

— Лина поставила мне условие: никаких контактов с семьей! Только в этом случае она гарантирует, что с вами ничего не случится. Вы, Риточка, окажетесь вне опасности лишь после развода и нашего с ней бракосочетания.

Я истерически захохотала. Мой папан — крутой плейбой, прямо секс-символ эпохи! Ходячий соблазн! Его уже шантажом удерживают! Нас с мамой угрожают изничтожить… Да-а, до чего же мерзопакостная передряга… От смеха на моих глазах снова выступили слезы — едкие, как натриевая соль.

Отец уронил покрасневшую перекошенную физиономию в ладони, склонился еще ниже и промямлил:

— Скажи мне, дочь, как Сонечка?

— Отлично!.. Веселится и ликует!

— Рита, мне не до шуток…

— Зачем ты спрашиваешь? Сам не понимаешь? Как ей может быть? Хреново, как еще?! Переживает, давление упало, с сердцем плохо. Утром отпросилась из агентства, сидит, курит, больницы и морги обзванивает, — слукавила я, отгоняя от себя гнусную мысль, что лучше бы папаша и впрямь оказался в больнице или…

Отец тяжело вздохнул, сморщился. Я добила его сообщением, что вечером мама намеревается идти в милицию, писать заявление о пропаже супруга.

— Нет, до милиции дело доводить ни в коем случае нельзя! Рита, доча, ты должна как-нибудь поделикатнее сообщить матери правду, подготовить ее к необходимости развода.

— Не сомневайся, сообщу…

— И еще, Риточка, тебе лучше здесь больше не появляться. — Он кивнул на ободранный подвал.

Я не успела заверить, что и без его советов не собираюсь посещать этот гадючник, но не успела — папаша, посмотрев на часы, вякнул:

— Доча, мне пора. — Затравленно оглянулся по сторонам и втянул голову в плечи. — Элина разрешила встретиться ненадолго, просто чтобы ты была в курсе… Давай я тебя хоть до метро подброшу.

Он меня окончательно доконал. Довел до того, что я взвилась, как петарда, заискрила ненавистью:

— Никуда я с тобой не поеду, а ты вали! Сваливай отсюда по-быстрому! Видеть тебя не могу! Осел ты, папочка, и урод! Дешевый кобелишка! — То были наиболее мягкие слова, которыми я припечатала его к скамейке: отец как сидел, так и застыл, пригнув свою подлую башку.

Во мне все полыхало и кипело, внутренности жгло огнем, и я постаралась спастись ото всего этого бегством. Неслась как угорелая, а ни фига не помогало. В ушах больно колотили металлические молоточки, глаза застилала красная пелена — наверное, то же самое испытывают разъяренные быки на корриде. Недаром прохожие шарахались от меня как от чумы…

Не сразу заметила, что Оксанка бежит на полшага сзади, ковыляя в своих неудобных новых сабо. Один ее шлепанец, соскочив с ноги, отлетел далеко вперед. Обогнав меня, она нагнулась за туфлей и, с жалостью глядя снизу вверх, запыхавшимся голосом выпалила:

— Ритка, твой отец просил передать, что найдет способ помогать материально. Чтобы ты не расстраивалась!

— Да пошел он на х…! Когда в следующий раз его встретишь, так и передай! Ненавижу!!! И его, и тебя ненавижу! Отвали от меня, идиотка!

…Я долго блуждала по городу. Шла по направлению к дому, но постоянно отклонялась от курса — кружила по отдаленным от магистралей улицам и незнакомым дворам, в которых раньше никогда не бывала. Ни на кого не смотрела, ни на минуту не останавливалась. И дороги не разбирала, словно бухая. Терзала страшная мысль, что Мирошник чуть не убила маму. Преследовали обрывки лживых признаний, высказанных когда-то предателем-отцом: «Сонечка, звезда моя, возраст не убавил, а добавил тебе очарования…» Я отбивалась от них, как от мошкары, и шагала дальше. Довела себя до полного изнеможения, до ощущения окончательной разбитости, разобранности на части. Пылающая голова отделилась от туловища, гудевшие ноги тоже отстегнулись, и наступила апатия. Стало безразлично, что будет дальше с нашей незадавшейся семьей… Я устала, и пошли все в баню!

На улице стало совсем темно, повеяло прохладой, когда я, наконец, добралась до дома. Как заезженная, изнуренная кляча, едва переставляя ноги, поднялась на свой этаж. Лень было даже доставать ключи или тянуть руку к звонку. Пнула дверь и без сил опустилась на ступеньку площадки.

— Риточка!

Мамино восклицание, ее родная, только ей свойственная интонация вернула меня к жизни. Я поднялась, шагнула к ней и повисла на шее:

— Мамочка, любимая моя…

— Доченька, как же я за тебя переживала! Вся душа изболелась… Оксана позвонила, рассказала про нашего…

— Про нашего дебила и ублюдка, морального урода, если называть вещи своими именами!

— Нет, Риточка, мы не будем опускаться до грубости. Мы же не базарные хабалки. Мы будем выше его низости. Ты не отчаивайся, маленькая моя, мы переживем, мы справимся. — Она гладила и похлопывала меня по спине и ласково приговаривала, отчего чудовищное напряжение потихоньку рассасывалось, отпускало. — Ничего, многие разводятся — одни раньше, другие позже… надо только немножко потерпеть, а потом привыкнем… Еще лучше жить станем…

Мы долго стояли посреди прихожей, обнявшись, пока я не заметила на полу чемодан и большую дорожную сумку.

— Что это? Ты отцу уже вещички на вынос приготовила?

— Нет, доченька, мне пока не до этого… У нас радость, Риточка, большая радость! Моя мамочка приехала! Совсем к нам из Ялты вернулась!

Господи, час от часу не легче!..

Бабушка с дороги мылась в ванне — как-никак ехала поездом четверо суток в плацкартном вагоне. Намаялась в духоте. Я тоже была не прочь залезть в ванну и отмыться от скверны, но сначала решила помочь маме. Мы вместе застелили свежим бельем кровать для бабы Раи, разобрали ее багаж, разложив вещички по полочкам шкафа. Матушка вполголоса рассказывала, что Ефим Петрович обижал бабулю — обзывал жидовкой, гонял ее спьяну, а она все сносила, не жаловалась нам. Не хотела расстраивать, да и стеснялась своего промаха, неудачного выбора.

— Ты уж веди себя с ней тактичнее, деликатнее, — совсем как отец накануне, попросила мама.

— Да не вопрос!.. Что я — зверь? Просто обидно! Что за жизнь такая?! И почему нам, девушкам, всю дорогу приходится страдать из-за придурков мужиков?!

Вот как вышло: в одной комнате у нас убыло, в другой прибыло. Потеря и находка… Прямо как в завлекалочке, которой у нас в детском саду разыгрывали растерях, пряча найденную вещичку за спиной:

Чья потеря? Чей наход?

Потерялся дымоход.

Утром солнышко взойдет,

и Танюша заберет!

Да ведь и в самом деле неизвестно, кто в нашей семье потерял, а кто приобрел.

…Мы в тот вечер долго не могли угомониться. Сидели на кухне, пили чай с вишневым вареньем и, по-моему, испытывали одинаковое, полное и безоговорочное единение. Бабушка внешне сильно сдала — ее карие глаза потухли и терялись в морщинах, седины в волосах прибавилось. Уезжала молодящейся женщиной, а вернулась натуральной пенсионеркой. Я пообещала, что покрашу ей волосы и подарю эффективный крем-лифтинг для лица — станет как новенькая!.. Чувствовалось, она настрадалась и наскучалась — жалась ко мне, словно желая возместить долгие месяцы разлуки. Разговаривали мы, в сущности, ни о чем — о погоде, о ценах и о том, что не мешало бы заняться ремонтом, лето — самая подходящая пора для побелки. Мужиков не поминали вовсе, будто их в природе не существовало, рядом не проходило.

Когда мы с бабулей улеглись, мама зашла пожелать нам спокойной ночи, поцеловать на сон грядущий, как всегда это делала. Мне очень хотелось сказать ей что-нибудь приятное. Что бы такое… что? И я догадалась!

— Мамуль, почитай-ка нам Сафо.

Забавная! — она прямо расцвела. Искренне считает, что высшее блаженство — поделиться с ближними стихами. Мама включила ночник, раскрыла томик: «Радуйся, о, невеста! Радуйся много, жених почтенный!»

— Что к чему? — растерялась я.

— Ритка, это я тебе жениха напророчила! — засмеялась мама звонким молодым смехом, который бывает только у совершенно свободных внутренне людей.

— Бабы каются, а девки собираются, — вздохнула бабуля и перевернулась на другой бок, к стене.

Я спала как убитая, а спозаранок меня точно подбросило.

— Какое сегодня число?

— Двадцать четвертое, — открыла глаза бабушка.

— Блин!!! — в панике заорала я. — У меня же завтра экзамен! А вчера была консультация… Блин, пропустила!

— Двоечница! — заклеймила меня мама и признала: — Да и я не лучше. Еще вчера должна была согласовать текст с заказчиком, а сама не то что строчки, единой буквы не написала!.. Боже, что же делать?! Уволят ко всем чертям!

— Рамсы! — вопила я, перерывая тетради с конспектами на письменном столе. — Где билеты? Где мой учебник по социологии? Это вилы, это вешалка!

Мама бегала по комнате с раскрытой папкой, полной бумаг, и вслух фантазировала:

— Строительно-отделочная компания «Контур» — реальный контур вашего будущего счастливого новоселья!.. Чушь несусветная… фу, никуда не годится!.. Горю! Не успеть, ни за что не успеть!

Под наши стенания баба Рая поднялась с кровати, набросила халат, наскоро умылась и скрылась в кухне. Вскоре оттуда потянуло ароматом кофе и запахом жарящихся оладий.

— Девочки, идите завтракать! — позвала она нас.

Я не заставила себя ждать, матушка же решительно отказалась — сослалась на то, что опаздывает, да и вообще ей кусок в горло не полезет.

— Сонюшка, может, бюллетень оформишь? Таня-то Пушко еще ведет приемы в нашей поликлинике?

— Ведет, а что толку? В коммерческой фирме бюллетени предъявлять некому, это же не библиотека, мама, не синекура… Елки! Я пропала!

Она умчалась с папкой под мышкой, свободной рукой на ходу застегивая блузку. Растревоженная бабушка вышла на балкон, чтобы проводить ее взглядом, а когда вернулась, с изумлением доложила, что маму внизу ожидал красивый серебристый автомобиль.

— И она в нем поехала?

— Представляешь, Рита, села и поехала, будто так и надо!

Ну дела… Мне стало тревожно: а вдруг это те самые головорезы, которыми стращал отец?.. Нет, вряд ли. Мама, конечно, очень доверчивая, но не настолько же, чтобы сесть в машину к незнакомцам с бандитской внешностью. Само собой, я тоже выскочила на балкон, но было уже поздно — ни машин, ни людей. По двору вальяжно прохаживалась лишь кошка Сима — животное невиданной красы, балинезийской породы. Я позвала ее: «Кис-кис-кис». Дикарка прижала уши, подняла на меня круглые, как блюдца, синие очи, но, видимо, не сочла объект достойным внимания — отвернулась, дернула пушистым хвостом и продолжила прогулку. Вот если бы я была воробышком… Везет же животным — им социологию зубрить не нужно!..

— Почему бы нам не завести котенка? — спросила я бабу Раю, снова усаживаясь за стол.

— Да на что нам он? Других хлопот мало? Занимайся давай, внученька, и не забивай голову посторонними думами.

До трех часов я не отрывалась от учебника, обнаруженного в рюкзаке, в котором он лежал с самого мая. Дошла до главы «Методологические основы социологизации личности», и тут меня осенило: я — свинья! Я понапрасну обидела самую отзывчивую и преданную мне подругу Оксанку Петренко. Вот тебе и пример метода десоциологизации!.. Немедленно бросилась к телефону, набрала ее номер.

— Ой, Ритка! Молодчина, что ты позвонила. Я так за тебя переживаю! Перестань, я и не думала обижаться… Что я, полный пенек, по-твоему, не понимаю?.. Это вообще чухня! Тут такое… такое происходит!.. Короче, вчера мне позвонил Стаc и просил передать тебе, что ты не права. Он не мог с тобой общаться, потому что познакомился с продюсершей, которая ему позарез нужна для раскрутки. Но любит он только тебя!

— Ах, для раскрутки, — зловеще зашипела я. До чего же они все одинаковые: отец запал на Мирошник для статуса, этот гаденыш — целовался для раскрутки. И наверное, еще чем-нибудь занимался с той же целью. Даже не наверно, а точно! Мразь…

— Погоди, не перебивай! — Оксу не испугало мое шипение. — А еще мне сегодня звонил Глеб. Расспрашивал про тебя. Ритка, я чувствую, он запал конкретно…

— Пусть обломаются оба! Задолбали!

— Зарубина, ты вообще слушать умеешь? Глеб сказал, что больше не будет сотрудничать с конторой Элины Владиславовны. Ему, знаешь, так не понравилось поведение твоего отца… А еще он напечатал уйму твоих портретов и даже этот… как его? — коллаж. Звал нас в гости. Кстати, Колокольников живет неподалеку — в доме, где магазин «Эконом», на углу Новогодней и Сибиряков-гвардейцев…

— Мне наплевать, где он живет!

— Почему это? Чего ты нос воротишь? Парень-то классный! У меня созрел план…

— У меня тоже. Почти что план «Барбаросса». И заключается он в сдаче последнего экзамена. Так что не грузи, Окса, разными глупостями. Я пошла заниматься…

…На следующий день оба наших плана осуществились. Я спихнула экзамен на «хорошо», и на душе сразу полегчало. А упертая Петренко состыковала нас с Колокольниковым. И мы втроем отправились в клуб, где Станислав Рудницкий подвизается диджеем. Его изумлению не было предела. Чтобы добить врага его же оружием, мне пришлось целоваться с Глебом. Причем не буду врать, что испытала отвращение. Скорее наоборот. Колокольников и впрямь классный!.. Проводил нас с Оксанкой по домам — сначала ее, потом меня. Возле подъезда я предупредила, чтобы ни на что не рассчитывал. И глянула на него как солдат на вошь.

— Ты о чем? — удивился фотограф. И пригласил съездить с ним на выездную фотосессию в Боровое.

Ехать или не ехать? Вот в чем вопрос… Поеду. Что я — рыжая, отказываться от своего счастья? Нет, это Лина Мирошник у нас рыжая… Ох, она у меня еще попляшет! И поплачет. Отольются ей наши горькие слезы…

Глава 5

Софья. Контур будущего

Мне нравится, когда меня называют девушкой. Обращение «девушка» полно симпатии, оно вселяет беспечность, делает походку легкой, летящей!.. А «женщина» — это нечто жужжаще-шипящее, надоедливое и ядовитое, как оса… Конечно, в сорок лет глупо претендовать на «девушку», но… Но это смотря по каким критериям судить! Жизнь настолько коротка, что мы — девушки — просто не успеваем состариться. Телесная оболочка дряхлеет, а душа остается юной…

Если бы не запасы неизрасходованной молодости, сегодня ночью я бы, наверное, тронулась. Потому что для моего ума непостижимо, как меня спустя двадцать лет супружества смог предать Ленчик. Я всеми силами старалась думать не о нем, а о чем-нибудь хорошем. Мечтала, как когда-нибудь буду нянчить внука или внучку — я очень люблю маленьких… А еще представляла, как поеду на море. Надену красивый сарафан — желтый с лиловыми цветами, — пойду гулять по набережной в модельных босоножках из мягкой кожи, и прохожие мужчины будут окликать меня: «Девушка, куда вы так спешите?..» Господи, что только не лезет в голову бессонной ночью!.. Наутро перед самой собой стыдно за подобное легкомыслие. Но я и наутро не могла себя заставить не думать о Вадиме. Гадала: нравлюсь я ему или нет? И думы обрели материальность — утром он ожидал меня рядом с машиной у подъезда. Чудеса!

— Девушка, куда вы так спешите, что знакомых в упор не замечаете? — окликнул этот достойнейший из мужчин.

Интересно, он догадывается, сколько мне лет? И зачем я надела эту строгую блузку… надо было что-нибудь более нарядное…

— Ой, Вадим!.. Доброе утро! А я на работу опаздываю.

— Да, доброе утро, Сонечка. Садись, подвезем. Авось не опоздаешь!

Летящей, как у девушек, походкой я подошла к машине, проскользнула в открытую им дверь на заднее сиденье. Вадим устроился рядом и заговорщицки тронул мою руку. Я улыбалась как блаженная и ничего не могла с собой поделать — губы расплывались против воли, ни в какую не желая смыкаться. Утро сквозь автомобильные окна выглядело не просто добрым, а восхитительным! Небо ясное, деревья кудрявые, а солнце и вовсе уселось на капот, раззолотив его.

— Сонечка, зачем ты отключила телефон?

Сказать или не сказать, что я — дремучая, как тундра. Или как тайга. Не умею пользоваться аппаратами мобильной связи. Вчера нажала наугад левую кнопочку, телефон пронзительно пискнул, а его экран потух.

— Э-э… потому что… потому что от меня ушел муж! — нечаянно выдала я наболевшее.

— От тебя ушел муж? — протяжно, словно не доверяя собственному слуху, переспросил Вадим.

— Да… — вздохнула я, ожидая сочувствия.

— Так это же замечательно!

— В каком смысле?

— Ну… ты теперь свободная женщина.

Угу, пять минут назад была несвободной девушкой, а сейчас — женщина… Похоже, он издевается! Я позволила себе вслух предположить, что, если бы от него ушла жена, вряд ли он бы сохранил подобный оптимизм и способность радоваться свободе. Горло перехватило от жалости к себе: двадцать лет варила супы и наглаживала рубашки, закатов и рассветов не видела, не говоря уж про Красное море. И все ради того, чтобы меня на старости лет бортанули? Выкинули на свалку, как изношенные тапочки… Солнцу не понравилась моя мерехлюндия. Оно спрыгнуло с капота на тротуар, полыхнуло в окнах углового дома, и серебристый BMW плавно свернул на улицу Кирова.

— Извини. — Вадик сжал мое запястье и помахал расслабленной кистью, как колокольчиком.

— Да ладно. Муж — это еще полбеды! Я умудрилась за валить ответственный заказ. Не написала тексты про одну строительную фирму, — выговорила ему с укоризной, будто именно Вадим помешал мне это сделать.

— А что за фирма?

— Есть такая строительно-отделочная компания с дурацким названием «Контур»!

— Чего же в нем дурацкого? — Он выпустил мою руку.

— Ну, не знаю… В слоганы оно упорно не завязывается! И вообще… Тексты про него никак не сочиняются. Одно с другим не вяжется. Я его уж и так и этак крутила, но получается какая-то белиберда типа «Контур вашего будущего счастливого новоселья…».

— Погоди, Софья, ты действительно не знаешь, кем я работаю? — огорошил он меня вопросом.

Я задумалась. Линка говорила, что хочет купить по дешевке помещение под офис в новостройке. В центре. В доме, который строит Вадим…

— Паперный моя фамилия. Тебе она о чем-нибудь говорит?

Паперный, Паперный… Я напрягла извилины так, что они едва не раскурочили черепную коробку. Паперный… Вроде бы эта необычная фамилия встречалась в документах, которые лежали в моей папке. Спешно распахнув ее, я проверила свое предположение. Прочла подпись под распоряжением и воскликнула:

— Так ты — генеральный директор «Контура»?! О нет… вот совпадение-то… Но это же…

— Да уж, совпадение, — подтвердил Вадим. Выражение его лица стало замкнутым и чужим, будто не он возил меня в минувшую субботу на загородную прогулку и не он устроил пикник… Я все испортила! И все-таки не теряла надежды исправить оплошность. Поспешно извинилась за несправедливое прилагательное «дурацкая». Принялась оправдываться, что совсем не то имела в виду, его компания «Контур», напротив, превосходная. И название у нее емкое, меткое, прямо не в бровь, а в глаз!.. Перестаралась, переборщила — он с раздражением поморщился:

— Довольно, Сонь. Название как название. Как говорится, пусть хоть горшком обзовут, лишь бы в печь не сажали… Считай, мы с тобой квиты. Я невольно обидел тебя, ты — меня. А проблема не стоит выеденного яйца, так ведь?..

— Так…

— Скажи, тебе решительно не хочется писать о моем «Контуре»?

— Что ты?! Как же не хочется? Ужасно хочется! Я просто мечтаю… — Чувство меры сегодня мне явно отказало.

— Сколько тебе понадобится времени для этого?

— Ну, сегодняшнего дня, пожалуй, хватит…

— Хорошо. — Вадим достал из кармана пиджака мобильник и позвонил Максиму — начальнику отдела маркетинга и рекламы этого проклятого «Контура». Вернее, этого расчудесного «Контура». Сказал:

— Макс, даю отмашку по буклетам и флаерсам для выставки. Не тереби сегодня агентство…

Он вопросительно посмотрел на меня, и я подсказала: агентство «Арсенал».

— Угу, «Арсенал». Я сам уже посмотрел материалы, высказал пожелания и отправил автору на доработку… Да, случайно… Дня через три, вернее, к концу недели она сделает. В принципе могу проследить лично. Нет, мне не составит труда…

Оставшуюся часть пути Вадик говорил исключительно о своем единственном и неповторимом «Контуре». Ни одной лирической нотки не закралось в его деловой, однако не лишенный пламенности монолог. На перекрестке Красного проспекта и улицы Достоевского я вспомнила о существовании трудовой дисциплины и водителя. Бестактно перебив важного собеседника, постучала Федюка по могучей спине:

— Геннадий, останови, пожалуйста! Срочно! Мы проехали мой офис!

С Паперным мы расстались довольно холодно. Он пожелал мне успехов в работе — так начальники выступают перед подчиненными, напутствуя их в дни профессиональных праздников. А еще разрешил звонить, не стесняться, если возникнут вопросы. В отместку я назвала его Вадимом Георгиевичем и тоже пожелала плодотворного дня.

Впрочем, англичане только так и прощаются: have a nice day!..

Оказывается, как легко все испортить… Наверное, Паперный больше никогда не устроит для меня пикника, не пожарит барбекю из баранины на лужайке своего восхитительного загородного дома. И не станет угощать меня красным французским вином, не помню из какого шато… Шато по-французски — замок, а этих замков в Провансе тьма-тьмущая… Забыл он, что ли, как мы плавали наперегонки в бассейне, усыпанном лепестками роз?.. И как сидели на берегу пруда с кувшинками и летающими над ними стрекозами, подминая сочную изумрудную травку… Он-то, может, и запамятовал, а я пока помню… Со мной не так часто происходит что-либо хорошее, чтобы тотчас забывать… Можно сказать, я впервые чуть не изменила мужу… Лучше бы изменила… Или нет?

BMW давно скрылся из вида, а я все не могла избавиться от чувства досады. Плелась в офис как из-под палки.

— Все в порядке? — казенно поинтересовался Лев Назарович, когда я заглянула за перегородку, чтобы его поприветствовать.

— Все в порядке, спасибо зарядке, — невесело сострила я.

Решила не ставить шефа в известность о том, что меня бросил Ленчик. И вообще никого… Пусть это останется моей маленькой тайной. Поскольку женщина без тайны что ноль без палочки.

— Мне уже звонили из «Контура», — поведал Лев Назарович, — просили перенести сроки согласования на пятницу. Считай, тебе подфартило, Зарубина.

— Мне подфартило, — хмыкнула я и твердо вознамерилась навалиться на работу, как стахановец…

Задвинула тело вместе со стулом в недра письменного стола, включила компьютер и слева от клавиатуры разложила бумажки. Впрочем, они мне не слишком и требовались. Достаточно было быстро, пока четкие формулировки Вадима не выветрились из памяти, внести их в созданный файл. Я его обозвала, естественно, «contour». Итак, о чем он говорил? Угу, теплотрассы спроектированы таким образом, чтобы жильцы новостроек навсегда забыли про досадные отключения горячей и холодной воды. Высокотехнологичные материалы обеспечивают хорошую тепло- и звукоизоляцию, поскольку толщина стен соответствует климатическим условиям суровой сибирской зимы и равна 77 сантиметрам. Использование качественного облицовочного кирпича предполагает, что наружный ремонт не потребуется долгие годы. На стадии строительства будущий новосел вправе лично определить планировку своей квартиры, которая может располагаться в двух, трех и даже четырех уровнях. Для «Контура» нет ничего невозможного!

Я строчила как пулемет. Даже странно, что клавиатура выдержала натиск, не задымилась от напряжения. Сообщила потенциальным читателям буклета, что существенным преимуществом переезда в новый дом, построенный «Контуром», станет тот факт, что рядом с ними будут жить люди того же социального статуса. Развитость инфраструктуры — от подземного гаража, бильярдного зала до косметического салона, солярия, детской площадки и круглосуточного мини-маркета — их тоже приятно поразит. А высококвалифицированные отделочники, работающие в компании, способны удовлетворить любые, самые взыскательные требования, подготовив квартиру к сдаче «под ключ». Короче, любой каприз… К написанному так и тянуло добавить: жаль, что мне не доведется присоседиться к обитателям новостроек. Вместо этого я приписала сам собой сложившийся заголовок: «Контур идеального жизненного пространства».

Таймер в нижнем правом углу монитора показывал 14.47. Почти три часа пополудни! Я оставила себя без обеда и без единого перекура. Зато удалось отрешиться от того упрямого факта, что мой супруг оказался подлым изменником. Как изрек какой-то пролетарский поэт: «Великая сила — работа. В полях, за станком, за столом. Работай до жаркого пота. Все счастье земли за трудом». Полная абракадабра, конечно… Может, для того поэта счастье и состояло в потении, а для меня в данный момент оно заключалось в возможности выкурить вкусную сигарету More из красной пачки. Я вообще подозреваю: очень важно хотя бы иногда делать не то, что должно, а то, чего хочется… Задала компьютеру команду «сохранить файл», отправила письмо с прикрепленным текстом на электронный адрес маркетолога Максима из «Контура» и направилась в курилку. В конец коридора, где возле распахнутого окна стояла жестяная банка из-под «Нескафе», доверху набитая окурками.

До чего же хорошо на улице летом! Прогретый воздух ластится, как доверчивый щенок… Кто? Щенок? Помнится, и господин В.Г.Паперный представлялся мне несмышленым и добрым щенком кокер-спаниеля. Вот уж глупости. Он оказался обыкновенным адептом капитализма — суровым, как сибирские морозы, от которых только и остается, что прятаться за стенами толщиной 77 сантиметров.

— Зарубина! Соня! Тебя к телефону.

Швырнув едва начатую сигарету за окно, в июньское марево, я опрометью помчалась в кабинет. Думала, Вадима достигли мои эманации и он решил позвонить. Реабилитироваться. Сказать нечто комплиментарное… Как бы не так!.. Звонила моя мама:

— Доченька, тут Леонид приходил с какой-то женщиной. У нее ужасные красные волосы и безобразно длинные ногти, прямо как у волка из «Красной Шапочки». Настоящая хищница!.. Командовала, чтобы он ничего не забыл, сгребала ваши вещи. И Леонид твой хорош: даже чехословацкие фужеры прихватил, сказал, что этот набор ему дарили на день рождения.

— Пусть берет, пусть подавится. Не переживай, мамочка!

— Так они еще забрали и свидетельство о браке. Зять просил передать тебе, что бракоразводный процесс состоится первого июля. Я посмотрела по календарю — это будет вторник на следующей неделе. Уже так скоро!

— Ну а чего тянуть-то?.. Правильно… Мам, извини, но мне некогда. Дел по горло. А это же не срочное… Могла бы сообщить дома, вечером!

Она обиженно помолчала. И я засовестилась: чего накинулась на бедную мамочку? Разумеется, ей скучно одной в пустой квартире, а тут такое событие…

— Вообще-то я звоню, чтобы напомнить про краску для волос. Сходи на Центральный рынок, там, в киосках, все подешевле… Рита обещала меня покрасить.

Боже правый, до чего мы дошли?! Экономим копейки на краске. Потом начнем зашивать колготки или заклеивать стрелки лаком для ногтей. Правильно моя дочь заявляла, что ненавидит нищету. Я ее тоже ненавижу. Надо работать. До жаркого пота. Все счастье земли за трудом!

Пошла к шефу, доложила о том, что покончила с «Контуром», и спросила, нет ли еще заказов.

— На ловца и зверь бежит. — Он надел очки для придания облику солидности. — Сегодня к нам с предложением о сотрудничестве обратилась медицинская страховая компания. Как, Софья Николаевна, медицина вам близка?

— Близка, еще как близка! Гораздо ближе, чем строительство и отделка! — заверила я.

— Вот и хорошо… Они хотят заказать серию публикаций про клинику иммунологии и клинику травматологии и ортопедии. Выбирай чем займешься: горбами и имплантантами суставов или прогрессивными методами лечения астмы?

Мне одинаково безразличны искусственные суставы и естественные горбы, зато к астме я приближаюсь семимильными шагами — недаром мне постоянно хочется курить. Курить и плакать навзрыд!.. Выбрала иммунологию. Договорились, что отправлюсь в клинику, расположенную на территории городской больницы, завтра к девяти ноль-ноль, а уже оттуда вернусь в агентство. От моего дома до горбольницы пилить не меньше часа при условии, что маршрутка подойдет сразу… Проснуться придется не позже семи часов утра… Терпеть не могу рано вставать!..

Остаток дня я маялась дурью: заварила растворимый кофе недокипяченной водой из кулера, получила электронную почту и внимательно прочитала все послания. Лучше бы сразу отправила их в корзину. Три приглашения на семинары — по телефонным продажам, корпоративной этике и оптимизации налогообложения. Три сообщения о распродажах техники, мебели и пластмассовых изделий и еще два — о сдаче в аренду складских помещений на территории Москвы и Московской области. Не представляю, зачем москвичи шлют их в Новосибирск. Совсем нас за баранов держат, что ли? Сейчас все бросим и ринемся в столицу обучаться, арендовать и скупать неликвиды!.. Более всего меня возмутили предложения выложить свое имя на арбатской мостовой, назвать своим именем звезду и купить гель для стимуляции клитора и зоны G. Если честно, я вообще не подозревала о существовании аномальной зоны G… А текст мне показался просто издевательским: «Волшебная капля на кончике пальца. Климакс отменяется! Оргазм наступает в 7–8 раз быстрее!» Они офонарели. Будто на работе больше думать не о чем, как об ускорении оргазма всего за 20 долларов… Да я на эти деньги семью неделю кормить смогу! Хорошо, пусть не неделю, но три дня точно.

Хвала Всевышнему: таймер на мониторе отсчитал 17.52. Через восемь минут можно сматываться. С тех пор как меня навсегда оставил муж, время замедлило свой бег… Восемь минут я потратила на выкуривание сигареты. Нина Ветлугина — наша офис-менеджер, составившая мне компанию у подоконника, рассказала, какой потрясающий купальник присмотрела себе в салоне «Триумф». Новый купальник, а также остальные летние обновки лично мне не светят… увы…

…Как это кстати, что мама вернулась из Крыма! Дома ждал готовый ужин — салат и спагетти болоньезе. Это я их называю на итальянский манер, мама именует проще: макароны по-флотски. Мясо она вынула из бульона, на котором завтра сварит борщ. Решительно, с мамочкой не пропадешь!

Риточка тоже порадовала — получила «четверку» по социологии. Конечно, она могла бы учиться на «отлично», но что требовать от ребенка, которого бросил родной отец?!

— Ма! Мы с Оксанкой решили отметить начало каникул, идем в клубешник, — с вызовом сообщил брошенный ребенок и дерзко посмотрел на меня, готовясь дать отпор возражениям.

Я не оправдала ее ожиданий — не стала убеждать остаться дома. Вместо этого достала мобильник и спросила, не знает ли она, как его включить. В самом деле, глупо иметь красивый портативный телефончик, удобно умещающийся в руке, и не уметь им пользоваться. Тем более что…

— Откуда у тебя сотик?

— Один знакомый…

— Дал погонять?

— Да. Как ты догадалась?

— Скупость мужчин общеизвестна, мама. Раскрутить их на дорогие подарки нереально… А это не он тебя, случайно, встречал утром на машине?

— Случайно он. Мой заказчик. Крупный заказчик. Как только выполню работу, он отберет телефон и перестанет подвозить. — Кажется, мне удалось утолить дочкино любопытство и взамен получить исчерпывающую консультацию относительно мобильника.

Рита приступила к сборам, а я улеглась на диван, спрятав телефончик под отворотом халата. Странно, отныне я могла бы лежать в ванне и болтать сколько влезет — осуждать это невинное занятие более некому. Но ванна меня нисколько не манила. Как отрезало. И пустячные беседы с приятельницами тоже не привлекали. Мысли сосредоточились на плоской трубке, пригревшейся на груди: позвонит или нет?.. А в сущности, зачем ему мне звонить? Кто я такая? Подумаешь, три раза поцеловались… К тому же я «Контур» нечаянно обозвала…

Опять захотелось курить, но делать это при маме я не отваживаюсь с тех пор, как она закатила мне отвратительную сцену на свадьбе двоюродной сестры. Дело было в женском туалете ресторана «Садко». Мне в ту пору исполнилось двадцать четыре года, Ритке, соответственно, четыре. Я была взрослой замужней женщиной, но моя мать, вероятно, меня как-то иначе воспринимала. Кто-то добрый настучал ей про то, что я курю, она пулей ворвалась в туалет, вырвала у меня сигарету и замахнулась, собираясь шлепнуть по щеке или, может, даже по губам. Истеричка!.. Унизила при всех, испортила праздник… Я потом не разговаривала с ней целую неделю, показавшуюся вечностью. Мама первая пошла на примирение — оправдывалась, что боится, как бы у меня не развился рак легких. Прямо как Тамара Васильевна. Кстати, надо будет ей позвонить… После того досадного инцидента в туалете я еще лезла на рожон — кричала, что курю с восемнадцати лет, с первого курса института, и буду курить, сколько хочу и где хочу. Но то была пустая бравада… Я понимала, что маме и так было несладко. Отец в тот год подался на Север, устроился работать вахтенным методом на буровую. Был инженером, заделался нефтяником… Думал зашибить длинный рубль, но вдалеке от дома встретил девушку — какую-то учетчицу или нормировщицу, — увлекся до того, что предпочел ее родной жене. Вот ведь как повторяется история!.. Он сначала отмалчивался, делал вид, что ничего не происходит, а в один прекрасный день уехал на вахту и уже не вернулся. Мои родители разводились посредством официальной переписки. И сейчас где-то под Тюменью у меня растет сводный брат, которого я никогда не видела. Маргоша утверждает, что не помнит деда. Зато я хорошо помню мамины страдания: они довели ее до микроинфаркта…

Но почему мне все время приходится входить в чье-то положение?! Понимать, сострадать, угождать то матери, то Ленчику и Ритке. Ни дня для себя не жила. Неужели и сейчас я не заслужила хотя бы крохотной толики счастья? Ну почему он не звонит, елки-моталки?!

Я лежала с закрытыми глазами, всем видом давая понять, насколько утомлена. Мама забралась на табуретку, чтобы стереть пыль с серванта и расставленных на нем предметах далеко не первой необходимости. Нарочно кряхтела, стараясь подчеркнуть, как ей тяжело, но, в отличие от некоторых, она не способна валяться без дела. Рита перед трюмо завивала челку плойкой — бабушка пристала и к ней:

— Детка, твоя мать сегодня забыла купить краску для волос, хотя я ей специально позвонила, напомнила.

— Подумаешь! Не горит ведь. Завтра купим, — не поддержала ее Риточка.

— Надейся на вас… А тебе известно, что Леонид подал на развод? Суд назначили на следующий вторник, — не унималась мама.

— Да и шел бы он… лесом! Чем быстрее, тем лучше.

— Чем же это лучше?

Они вынудили меня открыть глаза. Ритка металась от шкафа к зеркалу, примеряя то бриджи, то юбки. Остановилась на минуту и разочарованно вопросила:

— Ну почему у меня такая маленькая, недоразвитая грудь?!

— Все вокруг недоразвитое, начиная с экономики, заканчивая законодательством. Считай, ты попала в струю, — поддержала я дочь.

На сей раз она воздержалась от макияжа в жанре «страсти по вампиру» и выглядела безумно хорошенькой. Мама придерживалась иного мнения:

— У тебя что грудь, что внешность в Леонидову родню, чтоб им пусто было!

— Бабушка! — взвилась Маргарита.

— Что «бабушка»? — поджала губы мама. — Куда это годно — молоденькой девушке бродить по ночам? Не иначе Леонидовы развратные гены сказываются: все бы тебе гулять…

Я крепилась из последних сил, но не выдержала:

— При чем тут гены? Когда еще гулять, как не в молодости? Не в старости же!

Мать восприняла реплику камешком в свой огород и чуть не свалилась с табурета от негодования. Припомнила, что предостерегала меня от брака с Ленчиком — фарцовщиком и тунеядцем с неуживчивым характером. От частностей его недостатков перекинулась к философским обобщениям с клерикальным уклоном:

— Что он, что его родители ищут в жизни легких путей. Все вымудривают: на чьем бы хребте в рай въехать? А Бог — не Тимошка, он видит немножко! Вот ведь и в Библии сказано: входите только в тесные врата, потому что широки врата и пространен путь, ведущий в погибель…

— Пока! Я пошла, — сообщила Ритка и закрыла за собой наши домашние врата.

Дочка вовремя смылась. А на меня обрушился град упреков за ее неправильное воспитание. Обороняясь, я отвернулась к стене. Подумала, что не лишним было бы расстелить простыню, достать подушку, но не смогла заставить себя пошевелиться. Сама не заметила, как уснула — глубоко, до цветных несбыточных сновидений. Их развеяла мелодия мобильника. В комнате была непроглядная темень, трубка закатилась куда-то под меня, пришлось искать ее на ощупь. Более всего я боялась нажать не ту кнопку, но все получилось. Браво, Софья!

— Ты спишь? — без предисловий спросил он.

— Уже нет.

— Девушке с именем Соня сам Бог велел много спать! — засмеялся Вадим. — А я только вырвался из кабинета. Понедельник — день тяжелый, дел наваливается — пропасть. Хочешь со мной поужинать?

— Конечно, хочу!.. Правда, мне завтра рано вставать… сколько сейчас времени?

— Всего ничего — половина двенадцатого. Я еду по Октябрьскому мосту.

— Везет же тебе. Там красиво?

— Потрясающе! Все черное, и свет фонарей дрожит, как головки одуванчиков на ветру… Прочитал я твой текст…

— И как?

— Поторапливайся, Сонечка, я въезжаю на проспект Маркса. Давай, одевайся в темпе!

— Вадик, ты не ответил.

— Насчет чего?

— Насчет текста.

— Да все нормально, не беспокойся: добавил цифр и конкретики, в частности расшифровал определение «высокотехнологичные материалы». У тебя было слишком много «воды», виляний вокруг да около, а надо плясать от фактов.

Называется, умыл… Не выпуская трубки и не зажигая света, я крадучись заползла в шкаф, нашарила джинсы, сорвала с плечиков майку и вискозную сорочку. Буду придерживаться стиля casual — он молодит. Напрасно я старалась не шуметь — от чуткой мамы не укрылись мои приготовления, она вышла из своей комнаты:

— Софья, а ты-то куда направилась среди ночи?

— Никогда не спрашивай «куда», сглазишь! — возмутилась я, в точности как Ритка. И попросила в трубку: — Вадимчик, скажи мне, пожалуйста, номер моего телефона.

Он продиктовал, я записала и сунула бумажку маме, велев звонить в крайнем случае. Она смолчала, но глядела как прокурор на обвиняемого.

Паперный сообщил, что машина подана к подъезду. Прежде чем выйти, почистила зубы и обрызгалась «Шансом» от Шанель — этот аромат придает мне уверенности, в его ауре я ощущаю себя просто чаровницей! Хотя с джинсами он, надо признать, плохо сочетается… Некстати вспомнилось, что «Шанс» подарил Ленчик, который уже вовсю втайне хороводился с Мирошник. Супружеские отношения, да и всякие женско-мужские отношения, обманчивы, как парфюмерные ароматы… Ну и пусть. Зато мне предстоит ночь с Вадимом. Это мой шанс, и я его использую. А дальше — будь что будет!

Генеральный директор компании «Контур», созидающей идеальное жизненное пространство, прибыл на том же BMW пятой модели. Я привычно забралась на заднее сиденье — к хорошему быстро привыкаешь! Ожидала, что он сядет рядом. Ничего подобного. Вадим занял водительское место. Ах да, Федюк — не железный, ему тоже требуется отдых… Но лучше бы он был железным!

В салоне распевала темпераментная Дженнифер Лопес. Вадик непринужденно рулил, и машина вскоре вырвалась на пустынное загородное шоссе. Там у меня возникло чувство, будто автомобиль превратился в дирижабль, бороздящий просторы космоса. Ночное небо неслось нам навстречу, упруго ударяясь о ветровое стекло. Короткие шелковистые завитки на затылке Вадима отливали перламутром. Мне так хотелось коснуться их, что даже кончики пальцев зачесались. Умом я понимала, что отвлекать водителя от дороги неразумно, опасно, но сдерживать свои желания уже не могла. Приблизив губы к его щеке, спросила первое, что пришло в голову: «Далеко еще ехать?..» И заметила, что отросшие щетинки на щеке Вадима тоже отливают перламутром. Он светился как божество и внушал мне благоговение.

— Тебе надоело ехать?

Паперный повернулся ко мне в профиль, отчего наши губы встретились. Дирижабль плавно сбросил скорость, пошел на снижение, и мое сердце тоже спланировало вниз, учащенно затрепыхавшись. От поцелуя оно будто разрослось, я вся состояла из сплошного сердца и… неведомой мне эрогенной зоны G… Вадим оторвался первым, шумно втянул воздух и спросил:

— Поедем дальше? Я обожаю прогуливаться на машине по ночам. Только в это время суток и удается отключиться, послушать музыку, новости…

— Да, я тоже обожаю…

Я не уточнила, что именно. Заявить, что обожаю гонять автомобиль, было бы ложью. Я вообще не умею водить. А Леонид никогда не катал меня по ночам. Изредка по выходным возил на оптовый рынок, но разве подобные бытовые поездки сравнятся с романтикой воздухоплавания?.. Вольготно откинувшись на сиденье, смакуя поцелуй, я посылала перламутровому затылку Вадима сигналы обожания и не заметила, как мы достигли его распрекрасного загородного дома, обнесенного кирпичным забором.

Единственным человеком, попавшимся на пути, был охранник, открывший ворота. В остальном все выглядело как во дворце у чудища, к которому попал заблудившийся купец из сказки «Аленький цветочек». Сад цветет и благоухает, палаты убраны, стол ломится от яств, а ни одна живая душа на глаза не кажется, не мельтешит…

Хозяин умылся и переоделся, сменив деловой костюм на джинсы и свободную спортивную рубашку. Я тоже вымыла руки и с восхищением рассматривала белоснежную скатерть, такие же белые, накрахмаленные до хруста салфетки, сложенные маленькими парусами над фарфоровыми тарелками. Мельхиоровые приборы были начищены, бокалы и фужеры натерты до скрипа. Все как в лучших домах и фильмах про скромное обаяние буржуазии.

— Сонечка, прошу, — указал Вадик на стул с высокой резной спинкой, предупредительно отодвинув его. Прежде чем сесть напротив меня, он приподнял блестящую, хромированную полусферу крышки над горячим блюдом, принюхался и с удовлетворением заметил: — Отменно! Шура приготовила утиные грудки с абрикосовым соусом. Оказывается, есть еще и подливка из ананасов к фуа-гра.

— А кто эта Шура?

— Моя повариха. И по совместительству экономка. Настоящая находка: сноровистая, исполнительная, и характер легкий. Что бы ни делала, всегда поет. Голосистая, как Даяна Росс, только репертуар у нее другой — русский народный. Шура — женщина одинокая, здесь и живет…

Замечание про одинокую женщину меня слегка укололо, ведь отныне я вполне подхожу под это ущербное определение. Но предвкушение необычного ужина потеснило грусть. Подача оказалась выше любых похвал: черная икра в хрустальной креманке обложена тонкими лепестками лимона, на салатных листьях покоятся ломти мясистых помидоров и мелкие пупырчатые огурчики. В продолговатой селедочнице лоснилась осетрина, в квадратном блюде был выложен пирамидкой гусиный паштет. И хлеб в плетеной корзинке был какой-то особенный — пышный, ноздреватый, с румяной корочкой. Даже не испытывая голода, за подобным столом невозможно удержаться от обжорства.

— Теперь я понимаю, почему тебе приходится качаться в тренажерном зале, — сказала я Вадиму, наблюдая за тем, с каким удовольствием он уплетает.

— На самом деле я редко ужинаю дома. Сегодня Шура готовила специально для тебя.

— Для меня?

— Естественно. Где еще можно спокойно поговорить, как не за ужином?.. Да, я забыл предложить тебе выпить. Что ты будешь, Сонечка? Виски, коньяк, белое или красное вино, мартини или чинзано? Выбирай. — Он встал и подкатил к столу бар на колесиках. Бокалы он еще раньше наполнил свежевыжатым грейпфрутовым соком, а в мой фужер налил белого испанского вина — я налегала на рыбку и икорку. Мы выпили не чокаясь, но мысленно я поблагодарила судьбу за то, что послала мне этого дивного человека.

— Давай, рассказывай, — предложил Вадим.

— О чем?

— О своем муже. Я же вижу, как ты расстроена.

Паперный смотрел так ласково, такими добрыми, всепонимающими глазами, что я раскисла, совершенно раскиселилась. Невозможно постоянно носить в себе огорчения — они гнетут, разъедают нутро хуже ржавчины. Начала с того, как Линка чуть не сбила меня машиной и чуть не отравила нас с Риточкой. Перескочила на Ленчика, не ценившего моей экономности и непритязательности, нещадно пилившего за мелкие недостатки. Вытащила сигареты. Вадик подал пепельницу и щелкнул моей зажигалкой. Затянувшись, я вопросила:

— Не понимаю, почему я его раздражала, а Мирошник, на которой пробу ставить негде, привлекла?

Паперный и не подумал утешать. Почесал переносицу и бесстрастно произнес:

— А мужчин вообще притягивают женщины, успешные в бизнесе. Они рисковые, отвязные, независимые. Короче, с ними не соскучишься!.. Представления о женских добродетелях в наше время круто переменились — к ним относятся только красота и успешность. Причем внешняя красота менее важна, ее можно восполнить ухоженностью. А вот деньги… Поверь, Соня, деньги дают колоссальную энергию! Мужчинам, в особенности неудачникам, ее крайне недостает. Они, возможно, бессознательно льнут к состоятельным бабам, поскольку нуждаются в подпитке. И вовсе не обязательно финансовой. Именно энергетической.

— Но Леонид не такой уж законченный неудачник…

— А кто же он, по-твоему? Второй Ходорковский? Или Абрамович? Ты напрасно обольщаешься!.. И кстати, зря недооцениваешь Элину. Безусловно, Мирошник — не ангел, более того, по трупам пройдется и не ахнет. Но иначе она бы просто ничего не достигла. Бизнес — это война. Либо ты подавил, либо тебя раздавили. Третьего не дано. Тут уж не до мягкотелости, разные интеллигентские комплексы лучше сразу засунуть себе в задницу…

— Ты говоришь страшные вещи! Выходит, тебе тоже нравится Линка?

— Я просто отдаю ей должное: Лина точно знает, чего хочет, и добивается цели. А вот ты можешь ответить, какова твоя цель? К примеру, нужен тебе этот ненадежный, недоделанный муж; желаешь ли ты его вернуть?

— Я… Я не знаю. Скорее нет, чем да… Я не представляю…

— Зато я прекрасно представляю! Ты уязвлена, выбита из привычной колеи и все такое прочее. Но посмотри на ситуацию отстраненно: судьба дала тебе шанс изменить свою жизнь, начать, наконец, управлять ею. Не считай себя жертвой! И не стоит унижать себя экономией и аскетизмом. Нужно просто учиться зарабатывать больше! Это же так элементарно.

Вадим плеснул себе виски, подлил мне вина и посоветовал выпить до дна. Но мне уже ничего не хотелось, разве что вернуться домой. Чтобы справиться с разочарованием, я снова закурила, но быстро раздавила зажженную сигарету в пепельнице. И подумала, что точно так же раздавил меня этот черствый, рациональный Паперный. Зачем он затеял этот званый ужин? Ради того, чтобы поучать? Наговорить мне неприятных вещей?.. Ради этого не стоило, мне без того тошно…

— Кончай дуться. Пошли прогуляемся по саду, совершим моцион перед сном, — вполне дружелюбно предложил Вадим.

— Мне нужно домой.

— Считай, что мой дом — твой дом, — усмехнулся он.

— Нет, мне нужно уехать!

— Дурочка. — Он схватил меня под мышки и насильно поднял. — Не спорь с мужчиной, особенно если он тебе пока не муж.

Пока не муж. Пока? Пока! Как здорово он это сказал…

Мы вышли на крыльцо. Воздух был теплым и мягким, как шерсть невидимого чудища. Хозяин дома щелкнул тумблером возле двери, и вдоль аллеи загорелись матовые шары фонарей, подсветившие ряды елей и гаревую дорожку, убегающую к воротам. Я достаточно хорошо представляла планировку сада, хотя в прошлый приезд видела его мельком. Слева — лужайка, по периметру засаженная кустарником; справа — круглая клумба с фонтаном, а перед ней — диванчик качелей. Ночью все выглядело еще заманчивее, чем днем, — красота была просто нестерпимой. Мы прошлись по дорожке, свернули к бездействующему фонтану. Я опустила руки в тихую, неподвижную воду, и… сердце успокоилось.

— Хорошо тут у тебя…

— А супруге не нравится. Она предпочитает жить на Кипре.

Он впервые заговорил о жене. Разумеется, о ее существовании я подозревала, поскольку, когда Вадик показывал мне свой дом, не могла не заметить супружескую спальню и детскую комнату. Но вопросов я тогда не задавала, и сейчас вместо них брызнула в Паперного водой из фонтана.

— Ах, ты так, да? — Он тоже набрал полные пригоршни воды и окатил меня хрустальными брызгами.

— Я больше не буду, — слукавила я, огибая фонтан, и вновь послала в него водяной искрящийся каскад.

Мы бегали вокруг фонтана, орошая друг друга брызгами, и вскоре совершенно промокли — хуже, чем под дождем. На мне даже трусики были мокрыми, не говоря уж о сорочке и джинсах.

— Крыса ты моя водяная, — прижал меня к себе Вадим, уткнувшись носом в волосы надо лбом. — Ишь, запыхалась как. И к чему ты, Сонька, так много куришь?

— Хочу и буду, — буркнула я. — И не называй меня крысой. Сам крысак!

Самое интересное, что обращение «крыса» показалось мне безумно милым, еще более приязненным, чем «девушка». Я представила, что за ним последует, и ноги ослабели. Потянула Вадика к качелям, села.

— Ты не замерзнешь?

— Нет, тепло ведь. — Я оттолкнулась от земли, раскачивая сиденье, и подняла лицо вверх. Вместе с нами раскачивались листья, звезды, дымчатые облака, и монотонность их колебания поразительным образом уравновешивала, гармонизировала меня, приводя в состояние полного покоя. Я бы согласилась провести в этом саду, на этих качелях всю оставшуюся жизнь, особенно если бы Вадик вот так же сидел со мной рядом…

Однако он позвал в дом, предложил выпить зеленого чая. Пузатый фарфоровый чайник, накрытый салфеткой, ждал нас на столе, а использованная посуда была уже убрана.

— Не хочу чая. — Я показала на бутылку испанского вина, которое пила за поздним ужином. И не успокоилась, пока не прикончила ее, закусывая фруктами.

Захмелевшая голова приятно закружилась. Моя спина предвкушала прохладную гладкость простыней, и все тело тосковало по ласкам. Первая часть ожиданий исполнилась достаточно быстро, а вторая…

— Посмотри, Сонечка, тебя устроит эта комната? — Хозяин провел меня наверх, на второй этаж, и распахнул первую дверь от лестницы. — Вот — ванная, в шкафу есть махровый халат и спальные принадлежности.

— Of course, my darling, — дурачась, заговорила я по-английски.

Комната оказалась просто бесподобной — просторной, уютной, обставленной мебелью из светлого ясеня. Стены были обиты рогожкой нежного персикового цвета, а бордовые портьеры, скрывающие окно, украшены ламбрекенами. Некогда я писала в одном из рекламных текстов про интерьеры: «Настоящую роскошь выдают детали — неброские, но тщательно продуманные и, несомненно, очень изысканные и дорогие». Эта фраза имела прямое отношение и к комнате, и ко всему дому Паперного, в котором восхищения заслуживала любая мелочь — от дверных ручек до камина в гостиной и открытых шкафов, вмонтированных в ниши, заставленных всякой красивой всячиной: вазами, статуэтками, крупными морскими раковинами и не менее крупными сколами кораллов.

— Тогда спокойной ночи. — Вадим поцеловал меня, едва коснувшись губами щеки, и развернулся к выходу, показав свою широченную спину, за которую можно было спрятаться от всяких невзгод.

— Как, а разве…

— Да, Сонечка, — обернулся он на пороге, — спать мы будем врозь. Зачем подвергать испытаниям наши отношения?.. Я слишком дорожу ими и меньше всего желаю, чтобы ты впоследствии о чем-нибудь пожалела. Сейчас ты всецело поглощена своим разводом, обидами на мужа, и я для тебя — лишь способ отвлечься. А мне хочется, чтобы меня любили самого по себе. Просто за то, что я — это я.

— Но я…

— Спокойной ночи, моя радость!

Импотент он, что ли? — клокотала я от злости и недоумения. Строил глазки, брызгался, обнимался. В машине одним поцелуем едва не довел до оргазма без всяких чудодейственных гелей. А теперь спрятался в кусты?!

Злость я смыла с себя в душевой кабинке. Широкий выбор одежек в шкафу завел меня в тупик: на полках громоздились нераспечатанные пакеты с новенькими шелковыми пижамами, кружевными пеньюарами, легкими кисейными сорочками. Я примерила как минимум пять вариантов. Пижамы придавали мне сходство с неудачником Пьеро. Пеньюары — с Анжеликой — маркизой ангелов, сочиненной Анной и Сержем Голон. В сорочке с отрезным лифом я выглядела постаревшей Наташей Ростовой, все еще собиравшейся отправиться на бал. Большое зеркало в лепной раме располагалось непосредственно напротив широкого ложа. Я сначала скакала по нему, рассматривая себя в ночнушках и халатиках, а потом улеглась нагая прямо на покрывало, покрутилась с боку на бок, принимая разнообразные позы. И заключила, что фигура у меня еще вполне сносная, раздеваться пока не стыдно, вот физиономия, конечно, малость подкачала, могла бы быть и помоложе… На что они сдались мне — эти продольные морщинки между бровей?! И гусиные лапки вокруг глаз?.. Чтобы не видеть их, не огорчаться, я потушила верхний свет и зажгла ночник в изголовье. Для полноты ощущений включила телевизор, подсоединенный к спутниковой антенне, и закурила. Отлично! Обстановка навеяла благое ощущение, будто сегодня — моя любимая пятница и впереди — прорва свободного времени.

Служба информации Би-би-си известила, что в Лондоне десять часов вечера. На экране замелькали биржевые сводки курсов валют и акций, когда я провалилась в сон — красочный, приятный и безмятежный, несмотря на эротический оттенок. Мне снился Паперный…

Проспала до полудня. Возможно, провалялась бы и дольше, но в дверь постучали — крепко сбитая бабенка подала мне завтрак в постель. Вернее, это был уже не завтрак, а ланч. Пить кофе не вставая и не умываясь — это кайф. Кто пробовал, тот меня поймет.

— Вы, наверное, Шура? — догадалась я и, получив утвердительный ответ, призналась: — Первый раз в жизни завтракаю в постели.

— Тогда загадывайте желание. Когда что-то пробуют или делают впервые, все равно что заново рождаются. Можно загадывать желание, и оно обязательно сбудется.

Я подумала о сильной и яркой любви. И откусила кусочек поджаренного бекона. До чего же вкусно!.. Поела и только после этого поняла, что проспала деловую встречу. Безнадежно опоздала. Какой позор!.. Врачихи из клиники иммунологии — доценты с кандидатами, как называл их племя Владимир Высоцкий, — давно замучились меня ждать. А шеф и вовсе проклял!

— Что же мне делать? — спросила я Шуру, поделившись с ней страхами.

— А что теперь поделаешь? Отдыхай дальше! Вадим Георгиевич уже звонил, спрашивал про тебя и велел раньше двенадцати не будить… Хочешь — загорай в шезлонге, хочешь — плавай в бассейне. А потом я тебя обедом накормлю. — Домоправительница без затей перешла на «ты», вероятно почувствовав, что я — гусь не слишком важный.

— Обедом?!

— Ну да. Что выбираешь: свекольник или окрошку?

— Не знаю.

— Вадим Георгиевич велел готовить на твой вкус. Ой, до чего справный мужик — чистое золото!.. Да не про нашу честь, — вздохнула экономка.

…Не могу сказать, что меня совсем не грызла совесть. Грызла, но умеренно — не до такой степени, чтобы помешать нежиться на солнце возле бассейна. Сначала я использовала вместо купальника нижнее белье, а потом подумала: кто меня видит? И разделась. Первый раз загорала и купалась голышом. Впору было снова загадывать желание. Я загадала то же самое. Сидя на мозаичном бортике бассейна, плескала ногами и слушала, как Шура, намывая огромные стекла, ограждавшие зимний сад, распевает: «На муромской дорожке стояли три сосны. Прощался со мной милый до будущей весны…»

Песня жалостливая. Печальная, прямо как моя доля. Но я не унывала. Невольно подпела экономке: «Не может того сбыться, чтоб мил забыл меня!» И нырнула с бортика в глубину, высекая из голубой воды фонтаны бриллиантовых слез. Плавала и благодарила судьбу за то, что меня бросил Ленчик! Иначе бы я ничего этого не увидела — ни дивного сада с бассейном, ни завтрака в постель, ни платинового затылка, сияющего в ночи, словно луна. Благодарю тебя, Господи, что ты послал мне утешение и не допустил грехопадения!.. Иначе бы у меня на душе не было так легко и беззаботно…

Ночь вводит в искушение и в заблуждение. А светлый день все проясняет. В бассейне я поняла, что действительно не люблю Паперного. Я им просто восхищаюсь как редким, удивительным экземпляром мужской породы.

Еще бы мне уразуметь: зачем же я-то ему нужна?!

Глава 6

Рита. Суд да дело

Атмосфера в нашем доме стала нервозной, взрывоопасной, будто мы ходили с зажженными факелами по полу, на котором разлили керосин. Все из-за того, что у бабушки совсем испортился характер: она нас с мамой буквально замордовала, извела своим ворчаньем и мнительностью. А ведь прошла всего неделя со дня ее возвращения. Как с ней жить дальше? Караул!..

Что бы мы ни сказали, что бы ни сделали — все не так, все плохо. Ситуация порой доходит до маразма. Например, мама отварила вареники, а бабушка как заорет: «Куда ты столько масла бухнула?! Это же голимый холестерин, гибель для сосудов! Ты, верно, до инсульта меня довести собираешься?!» Ежу ясно, с маслом вкуснее. Казалось бы, не нравится — не ешь, никто же насильно не пихает. Но нет — бабушке нравится поднимать шум до потолка… А нам — хоть из дома беги! Проблема в том, что бежать, собственно, некуда…

Мама даже читала бабушке из Сафо: «Если бушует гнев в твоем сердце, оберегай язык свой от лая». Но баба Рая заявила, как отрубила, чтобы не морочила ей голову книжными измышлениями.

Я ее не морочу. Я отмежевываюсь от нашей безумной старушки, врубая музыку, разные забойные песняки. Часто слушаю Глюкоzу и всегда подпеваю ее хиту: «Я буду вместо, вместо, вместо нее, твоя невеста, честно, честное е…» И так далее. Потому что твердо решила отбить Стасика у разных шалав, включая всех прошлых и грядущих продюсерш. Конечно, любить плейбоя трудно. Гораздо труднее, чем какого-нибудь правильного хлопца. Но ведь с правильными занудами совсем не интересно, они слишком предсказуемые — вообще не зажигают!.. И потом, кажется, привлечь к себе внимание Рудницкого мне конкретно удалось, за что отдельное спасибо Глебу Колокольникову.

Сегодня воскресенье, 29 июня. До суда осталось два дня. Чем ближе судный день, тем сильнее накаляется обстановка. В пятницу маме позвонила Мирошник с пренеприятнейшим известием: наш папочка подал второе исковое заявление — о разделе имущества. Чтобы нам жизнь медом не казалась… Мама сначала молчала, носила новость в себе. А как только призналась, началось светопреставление. Баба Рая расшумелась: где была твоя голова, когда ты выходила замуж за этого негодяя? Меня подмывало задать ей встречный вопрос насчет Ефима Петровича. Уезжая, она выписалась из квартиры, а в Ялте ее никто не думал прописывать. Она теперь типа бомжа. Но говорить об этом без толку — за собой бабуля промахов не замечает. Орет, когда ей никто не возражает. Вообще бы драться начала, вступила в рукопашную. Ужас какой-то…

Мама позвонила знакомой юристке тете Лиле, чтобы посоветоваться, после чего резко приуныла:

— Оказывается, жилплощадь и остальное имущество делится в равных долях между супругами, а совершеннолетние дети в расчет не принимаются.

— Погоди, Софья, у вас ведь еще машина есть и гараж, — вставила лыко в строку ба.

— Той машине грош цена в базарный день: ржавая консервная банка. И гаражу тоже… Был бы он капитальный, а то так — металлолом.

Я представила, как мы втроем переедем в однокомнатную квартиру, и мне сделалось дурно. Это будут кранты. Как говорится: сушите весла!.. Бабушка накапала себе лошадиную дозу валокордина, положила на лоб мокрое полотенце и с протяжным стоном привалилась к стене. Мама умоляла ее прилечь на кровать, чуть ли не в ногах валялась, но бабуля была непреклонна. Решила доконать нас своим коматозным состоянием. А как иначе? На миру и смерть красна!

Тетя Лиля вскоре перезвонила, велела сильно не суетиться, кочумать: пока суд да дело, могут пройти месяцы или даже годы, поскольку на квартиру еще нужно найти покупателей. Причем с таким расчетом, чтобы вырученных денег хватило на две равноценные комнаты в коммуналках. Комната в коммуналке! По-моему, легче сразу застрелиться!.. К тому же Лилия понятия не имела, что в нашей ситуации срок от суда до дела не затянется: головорезы придадут процессу ускорение.

— Все! Я иду к сватье. Устрою Антонине крупный разговор! Пусть вмешается, разберется со своим сынком. Что за тварюга? Последнее отобрать готов! — Бабушка сорвала со лба повязку.

— Мамочка, приляг, пожалуйста. Никуда ходить не нужно. Ты будто не знаешь мою свекровь — не станет она вмешиваться!.. Вспомни, Ленькины родители после свадьбы нам даже не предложили пожить у них, хотя жилплощадь позволяла — такая же «двушка».

— Угу, баба Тоня равнодушная, как шланг, — подтвердила я.

Бабушка бессвязно причитала, мама отрешенно терла виски, морщилась и ерзала. Козе ясно, что ей хотелось закурить. Курящие — те же наркоманы, без никотина у них начинается ломка. Я принесла ей пачку сигарет из сумочки и предложила не мучиться. Разумеется, бабуся подскочила, завизжала как резаная. Но мама, наконец, дала ей отпор:

— Так, спокойно!.. Я курю, как ты знаешь, всю сознательную жизнь с перерывом на беременность и кормление грудью. Мне уже сорок лет! Почему я постоянно должна перед тобой оправдываться?! Тихо. Тихо, я сказала! — Она демонстративно подпалила сигарету, затянулась и ожесточенно продолжила: — И вообще. Хватит мной помыкать! Назначаю себя старшей в семье. Попробуйте только ослушаться!

Мне ее заявление понравилось. И баба Рая заткнулась, не нашла, что возразить. Дернулась от злости да села на ту же табуретку, изображая из себя замученную, несчастную, умирающую старушку.

Я заварила чай, расставила чашки и выложила в розетку остатки варенья, чтобы подсластить упадническое настроение.

Снова зазвонил телефон.

— Тамара Васильевна, здравствуйте, — якобы обрадовалась маман своей бывшей начальнице из библиотеки. — Как ваше здоровье? Поправились?

В психологии есть термин — хронофагия, им называют воровство чужого времени. Это точный диагноз маминых собеседниц: они всегда висят на телефоне подолгу и мелют всякую чушь. Не знаю, зачем она их поощряет?.. Вот и Тамара Васильевна — типичный хронофаг, к тому же у нее предельно отвратный тембр голоса. Он доносился из трубки так явственно, что мы с бабушкой слышали каждое ее хвастливое слово про бодрое самочувствие и что ее пригласили вернуться работать в родной библиотечный коллектив. Директриса типа оценила беззаветную преданность Тамары Васильевны, осознала, что такие специалисты на дороге не валяются!.. Фиг она осознала, просто сидеть в книгохранилище, где мухи со скуки дохнут, за полторы тысячи в месяц других желающих не находится.

— Искренне рада за вас, справедливость рано или поздно восторжествует, — без всякой радости и уверенности, механически кивала мама, чем провоцировала очередной поток самовосхвалений старой идиотки.

Можно подумать, других забот нет, только слушать ее!..

— Сколько же Тамарке лет? — оживилась баба Рая, прихлебывая чай из блюдца. — Пожалуй, постарше меня будет?

Прикрыв трубку, мама шепотом подтвердила, что намного старше — ей лет шестьдесят пять или даже шестьдесят шесть.

— Дай-ка я с ней тоже потолкую, — перехватила телефон бабушка и елейным голоском поведала Тамаре Васильевне, как спит и видит работу в библиотеке, очень важную для просвещения населения. Умеет, если захочет, найти подход к людям, создать о себе благоприятное впечатление… Адепт хронофагии обрадовалась, что нашла единомышленницу, и обещала похлопотать за бабулю перед своей директрисой.

И я была не прочь поработать, ведь от отца теперь помощи ждать не приходится, а без денег совсем хреново — будто руки и ноги связаны. Есть такая закономерность: когда нет денег, все резко заканчивается — шампунь, гель для душа, тональный крем, губная помада. Относительно новая тушь и та пересохла… Окса на время каникул устроилась раздавать флаерсы в метро за пятьдесят рублей в день. Но это ведь очень мало. Мама сказала, что в их агентстве освободилась ставка курьера. Оклад — две штуки. Тоже негусто. Надо подумать, куда податься…

За чаем мы строили планы, и конструктивная беседа несколько развеяла страх перемен. В понедельник бабушка сходила в библиотеку, я в мамин «Арсенал». Ее шеф — шустрый Лев Назарович — посоветовал мне совмещать курьерскую деятельность с поиском рекламодателей, причем сделать это немедленно. Но я не стала торопиться: суд первее дела…

Тем более что вечером последнего июньского дня у нас начался истероидный мандраж — всех трясло и колотило. Долго не могли заснуть, втроем наклюкались валокордина. «Строили», — пошутила мама. В результате утром еле поднялись — чуть не проспали заседание. Неумытыми выскочили на улицу, поймали такси. Бабушка всю дорогу хваталась за сердце. У мамы опять были опухшие глаза — довольно неприглядный вид.

Зря переживали: заседание прошло очень быстро и крайне формально. Суровая тетка-судья зачитала исковое заявление: истец выставлял причиной развода несовместимость характеров и несходство жизненных приоритетов. Смешно…

Мамочка, выступавшая в роли ответчика, махом дала согласие на развод и попросила сменить фамилию Зарубина на девичью Померанцева… Я тоже не прочь сменить фамилию… Например, назваться Рудницкой. Маргарита Рудницкая — по-моему, звучит!..

Рассмотрение второго иска по разделу имущества перенесли на следующее заседание, назначенное на 15 июля. Брак родителей объявили расторгнутым, после чего нас попросили очистить помещение, дожидаться в коридоре, пока будет готов протокол судебного решения. Пришлось томиться в духоте еще полчаса, подпирая унылые старые стены. Отвратительное заведение — суд. Люди в нем понурые и полы скрипучие… Я решила повеселить родственниц и торжественно изрекла: «Да здравствует советский суд, самый гуманный суд в мире!» Но у мамы с бабушкой отшибло чувство юмора.

На отца я старалась не смотреть, а все-таки заметила, что он вырядился, как на праздник, — в новый костюм со стальным отливом, и галстук повязал в тон к серенькой рубашке. В такую жару… Расфрантился на старости лет, как жених!.. Он теперь и есть жених. Впрочем, одежда ничего не меняла — все равно он выглядел не веселым, скорее потерянным, и держался от нас в сторонке, на безопасном расстоянии. Можно подумать, кинемся к нему с мольбами вернуться обратно!..

Наконец, секретарша вынесла и раздала родителям бумажки. Велела заплатить пошлины в Сбербанке, а за свидетельством о разводе обратиться в ЗАГС. Истец очнулся, решил проявить благородство:

— Сонечка, давай я сам за тебя заплачу.

Мама глянула на него не то с брезгливостью, не то с сожалением:

— Не стоит разбрасываться деньгами, Леонид. Деньги — это энергия, она тебе еще очень пригодится.

Кстати, меткое замечание…

— Тогда до свидания? — спросил он. И не получил ответа: никто из нас не жаждал с ним свидания.

На улице отца поджидал красный «пежо» Мирошник. Эта тварь курила опершись о капот и, завидев нас, ощерилась, как леопардиха, готовая к прыжку:

— Мои поздравления, Померанцева!.. Не спеши, не проходи мимо! Мне с тобой надо перекинуться парой слов.

Папаша юркнул в автомобиль без оглядки, а его пассия выпустила дым в нашу сторону и постучала ногтем по сигарете, сбивая пепел.

— Говори, Лина, я слушаю, — с достоинством, спокойно предложила мама.

— Нет, не здесь. Пошли, отойдем, разговор будет сугубо конфиденциальный.

Мама удалилась, а бабушка прошипела вслед Мирошник:

— Вырвать бы ей, заразе, ее рыжие бесстыжие патлы!

Мы с ней остановились возле забора, огораживающего двухэтажное облезлое здание суда. Вдоль него тянулись неряшливые верзилы тополя. По дороге громыхали трамваи — все, как на подбор, старые, разбитые. У наших ног резвились воробьишки, купаясь в разогретой пыли. Только им в этом унылом краю Западного жилмассива и было весело… Глядя на воробьев, баба Рая пробормотала:

— Птичка певчая не знает ни заботы, ни труда… — и неожиданно заплакала. Достав носовой платок, принялась сморкаться.

Я тоже сглатывала слезы. Хорошо хоть не успела накраситься, была бы сейчас похожа на уродину… Впрочем, какая разница, как выглядишь, когда все рушится?.. Больше всего мне хотелось кинуться под трамвай…

Мимо нас на скорости промчался красный автомобиль, нагло обдав пылью из-под колес. У мамы, напротив, ноги заплетались — она приближалась к нам странной замедленной и шаткой походкой.

— Что, Сонюшка? Чего она тебе наплела? — кинулась к ней бабуля.

— Потом, мама, потом расскажу. Не могу!.. Давайте уже поскорее уберемся отсюда…

Каждому — свое. Одни катаются в иномарке, другие — в чадящем угарным газом муниципальном автобусе — миниатюрном Освенциме на колесах. Бабушке за ее страдальческую наружность уступили место у окна, она грузно плюхнулась в дерматиновое кресло и прижала платок ко рту, словно у нее болели передние зубы. Ответчица, стараясь сделаться незаметной, отвернулась к схеме движения четырнадцатого маршрута и пристально изучала ее всю дорогу. Меня подташнивало от давки и вони: автобус был переполнен, к бензиновому чаду примешивались омерзительные запахи пота, перегара, тухлятины. А может, меня тошнило от отвращения к миру…

С остановки баба Рая потянула нас в винно-водочный магазин «Крепость». И как мама ни отнекивалась, заставила ее купить бутылку кагора.

На лестничной клетке возле нашей двери толклась… баба Тоня. Обе ее руки были заняты авоськами, но, завидев нас, она бросила их на пол. Кинулась ко мне, обняла:

— Риточка, внученька, как же я за тобой соскучилась!

— Ой, Тонечка, голубушка, — сверху на нас навалилась бабушка, и мы втроем едва не рухнули в проем двери, которую открыла мама.

Топтались в прихожей, как стадо овец, мешая друг другу разуваться, запинаясь об авоськи, которые отцовская мать бестолково переставляла с места на место. И сыпала при этом вопросами с частотой двести слов в минуту:

— Рая, когда ты приехала-то? Погостить или насовсем? Чего сразу не сказалась, не позвонила, в гости не пришла? А то бы в огород вместе с нами съездила. Дети-то наши ни черта не помогают! Вдвоем с дедом корячимся, уж согнулись в три погибели! А ведь мы заготовки для всех делаем, нам столько и не надо!.. О-хо-хо, спину ломит, колени уж не гнутся, а все одно: дай, думаю, детям угощенья привезу! Материнское сердце беспокойное… Набрала вот тут первых огурчиков, редиски, луку, клубники, да еще кое-чего по мелочи. Думаю, ягода уж отходит, а Рита и не полакомилась! Где же вы шарашились? Битый час ожидаю…

Она не только битый час ждала, но и битый час тараторила, пока у бабушки Раи не лопнуло терпение.

— Тоня, милая, ты, верно, не в курсе, что у нас приключилось?! Софья с Леонидом сегодня разошлись! — И захлебнулась слезами.

Вскоре они рыдали уже хором, завалившись на диван. Держались только мы с мамой, причем она неустанно повторяла, что ей пора на работу, а сама кружила по залу и теребила, ерошила свои распущенные волосы.

— Может, хватит?! — Я села между бабульками и пощелкала пальцами, проверяя их вменяемость. Реакции никакой!..

Почему я думала, что бабе Тоне все до лампочки? Она убивалась, как по покойнику, раскачивалась, причитала:

— Да чего же они этакое учудили? Главно дело, сыночка нам не доложился, совета не спросил… Ой, да я бы ни в жисть не позволила!

— Эх, Тоня… Стал бы он тебя слушать! Твой сын к другой бабе ушел!

— Ой, батюшки, да как он посмел? — Она приложила ладонь к раскрытому рту. — Ой, чего удумал! Куда это годно? Двадцать лет прожили душа в душу. Сонечка мне как родная дочка!.. Соня, слышь? Ты бы разобрала сумки-то, не то пропадет все, прокиснет!

— Софья, и на стол накрой! — повелела баба Рая.

Раскомандовались, нашли крайнюю… Покладистая мама направилась на кухню, и я взялась ей помогать. Пока она чистила картошку, накрыла на стол. По-моему, самое муторное занятие — полоскать листья салата, петрушку и прочую зелень. Но я справилась. В холодильнике завалялись остатки вареной колбасы, мама обжарила ее вместе с картошкой и пригласила бабулек к столу.

— Вот, вишь, не зря кагору взяли. — Бабушка Рая наполнила рюмки. — Ну, девчонки, давайте сначала выпьем за все доброе и хорошее. За тебя, Антонина, со свиданьицем! Будь здорова!

— И вы будьте здоровеньки, родненькие мои. — Баба Тоня коротко выдохнула и жахнула вино, как водку, залпом. Обтерла губы щепотью и заключила: — Ядреный кагор, сладенький!..

Мама приоткрыла створку окна и закурила. Баба Рая даже значения этому не придала — она вошла в раж, живописуя благодарной слушательнице страсти, потрясшие нашу семью:

— Ты еще не представляешь, Антонина, к какой образине Леонид ушел! Новая твоя сноха — вылитая горилла: здоровенная, наглая, курящая, вся размалеванная.

Баба Тоня, в упор не замечая, что мама курит, искренне сокрушалась:

— О-хо-хо, еще и курящая!.. Батюшки, да где же были его глаза?!

— Мало того! Волосы красные, лохматые, ногти как когти. Зубы — во. — Баба Рая пальцами изобразила торчащие вперед клыки и заключила: — Одно слово — бизнесменка.

— Бизнесвумен, — поправила ее мама с горечью. — Между прочим, сейчас успешность в бизнесе причисляется к высшим женским добродетелям. На втором месте — красота. А интеллигентность и порядочность вообще ничего не стоят.

Мамина мама снова наполнила рюмки и выложила, что горилла надоумила отца подать на раздел имущества: последнее отнять, на улицу нас голыми выставить решила, по миру пустить!

— Не может быть, — не поверила папина мать. — Кабы я с сыночком Ленечкой свиделась, уж я бы ему мозги-то вправила!.. Ой, что за напасть?.. Но вы, девчата, не думайте, мы с дедом гориллу не признаем, нам ее на дух не надо! Нет, мы с Михаилом вас не бросим, мы Риту с Соней шибко любим. И вы уж нас, Христа ради, не оставляйте… Хотите, вовсе переселяйтесь к нам?! Рая, а что? Собирайся и поехали. Переночуешь у нас, а с утречка махнем на огород! Скоро помидоры пойдут, смородина, крыжовник. Будем с тобой урожай продавать, поможем детям деньжатами. Не-е, не бойтесь, ягодки мои, мы с вами не пропадем!

— А что? И поеду! — решила баба Рая.

За это и выпили. Бутылки хватило лишь на три неполных рюмки. Раздухарившиеся бабульки отправили меня за второй. И я подумала: пусть лучше пьют, чем плачут.

Мама так и не отчалила в свое агентство. Позвонила шефу и созналась, что у нее возникли семейные проблемы. Он отнесся с пониманием, однако напомнил; что заказчики не дремлют, материалы она должна сдать в срок.

…Наш «черный вторник» оказался богатым на гостей. Мало того что баба Тоня засиделась до позднего вечера, еще явились не запылились Тамара Васильевна и юристка Лиля. Мама едва успевала жарить картошку и кромсать салаты. А меня во второй раз послали за вином. Продавец из «Крепости» — дюжий парень в красной кепке — узнал в лицо и подмигнул: еще кагорчику? Нормально пошел, да?

Сейчас, разбежалась ему докладывать…

На улице накрапывал дождик — несильный, мелкий, грибной. После удушающей жары он воспринимался подарком природы. Я пребывала в том состоянии, которое в физике называется неустойчивым равновесием. Вроде и слез нет, но и покоя тоже. Не стоишь и не падаешь, а зависаешь между небом и землей, как дождевая сырость… В коридоре было не протолкнуться от обуви. Там же красовались и Оксанкины сабо. Наша кухня побила прежние рекорды вместительности: в ней засело семь человек. Семь женщин. И все с одинаковым любопытством слушали Лилию Евгеньевну о том, как она ездила в Питер знакомиться с женихом из Америки, найденным по Интернету.

— А почему он сам в Новосибирск не приехал? — В педантичной Тамаре Васильевне заговорил географический патриотизм. — У нас здесь тоже культурная столица России — и Академгородок, и Оперный театр, и развитая библиотечная сеть.

— Вы что думаете, Рональд ради чтения, ради библиотечной сети прилетал? Или я у него одна-единственная?.. Нет, он целый гарем невест со всей страны собрал! Всех, кто ему по фотографии понравился, пригласил… Сам остановился в отеле «Астория», а нам снял дешевые номера в гостинице «Советская», которая вполне оправдывает свое название — номера крошечные, мебель как из комиссионки, краны текут и телевизоры «Рекорд». Или «Сигнал». До ближайшего метро «Техноложка» пешком пилить минут пятнадцать, а до Невского проспекта и вовсе минут сорок. Одно хорошо — там был организован шведский стол.

— Это как? — уточнила баба Тоня.

— Заходишь в ресторан — а он величиной с футбольное поле, — идешь вдоль раздачи и накладываешь себе, чего только душа пожелает. Колбаса и сыр нескольких сортов, макароны, каша, разные тушеные овощи. Да еще котлеты и сосиски горячие. Само собой, чай и кофе, соки. Пирожных полно, желе с фруктами всякие.

— О, так это же прелесть! — оценила бабуся, которая дальше своего огорода не выезжала, и с сожалением окинула взглядом наш скудный стол.

Рыхлая невзрачная Лилия наслаждалась всеобщим вниманием. Подробно описала Рональда — сухонького старикашку с волчьим аппетитом и свинскими манерами. На ее месте я вела бы себя скромнее, учитывая, что американец уделил ей всего двадцать минут, после чего вторые сутки в совковой гостинице пришлось оплачивать самой.

— Лилия Евгеньевна, вы, наверное, Эрмитаж посетили и Русский музей? — Тамара Васильевна старалась перевести разговор в русло высоких материй.

— Какой там! Не до того было. Моталась по Гостиному двору да разным бутикам. Сапожки финские купила со скидкой, приобрела две чудненькие кофточки, новую сумку, брюки. Ноги буквально отваливались! И кстати, Питер мне совершенно не понравился: фасады еще ничего, а в какой двор ни войди, мочой и, извините за выражение, калом несет!.. А еще я заметила, что в этом городе на Неве очень много пьяных и сумасшедших личностей.

«А ты сама-то нормальная?» — напрашивался вопрос. Но никто из присутствующих его не озвучил. Мама лишь заметила, что пьяниц и в Новосибирске хватает. А нудная Тамара поделилась воспоминаниями о том, как ездила в Ленинград на семинар по библиотечному делу в 1968 году. Офигенно полезное оказалось мероприятие!.. Окса выяснила цену и фасон финских сапожек. Бабушка Рая с пристрастием расспросила, какие еще женихи встречаются в Интернете.

— О, всех и не перечислишь! Меня же завалили письмами. — Страшила Лиля гнула пальцы. — Вчера один из Перу написал, но он не шибко симпатичный. Еще Кристиан из Франции фотку прислал — он вообще старая перхоть. Из Румынии мужик клинья подбивает, но румыны, они же нищие, мне это не подходит. Самое лучшее письмо было от турка Мехмета, ему 28 лет…

— Сколько? — У Оксанки челюсть отпала.

— А чего такого? Между прочим, разновозрастные браки — наиболее прочные.

— Поди-ка угадай, что нынче прочное… — возразила баба Тоня.

— Лилечка Евгеньевна, так вам и турок жениться предлагает? — обалдела старая библиотекарша.

— Ну почему сразу жениться? Просто пообщаться… Мехмет пишет: «Я — джентльмен, секс для меня — не главное, он должен быть связан с любовью, душевной и психологической близостью. Мне нравятся веселые, симпатичные, ухоженные женщины. Я надеюсь, вы такая». — Юристка шпарила без запинки, похоже, наизусть вызубрила послание. — Мехмет зовет меня в Турцию, предлагает выбрать на сайте пятизвездочный отель в районе Анталии, а все расходы по перелету и проживанию обещает взять на себя.

— Он гонит, — отрезала Петренко.

— Отлично. — Я подмигнула ей, чтобы напомнить анекдот про хорошие манеры. — Просто отлично!

Женщины затрещали как сороки, обсуждая Лилин брачный авантюризм. Тамара Васильевна, естественно, выразила сомнение, граничащее с осуждением. У бабы Тони возникло противоположное мнение: попытка — не пытка. А баба Рая и вовсе спросила адресок французской «старой перхоти». Как говорится, попросила списать слова.

— Да мне не жалко, дам. А могу и запустить ваши данные в мировую паутину вместе с фото: каждый день по несколько претендентов будете находить! Это так увлекательно!

Мы с Оксой не выдержали — прыснули. А Лиля обиделась. Ничего, зато всем остальным настроение подняла… Одна мама отмалчивалась — очевидно, свадебный вопрос ее не колыхал, зато она испытала огромное облегчение, когда гости свалили. Умылась, заварила крепкий кофе и заняла мой письменный стол, попросив не отвлекать ее и не звать к телефону.

Бабушка взялась за мытье посуды, а мы с Петренко забрались с ногами на диван в зале. Сначала дружно похихикали над юристкой, потом она стала допытываться, как прошел суд. А больше всего ее интересовало, как целуется Глеб и как далеко зашли наши отношения.

— Классно он целуется, умеет… — Я бы под пыткой не призналась, что Глеб мне нужен лишь для поддразнивания Стаса. Мы уже дважды ходили в его клуб, танцевали, пили пиво, изображали влюбленных голубков. Диджей Ру сильно загрузился — ревновал, как Отелло, звонил неоднократно и даже подкарауливал меня во дворе. Но я держала марку. Решила: пусть помучается, теперь его очередь… Если судить объективно, Колокольников намного перспективнее Стасика — серьезнее, умнее. Целеустремленнее. Он вообще не тусовщик, терпеть не может «клубиться», делает это исключительно ради меня. Глеб с виду крутой, а в душе — романтик. Называет меня ангелом. Королевой всех ангелов. А еще сказал, что не разлюбит меня, пока солнце не перестанет всходить и заходить. И даже если светило вдруг погаснет, не перестанет любить, потому что я — его солнце. Слышать приятно, конечно… По-моему, сейчас уже никто из парней не выражается так высокопарно. По крайней мере, от Рудницкого ничего подобного точно не услышишь… Но одного красноречия мало…

— Везет тебе, Ритка, — взгрустнула Окса.

«Да уж, везет», — хмыкнула я. Отец кинул, бабушка пилит, а мама затаилась как партизан. Молчит и вздыхает. Непонятно, что у нее на уме… Только я о ней подумала, в сумочке, висевшей на крючке в прихожей, запиликал мобильник — по квартире разнеслись первые такты «Музыкального момента» Шуберта. Оксанка удивленно завертела головой, а матушка вихрем вырвалась из соседней комнаты. Схватила аппарат и закрылась с ним в ванной… Конспираторша, тоже мне. За кого она меня держит? Кто ей теперь поверит, что телефон дал погонять заказчик?.. Нет, к заказчикам не бегут сломя голову… и не уединяются, — о делах вполне можно разговаривать при посторонних!

И все-таки меньше всего хотелось сейчас мешать мамочке, потому я предложила подружке пойти прошвырнуться.

— Да ну, комаров кормить, — поморщилась Петренко. Из открытой балконной двери донеслось:

— Рита! Рита! Рио-Рита!

Я опустила ноги с дивана, нашарила тапочки и понеслась на балкон с той же скоростью, с какой матушка в ванную. Это был он! Мой любимый плейбой!

— Привет! Чего раскричался?

— Проверяю, дома ты или нет…

— Дебил.

— Кто дебил? Я дебил?

Стасик вытянул руки вверх и подпрыгнул, будто стремился меня достать. Похоже, был подшофе. Тяпнул для храбрости. И настолько осмелел, что позвал меня:

— Любимая, выходи, иначе я за себя не ручаюсь… и совершу подвиг альпиниста!

Рудницкий показал, как собирается это сделать — уцепился лапами за решетку окна на первом этаже и подтянулся. Еще секунда — и он бы встал на подоконник. Представляю, какой кипеш подняли бы соседи!..

— Эй, не надо! — Я перегнулась к нему через перила. Губы сами собой расплылись в улыбке.

Окса, оказывается, маячила за спиной, наблюдала нашу ромеоджульеттовскую сцену. Наверное, она решила, что я готова спрыгнуть вниз — вцепилась в ремень моих джинсов:

— Сумасшедшая!

На балкон притащилась и бабушка:

— Девочки, чего вы тут толчетесь? Шли бы на улицу. Воздух-то какой вкусный после дождя! Сплошной озон! — Она вдохнула полной грудью, оттеснила меня и тоже перегнулась через перила, но совсем не за тем, конечно, чтобы поглядеть на Стаса. Ее интересовали полотенца, вывешенные на веревке вдоль ограждения. Вместо того чтобы высохнуть, они вымокли, и бабу Раю это сильно огорчило. Она разахалась: как же я запамятовала?! Взялась выкручивать края обеими руками.

— Дама, зачем вы меня поливаете? Я — не клумба и не редиска, — подал голос Стаc.

— А чего ты здесь торчишь? Проходи давай! Иди куда шел, — незамедлительно и достаточно грубо послала его бабуленция.

Но не на того напала!

— Не-е, без Риты никуда не уйду, — заявил самый симпатичный диджей на свете, изображая рэперский танец.

— Без кого? Без Риты? — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, переспросила бабушка.

— Угу, без Риточки, моей девочки, не уйду! Я за ней пришел.

Он не врубался, что с бабушкой шутки плохи, — она уперла руки в боки и завопила:

— Ах ты, пьянь! А ну, пошел отсюда! Катись, кому сказано?!

— Не могу укатиться. Я, может, свататься пришел! А вы со мной так невежливо, мамаша! — Похоже, мой суженый принял бабушку за маму.

— Еще чего? — истерила она. — Протрезвей сначала, жених!

— Да, представьте себе, жених! — не отступал Станислав, заметно посуровев.

Мое сердце томительно екнуло. Оксанка взволнованно пискнула. А баба Рая раскрыла рот, да не нашлась что возразить. За нее ответила я:

— Стасик, подожди, сейчас выйду!

В наш узкий двор величаво, как океанский лайнер в мелководную протоку, вплыла презентабельная серебристая иномарка, явно претендовавшая на место под нашим балконом. Мой возлюбленный, уступая машине дорогу, запрыгнул на поребрик и скорчил мне забавную рожицу. Передняя дверца машины открылась, из нее вышел молодой мужчина умопомрачительной наружности — высоченный, статный, одетый с иголочки. Мы все втроем повисли на перилах и вытянули шеи, увидев, как из распахнувшейся двери подъезда вылетела мама и с разбегу кинулась на грудь неизвестному сногсшибательному господину.

— Ничего себе… кино, — вырвалось у Петренко.

— Уф, — обессиленно выдохнула бабуля и тыльной стороной ладони провела по лбу. — Это кто ж таков будет?

— Ха-ха, — мрачно рассмеялась я, догадавшись, что этот тип и проходит у матери под кодовым названием «заказчик». Видеть, как они обжимаются, было не совсем приятно.

— Аи да Соня! Вот так умыла Леонида, — злорадно отчеканила бабушка. — Мужчина-то, видать, богатый! И обличьем куда как симпатичней, чем наш варнак!.. Господи, неужели у моей дочери когда-то да наладится жизнь?! Неужто она встретила достойного ее человека?! Слава тебе господи…

Мама, вероятно, почувствовала на себе пристальные взгляды, подняла лицо вверх и смутилась. Слабо взмахнула пальцами, не столько прощаясь, а словно отталкиваясь от нас, и поспешно скрылась в машине. Стасик, проводив иномарку взглядом, крикнул мне:

— Рит, это кто — ваша знакомая? Чего вы так выставились?

— Да это ее родная мать, — опередила меня Окса.

— Ма-а-ать?! — Стаc присвистнул и полез в карман за сигаретами.

— А ну-ка, девчата, айда в дом! Незачем на людях цирк устраивать, — скомандовала бабушка, подталкивая нас с Петренко к комнате.

— Стасик, жди меня! — успела крикнуть я. Распахнув шифоньер, лихорадочно перебрала плечики с одеждой, соображая, во что нарядиться. Бабушка бесцеремонно отстранила меня и захлопнула дверцы:

— Никуда не пущу, даже не надейся. Посмотри на часы. Половина одиннадцатого!

— Ты сама пять минут назад говорила: «Девочки, идите на свежий воздух, дышите озоном», — передразнила ее я.

И Петренко напомнила: мы не маленькие. Баба Рая осталась непреклонной. Заявила, что с Оксанкой она бы меня, может, и отпустила ненадолго, а с этим проходимцем — ни за что!

— Он не проходимец, он — мой жених!

— Же-е-ених, — издевательски пропела ба. — Шантрапа он подзаборная, а не жених! Тьфу, штаны рваные, кроссовки грязные, да еще патлы косынкой обвязал, как колхозница.

Мы с Оксой захихикали, и она попыталась втолковать бабушке, что это не косынка, а бандана, ее носят и парни. У Стаса стиль такой — неохиппи. На самом деле он чувак неплохой, почти непьющий.

— Не пущу! — грозно повторила упертая бабуся.

— Матери можно, а мне нельзя, да?

— Не сравнивай жопу с пальцем! — опять прибегла к грубости наша милая старушка. — Софья встречается с приличным обеспеченным человеком, а ты, соплячка, позарилась на голь перекатную.

— Ах так? Ну и не надо! Никто и нуждается в твоем благословении!

Оттолкнув ее, я выбежала из квартиры в домашних шлепанцах, успев сорвать с вешалки в прихожей ветровку. Скакала по ступенькам без оглядки. И совсем как мама, вырвавшись из подъездной двери, попала в объятия любимого. Он крепко поцеловал меня в губы, и это было самым прекрасным из всего, что происходило со мной за последние полтора месяца… От Стасика пахло настоящим мужчиной — смесью табака и перегара, прелой влажностью джинсовой материи, слегка сдобренной потом. На меня этот запах действовал возбуждающе и туманил голову, наполнял томлением все тело…

— Чем это вы занимаетесь? — насмешливо молвила Окса. — Ждете, когда бабушка выскочит, глаза выцарапает?

— Тебе что, завидно? — Рудницкий оторвал от меня свои сладкие губы, но обнимать не перестал.

— Ой, можно подумать… прямо обзавидовалась вся… Было бы чему!..

Оксанка передернула плечами. Я предложила Стасику проводить ее домой.

— Да ладно, я уж как-нибудь сама. Куда ты попрешься в тапочках?..

— Нет, я бы проводил, но Росинант троих не выдержит. — Рудницкий махнул, указывая на мотоцикл, притулившийся на обочине возле нашего дома. — Извиняй, Ритка, у меня, конечно, не BMW, а «харлей», но поверь, добрый байк по скорости не уступит автомобилю. Я ручаюсь!

На двурогой рукоятке руля висели два шлема, один из которых Стаc подал мне.

— Счастливо покататься. Пока-пока! — сделала нам ручкой Окса, не сумевшая скрыть обиды. Но в чем я перед ней виновата? Третий — всегда лишний…

…Ветер бил нам в лицо, единственная фара рассекала сумрак над дорогой, и воздух в ее свете клубился, как пар над кипящей кастрюлей. Я обнимала Стаса руками и ногами, прижималась к его спине настолько тесно, что наши тела слились, сделались единым целым. Теперь я знаю: самый крутой драйв можно испытать лишь от скорости — когда байк летит, почти не касаясь колесами асфальта, и ведет его парень, которого ты любишь.

— Хочешь, сгоняем на озеро? — обернулся ко мне Рудницкий.

Я утвердительно качнула головой. Гладкое асфальтированное шоссе сменилось бетонным покрытием, а затем Стасик свернул на глинистую, утрамбованную шинами колею, дыбившуюся сплошными кочками. Трясло и подбрасывало нас нещадно. То место, которое бабушка просила не сравнивать с пальцем, у меня быстро заболело. Наверное, синяки останутся… Свет фары выхватывал придорожную траву. Перед нами расступались кусты и деревья с дрожащими от ветра листочками. Точно так же трепетала, подрагивая, моя перевернутая восторгом душа.

Стасик заглушил мотор:

— Вот и наше озеро, приехали…

Он снял шлем, и я тоже освободилась от своего. С трудом слезла с сиденья — отбитая задница ныла, занемевшие ноги плохо разгибались, их щекотали невидимые мурашки. Пришлось держаться за мотоцикл, чтобы не упасть.

Вокруг было невероятно тихо. Настолько тихо, что казалось, я оглохла. Пространство, насколько хватало глаз, застилал белый туман, похожий на разбавленное молоко.

— Где оно, твое озеро? — спросила я.

— Пошли покажу. — Он крепко взял меня за руку и повел вперед.

Мы шли, будто парили, ступая не по земле, а по облакам, утопая в их мягкости по пояс. Тянуло сыростью, тиной и луговыми цветами. Где-то совсем близко проквакала лягушка, раздался плеск воды, и я, наконец, различила озерный окаем. Молочный туман над ним загустел, как кисель; сквозь него пробивались темные камыши и острые пики осоки, опоясавшие берег. Вода дышала как живая, хлюпала, вздыхала. В ней полоскались ветви ивы, похожие на спутанные русалочьи волосы.

— Ри-ита, — протяжно позвал Рудницкий. Положил руку на мой затылок, запустил пальцы в волосы, и они тоже спутались. А лицо запрокинулось, подставляя ему губы, и шею, и грудь. Свободной рукой Стасик расстегнул пуговицу на моих джинсах и потянул «молнию» вниз, я тоже начала стягивать с него одежду. Мы повалились в мокрую траву, продолжая целоваться и раздеваться. Я стелилась под ним, как туман, хлюпала, как стоячая озерная вода, и плыла навстречу своему первому и единственному мужчине. — Рита… Рита… Риточка… — Он шептал мое имя, как шаман заклятие, и заколдовывал меня, пробуждая самые дикие древние инстинкты. Будто все силы природы вселились в меня, сделав мою плоть гибкой, податливой, отзывчивой на его прикосновения. Мы катались по ковру высокой, густой и шелковистой травы, и я больше не знала — кто я. Я слилась с ним и с росой, насквозь пропиталась живительной влагой и барахталась в ней, утопая в наслаждении. Оно прострелило меня насквозь, навылет — от кончиков ног до макушки, заставило выгнуться грозовой дугой и оттолкнуть Стасика… По телу разлилась тягучая, как мед, истома, лишившая способности двигаться и думать.

Я глядела вверх на приблизившееся небо с крупными, яркими звездами, и мне казалось, что они тоже сгорают от экстаза, мерцают, понимающе подмигивая мне.

Рудницкий заговорил первым:

— Ритуленок, ты не замерз? Может, дернем для сугрева? — и потянулся, доставая из джинсовой куртки плоскую фляжку. Сделав глоток, передернулся и передал мне.

Стальная поверхность отразила ущербную луну, переливалась, как рыбья чешуя, и подмигивала, совсем как звезды. Внутри была водка. Раньше я даже запаха ее не переносила, он вызывал отвращение. Отпила, стараясь не дышать. Спасло лишь то, что закуской был поцелуй Стасика. Вскоре, после нескольких глотков, нам стало не просто тепло, а жарко, будто настал светлый день и серп луны вытеснил полный круг солнца. Мы отправились купаться: держась за руки, без всякого страха вошли в мистическую, непроницаемо черную воду. Она оказалась еще мягче облаков, а илистое дно было ласковее пуха. Я семенила по дну, пока не кончилась зыбкая твердь, и поплыла, сильно плеща ногами, разрушая дремотную ночную тишину. Стаc еще раньше нырнул под воду, потерялся из вида, а когда вынырнул, я крикнула ему:

— Как здорово! Классно!

— Тебе здесь нравится, любимая?

— Не то слово. — Я крутилась, переворачиваясь то на спину, то на живот. — Очень нравится!.. Просто неземная красота!

— Она и есть неземная, она водяная!

— Да?

— Да!

Мы перекликались эхом, бороздили озеро, то ускользая друг от друга, то соединяясь. Разбуженные лягушки устроили нам акцию протеста: квакали возмущенно, как старые чопорные пуританки, обсуждавшие безнравственную молодежь. Меня их зычные рулады сильно раззадорили: назло жабам мы с Рудницким занялись любовью прямо в воде, отчего совершенно выбились из сил и еле выбрались на берег.

Воздух оказался гораздо холоднее воды. Пришлось снова обратиться к спасительной фляжке. Мы непрерывно целовались — до того, что губы потеряли чувствительность, зато обрели странный, железистый вкус. Между поцелуями Стасик умудрялся учинять разборки:

— Кто был тот парень, с которым ты приходила в мой клуб?

— Так, один поклонник. Он фотохудожник, и я вдохновляю его в качестве модели, — кокетничала я, отстраняясь и кутаясь в ветровку.

— А в морду он не хочет? Это его не вдохновит? — раззадоривался Стаc.

— В морду — нет, не вдохновит. Но почему тебя удивляет, что я кому-то нравлюсь?

— Как ты могла?! Мне! Изменить! — отрывисто рявкнул мой ненаглядный байкер.

— А я не изменяла, между нами ничего не было, если ты имеешь в виду секс…

— Не верю!

— Я тебе клянусь: совершенно ничего… сплошные высокие отношения. Впрочем, они меня настолько не занимают, что даже разубеждать тебя скучно… Стасик, миленький, пойми: у меня совсем другие проблемы, куда более серьезные… Родители развелись, с бабками напряженка, мне срочно нужно найти работу!

— Развелись? Немудрено, когда твоя мать так загуливает, что только шум стоит, — разворчался он под стать лягушкам, которые, кстати, успели успокоиться.

— Она не загуливает!

— А за кем бээмвуха прикатила, может, за мной?!

— Перестань, — попросила я.

И он послушался, притянул меня к себе и выпалил:

— Ритка, Риточка, я не хочу расставаться с тобой ни днем ни ночью!

Не трудно было представить, что за этим признанием должно последовать… Нет. Достаточно. Надо сохранять благоразумие. Я встала и сказала, что пора ехать обратно. Когда мы шли к мотоциклу, Станислава, обнимавшего меня за талию, осенило.

— Слушай, любимая, я придумал, как сделать, чтобы не расставаться. Жить ты будешь у меня, а работать в кафе, на летней площадке клуба.

— Кем? — Я сделала вид, что ничуть не удивлена его предложением о совместном проживании.

— Официанткой. В летнее кафе как раз требуются официантки. Ты согласна?

— На что?

— Ну, неужели непонятно?

— Нет… — Я вынудила его повторить сказанное и наивно уточнила: — Жить с тобой в качестве кого?

— Ну…

— Ну?

— В качестве жены, кого еще?!

Ура! Я сначала подпрыгнула, как коза, повисла на шее Стасика и задрыгала ногами от восторга. Призналась, что обожаю его, и чмокнула в нос. Он чуть не свалился под моим натиском в сырую траву и снисходительно изрек:

— Надевай шлем.

Дурацкий шлем мало того что уродует, так еще давит на уши. Я не стала застегивать шлейку под подбородком, наоборот, сдвинула каску немного назад, выпустив челочку и поскорее прижалась к будущему мужу.

Неподражаемый Рудницкий выжал газ, мотор взревел, как ракета перед стартом, и мы помчались в город, по второму разу отбивая свои тощие задницы на кочках. Ура! Ура! Ура! — ликовало мое сердце и трубило на весь мир, как сигнальный горн. Ура, я теперь невеста! Невеста, как обещали мне мама и ее бесценная Сафо!..

…Трасса была в полном нашем распоряжении — словно ее расстелили специально для Стасикиного «харлея» — ни одно другое транспортное средство на серую ленту дороги не посягало. Ветер сделался ледяным, пронизывающим, как шило, лишь моему животу, полностью защищенному спиной горячего парня, было тепло и приятно. Монотонность движения усыпляла… к тому же водка подействовала как снотворное. Мои веки слипались, в голове осталась только одна мысль: скорей бы лечь в постель… Я мечтала накрыться всеми одеялами мира, нырнуть под них с головой, прижаться к родному боку Рудницкого и уснуть. Спать долго и упорно, до второго пришествия, а проснувшись, снова увидеть его… И не заметила, когда нам навстречу вывернул джип — увидела его широкую наглую морду уже совсем близко. Машина двигалась навстречу практически бесшумно, с потушенными фарами, и вдруг зажгла дальний свет — он полоснул по глазам бритвой, нестерпимо ярко… Я вскрикнула, посильнее прижалась к Стасу. Нас сильно встряхнуло и отбросило назад. Байк вздыбился, как конь, встав на заднее колесо. С меня тотчас сорвало каску — я слышала, как она загрохотала, откатываясь, а еще успела увидеть, что черная машина, вильнув вправо, просвистела мимо. Стаc вцепился в руль, налег вперед всем корпусом, и какая-то неведомая, непреодолимая сила оторвала мои руки от него. И ноги разжались. Я полетела на асфальт, хлопнулась об него спиной, но ни страха, ни боли почему-то не ощутила. Тупо пялилась на балансирующий впереди байк и понимала, что еще доля секунды, и меня накроет им. Но «харлей» дернулся напоследок и завалился на бок. Мне не терпелось рассмотреть, как там Стасик, но голова почему-то не желала подниматься. В затылок медленно вползала тяжелая свинцовая боль, разливалась внутри, а вместе с ней наплывал плотный, беспросветный мрак.

Я не знаю, открыты или закрыты были мои глаза; услышала ли я слабый шелест, похожий на звук моего имени, или он мне померещился. Гораздо явственнее было ощущение, будто я придавлена байком и вся эта многопудовая махина давит на грудь, не позволяя не то чтобы пошевельнуться, а вдохнуть или выдохнуть.

— Рита, Риточка… Да что с тобой?.. Риточка, умоляю тебя, очнись, любимая… Ритка!!! Неужели я тебя погубил?!

Нет, голос мне не чудился. Голос принадлежал Стасу, только почему-то сделался совсем слабеньким. Уже не пытаясь высвободиться, экономя ресурсы воздуха в сдавленных легких, я просипела:

— С-с-стасенька, кажется, я умираю… ты позвони… моей маме… скажи… пусть тебя не… винит… скажи… я… я… была… очень… сча… сча… счастлива…

Все кончилось. Теперь я знаю точно, как наступает смерть: тело лишается возможности шевелиться, представляется бесчувственным, ненужным, чужим. А боль перетекает в душу, и от этой нестерпимой боли она взвивается высоко вверх, точно воздушный шарик. Душа парит, пока боль, как газ, не испарится вовсе, — вот тогда наступает вечный покой…

Глава 7

Софья. Соглядатаи и поднадзорные

Если бы мне — гипотетически — предложили выбрать эпиграф ко вторнику, я бы подписалась под шекспировской строкой: «Какой ужасный день, глаза бы не глядели!..» Вторник довел меня до полного, исступленного отвращения к жизни, до рвотного рефлекса на любые ее проявления. Видеть никого не могла и слышать не хотела. Как специально, люди шли и шли, заполонили эту проклятую квартиру… Я молчала, чтобы не выдать своих эмоций. Чистила картошку и представляла пространство, в котором мне было бы хорошо: уединенную башню на крыше небоскреба. Ничего общего с пентхаусом. Мне много не надо. Пусть это будет даже не башня, а маленькая квадратная будка с одним окном и одной дверью. Всего несколько метров, где поместились бы узкая кровать, стол и этажерка с книгами. Главное, чтобы стены были крепкими, ключ от двери имелся только у меня и дорогу до моего убежища никто не знал…

Да, на крыше, в изоляции от соседей, знакомых и родственников я бы смогла выжить. Невыносимо непрерывно ощущать себя поднадзорным — ловить любопытные взгляды: как ты, брошенка, еще не спеклась, не скисла?.. Не менее невыносимо быть соглядатаем чужой, бессмысленной жизни. Самое дорогое, самое желанное и сокровенное — это одиночество, только оно дает спасительный покой… Может, я сошла с ума? Может, это и есть шизофрения? Невроз или астения? Все может быть… Я не знаю в точности своего диагноза. Я просто изо всех сил придерживаюсь видимости нормы, стараюсь сохранить адекватность. Пока еще отдаю себе отчет в том, что из меня не выйдет борца за своего мужчину, за свои квадратные метры, за лидерство в бизнесе. Из меня уже ничего не вышло. И мое персональное солнце, недавно стоявшее высоко над головой, устало и неотвратимо склоняется к горизонту, укорачивая перспективу и удлиняя тень прошлого…

В отсутствие персональной башни с крепкими стенами я спряталась в дочкиной комнате. Сунула голову в бумаги, как страус в песок.

Психологи советуют: когда собственная жизнь кажется невыносимой, надо сравнить ее с существованием тех, кому еще хуже. Например, с участью нищих, недееспособных стариков и инвалидов. Мне предстояло писать об оперативных методах коррекции деформации позвоночника. И подобные сравнения здесь были неуместны. Статья должна возбуждать стремление к полноценности, желание бороться за свое здоровье, заплатить за него любую цену — операция стоила недешево… Я взяла себя в руки. Скрипя всеми позвонками, перестроилась. Представила, что с рождения хожу скрюченной набок, с горбом на спине, И мне безумно хочется обрести естественную прямую осанку. Какое счастье, что это возможно — в клинике травматологии и ортопедии работает такой кудесник, замечательный доктор Михайловский. Он выпрямляет согнутые в бараний рог позвоночники, опровергая жестокую народную пословицу «горбатого могила исправит». Дает шанс изменить жизнь к лучшему — и все такое прочее…

Я почти дописала, уже практически избавилась от мнимого горба — быстро, безболезненно, бесследно, — как затренькал мобильник. Вадик!.. Ура!.. Нет, я не безнадежна! Меня рано списывать в утиль, покуда существует Вадим Георгиевич Паперный: он для меня — все равно что кудесник-ортопед для горбатых.

Если нет башни из черного дерева, упирающейся в небо, можно спрятаться в ванной комнате, где тоже имеются стены и дверь.

— Вадимушка, я так рада тебя слышать!

— Чем занимаешься?

— Статейки пописываю. Можно сказать, леплю горбатого… из себя.

— Шутить изволите, сударыня?

— Какие могут быть шутки?! Я серьезна, как никогда. Тучи сгустились до неимоверности: меня Мирошник опять шантажирует… — пожаловалась я.

— Отличная тема для обсуждения за ужином, не находишь?

— О, ты приглашаешь меня на ужин? Опять фуа-гра?

— Ты не угадала, Сонечка. Сегодня нас ждет седло ягненка и жюльен с белыми грибами.

— О-о… ничего себе — целое седло!.. И жюльен…

— Я уже выехал из офиса, так что не медли, не заставляй себя ждать!

Что за человек? Никогда не позвонит заранее, не предупредит… Зато он способен превратить мрачную картину бытия в широкую, необозримую панораму, брызжущую всеми красками радости, искрами фейерверка. Кудесник! Кудесник!

Я залезла под душ. В спешке облила все вокруг, включая свои тапочки и полотенце. В завершение водных процедур обрызгалась «Шансом». Немного жаль, конечно, что, кроме серенького платьица, надеть больше нечего — не в строгом же офисном костюме тащиться на романтический ужин?.. А в джинсах Вадим меня уже видел… Впрочем, платьем его тоже не удивишь… Наплевать! Я скакала по лестнице через ступеньку, едва не сломала каблук и угодила прямехонько на грудь генеральному директору компании «Контур». Паперный привычно уткнулся носом в мои волосы и заключил:

— От тебя странно пахнет — чем-то жареным, домашним и гламурным парфюмом. Неожиданное сочетание!

— Жареным?.. А-а, так я целый день картошку жарила, пропиталась кухонным чадом. А волосы вымыть не успела. Ты застал меня врасплох!

— Жарила картошку? Как трогательно… Золушка ты моя. — Вадим взялся за ручку машины и возвестил: — Карета подана!

Прежде чем сесть, я инстинктивно подняла глаза к своему балкону и оторопела: за мной, оказывается, с пристрастием наблюдали мама, дочка и ее подружка Оксана. Вот я попала! Обнималась на виду у изумленной публики…

Паперный устроился со мной рядом и предложил начать с неприятного, чтобы за ужином не портить аппетит. Опережая мой монолог, напомнил, что неразрешимых проблем не существует.

— Ну, решение моих проблем теперь всецело зависит от тебя, — взялась я интриговать. Сообщила, что суд по разделу имущества назначен на 15 июля, а Мирошник сегодня предложила мне компромиссный вариант: я уговариваю Вадима Георгиевича продать ей офисное помещение за полцены, взамен мой бывший муж отказывается от имущественных притязаний. — Понимаешь, Лина уверена, что мы с тобой любовники, и переоценивает степень моего влияния.

— Сонь, а ты понимаешь, что соглашаться на требования шантажистов — последнее дело? Предположим, я пойду на уступки, вернее, на заведомые убытки…

Я пожала плечами и отвернулась к окну. Вздохнула, демонстрируя, насколько мне трудно. На самом деле необходимость обращаться с просьбами, пусть даже высказанными косвенно, воспринималась мной как унижение… Вадик как ни в чем не бывало продолжил развивать свою мысль:

— Сто двадцать квадратов первичного нежилого фонда в центре города стоят приблизительно три миллиона рублей. Или сто тысяч баксов. Она хочет поиметь это помещение за полтора миллиона… Какая у тебя квартира?

— Двухкомнатная, сорок шесть квадратов, санузел совмещенный… Зато есть балкон, телефон и рядом метро!

— Семьсот пятьдесят тысяч — красная цена. Ну, предположим, даже восемьсот… Улавливаешь разницу?

— Нет.

— Сонь, ты что, считать не умеешь?! За полтора миллиона можно купить две такие квартиры, как твоя. С чего я должен дарить эти немалые деньги абсолютно левой Мирошник?.. Да мне куда проще и приятней купить на них для тебя новую трехкомнатную квартиру улучшенной планировки. Еще и на отделку по евростандарту останется. И пусть они делят вашу старую халупу с совмещенным санузлом хоть до посинения, хоть до морковкина заговенья!

— Но… с какой стати тебе… если мы…

— Если мы не любовники? — рассмеялся он. — Сонечка, оставь лапидарную логику для жлобов!.. Я вполне могу себе позволить подарить квартиру просто потому, что мне нравится заботиться о тебе. Мне этого хочется. Понимаешь?

— Не понимаю. Я не имею… э-э-э… оснований… принимать подобные подарки!

— Перестань, Соня. Будь проще: бьют — беги, дают — бери.

Вадим откровенно веселился. А мне в его словах мерещился подвох. Так не бывает. «Мне нравится о тебе заботиться» — это не аргумент… Тем не менее он говорил о квартире как о чем-то решенном. Сообщил, что завтра за мной в агентство заедет Геннадий и отвезет в новостройку на улице Достоевского.

— Там на втором этаже есть зарезервированная, но не оплаченная «трешка». Срок сдачи дома — третий квартал, буквально со дня на день. Посмотри, подумай. По моему мнению, это вариант оптимальный. Кухня, если не ошибаюсь, что-то около пятнадцати метров, две лоджии, комнаты изолированные… Кабель — оптико-волоконный, можно бросить выделенную телефонную линию…

— Погоди, — перебила я. — Не в том ли доме Лина собирается приобрести нежилое помещение?

— Более того, и квартиру резервировала именно она! Но ей от меня ничего не обломится. Пусть не борзеет! — ожесточился Вадим.

Большая кухня, три комнаты и две лоджии — это, конечно, великолепно, но… что-то меня настораживало. Даже вдоль позвоночника пробежал холодок… Вадик закинул руку мне на плечо, притянул к себе и снова принюхался к волосам:

— Золушка, пригласишь на новоселье? Обещаешь нажарить мне картошки? Век не едал простой домашней картошки… Да еще бы с салом! — Он мечтательно зажмурился.

— Запросто!.. Но, Вадик, я как только представлю, что опять может выкинуть Мирошник, не добившаяся своего, и… Нет, связываться с ней — себе дороже!.. Линка выйдет на тропу войны! Впрочем, она с нее, по-моему, никогда не сворачивала…

— Предлагаешь приставить к тебе охрану?

— Я не знаю. Я не за себя боюсь — у меня мама и дочка, обе, в сущности, беспомощные.

— Все решаемо, — заверил меня благодетель Паперный и попросил Геннадия включить музыку, как бы ставя точку в тревожном разговоре.

…Лето в разгаре, а я плавала в открытых водоемах всего два раза. Причем оба раза — в бассейне загородного дома Вадика. Глупо, будучи у воды, да не напиться… После ужина, как обычно достойного самых высоких похвал, я высказала скромное пожелание повторить водные процедуры.

— Плавать с набитым животом? — усомнился Вадим. — Этак недолго пойти ко дну!.. Это так же тяжко и неразумно, как после сытного обеда заниматься сексом. Провокация заворота кишок… Нет, милая моя, поплаваешь утром. Ты ведь останешься до утра?

— Э-у-у, — задумалась я и увильнула от ответа. — Безумно хочется искупаться! Может, мне сходить одной?

Он не успел ответить — зазвонил мобильный телефон. И, пользуясь тем, что Паперный отвлекся, я выскользнула за дверь. Наверное, проникнуть в бассейн возможно, обойдя вокруг дома, но мне был доподлинно известен единственный путь — через зимний сад. Дойдя до галереи, я остановилась — через стекла сюда просочилась темная ночь, ничего, кроме причудливых контуров зарослей, видно не было. Вслепую попыталась нашарить выключатель, да так его и не обнаружила. Зато глаза немного свыклись с мраком, и я двинулась вдоль застекленной стены. Примерно в середине сада испугалась развесистой пальмы — ее листья походили на клешни гигантского насекомого, казалось, они тянутся ко мне, норовят сграбастать. Жутковатое ощущение… Царству флоры удалось меня запугать: я уже каялась, что потащилась в бассейн в одиночку и в темноте. Надо было уговорить Вадика составить компанию… Не возвращаться же сейчас обратно? Никуда не денется, присоединится… Я решила передохнуть, успокоиться и остановилась. И внезапно услышала:

— Привет!

Чуть было не ответила, узнав голос скалы с рыжей верхушкой — водителя Геннадия Федюка, однако он продолжал, не дожидаясь отзыва:

— Извини, Элина Владиславовна, если разбудил… Да, есть новости — они не договорились… да, ты правильно догадалась… Хм, это еще не все: Вадим обещал подарить твою квартиру своей кикиморе, завтра везу ее на Достоевского, смотреть… Ага, это абзац! Я не понимаю босса — на хрен она ему сдалась?! Нет, они не трахаются, это точно, даже не сомневайся: они спали в разных комнатах. Шура проследила, всю ночь глаз не сомкнула, была на стреме… Да, я ей доверяю — баба на сто процентов надежная… не знаю, останется или нет… А за девчонкой следит Тимур. Ты думаешь?.. Позвони ему сама, меня в любую минуту босс может вызвать.

Уф-ф-ф… Я слушала с пылающими щеками и сползала по стенке, пока не очутилась на полу. Кикимора, надо полагать, — это про меня. Шура была на стреме… Прекрасная женщина, певунья с веселым нравом!.. А девчонка… неужели моя Ритка?.. Я мгновенно взмокла от ужаса.

Внезапно в галерее зажегся свет, Вадик беспечно пропел:

— «Куда, куда вы удалились?» — и крикнул: — Сонечка, ау!

Я по-рыбьи разевала рот и не производила ни звука. Да и руки-ноги будто парализовало, полная атрофия — встать оказалась неспособна, поползла, как червяк. К тому же меня сильно тошнило — седло ягненка упорно просилось назад, подскочило к горлу как живое. Набрав побольше воздуха, глотательными движениями пропихнула ужин вглубь и поднялась на четвереньки, торопясь добраться до аркатурного свода входа в галерею. Лишь различив сквозь заросли фикуса Паперного, я сумела издать членораздельный звук и подняться на ноги.

— Сонь, что это с тобой?.. ты так побледнела, — кинулся ко мне Вадим и поддержал под мышки. Вовремя он это сделал — у меня перед глазами уже расплывались радужные круги.

— Ва… Ва… Вадим! Ген… Ген… Геннадий!

— Что — Геннадий?

— Ген-геннадий… там, — абстрактно махнула я вдаль рукой.

— Ну и что с того?

— Он там раз-раз-разговаривал с… с… с… Линой… — Мое горло сводило судорогой, перехватывающей дыхание и заставлявшей меня заикаться, а Паперного — недоумевать в неведении. Похоже, он сделал вывод, что я помрачилась рассудком, потому как строго сказал:

— Софья, не выдумывай! Мой Федюк уже десятый сон видит. У него все строго по расписанию — ужинает в кухне, выпивает свое пиво перед телевизором и заваливается на боковую. Время-то уже первый час, а ему в шесть вставать, машину мыть…

Я оглянулась, обшаривая взглядом растения. За их кронами отнюдь не сложно спрятаться, затаиться. Предатель водитель наверняка находился где-то неподалеку. Попросила Вадима: посмотри сам!

Он пристроил мое обмякшее тело на жесткую садовую скамью, стоявшую тут же возле входа, и быстро зашагал вперед по проходу, вертя головой по сторонам. Дойдя до бассейна, зажег свет на террасе. И крикнул оттуда:

— Сонечка, здесь никого нет! Хочешь, сходим в его комнату и ты сама убедишься?

Ну конечно, этот стукач успел улизнуть — ему, в отличие от меня, все ходы-выходы в доме знакомы, как свои пять пальцев…

Господи, что же делать?! Мы с Риточкой совсем расслабились, забыли про угрозы Мирошник и про соглядатаев-бандитов… Но кто бы мог предположить, что они находятся в непосредственной близости?! В столь надежно замаскированном образе якобы преданного Вадиму водителя-телохранителя?!

От отчаяния ко мне вернулся дар речи.

— Вадик, миленький мой, поверь, я не брежу! Я на самом деле слышала — случайно услышала — разговор Федюка с Мирошник! Они что-то замышляют против Ритки, какой-то Тимур ее стережет… Мне срочно нужно позвонить домой! Сказать, чтобы дочка носу на улицу не показывала, даже на балкон не… не… не выс-с-совывалась…

Я вновь начала задыхаться, и встревоженный Паперный в три прыжка достиг скамейки, на которой я сидела. Стоило мне подняться, как мир опять сделался радужным, закружился с ускорением. Вадим подхватил меня на руки и понес в зал:

— Тебе плохо? Успокойся! Сонечка, когда ты уезжала, твоя дочка ведь оставалась дома?

Я кивнула, хватая воздух пересохшим, перекошенным ртом.

— Ну вот, значит, она вне опасности. Сейчас позвонишь и убедишься. Не паникуй, скорее всего, девочка давно спит. Это мы с тобой, как совы… Успокойся, прошу тебя!

Он устроил меня в глубоком, мягком кресле возле камина и протянул трубку радиотелефона. Одеревеневшим пальцем я тыкала в кнопки и промахивалась. Паперный спросил мой домашний номер, набрал его сам и вернул мне трубку.

— Алло? — коротко, настороженно отозвалась мама. Ее голос показался мне напуганным.

— Мам, Рита дома?

— Ой, Соня, это ты… Беда с нашей Риткой!

— Где она?!

— Где-где… Ушла гулять с каким-то парнем! Я не пускала, так она оттолкнула меня и сиганула по лестнице как шальная. Прямо как мартовская кошка! Помнишь, у нас на старой квартире кошка Муська жила?

— Мама, — простонала я. — Плевать на Муську!

— А что я сделаю?! Ритка до сих пор домой не явилась. У меня уж с сердцем плохо, даже нитроглицерин принимала…

— Погоди, с каким парнем она ушла гулять? Его зовут Тимур?

— Ага! Так он и доложился. Леший знает, как его зовут! Говорю же, Ритка как Муська! Родную бабушку толкнула, да так крепко. А эта бабушка нянчила ее…

— Мама! — заорала я диким голосом, искаженным удушьем. — Не важно, кого ты нянчила! Как он выглядит этот треклятый парень?!

Вадим протянул мне стакан с виски. Я замотала головой, но машинально схватила стакан, расплескав желтую жидкость. Знаком показала, что хочу курить. Мама сообщила: парень как парень — среднего роста, одет в рванину, смуглый, длинноволосый, а башка платком замотана. Какой платок? Душман он, что ли? Или чеченский террорист? Имя подходящее — Тимур… Зачем же Риточка к нему побежала?.. Ягненок вновь встал у меня поперек горла.

— Пей! — приказал Паперный и лишь после того, как я отпила с полстакана и стала хватать ртом воздух уже от крепости виски, а не от нервов, протянул пачку сигарет и пепельницу. Руки ходили ходуном, ломая тонкую сигарету. Ему пришлось самому поджечь новую и вставить мне в рот.

— Я перезвоню! Я скоро приеду! — Нажав на кнопку «No», я выронила трубку, взахлеб пересказывая Вадику приметы похитителя.

— Выпей еще, — повелительным тоном бросил он и выполнил некие манипуляции на пульте сигнализации, лежавшем на каминной полке.

Буквально через полминуты в гостиную прибежала Шура, явно поднятая с постели, — в полосатой пижаме, с блестящим от крема лицом и бигуди в волосах. Щурясь от яркого света, она недоуменно вопросила:

— Вадим Георгиевич, чего вы меня звали?

— Шпионка! — вызверилась я на экономку.

— Где твой кот? — жестко принялся допрашивать хозяин.

— Как где? Гена спит… — Она несколько смешалась. — Позвать, что ли? Ехать собрались?

— Оставайся здесь, я сам его навещу! — Вадим стремительно вышел.

Шура, не зная куда себя деть, отвернулась к столу, занялась уборкой посуды. Я готова была разорвать ее на клочки, но от сигареты голова закружилась еще сильнее — вставать с кресла было рискованно. Зато виски подействовал как наркоз, заморозивший внутренности и умеривший дрожь. Лишь ярость моя не унималась.

— Ну и зачем ты этим занималась?.. Эх ты, сама признавала: Вадим Георгиевич — золотой мужик, и притом за ним шпионила!

— Сонька, миленькая, не подставляй меня, не рассказывай ему про это! Я же ради Генки. Нравится он мне шибко!

— Что там может нравиться? Твой Федюк — продажная тварь, подлая двустволка. Слуга двух господ!.. Не знаю уж, какие деньги ему заплатили за то, чтобы… Впрочем, никакой он не твой! Ему нравится такая стерва!.. такая… которая увела у меня мужа, а теперь на дочку покушается. Господи, мне надо ехать! Скорее ехать! — истерически воскликнула я и зажала рот обеими руками, чтобы задушить начавшуюся истерику.

Вернулся Вадим. Мрачно сообщил, что Геннадия в комнате нет и многие его вещи исчезли.

— Неужто он сбежал к той стерве? — с отчаянием вырвалось у Шуры.

Ей никто не ответил. Я бросилась к Паперному:

— Вадик, отвези меня, пожалуйста, домой!

— Да, едем, — коротко откликнулся он и надел пиджак. Сунул в карман мобильник, проверил содержимое бумажника, а еще прихватил с собой початую квадратную бутыль виски. В одной руке нес ее, другой поддерживал меня. На пороге, не оборачиваясь, бросил экономке: — Воронкова, а с тобой я разберусь завтра. И не вздумай блефовать! Уволю к чертовой бабушке без выходного пособия!

— Ва-адим Георгич, — простонала она со слезой в голосе. — Да кабы я знала! Да я ж на вас, как на Бога, молиться готова!.. Сонюшка, и ты не серчай на меня! Чес-слово, я не специально…

Уже в машине он спросил, что она натворила. Я пересказала услышанный монолог Федюка. Мы сидели рядом на передних сиденьях. Вадим рулил с закаменевшим лицом. Я курила и причитала:

— Где ее искать? Кто бы знал, где искать мою девочку?

Выехав на прямую дорогу, он отхлебнул из горлышка виски и передал мне бутылку:

— Выпей, Софья. И держись. Минут через десять уже приедем.

Я была как во сне — отдаленно слышала, как он отрывисто произносит в трубку сотового:

— Тарасов, ты? Извини, старик, что звоню среди ночи… Тут такая ситуация…

Виски мне больше не помогал. Зато помог голос Паперного — он был тверже самого твердого металла и внушал мне уверенность, что Вадим обязательно найдет маленькую, глупую Ритку, спасет ее из лап террориста. Я запру ее дома и больше никуда и никогда не отпущу. Сама буду стеречь!

…Через час Паперный поднял на ноги всех, кого только было возможно, — частного детектива, лучшего оперативника нашего райотдела милиции и сотрудника ФСБ. Наша квартира превратилась в штаб боевых действий — звонили одновременно по трем телефонам. Растрепанная мама металась по кухне, готовя на всех кофе. Она и посоветовала обратиться к Оксане, которая вроде бы знает парня, приходившего за Ритой. Я, как назло, не могла отыскать номера телефона Петренко, но зрительно помнила расположение ее дома, и мы с Вадимом съездили за ней.

— Нет, его зовут не Тимур, — поставила нас в тупик дочкина подружка. — Его зовут Станислав Рудницкий, и Ритка давно в него влюблена — еще с весны или даже с зимы…

— Как же так? А почему я ничего не знала?

— Понимаете, он сначала вроде с ней замутил. Ну, там, любовь-морковь, все такое… А потом — как бы на попятный. Рита с ума сходила, так переживала, прямо сама не своя была… И ужасно обрадовалась, когда он сегодня за ней приехал, — мямлила Оксанка.

— Приехал? — переспросил Вадик. — На какой машине?

— У него суперский байк, японский…

Петренко рассказывала, а я отчетливо понимала, насколько я плохая, нечуткая, бездарная мать. По инерции считаю Риту ребенком, а у девочки совершенно недетские переживания. Это же надо — не заметить, что родная дочь страдает из-за несчастной любви?!

Частный сыщик Тарасов отправился в ночной клуб, где работает диджеем этот непонятный Стаc, посмевший бросить мою дочь. Силовик поехал допрашивать Мирошник и Ленчика. Милиционер, узнав, что парочка укатила на мотоцикле, связался с ГИБДД, а Паперный позвонил своему приятелю из руководства службы СПАС-001.

— Ох-ох, лишь бы моя внученька была жива-здорова, — твердила мама, уливаясь слезами.

Я ей даже завидовала — слезы помогают сбросить напряжение. А мои нервы настолько натянулись, что ни плакать, ни сидеть, ни высказывать вслух тревогу была не способна. Кусала пересохшие губы, непрерывно мотылялась по комнате и курила. Время шло. Ритка не находилась. Телефон молчал. И от неизвестности я уже готова была лезть на стену. Тряслась, как в ознобе, и твердила:

— Гадский Стаc! Задушила бы!..

— Софья Николаевна, вы не думайте, Стаc ничего плохого Ритке не сделает, — утешала Оксанка. — Он вообще парень нормальный, только малость развратный. Те, кто шоу-бизнесом занимаются, другими и не бывают… Он еще лучший из них!

Утешила, называется… Моя мама, наоборот, неожиданно вступилась за человека сомнительной профессии:

— Никакой он не развратный, он обещал на Риточке жениться!

— Как это — жениться?

— Очень просто. Так и сказал: я — жених, свататься пришел!

— Готовься, Сонечка, скоро тещей станешь. Самой молодой и красивой тещей Новосибирска! — Вадик ободряюще похлопал меня по спине и выглянул с балкона во двор, по которому прохаживался оперативник.

Оксана взяла со стола бутылку виски, рассмотрела этикетку и спросила:

— Теть Рай, вы когда-нибудь пили виски? Давайте накатим за то, чтобы Ритка нашлась?.. Знаете, какое виски жутко дорогое?

— Он, — машинально поправила я. — Виски — мужского рода.

— Ну давайте за мужской род! Как думаешь, Сонюшка, мне после нитроглицерина от виски худо не сделается?

— Куда уж хуже, мам? — отмахнулась я и закашлялась, поперхнувшись сигаретным дымом.

С балкона донеслась трель мобильника. Было слышно, как Вадим отрывисто рявкнул:

— Да! Где? Куда? Еду!

Когда он ворвался в комнату, я поразилась выражению его лица. Собственно, и спрашивать не требовалось: понятно, что произошло нечто кошмарное…

— Соня. — Он опустил глаза. — Сонечка… Крепись, моя хорошая! Твоя дочь и ее жених попали в автокатастрофу… Мотоцикл сбила машина.

— Они живы? — заорала Оксана так, что стекла в окнах зазвенели.

— Рита без сознания, в коме… По предварительному диагнозу, у нее перелом шейного отдела позвоночника, ушиб головного мозга, ну и другие незначительные повреждения. Сейчас ее транспортируют в горбольницу…

Он не успел закончить, как я была уже на лестничной клетке. Оксана кричала нам вслед в распахнутую дверь:

— Ритка выживет?.. А Стаc живой?.. Возьмите меня! Можно я с вами?

— И я, — метнулась за нами вдогонку мама.

— Нет, мам, ты останься! — попросила я, чувствуя, что лицо перекашивается судорогой: рот поплыл куда-то на сторону и веко задергалось. Пришлось ущипнуть себя за щеку.

В машину Паперного сел и милиционер. Вадим гнал, сжав губы, неотрывно глядя на дорогу. До самой площади Калинина никто не проронил ни слова — тревожное, напряженное молчание закупорило, разделило нас, как пенопластовый каркас.

Подъезжая к площади, мы увидели, как со стороны улицы Дуси Ковальчук на ее кольцо вырвались две кареты «Скорой помощи», гибэдэдэшный и милицейский уазики с мигалками. Они мчались под вой сирен, вынимавший душу. Вадим прибавил скорости и пристроил автомобиль в хвост колонны, вслед за которой мы въехали в больничный двор.

На ходу распахнув дверцу автомобиля, я еле дождалась, когда она притормозит, — выскочила и помчалась к «скорой помощи». Как чувствовала, что доченька в первом микроавтобусе — ее вынесли из него на носилках, трансформирующихся в каталку, укрытую до подбородка простыней. Рядом шла медсестра, держа на весу флакон капельницы, — прозрачная трубка от нее тянулась до области ключицы. Врач отстранил меня:

— Не мешайте, не задерживайте, нам дорога каждая секунда! Больную уже ждут в операционной.

— Но я — мать! Я хочу знать, как она!

— Состояние тяжелое, практически критическое. Ждите.

Все равно я бежала за носилками до приемного покоя, где Риточку погрузили в лифт. Успела приподнять простынку и заглянуть под нее, проверить, нет ли открытых переломов. Моя дочь была почему-то полностью раздета, тело ее посинело, а лицо хранило неподвижность маски. Ввалившиеся глазницы, заострившийся нос, фиолетовые губы. Ни признака жизни!

— Мы будем ждать здесь, пока не закончится операция, — тоном, не терпящим возражений, заявил Вадим дежурному врачу.

— Да ради бога…

Медсестра подала мне свернутые в комок, завернутые в ветровку Риточкины вещи, перепачканные кровью. Я прижала их к себе и увидела, как санитары ввели в приемный покой парня — он скакал на одной ноге, бессильно склонив голову, и правой рукой держался за окровавленный лоб. Раненого усадили на кушетку, обтянутую клеенкой, и Оксана кинулась к нему:

— Стасик!

Он посмотрел совершенно безумным, невидящим взглядом. Откинул голову назад, прислонил ее к стене и закрыл глаза. Я тоже подошла к парню, тихо прошептала:

— Так вот ты какой, Стасик, мучитель моей дочери…

Вадим сжал мое предплечье, страхуя от непредвиденных реакций. Велел парню:

— Давай колись, герой! Куда тебя угораздило врезаться?

— Я — не мучитель, — устремил он на меня полные боли серые глаза. — Я люблю Риту, поверьте… Мы ездили купаться на Кривое озеро. А на обратном пути… — В горле у Стаса забулькало, он переломился пополам.

— Вы кто, следователь, чтобы допрашивать? — вступилась за диджея докторица.

— Да, я из милиции. — Оперативник развернул перед ней удостоверение.

— Ну хорошо, допустим, вы оперуполномоченный! Но разве не видите, в каком он состоянии?! Перелом голени. Вам бы такую боль терпеть!

— О, я и не такую боль перетерпела! — неврастенически воскликнула я.

— Я расскажу, — морщась, заверил Стаc. — Мы ехали по Криводановской трассе… в общем, уже недалеко было до города… Знаете, там есть поворот к совхозу «Левобережный»?

— Знаем, — подтвердил Вадим.

— Дорога была пустой… — У парня перехватило дыхание, он ловил воздух ртом. — И вдруг из-за этого поворота вырвался джип с потушенными фарами и буром попер навстречу!.. Я его заметил только метров, наверное, с десяти. Перед тем как джип ослепил меня дальняком, успел сбросить скорость, но это не помогло…

— Может, водитель бухой был, не справился с управлением? — предположила Петренко.

— Нет, вряд ли. Это какая-то подстава!.. Джип пер по нашей полосе, прицельно на нас, недаром, сразу как сбил, слинял, просвистел мимо!.. Мой байк отбросило назад… переднее колесо сплющило, я старался удержаться на заднем, балансировал, давил на руль, сколько мог… вот, связки порвал. — Он показал нам руки со вспухшими, синими запястьями. — Но беда не в том!.. Ритка, оказывается, каску не застегнула и, когда нас тряхануло, каска свалилась… и Рита не удержалась, упала плашмя на спину, ударилась незащищенным затылком… об асфальт…

У меня раскололся затылок… Взорвался и разлетелся на куски. Я очнулась, когда под нос сунули нашатырь. С удивлением обнаружила, что сижу на кушетке рядом со Стасом. Мы встретились с ним глазами, и я велела: дальше.

— Ну, я боялся придавить ее «харлеем», завалился набок, ногу вот повредил. — Он снова поморщился. — Выбрался из-под байка, отполз к Рите… она еще смотрела вверх, даже разговаривать пыталась, но уже так — еле-еле… глаза быстро закатились… я сунул руку ей под голову, а волосы были насквозь мокрые от крови…

— Что Ритонька говорила?

— Сказала: я умираю. — Тут он согнулся, обхватил грудь руками и зарыдал. Сквозь конвульсии выдавливал из себя:

— Еще сказала: «Позвони моей маме… Скажи ей, что я была очень… счастлива…»

— Счастлива? — оторопело переспросила я.

— Ну конечно, счастлива, тетя Соня, она же его любит! — страстно подтвердила Оксана и обратилась к парню: — Стасик, миленький, не плачь! Ритка не умрет. Она выживет, потому что хочет быть с тобой!.. Стасик, вот увидишь, она выживет!

У байкера слезы капали градом, он размазывал их грязным, испачканным кровью кулаком по щекам, как мальчишка. Вадим погладил его по опущенной русоволосой голове и отвернулся. Сам сглотнул ком.

Я вышла на улицу покурить — в пачке осталась последняя сигарета. А у меня — последняя надежда на то, что любовь спасет мою бедную искалеченную девочку… Посмотрела вдаль, за больничную ограду — туда, где за верхушками деревьев светлело предутреннее небо.

— Сонь, — обнял меня за плечи Вадим. — Сонечка, слышишь? Я тебе обещаю, Риту будут лечить лучшие врачи. Медицина у нас сейчас на уровне — девочку поставят на ноги, и следа от травм не останется, не сомневайся!..

— Спасибо тебе… Как ты думаешь, Вадик, в джипе был тот самый Тимур?

Он кивнул и сказал твердо, поигрывая желваками:

— Эти сволочи свое получат: и исполнители, и заказчики.

— Кто получит? Вы знаете, что байкер находился в состоянии алкогольного опьянения? — вмешался в наш диалог офицер ГИБДД. — Я лично на него протокол составил!

— Правильно сделал, что составил. А теперь порви и выброси. — Паперный посмотрел на служивого, как удав на кролика, и полез во внутренний карман за бумажником.

Мое присутствие было явно неуместным. Выбросив окурок в урну, я вернулась в приемный покой. Стасика успели увести медики. Оксанка Петренко сидела на его месте с красным носом и икала. Я тоже опустилась на кушетку и сказала не столько ей, сколько самой себе:

— Не надо плакать. Надо ждать и надеяться. Надо иметь терпение…

…В приемном покое мы просидели до восьми часов утра. Операция закончилась, Риту перевели в реанимацию, куда родственникам вход был воспрещен. Но Вадик договорился, чтобы нас пустили посмотреть на мою дочку из-за стекла. Узнать Риточку можно было только интуитивно: ее голову опутали бинты, из носа и вен тянулись трубки капельниц, дыхание поддерживалось искусственно — аппаратом. Нейрохирург утешил: девочка не чувствовала боли, потому что не приходила в сознание. А как только придет, ей будут вводить обезболивающие препараты.

— Организм молодой, крепкий. Будем полагать, через сутки выйдет из комы, — рассуждал он и поинтересовался, способна ли я оплатить дорогостоящие эффективные лекарства.

— Без вопросов, — заверил его Паперный. — Только скажите, сколько надо.

— Вы, значит, отец? — уточнил врач.

— Считайте, что так.

Я прилипла к стеклу. Не могла поверить, что дочка ничего не чувствует. Мне казалось, мое присутствие должно ей помочь — как в детстве, когда я носила Риточку на руках и убаюкивала, прижимая к себе. Я изо всех сил посылала ей флюиды любви, нежности и обожания. Но синеватое личико хранило неподвижность — даже веки не дрогнули. Это ужасно, когда твой ребенок зависает между небом и землей, парит в неизвестных эмпиреях, куда нет хода никому. Это самое ужасное — сознавать свое бессилие…

— Она спит?

— Конечно, спит! Как вы хотели? Больная еще от наркоза не отошла, а вам надо, чтобы она бегать начала?! Ступайте, родители, не волнуйтесь — уход за девочкой будет наилучший, самый тщательный… Да идите вы уже, ради бога, — у нас пятиминутка начинается, мне дежурство сдавать. — Он окончательно потерял терпение.

Пришлось вернуться на кушетку в приемном покое. Вадим принес мне сигареты, минеральную воду, шоколад и сок. Хирургу, дежурным врачам, медсестрам и санитарам из приемного покоя раздал коробки конфет и какие-то пакеты. Я подумала, что он и впрямь заменил Ленчика… Хуже того, не было бы у Ритки блудного папаши, не произошло бы этой кошмарной аварии…

— Сонечка, мне пора на службу, — склонился надо мной Паперный, отвлекая от страшных мыслей.

— Да? — удивилась я.

— Да. Я буду звонить, буду держать все под контролем. И ты звони.

— Да, — утвердительно вздохнула я, соображая крайне медленно.

— Стаса тоже уже прооперировали. Представляешь, Сонь, у них с Ритой одинаковая группа крови.

— Вторая?

— Вторая, резус положительный, — кивнул он и показал мне мобильник. — Я распорядился насчет доноров. Соня, верь мне, все будет о'кей! Ты поняла?

— Угу…

— Может, отвезти тебя домой?

— Ни в коем случае, — испугалась я, хватаясь за края кушетки, будто он намеревался оторвать меня от нее насильно.

Вадим уехал, а следом явились мама и моя свекровь Антонина Ивановна. Ближе к обеду подтянулись коллеги из агентства во главе с шефом. Он, выразив сочувствие, предложил передать заказ про горбы кому-нибудь другому.

— Нет-нет, — решительно воспротивилась я. — Текст уже практически готов. Как только Рита придет в сознание, я его сдам.

Заплаканные бабушки посмотрели на Льва Назаровича как на врага народа. Шеф выразил намерение помочь материально, но сделал это как-то ненастойчиво, вскользь.

…Рита не пришла в сознание и к вечеру. Я совершенно извелась и отупела от тревоги. Количество сочувствующих все прибывало и прибывало — приехали Тамара Васильевна и Ольга Костикова, моя соседка по площадке Эльвира со своим мужем Сергеем, Лиля и другая моя приятельница — Таня Пушко, кандидат медицинских наук. Она оказалась единственной, кто не ахал и не вздыхал, а принял деятельное участие.

— Рите прокапывают что-нибудь для стимуляции мозгового кровообращения? — задала Пушко вопрос по существу.

— Не знаю. А что, надо?

— Не то слово. Жизненно необходимо! Представь, у нее мозг столько часов бездействует, могут произойти необратимые изменения, вплоть до атрофии отдельных участков. Надо капать хотя бы элементарный ноотропил…

Татьяна направилась в травматологическое отделение, немедленно разыскала знакомых и организовала дополнительные капельницы для Риты и Стаса, у которого тоже обнаружилось сотрясение мозга. А меня заставила выпить соку и отобрала сигареты:

— Хватит, у тебя уже скоро никотин из зубов начнет капать, как яд у змеи! Посмотри, на кого ты стала похожа!

— На кого?

— На высушенную мумию! Какая от тебя в таком состоянии польза? Держи себя в руках, копи силы — ухаживать за Риткой придется еще долго.

Жесткая отповедь Пушко оказалась полезнее соболезнующего сюсюканья, которым окружили меня родственницы и подружки. Таня отправила всех, включая маму и Оксану, по домам, а сама оставалась со мной до половины второго ночи — до того самого момента, когда дежурный врач сообщил, что Маргарита Зарубина очнулась. И даже спросила: где я? А еще: где Стаc? И, узнав, что он в том же отделении, спокойно уснула.

— А про меня она не спрашивала? — подалась к нему я.

— Нет, вообще больше ничего не спрашивала.

— Можно на нее еще раз взглянуть? Всего один разочек, а?!

— Нельзя, — отрезала Таня и настойчивым, монотонно-гипнотическим тоном принялась внушать: — Девочка спит, и мы сейчас все поедем отсыпаться. Сон — лучшее лекарство, он нужен всем. Ты, Софья, ляжешь и уснешь, отключишься от всех мыслей и тревог, будешь спокойно спать до завтрашнего дня… А потом вернешься сюда… Поняла?

По домам нас развозил верный Паперный, которому в последние сутки пришлось обходиться без водителя. Татьяна велела подождать ее у подъезда и вынесла мне флакончик с лекарством:

— Держи, это снотворное. Прими сначала одну таблетку, если не подействует, вторую. И не вздумай мухлевать! Завтра проверю!.. Спокойной ночи. — Она подмигнула мне, стрельнув глазами на Вадима.

Галантный Паперный проводил даму до самой двери и повторил поступок в отношении меня, хотя я отнекивалась как могла. Он был чудовищно измотан — глаза воспаленные, красные, под ними сизые круги. Всего за сутки красавец Вадим осунулся до образа привидения.

— Только не целуй меня, а то я пропиталась никотином, как змея ядом, — предостерегла его возле своей двери.

— Да, табачный дым куда противнее, чем запах жареной картошки, — с вымученной улыбкой подтвердил он, целуя меня в волосы надо лбом. — Если ты заметила, Соня, я не тороплю события. У нас еще будет время нацеловаться до…

— До упада!.. Извини, что доставила тебе столько хлопот и неприятностей.

— Какие могут быть извинения?.. Сама понимаешь, если бы я не хотел, никто бы меня не заставил… как ты это называешь, хлопотать.

Удивительный, славный, просто святой человек! Да и все, кто был рядом со мной в этот кошмарный день, оказавшийся гораздо страшнее судно-разводного вторника, — невероятно прекрасные, отзывчивые люди. Они излечили меня от астении, мизантропии и… чего там еще? Разве это плохо, что все мы соглядатаи и поднадзорные друг у друга? Нет, это означает лишь, что мы друг к другу как минимум неравнодушны… Мы друг другу нужны.

Меня больше не тянуло изолироваться от общества в башне с толстыми стенами. Предел желаний сосредоточился на том, чтобы доченька пришла в себя и простила меня, такую непонятливую. С мужем можно развестись. С ребенком — никогда!

Глава 8

Рита. «Фокусы с их последующим разоблачением»

В больнице жизнь течет совсем иначе, чем за ее пределами. Я потеряла счет дням. Спроси меня, какой сегодня день — воскресенье или понедельник, — не отвечу… Я не то что дней недели не разбирала, а вовсе день с ночью перепутала — в светлое время суток мне хочется спать, а в темное мечтать. Потому что здесь, в палате травматологического отделения, для меня началась счастливая семейная жизнь — своего рода медовый месяц со Стасом. Он был первым, кого я увидела, окончательно очнувшись. Он вообще почти не отходит от меня. Умывает по утрам, кормит с ложечки и подает судно с таким видом, будто я делаю ему огромное одолжение.

Возможно, сам того не сознавая, Стасик старается заменить мне маму, дает ей понять, что он — не посторонний, а, наоборот, самый близкий. Например, вчера она принесла шампунь, собиралась помыть мне голову — мой едва отросший ежик. А он сказал: «Позвольте, я сам, Софья Николаевна!» Хотя сам ковыляет, опираясь на костыли, выставив вперед загипсованную ногу. И запястья моего любимого перемотаны эластичным бинтом… Откровенно говоря, мне ужасно нравятся ухаживания Стаса, я рада, что он освобождает мамочку, которая буквально горит в своем агентстве — бегает, скачет, постоянно что-то затевает. Стремится заработать денег, зная, что осенью придется платить за мою учебу в университете…

А я про учебу совсем не думаю. Я ни о чем и ни о ком не могу думать, кроме Рудницкого. Кстати, в обладании костылем даже нашлись некоторые преимущества — герой моего романа научился с его помощью распахивать форточку и делает это по десять раз на дню. В палате — духота. А на улице — пасмурно и довольно прохладно. Июль еще не кончился, а такое ощущение, что лето прошло безвозвратно.

К Стасику все привыкли — и мама, и бабушка, и мои подружки, которые всемерно балуют меня вниманием. Баба Рая возит куриные супчики, икру, печень и языки для поднятия гемоглобина. Баба Тоня носит малину и смородину, разные компоты и овощи. К сожалению, у меня совсем нет аппетита и сил мало. А очень хочется поскорее прийти в нормальное состояние…

…После всего, что случилось, отец переселился к своим родителям и, естественно, забрал заявление из суда. Меня он ни разу не навестил. Бабушка Тоня говорит — у папы депрессия, ему стыдно смотреть людям в глаза. Еще бы!.. А в отношении Мирошник возбуждено уголовное дело за участие в покушении. Тимура, наехавшего на нас в джипе, задержали, он находится в камере предварительного заключения. А Геннадию Федюку удалось скрыться. И Мирошник до сих пор на свободе — ее отпустили под подписку о невыезде за недостаточностью улик. Друзья моего любимого Рудницкого притащили нам газету «Вечерний Новосибирск» со статьей под заголовком «Лихая дамочка», где расписана бурная деятельность Элины Владиславовны. Кроме всего прочего, ей инкриминируют сводничество: подозревают, что массажистки салона красоты оказывали клиентам сексуальные услуги и тот отстойный подвал, куда мы ходили с Оксанкой, был арендован для девушек по вызову. Глеба Колокольникова, представлявшегося мне последним из романтиков, держали именно для съемок жриц любви. Он оказался одной из «шестерок» Мирошник — следил за мной, притворяясь влюбленным… Ощущаю себя полной кретинкой — как вообще могла сравнивать какого-то дешевого фотографа со своим бесценным Стасиком?!

Сейчас остается лишь гадать — достанет ли лихую дамочку наш «советский суд — самый гуманный в мире», или она отвертится, отмажется. Лина, в отличие от моего отца, у которого брали свидетельские показания, терзаний не испытывает. Напротив. Она окружила себя адвокатами и уповает на помощь «сильных мира сего», скомпрометировавших себя совместными с ней аферами и посещением салона. В статье из «Вечерки» черным по белому высказывалось подозрение, что Мирошник выйдет сухой из воды; в доказательство приводились громкие судебные процессы прошлых лет, в которых казнокрады чем больше хапали, тем более мягкое наказание получали. Я не то чтобы горю жаждой мести, но все-таки верю в существование справедливости…

Баба Тоня напрямую об этом не говорила, но я подозреваю, что отец в запое. Мне его даже жалко, ведь он за свою алчность жестоко поплатился — наказан прямо как та унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла. Воистину, «богатство одно — спутник плохой без добродетели рядом»…

Вообще, ничто не происходит напрасно. С одной стороны, мне стыдно вспоминать, как я доверяла Колокольникову. А с другой стороны, если бы не он, боюсь, мы со Стасиком просто разошлись бы навсегда. Разумеется, Стаc это оспаривает, клянется, что я ему всегда нравилась — с первого взгляда, однако ему предложить мне было нечего, кроме комнаты в общаге. Он считал, сначала надо заделаться богатым и знаменитым, а уже после свататься. До аварии мой Рудницкий намеревался поехать в Калининград на международный музыкальный фестиваль, завязать там знакомства с западными менеджерами и найти работу по контракту за границей. Злой рок в образе Мирошник, разрушивший нашу семью, сорвал и его планы. И это классно!.. Не хочу расставаться со своим любимым диджеем ни на один день, ни за какие деньги!

Родители Стасика живут в Абакане и не подозревают, что сын в больнице. И почти женат. Я не понимаю, почему он не ставит их в известность о переменах, и немножко обижаюсь… Стаc обещает: как только, так сразу! То есть как только оклемаемся, съездим в гости к его предкам. Уверяет, что свалиться как снег на голову будет лучше.

Через три дня — 1 августа — его выпишут. А меня через три дня врачи обещают избавить от гипсового воротника, сковавшего шею от плеч до подбородка. Вместо него придется носить мягкий ортопедический корсет, но это уже большое облегчение — кожа под гипсом зудит невыносимо! И неподвижность мне конечно же обрыдла… Но, по самым оптимистичным прогнозам, валяться в больнице мне придется до середины августа. Не представляю, как выдержу здесь одна…

Не совсем одна, конечно. В палате со мной лежит Светка Пономарева — хорошая девчонка, студентка университета. У нее точно такая же травма — храбрая Света свернула шею, нырнув с борта яхты, — напоролась на подводный камень, едва не утонула. Наши с ней одинаковые лысые головы, подпертые белыми стойками из гипса, составляют идеальную симметрию… Еще меня практически каждый вечер навещает Окса, устроившаяся работать курьером в мамино агентство, — она успела дебютировать и в качестве рекламного агента. Свой первый гонорар решила пропить вместе с нами: купила джина с тоником, приволокла в палату здоровенный арбуз килограммов на десять.

— Как ты смогла допереть, борец Иван Огурец?! — изумилась Светлана, тоже сблизившаяся с Петренко.

— Подвез один крендель… — призналась Окса. — Прикиньте, девчонки, стою на остановке, маршрутку жду, а останавливается «мерс» с усатым дядечкой за рулем. «Куда вам ехать, девушка?» — спрашивает. Ну я рассказала, что дружу с вами, калеками! Он довез с шиком и ни копейки не взял.

— Из-за нас, калек, как ты выражаешься? — поразилась я.

— Нет, из-за анекдотов. Сейчас анекдоты — что раньше «жидкая валюта». Я ему всю дорогу зубы заговаривала. Ржал, как конь! От денег отказался, зато выразил желание встретиться еще. Похоже, я ему приглянулась…

— Наверняка.

— Круто, да?

— Вообще!.. Круче только вареные яйца!

Окса и нас довела до колик свежими анекдотами, которых нахваталась в Интернете, как собака блох. Мне особенно понравился прикол про блондинок: «Блондинка — всегда загадка. Непонятно, то ли она крашеная, то ли родилась дурой». Потому что в нашем роду все девушки — брюнетки.

Наквасились мы изрядно. Людям после наркоза ведь много не надо. Для них стакан лонг-дринка все равно что для здоровых — ведро водки. Веселились, поставив на уши все отделение. Дежурная медсестра Катерина прибежала разбираться, грозилась накатать докладную за нарушение режима, но в итоге сама наклюкалась за компанию. Пили ведь за самые стоящие вещи: за здоровье, за любовь, за друзей. Так что в больнице тоже случаются праздники…

…1 августа мне разрешили встать. Стасик водил меня под руку от окна до двери с большими остановками. Голова с непривычки жутко кружилась, от слабости руки и ноги дрожали. Светка над нами прикалывалась, утверждая, что мы смотримся как лиса Алиса и кот Базилио. Сама-то она передвигается гораздо шустрее, потому что попала в больницу раньше меня. Ей вчера и гипс сняли, она уже пробует вертеть шеей.

После головокружительной прогулки я заново оценила прелесть постельного режима — вытянулась на кровати и тут же уснула. Засыпая, подумала почему-то о Вадиме Георгиевиче — он давно не появлялся на горизонте. Мама мимоходом упомянула, что с Кипра вернулись его жена и маленький сынишка — им там слишком жарко. Странные!.. Я бы, кажется, жила да радовалась зною и морю. Что хорошего в нашей извечной сибирской угрюмости?.. Во сне мне привиделся Кипр: каменистые берега, белая яхта на синих волнах. Мы с Рудницким — загорелые и счастливые — обнимались, держась за мачту, и лица нам обвевал теплый, ласковый ветер, пахнущий ментоловой жвачкой. Стасик шептал, как тогда, на озере: Рита, Риточка…

— Риточка, к тебе гости, — услышала я его голос наяву.

Стасик приподнял подо мной подушку, помогая устроиться удобнее, и запрыгнул к окну — в палате он почти не пользуется костылем, предпочитая скакать на одной ноге. Не вполне очнувшись ото сна, я с изумлением узрела Тамару Васильевну и юристку Лилию Евгеньевну. Подумала: откуда они взялись на кипрском берегу?..

— Ну, как твое самочувствие, Маргарита? — проскрипела старушка, усаживаясь на освобожденный Стасиком стул.

— Помаленьку, — ответила я, наученная бабушкой никогда не хвалиться, чтобы не сглазить.

Лилия Евгеньевна недолго думая плюхнулась на мою кровать и выпалила:

— А я в Турцию еду, в курортный город Алания, на Средиземное море! Уже путевку выкупила.

Судя по всему, Лилю некому было учить, что хвастаться — опасно. А перед лежачими больными — еще и нетактично. Но я, мысленно вернувшись с того же Средиземного моря, лучезарно ей улыбнулась:

— Это замечательно… завидую.

— Я же не просто так еду, а с Мехметом знакомиться! Он весь в нетерпении, пишет прямо без конца, ждет не дождется! Я другим женихам теперь и не отвечаю…

— Ну и правильно. Я тоже ужасно хочу на море — прямо сплю и вижу!

— Ну, если бы не Мехмет, я бы, может, и не поехала… Все-таки очень дорого. Отель-то — четыре звездочки, система all inclusive — тысяча двести долларов на десять дней. Могла бы, конечно, и пять звезд забронировать, как он советовал, но там уж и вовсе около двух тысяч выходит! У меня столько денег нет… Я эти-то баксы несколько лет копила…

— Лилия Евгеньевна, погодите, дайте мне сказать доброе слово больному человеку, — перебила ее Тамара Васильевна. — Рита, ты тоже, как поправишься, можешь на море отправляться, потому что к Раисе Семеновне супруг приехал.

— Какой супруг? — Возникло ощущение, что она бредит. Или я брежу. В реанимации со мной случалось подобное — чего только не мерещилось!..

— Ой, напрасно только Раечка оформлялась в мою библиотеку. Все-таки нашему библиотечному делу надо посвящать себя целиком, без остатка, а семья, все эти мужья да дети — серьезная помеха работе, — с большим эмоциональным подъемом высказалась о наболевшем чокнутая Тамара.

Я понимала, что коль она села на любимого конька, ее не переслушаешь, а потому перебила, снова задав вопрос о супруге.

— Да чего о нем говорить? Супруг как супруг, обыкновенный мужик этот ее Ефим Петрович.

— Ефим Петрович?

— Угу. Приехал, чтобы ее назад в Ялту увезти. Твоя бабушка даже не успела толком изучить книжный фонд, — с осуждением бросила библиотекарша. — Другое дело — Лилечка Евгеньевна! Она провела в читальном зале на общественных началах очень полезную лекцию по правовому воспитанию. А я к этому событию подготовила выставку «Человек и закон» — на первую полочку Уголовный кодекс Российской Федерации поставила, много публикаций из периодики привлекла. Весь фонд перелопатила! Читатели остались довольны — задавали вопросы в основном, конечно, по жилищной и пенсионной реформе. Но главное, книговыдача у нас в тот день резко возросла — пришлось даже закрыть библиотеку попозже. Я только в десятом часу до дому добралась!..

— Охота вам было после работы с читателями валандаться? — удивилась Света.

— А как иначе, дорогуша? — Тамара Васильевна аж вскочила. — Я убеждена, подобные полезные, способствующие просвещению населения мероприятия нужно проводить как можно чаще, не считаясь с затратами личного времени!

— Оно конечно, — растерянно молвила Пономарева, недоуменно глянув на меня.

Визитерши так нас притомили, что моя голова от их трескотни замутилась еще хуже, чем от ходьбы. Спасла медсестра, пришедшая ставить нам со Светой уколы. Тетя Лиля и Тамара Васильевна догадались, что им пора на выход.

— Ну и приколистки! — захохотала Светка и поочередно изобразила библиотекаршу и юристку: — «А я книжную выставку подготовила, весь фонд перелопатила!» — «А я купила беленький купальничек и белую шляпку. Мехмет поляжет от восторга!»

— «Другим женихам уже и не отвечаю», — скорчила я постную мину, подражая Лилии Евгеньевне.

— Перестаньте, девчонки, будьте снисходительнее, — осадил нас Стасик. — У каждого свои тараканы. Я вот, например, фанатею от этнопопа, а кто-то его на дух не переносит. Но если бы мы все были одинаковыми, развитие бы остановилось. Единство и борьба противоположностей…

— Стасенька, какой ты умны-ы-ый, — протянула я. И с тревогой подумала про бабулю. Неужели опять уедет? Неужели ей нравится искать приключений?..

Ответы на все вопросы она дала сама, заявившись ближе к вечеру со своим побитым молью Ефимом Петровичем.

— Маргарита, считай меня теперь своим дедушкой, — милостиво разрешил он. — Ждем тебя в любое время года у себя в Ялте! Сама знаешь, места у меня — навалом, фруктов — хоть заешься. А все одно — пусто без хозяйки, постыло жить без близкого человека…

Очень надо считать тебя дедушкой! А Ефим знай разглагольствовал о широте своей души. Заглянул и в отдаленное будущее: велел мне, когда нарожаю ребятишек, привозить их к нему на воспитание. Да уж, только и осталось…

Но более всего меня возмутило поведение бабушки: она млела, как кошка на пригреве, и заглядывала Ефиму Петровичу в рот. Прическу сделала, накрасилась. Поди-ка, еще и моей косметикой… Забыла, что ли, как еще недавно куксилась, на нас с мамочкой кидалась по поводу и без повода?.. Нет, я отказываюсь ее понимать!

— А что тут непонятного? — после разубеждал меня Стаc, разрезая аккуратными дольками принесенную родственничками дыню. — Ты тоже могла бы дуться на меня всю оставшуюся жизнь. Не прощать. Но люди — не программируемые устройства, им свойственно как ошибаться, так и исправлять промахи.

— Ха, Ритка, даже компьютерные программы сбоят, — поддержала его Светлана и воспользовалась случаем рассказать про своего бойфренда. — Как бы не так! В прошлом году в компьютер Эдика попал вирус, и программа, в которой он выполнял дипломный проект, полетела к едрене фене. Почти все схемы, формулы, выкладки накрылись медным тазом!.. А те, что не накрылись, исказились. Ляп на ляпе, несуразица несуразицей погоняет! Ему пришлось начинать колупаться заново, проверять и перепроверять. Эдичка углубился настолько, что в итоге выдал просто зашибательскую работу. Его без вопросов зачислили в аспирантуру, а дипломный проект утвердили в качестве преамбулы к диссертации!

Стаc протянул мне ломтик дыни и заключил:

— Видишь, Риточка, ошибки случаются к лучшему.

— Ничего не к лучшему, — насупилась Света и отказалась от дыни. — Вот к Ритке посетители по три раза в день приходят, а я своего Эдика вижу реже, чем… реже, чем…

— Реже, чем меня, — вместо нее закончила тираду Окса, появления которой мы и не заметили. Зато она заметила дыню и накинулась на нее со всей своей прожорливостью. Видок у моей подружки был весьма загадочный. Она спросила, знаем ли мы о появлении нового тарифа «Браток плюс». Все разводящие звонки — бесплатно! И звонко захохотала.

— Ты это к чему? — поинтересовалась я.

— В тему дня! Софья Николаевна передала для тебя свой сотовый, сказала, что ей он сейчас без надобности, а ты можешь воображать себя разводящим братком. Звони сколько влезет. Денег на счете — немерено!

Окса протянула мне телефончик, а на тумбочку положила зарядное устройство.

— Здорово! — Подкинув аппарат на руке, я протянула его Стасику. — Позвони своим родителям.

— Как скажешь. — Он взял плоский аппаратик и мгновенно попал в Абакан. На родину предков. Но общение ограничил буквально несколькими фразами: — Мам, привет! Как дела? У меня все хорошо…

— Ты краток, прямо как сестра таланта, — обиделась я, ожидавшая, что любимый сообщит матери о намерении жениться.

— Рита, ну представь, я с восемнадцати лет, как музыкальное училище окончил, живу один. Вот бы я сейчас начал их грузить… — оправдывался Рудницкий.

— Ой, можно я позвоню Эдику? — оживилась Светка.

— Да без проблем! — Я кинула ей телефон.

Окса с дыньки переключилась на булочки, испеченные бабой Раей, сказала, что оголодала на работе, как злой слон, сбежавший из зоопарка, выбравшись сквозь прутья клетки. Можно было не спрашивать: какой слон? Понятно, что анекдотический… Уписав стряпню, откинулась на стуле и заявила:

— Сейчас бы кофейку, а то от еды в сон клонит…

— Извиняй, у нас тут не кафе, — развел руками Стаc.

Эта артистка Петренко сладко потянулась и простодушно изрекла:

— Жаль. Ибо ничто так не снимает сонливость, как чашечка крепкого, сладкого, горячего кофе, выплеснутого на живот!

Мы со Станиславом покатились со смеху, чем навлекли гнев медсестры Кати.

— Пятая палата, вам не стыдно? Опять спиртные напитки распиваете?! Еще тяжелые больные называются!

— Что ты? Как можно? Просто Оксанка опять анекдоты травит, — объяснила я.

— А тебе, Зарубина, между прочим, вообще нельзя гоготать. Тебе шею по кусочкам собирали. Добиваешься, чтобы позвонки сместились? — цыкнула на меня медсестра и очень миролюбиво обратилась к Оксе: — Кстати, мне-то какой-нибудь свеженький анекдот расскажи!

Петренко выступила на бис, вызвав очередной всплеск народного веселья. Только я оставалась серьезной — совсем не хочу, чтобы шею заклинило… И Света Пономарева тоже притихла. Покосившись на нее, я увидела, что по щекам соседки катятся крупные слезы.

— Короче, девчонки… — вошла во вкус Оксана.

— И пацаны, — добавил Стаc.

— Пацаны?

— Напоминаю, что среди вас есть один пацан.

— Да ладно, это мелочи… Я, девчонки, научилась клиентов анекдотами окучивать. Сегодня захожу в одну контору и говорю…

— Может, хватит? — осадила ее я.

— А чего такого-то? Тебе неинтересно, ты и не слушай, — недовольно передернулась эта деловая колбаса. Я показала глазами на Пономареву, и Оксанка всполошилась. — Ой, Светик, что с тобой?

Пономарева не ответила. Кинула в сторону моей кровати мобильник, и он мягко шлепнулся на одеяло.

— Не дозвонилась? — догадался Стасик.

— Да хрен бы с ним, если бы не дозвонилась! — выпалила Светка. — Трубку сняла посторонняя баба…

— Может, номер неправильно набрала, — предположила Окса. — Не туда попала.

— Ага, три раза набирала и все не туда попадала!

— Загулял… Типичный случай! Я тут таких навидалась — во. — Екатерина провела ребром ладони по горлу. — Знаете, даже как бывает? Женщину еще не успеют прооперировать, а ее муж уже лыжи смазал и…

— Ну, Кать, не стоит обобщать. Это уже твои домыслы, — заспорил Стаc, вступаясь за армию гулящих мужиков. — Ни доказать, ни проверить их невозможно.

— Я тебя умоляю. — Медсестра сразила его таким жгучим взглядом, что Кармен в сравнении с ней отдыхала. — Проверено на себе: мужья пациенток клеятся так, что только шум стоит!.. Недаром говорится, муж любит жену здоровую, брат — сестру богатую.

— Кать, по-моему, тебя не в ту степь понесло, не находишь? — нахмурился Стаc.

Светку контачило от расстройства — она тряслась, как в малярии. И у меня на душе сделалось гадко. Как представила, что Станислава выпишут на две недели раньше меня, он явится в свой позорный клуб, гнездо разврата… и найдет там какую-нибудь стервь здоровее меня… Накрутила себя до предела, окинула присутствующих неприязненным взглядом слона, сбежавшего из зоопарка, и протрубила:

— На этом будем считать тусовку завершенной. Нам — тяжелобольным — требуется отдых.

Катька не заставила себя уговаривать — вышла вон, надменно поджав губы. Вертихвостка!.. Крутит с женатыми… ненавижу таких!.. Окса замялась на пороге — чего ты взбеленилась? Чего? Чего?! Стаc тоже напустил на физиономию выражение оскорбленной невинности. Прежде чем взяться за костыль, уточнил: я вам тоже мешаю? Я ответила утвердительно.

Нехорошо нам было со Светиком, тягостно. Трястись и плакать она прекратила, зато пялилась в никуда широко распахнутыми глазами. У моей мамы был такой же остановившийся взгляд, когда отец пропал. Я принялась отвлекать ее праздными расспросами:

— Свет, а ты в каком районе Академгородка живешь — в верхней или в нижней зоне?

— Да негде мне теперь жить! Раньше зависала в квартире Эдика, а сейчас уже и не знаю, куда подамся после выписки…

— Давай не будем усугублять…

— Не понимаю, как он мог? Как он вообще…

И тут я ей выложила страшилку про своего папашу, из-за которого случились все несчастья в нашей семье, включая автокатастрофу.

— Так и я только из-за Эдика нырнула с яхты! — воскликнула Пономарева. — Думаешь, я сама такая отчаянная? Прямо так… нет, это ему постоянно адреналина не хватает, на экстрим тянет. То с парашютом надо сигать, то с аквалангом погружаться, то в горы переться. Туда, где нет ни проблеска цивилизации. А мне эти нехоженые тропы, на которых ни умыться, ни подмыться, знаешь, совершенно не уперлись!.. но приходится соответствовать. Все боялась, как бы не разочаровать его… А он, как выяснилось, был не больно-то очарован!..

Света выругалась и спросила, почему они себе ничего не ломают?!

— Мой Стасик сломал…

— Не сравнивай, дорогая!

Мы расшумелись, как кроны деревьев, взъерошенные предгрозовым ветром. В палату вошла Катерина с подносом, на котором покоились шприцы и ампулы. С непроницаемым лицом вколола нам инъекции антибиотиков и, уже собираясь выйти, вдруг выпалила:

— Девки, может, накатим? Настроение что-то паршивое…

Мы обалдели от неожиданности. Пономарева ответила за нас обеих, и Катю ее ответ удовлетворил. Отпустив процедуры, потушив свет в других палатах, она явилась к нам с мензуркой, полной спирта, и тарелкой, полной хлеба.

Я заскулила, ища пути к отступлению:

— Ой, в меня водка-то не лезет, с души от нее воротит, а пить чистый спирт — это смерти подобно. Совсем не представляю…

— Сейчас представишь, — пообещала медсестра.

Залезла ко мне в тумбочку, вытащила тетрапак с грейпфрутовым соком, банку креветок, два зеленых яблока и сыр. Обозвав меня буржуйкой, Катька быстро соорудила «мировой закусон» и смешала в стаканах спирт с соком. Себе 50 на 50, а нам со Светкой — более слабую концентрацию.

— Чтоб всем изменщикам икалось и отрыгивалось, — решительно выдохнула над стаканом Пономарева.

— Чтоб они вообще подавились, — поддержала ее Катюха.

Я уже и не знала, чего к этим страшным проклятиям еще добавить. Пожелала себе, чтобы спирт не встал колом. Бывалая медсестра подбодрила:

— Не робей, Ритка! Кирять — это как сексом заниматься: сначала, в первый раз, вроде как бы и в лом, зато потом — только подавай!

Девчонки выпили, я с трудом заставила себя пригубить. Света, разоткровенничавшись, рассказала, что Эдуард — жуткий жлоб. Никогда не покупает стиральный порошок, зубную пасту и лампочки. Готов неделю сидеть без света и ждать, когда она сама принесет и ввернет в патрон. А еще он никогда не моется и не меняет нижнее белье, пока она не заставит его сделать это насильно.

— Фу-у, — сморщила нос Катерина. И в свою очередь поведала, что ее последний любовник имел отвратительные жесткие усы и еще более гадкую бороду, в которой застревали хлебные крошки, колбасные остатки, сметана из борща, а также сопли. И пахло от нее соответствующе — помойкой.

— Шли бы они в жопу! — выдала оригинальный тост Светлана.

— И больше оттуда не вылезали, — поддержала Катерина и недрогнувшей рукой вновь смешала спирт с соком, уже не мудрствуя с пропорциями, на глазок.

Свой стакан я предусмотрительно прикрыла ладошкой. Но и нескольких выпитых капель коктейля мне хватило, чтобы осмелеть и самостоятельно отправиться в туалет.

Кто не знает, что такое неподвижность после ушиба головного мозга и перелома шейного отдела позвоночника, тот не поймет, что я испытывала. Для меня жизнь началась словно с чистого листа, как для младенца, которому сначала надо научиться держать голову, потом — учиться ползать, ходить и говорить. Здоровому ничего не стоит одолеть несколько метров, а для меня короткий путь стал настоящим испытанием — я хваталась за стены, но не чувствовала опоры. Только брезгливость удержала от того, чтобы не свалиться на мокрый пол в туалете. Бессильное тело ощущалось тюфяком, набитым ватой, и я пристроила этот тюфяк на подоконник. Сжала голову руками, стараясь остановить карусельное кружение. Шов на затылке пульсировал, будто вся кровь прилила к нему, желая разорвать и выплеснуться наружу… Через несколько минут мне стало легче — настолько, что дошла до раковины и впервые самостоятельно умылась.

— О, видишь, какие мы, бабы, живучие! Ритка одной ногой на том свете побывала и ничего: встала, встряхнулась и дальше пошла, — заключила Катерина, когда я вернулась. И, как само собой разумеющееся, предложила за это выпить.

— Я не могу, я спать хочу, — жалобно пискнула я, опускаясь на кровать. Даже элементарная задача выпутаться из халата далась мне с трудом.

Эгоистку медсестру мои желания мало трогали. Она притащила радиоприемник, настроила его на какую-то музыкальную волну FM-диапазона. Непонятно, зачем он был нужен — девчонки разговаривали вразнобой, перебивая друг друга и не слушая песен. Я пыталась уснуть в этом гвалте, но тут раздалась мелодичная трель сотика.

— Да, — глухо отозвалась я и закашлялась.

— Сонечкина, заявляю тебе со всей ответственностью — я соскучился! А ты? — вопросил мужской голос.

— Э-э-э…

— Неужели нет?

— Да я вообще… — собиралась признаться я, что не Сонечка, но мужчина — вероятнее всего, им был Вадим Георгиевич — опередил:

— Да, слышу, что ты неплохо проводишь время — музыку слушаешь… Прости за навязчивость. Развлекайся дальше!

— Но…

Он бросил трубку. Тоже мавр выискался!..

— Кто это, Ритка? Чего хотел? — интересовались девчонки.

— Так, — отмахнулась я. Сразу перезвонила Паперному, но мне ответил бесстрастный автоответчик: «Абонент отключен. Попробуйте позвонить позднее». И то же самое, но по-английски… Куда уж позднее? На часах — полночь с мелочью. В смысле, с минутами… — Не мешайте спать, — откинулась я на подушку, сожалея, что рядом нет Стасика и некому поправить одеяло, а также поцеловать меня.

— Да дрыхни ты, кто тебя трогает?! А мы со Светкой еще вмажем, — куражилась Катерина.

…Полночи они вторгались в мои сны обрывками разговоров, звяканьем посуды и прочими раздражающими шумами. Но окончательно я очнулась, когда уже светало, с мерзким ощущением громадной, тотальной вины и таким же разросшимся до невероятных размеров чувством недовольства собой. Света спала, слегка похрапывая. Воздух в палате был застоявшимся, спертым, прокисшим. На тумбочке валялись хлебные корки и другие объедки. Глаза бы не глядели…

Собравшись с силами, я двинула в сторону умывальника. Почистила зубы и рассмотрела себя в зеркале. Зрелище не для слабонервных! Но не оно меня тревожило и расстраивало… Что-то вчера произошло… Что?.. Ах да, вчера меня все расстраивали — вновь не по делу заневестившаяся бабушка; Стасик, которого скоро выпишут; Оксанка с ее навязчивыми анекдотами и хохотом; пошлячка медсестра, мешавшая спать. Но на самом деле меня раздражали не они конкретно, а здоровые, веселые люди в принципе. Я привыкла ощущать себя беспомощной и слабенькой, привыкла рассчитывать на повышенное внимание к своей персоне, а окружающим надоело носиться со мной как с писаной торбой. Они жили своей, отдельной, полноценной жизнью. И были правы. Это я не права! Прошел месяц с тех пор, как меня вернули с того света. Никто не обязан «полуживого забавлять» вечно…

Очевидно, что мир поделен на два лагеря: на здоровых и больных, разных, как плюс и минус, как небо и земля. Больные нервны и мнительны, здоровые — полны энергии, жизнерадостны. Но я не хочу оставаться обидчивой больной, я хочу выкарабкаться из своего ужасного состояния, примкнуть к здоровым, стать такой же, как они!

Когда в палату заглянуло утреннее солнце, я уже достигла некоторого неустойчивого равновесия. А для полного равновесия мне не хватало только Стасика. Пусть он не говорит высокопарных слов, пусть даже не заботится, предупреждая мое малейшее желание. Единственная правда состоит в том, что я не могу без него — любого. Он — мой кислород, мое дыхание, мое прошлое, настоящее и будущее. Он — смысл моей жизни, вся моя жизнь!..

Из коридора послышался приглушенный стук костыля. Сердце замерло в ожидании, я приподнялась навстречу любимому.

— Рит… Ты не спишь?

— Нет, Стасенька, я тебя жду… я так соскучилась!

— Я тоже, — застенчиво, как рассветное солнце, улыбнулся он. — Ну что, будем умываться?

— Нет, я уже умылась, давай лучше целоваться! Ложись ко мне…

Его лицо склонилось над моим. Одеяло полетело на пол. Стаc взял меня бережно, будто я была такой же хрупкой, как яичная скорлупа, и такой же нежной и уязвимой, как весенний цветок. Я напитывалась его поцелуями, его силой, и стонала: ты — мое солнце, моя радость… Ты — мое сокровище, моя любовь… И словно рождалась заново. Возрождалась.

— Люблю тебя! Люблю! — воскликнула я исступленно-восторженно.

— Кто? Чего? — встрепенулась, открыв глаза, Пономарева.

И, уже обращаясь к ней, я повторила:

— Я люблю тебя, Светка!

— Крейзанулась, что ли?

— Доброе утро, Светочка. — Стасик едва успел натянуть спортивные штаны, заменявшие ему пижаму. — Нет, мы с Ритой не крейзанулись. Просто мы поняли, что всех любим.

— Какого рожна вы меня разбудили?! И так башка на фиг раскалывается, — пожаловалась она.

— Вставайте, графиня, вас ждут великие дела! — пообещал Стаc. — Сейчас кашку на завтрак принесут.

Он сам не подозревал, насколько окажется прав… И насчет кашки, и насчет великих дел: Светке после врачебного обхода назначили электрофорез на шейно-воротниковую область и сообщили, что скоро выпишут. Она конкретно приблизилась к стану здоровых.

После обеда позвонила мама. Сказала, что вчера ездила в командировку в Красноозерский санаторий — она делала рекламный буклет для этой здравницы и попутно договорилась, что отправит туда меня после больницы.

— Маленькая моя, сегодня обязательно к тебе приду! Что тебе привезти?

— Не знаю… Мамочка, я так перед тобой виновата! Вчера на сотик позвонил Вадим Георгиевич и не понял, что разговаривает со мной. Кажется, он обиделся…

— За что? Чем ты его обидела?

— У нас тут музыка звучала, и он подумал, что ты развлекаешься в ресторане или в гостях.

Мама засмеялась своим чистым, легким, девичьим смехом:

— Не бери в голову, Ритка, иногда даже полезно навести тень на плетень… Но пожалуй, не будет лишним, если ты перезвонишь Вадиму Георгиевичу и прояснишь ситуацию. Хорошо?

— Конечно, обязательно перезвоню!

Я не стала откладывать дело в долгий ящик: немедленно выудила номер Паперного из оперативной памяти мобильника. Он ответил резко и сурово:

— Да, слушаю!

Наверное, был занят. И я оробела. Вместо того чтобы представиться в двух словах, распиналась путано и долго.

— О, Маргарита! — Вадим Георгиевич, вникнув в суть, сменил интонацию. — Рад слышать! Надо же, как у вас с Сонечкой голоса похожи… Как здоровье, поправляетесь?

— Стараюсь, — подтвердила я, еще на рассвете решившая как можно скорее реабилитироваться.

— А как поживает наш байкер?

— Спасибо, лучше всех! Его уже завтра выпишут.

— Как время летит!.. Вы не будете возражать, если я вас сегодня навещу?

— Отчего бы я возражала? Буду только рада!

Телефон, что ни говори, гениальное изобретение. С его помощью я разыскала Оксу и заверила ее в том, что она — лучшая подруга во всей галактике. Позвонила бабе Рае и попросила ее не уезжать, пока меня не выпишут, выразив большое счастье по поводу их воссоединения с Ефимом Петровичем. И Стасик обзвонил всех, кого хотел слышать. В частности, парней, с которыми подрабатывает на разных шоу. Он уже предвкушал жизнь вне больничных стен — жаждал активности, действия. И денег.

От коммуникативных развлечений нас отвлек визит Эдуарда. Я посмотрела на него другими глазами — как на полного жлоба, который никогда не покупает лампочек и не моется, если его не затащить в ванну насильно. А Пономарева на него и вовсе не желала смотреть. Отвернулась и набычилась.

— Светланочка, чего ты? — опешил аспирант. — Плохо себя чувствуешь?

— Главное, чтоб тебе было хорошо! — буркнула Светланочка.

От растерянности Эдик положил на ее постель тяжелый пакет, а цветы, наоборот, сунул в тумбочку. Стасик поскакал к раковине, чтобы наполнить водой банку и поставить в нее цветы. Я разахалась: какой милый букетик — ромашки, васильки, колоски!

Но Пономареву это не проняло.

— Светик, что ты имеешь в виду под словом «хорошо»? Ты уже знаешь о моих успехах?

— Х-ха! И это ты называешь успехами?! Я лежу здесь взаперти, вся изувеченная, а у тебя в квартире посторонние женщины табунятся!

— Табунятся? — переспросил ошеломленный аспирант. — Где?

— Где-где? У тебя на бороде! В квартире! — взвизгнула она голосом недорезанного поросенка.

— В нашей квартире? Так там только одна Оля… это… табунится.

— Оля?

— Ну да, я попросил ее, как обычно, последить за домом, пока ездил в Дублин.

— Значит, Оля… — название ирландской столицы Светка пропустила мимо ушей, а про неведомую Олю сто раз переспросила, сокрушаясь, что не узнала ее по телефону.

— Да кто такая эта Оля, скажите, ради бога! — не выдержав, взмолилась я.

— Моя старшая сестра. Она домохозяйка и частенько нас выручает, переселяется к нам в квартиру вместе с детьми, когда мы со Светиком уезжаем в походы, — объяснил добродушный Эдик.

Нет, на жлоба он решительно не походил! Приличный, интеллигентный молодой человек. Я бы даже сказала — весьма привлекательный… Стасик поинтересовался, зачем он летал в Дублин, и парень, сияя как медный грош, выложил, что выступал на научной конференции.

— Мой доклад даже включили в итоговый сборник, гонорар прислать обещали. А на сэкономленные суточные я купил Светику свитер!

Эдик полез в пакет за подарком, а Стасик настойчиво поволок меня из палаты — на прогулку по коридору, где не удержался от комментария:

— Смешные вы, девчонки! Сами раздуваете из мухи слона, а нам приходится доказывать, что мы — не верблюды.

— Конечно. Какие же вы верблюды? Вы — злые слоны, раздутые из голодных мух, — хихикнула я, прижимаясь к нему со стороны здоровой ноги.

Мы дважды пересекли коридор из одного конца в другой, и этот недалекий маршрут меня весьма утомил. Потому его конечной целью я наметила два облезлых креслица, стоявшие в укромном закутке под раскидистой шефлерой с резными листьями. Они послужили нам отменным наблюдательным пунктом. Сначала мимо дежурной медсестры, не замечая нас, на высоченных каблуках пробежала моя мамочка. Следом за ней в отделение ворвался элегантный Паперный в светлом костюме с охапкой розовых роз.

— Сонечка! — окликнул он маму, которая уже взялась за ручку двери моей палаты.

Оглянувшись, она просияла:

— О! Вадик…

Они сделали несколько шагов навстречу друг другу. Мама восхитилась:

— Какие розы… какая роскошь…

— Это тебе, — отдал он ей цветы.

— Спасибо… Ах, Вадик, ты не представляешь, как мне тебя не хватало!.. Столько событий, и не с кем поделиться, посоветоваться!

— Да? И какие же у вас события, сударыня? — игриво уточнил Паперный.

Рост у моей мамы отнюдь не мелкий — метр семьдесят, но рядом с Паперным она казалась лилипуткой. Своей спиной он целиком спрятал ее от нас со Стасом, оставалось лишь предполагать, чем они занимаются — целуются, как тогда, во дворе, или просто поедают друг друга глазами. В мамином голосе звучало смущение.

— Я себе новые туфли купила. Оказывается, это настолько сложно — отыскать приличные туфли! Целая проблема…

— Что ты говоришь?! — притворно удивился он и склонился, рассматривая ее ножки. — Потрясающие туфли, тебе повезло!

— Да туфли, собственно, ни при чем… Я совсем закрутилась на работе, кажется, слишком много на себя взяла, а тут еще мама решила выйти замуж!

— Как, и мама тоже? — Было заметно, что Паперный совсем сомлел от удовольствия, настолько ему нравилась Софья Померанцева.

— Тоже? А кто еще?

— Милая моя, у тебя дочь — невеста. Да и сама ты на выданье. Три невесты на одну семью — это нечто!.. Сонечка, должен тебе заметить, что ты невероятно, просто до неприличия похорошела…

— Ах, перестань, пожалуйста, потешаться надо мной!

В коридор выползли все пациенты отделения, способные передвигаться. За исключением разве что Светки с ее Эдиком. Это был явный перебор со степенью публичности. Я закричала:

— Мамочка, Вадим Георгиевич, мы здесь! — И замахала рукой. Только таким образом и удалось привлечь к себе их внимание.

— А что вы здесь делаете? — растерялась моя Софья Николаевна.

— Сидим, на вас любуемся, — пояснил Стасик, вставая, чтобы пожать Паперному руку.

Мама, обняв меня, умилилась:

— Риточка, ты уже ходишь!

— Позвольте вашу лапку. — Вадим Георгиевич погладил мою руку и приложился к ней губами. — Маргарита, ты тоже поразительно расцвела!

— Да? Вы так считаете? А моя соседка по палате сравнила меня и Стасика с лисой Алисой и котом Базилио. — Я колупнула ногтем гипсовое ярмо на шее.

— Ну это она от зависти!

Так, с шутками и прибаутками, мы двинули в палату.

…Что можно сказать про тот вечер, кроме того, что он получился милым, почти домашним.

Светик покоилась на коленях у Эдуарда, который, покачивая ее, рассказывал про Дублин с его пабами и замшелыми от не просыхающей сырости булыжными мостовыми. Стасик, как верный пес сидевший у меня в ногах, на кровати, отпускал остроты типа: Дублин — подходящее место, чтобы дать дуба. И даже напел сочиненную на ходу нескладушку в стиле соул:

Мой друг поехал в Дублин, та-да-та-да-да…

Не взяв с собой дубленку, е-е-е-е-е!

И в Дублине дал дуба. Па-да-бу-ду-ба-да…

Дал дуба-а-а, как жаль…

Рудницкий пел, раскачиваясь, прикрыв глаза, всецело отдавшись ломкому ритму, тягучей мелодии, а я не верила своему счастью — какой он у меня клевый.

— Да ты, брат, талантище! — хлопнул Стаса по плечу Эдик. — И хотя текст по понятным причинам мне не шибко нравится, предлагаю тебе считать меня своим другом.

— Заметано, — ответно хлопнул его по плечу Стас.

— Когда-нибудь и я наверняка буду хвалиться знакомством со столь выдающимся музыкантом, как Станислав Рудницкий, — благодушно острил Паперный. — Эх, жаль, фотоаппарата под рукой нет, а то бы хоть запечатлелись в обнимку, на память…

— Да чего там? Чай, не последний раз видимся, — в тон ему отшучивался Стасик. — Я вас обязательно приглашу, когда буду выступать с сольником.

Мама заставляла всех пить полезную минералку из Красноозерской скважины и исподволь любовалась своими модельными туфельками. Ее несложно понять — впервые за сорок лет разорилась на фирменную обувь! А не на китайское фуфло… Лина Мирошник бы в подобном случае сказала, что это дико дорого, но Пьер Карден веников не вяжет. Ой, нет, лучше о ней не вспоминать, не поминать дьявола ближе к ночи!..

— Скоро нам с Риткой придут делать уколы, — заключила Света, глянув на наручные часы Эдуарда.

— Да, пора и честь знать. — Вадим Георгиевич встал, но, прежде чем попрощаться, спросил: — Ребята, как вы смотрите на мое приглашение посетить Кипр? Понимаете, у меня там дом пустует… Выручайте! Поезжайте, а?

— А чего нам, кабанам? Сгоняем! Только нам с Ритой сначала нужно съездить в Абакан, — ответил Стас.

Мама насторожилась:

— Зачем в Абакан? И с какой стати ехать на Кипр? Что за выдумки?

— Сонь, ребятам будет полезно оттянуться на море — плавание снимает нагрузку с позвоночника, укрепляет костную систему, — просветил ее хозяин пустующего дома.

А Стасик добавил, что в Абакане живут его родители, которые имеют право познакомиться с любимой девушкой своего сына.

— Погодите, по-моему, вы забегаете вперед, — возразила мама. — Риточке сначала необходимо восстановиться, а уже после… путешествовать.

— Сонечка, свадебное путешествие еще никому не повредило!

— Но о свадьбе пока речи не было!

— Как же не было? Я считал, что это само собой разумеется, — встрепенулся Стас. — Вы хотите, чтобы я… официально…

— Ничего я не хочу, — вскинула подбородок мама.

— Нет, я могу официально!.. Софья Николаевна, отпустите Риту за меня замуж!.. Извиняйте, на колени встать пока не могу.

Неумелое сватовство Стасика вызвало всеобщий одобрительный смех. У меня вообще от смеха слезы выступили… Вадим Георгиевич заверил, что окажет содействие во Дворце бракосочетаний. Директор — его хорошая знакомая — примет заявление без присутствия невесты и назначит день, который мы сочтем наиболее удобным.

— Не понимаю, к чему подобная спешка? — опять засомневалась мама.

— Софья Николаевна, вам не угодишь, — помрачнел Стас.

— Вот вырастишь дочь, я на тебя посмотрю… — Она закусила губу, устремив глаза вверх.

— Мам, но я сама хочу как можно скорее выйти за него замуж, — призналась я.

Благодаря Паперному нам все-таки удалось прийти к общему знаменателю: решили, что мы оформим брак сразу после моего вызволения из больницы. И родители Стаса сами приедут на свадьбу, потому что мне нескольких перелетов не выдержать. А потом мы улетим на Кипр… Yes! Мой сон сбылся!

…Мы со Светиком и не заметили, как нам вкололи инъекции, — лежали и не охали. В сквере, окружавшем больницу, зажглись фонари, а свет в палате мы включать не стали. Лежали в полумраке и вздыхали. Не выдержав, я схватила мобильник и позвонила Петренко:

— Окса, киса, ты знаешь… Кажется, я замуж выхожу!

— Тоже мне новость! — сбила мой пафос лучшая подружка. — Я давно готова к выполнению почетной миссии свидетельницы. Платье себе клевое присмотрела — с получки куплю.

— Нас с Эдиком, надеюсь, на свадьбу позовете? — поинтересовалась Пономарева.

— А куда вас девать — друзей по несчастью?! И по счастью — тоже.

— Ой, Ритка, мне так стыдно, что мы вчера своих мужиков грязью поливали… они такие хорошие, прямо зайчики, — раскаялась Света.

— Что поделаешь? Попали на язык… Во-первых, телефон — не только гениальное изобретение человечества, но и великий путаник. Во-вторых, мы, девушки, склонны к крайностям — либо расхваливаем своих парней сверх всякой меры, либо так же ругаем… Хвалить не будем, ладно? А то еще сглазим…

— Естественно, не будем!.. Слушай, Ритка, в общем, даже неплохо, что мы с тобой попали в больницу, да ведь? Знаешь, я здесь многое поняла, переосмыслила…

— Не говори… Вроде внешних событий мало, а внутренне меняешься колоссально…

На тумбочке стояли васильки и ромашки. На подоконнике — шикарный букет Паперного. Вместо обычной духоты в нашей палате пахло розами, и от этого казалось, что воздух перенасыщен любовью.

Так начался последний летний месяц.

Глава 9

Софья. Сублимация

Мы вышли из больницы, и я поняла, что меня совсем не тянет домой, зато тянет к Вадиму. Наверное, он испытывал подобное, потому что не торопился попрощаться, сесть в машину и уехать. На крыльце сказал мне:

— Ты изменилась.

— Тебе кажется. Мы просто давно не виделись.

— Нет, Сонечкина. Ты и в самом деле похорошела. А я очень скучал!..

— Ох, Вадик, сегодня ты целый вечер балуешь меня комплиментами! Смотри, зазнаюсь. — Я вынула сигареты. От волнения всегда курить тянет сильнее. Затянулась и посмотрела на него. — Хотя… Считай, твоя наука мне впрок пошла.

— Какая наука?

— Ну, помнишь, ты утверждал, что успешность в бизнесе — основной критерий женской привлекательности?.. Или что-то в этом роде… Вот я и сконцентрировалась на успешности. В этом месяце впервые в жизни работала не в перерывах между жарением котлет, рынком, стиркой и уборкой, а вместо обслуживания семьи. И почувствовала разницу!

— Я такое говорил? — Да.

— Этого не может быть!.. Я был ослом… Слушай, Сонечка, поехали куда-нибудь? Мы давно не ужинали вместе, ты не находишь?

— Да, давно… Поехали! — Я метко вышвырнула окурок — попала точно в урну.

У Паперного сменился водитель. Новый был не столь могучим, как Геннадий, и более взрослым — лет около сорока, если не больше. Он прохаживался возле безупречно чистого BMW, протирая тряпочкой те места на капоте, которые ему казались грязными. При виде хозяина вытянулся в струнку. Услужливый…

Проявил услужливость и Вадик, распахнув передо мной заднюю дверцу. А сам сел вперед.

— Добрый вечер, — поздоровалась я с шофером.

Бросив на меня короткий, недоуменный взгляд в зеркальце над ветровым стеклом, он невразумительно буркнул: добрый! Вероятно, не привык, чтобы его замечали… неизвестные тетки, которые неведомо кем приходятся боссу.

Вадик обернулся:

— Девушка, какую кухню вы предпочитаете? Тут неподалеку есть ресторанчик «Райский сад» — с европейской и «Белое солнце» — с восточной. Там готовят недурственный узбекский плов. Как ты относишься к плову?

— Не знаю. Я не гурман. Мой девиз, как у Майи Плисецкой: не жрать!.. Да и другая знаменитая актриса, помнится, предостерегала: полюбишь жратву — погибнешь!..

Генеральный директор компании «Контур» расхохотался. Сказал, что со мной не соскучишься, и продолжил искушение лучшими ресторанами сибирской столицы. Это называется: против лома нет приема… Он так и сыпал рекомендациями знатока: в «Калипсо» — греческая и средиземноморская кухня, в «Старом Тбилиси» — соответственно грузинская. В «Иероглифе» — китайская. А в «Золотом галеоне» кухня никакая, зато место симпатичное — баржа на набережной.

Я выбрала набережную. Сто лет не любовалась закатом над Обью! В последний раз видела его как раз накануне знакомства с Вадиком… Сколько воды утекло… в прямом смысле, ведь реки не поворачивают вспять. И течение жизни также невозможно повернуть назад… Когда мы познакомились, Вадим Георгиевич закатывал мне пикники и ужины в собственном имении — может, потому в ту пору он не представлялся мне настолько несокрушимо женатым. А я еще не была разведенной женщиной… Девушкой на выданье, как изволил пошутить Паперный…

С закатом ничего не получилось — солнце успело скрыться до нашего прибытия. Но сумерки еще не загустели — воздух был полупрозрачным, дымчато-голубым, как топаз или сапфир, и от него почему-то тянуло горечью осенних костров, чадящих палой листвой. Или мне это просто почудилось?

— Давай постоим над водой? — предложила Вадиму. — Я мало бываю на свежем воздухе и, к сожалению, по-прежнему много курю.

Он согласно кивнул своей светлой головой. Мы остановились возле перил ограждения, и я с любопытством юнната огляделась. Перед баржей-рестораном раскинулось летнее кафе — резкий прохладный ветер трепал пластиковый шатер с символикой пива «Красный Восток», подвергал испытанию на прочность и без того немногочисленных посетителей. Мало приятного — пить холодное пиво на холодном продувном ветру… Лето, начавшееся с оглушительного зноя, к середине июля опомнилось, решило, что погорячилось, и пролило за несколько дней месячную норму слез. Совсем как я…

— Зябко, ты не находишь, Софья? Может, зайдем внутрь или, позволь, я накину на тебя свой пиджак?

— Нет, пойдем. — Я не желала заново привыкать к его опеке. Привыкнуть легко, а отвыкать — слишком тяжко, все равно что коросту с незажившей ранки отдирать… И вообще: греться под пиджаком чужого мужа — что воровать чужое счастье. Я — не воровка.

— Отчего ты загрустила?

Что за вопрос? Не могу же я ответить правду… Сослалась на усталость.

— Ничего, дорогая моя, сейчас выпьем вина, и все пройдет.

Ресторан, декорированный под старинное пиратское судно, оказался довольно просторным и практически пустым. Пространство было зонировано на две палубы — большую и малую, верхнюю, куда мы и поднялись. Официант, полноватый парень с нечистой, прыщавой кожей, одетый в тельняшку, подал меню — тяжеленные папки, переплетенные натуральной кожей. Я не столько читала, сколько озиралась по сторонам, подмечая рыбацкие сети вместо занавесей, нарочитую грубость нешлифованной, темной от морилки мебели, весь этот эрзац старинного судна, захваченного пиратами, которых имитировала обслуга. Нет, потуги на оригинальность несравнимы с подлинной роскошью и шармом интерьеров загородного дома Паперного…

— Тебе что-нибудь приглянулось? — поинтересовался Вадим.

«Мне приглянулся ты», — беззвучно сказала я и попросила его сделать заказ на собственное усмотрение.

— Тогда, пожалуй, остановимся на рыбе. Вот, к примеру, имеется семга на гриле под названием «Нежное дыхание Норвежского моря»…

— Боже, да здешний шеф-повар большой фантазер! Прямо поэт.

— Похоже что так. Хотя вот гарниры носят куда менее вычурные названия… О! Цветная капуста с белым соусом. И к ней белое вино. Да, Сонечка?

— Да, Вадичка! — в тон ему откликнулась я. — Но мне хочется красного…

Одной рукой я подперла подбородок, другой выудила сигарету. Мой спутник, будучи воспитанным человеком, предупредительно щелкнул зажигалкой. Официант исправно метал на стол яства. На закуску тоже полагалась семга — малосольная, нарезанная так тонко, что просвечивала. У меня при виде нее слюнки потекли, и я прочла Паперному стишок Саши Черного:

— «Еда — не майский горизонт и не лобзание русалки. Но без еды и сам Бальмонт в неделю стал бы тоньше палки!»

— А без питья?

— А без питья, соответственно, умер бы от жажды.

— Нет, я хотел сказать: без вина?

— Ну, у тех, кто не пьет вина, не болит голова! И чувство вины их не мучит, не тревожит.

Официант с нескрываемым изумлением прислушивался к нашему диалогу. Верно, думал, взрослые люди, а маются дурью. Несут всякий вздор… Он повертел перед Вадимом бутылку, позволяя прочесть надпись на этикетке. И Паперный сделал это:

— Медок. Урожай 1997 года. Пойдет! А что у вас есть из бланшей?

Вопрос поставил гарсона в тупик. Вероятно, парень не знал, что «белое» по-французски «Blanc».

— Неси самое лучшее беленькое, дружок, — выручила его я и загасила сигарету. Когда квазипират наполнил наши бокалы, обратилась к своему визави: — Вадик, я хочу выпить за тебя, мой дорогой! Потому что я не знаю другого такого человека, который бы прочно стоял на ногах и при этом замечал звезды на небе…

— А при чем тут звезды?

— Тех, кто заглядывается на звезды, всегда подстерегает опасность оступиться и свернуть себе шею. Но если их не замечать, невозможно остаться человеком…

— Здорово подмечено! Ты, как всегда, права, Сонечка!

— За твою удачу. — Я отпила вина.

Оно оказалось терпким, но не слишком кислым, таким, какое мне нравится. Пить бы да наслаждаться, но меня почему-то потянуло расспрашивать Вадика про то, о чем меньше всего хотелось знать, — о его семье. Как и следовало ожидать, Паперный считал своего трехлетнего ребенка выдающимся — самым сообразительным, способным и очаровательным. Попутно я узнала, что скоро — в конце августа — супруга и сын Вадима отправятся в Лондон.

— Лора считает, что обучать ребенка английскому языку надо в аутентичной языковой среде. Да и к тому же в Лондоне у нее партнеры по бизнесу.

Понятно. Значит, Лора Паперная — бизнес-леди. До чего доводят богатых их причуды — тащить трехлетнего кроху за тридевять земель ради познания иностранных слов… Малосольная семга сразу показалась мне пересоленной. Давно известно: если не хочешь испортить себе аппетит, разговаривай о погоде. На худой конец о моде. Но видно, я — самый большой враг самой себе, потому что с максимальной доброжелательностью уточнила:

— А какой у нее бизнес?

— Торговля предметами искусства и антиквариатом. Лорик на этом собаку съела. Она по образованию — архитектор, сначала занималась дизайном и декорированием интерьеров, а когда вышла замуж за меня… — Вадим немного помолчал, подбирая подходящее определение, и с улыбкой выпалил: — Переквалифицировалась.

Я тоже через силу улыбнулась и вежливо кивнула:

— О, теперь я понимаю, почему у вас такой изысканный особняк!

— Да, я, когда начинал его строить, искал продвинутых дизайнеров в Москве, и мне посоветовали Лору. Сначала мы с ней поговорили по телефону, и… Знаешь, чем она меня зацепила?

— Чем же?

— Она запросила баснословно высокий гонорар! — Паперный буквально расцвел на глазах от восхищения собственной супругой.

— Разве это так уж хорошо?

— Разумеется, Сонечка! Это доказывало, что девушка знает себе цену. Всегда лучше ее завышать, чем занижать.

— О, намотаю это себе на ус! — Я покрутила указательным пальцем над верхней губой, накручивая воображаемый ус. И опять потянулась за сигаретами, подумав при этом про свою заниженную самооценку. Я бы никогда не смогла работать даже простым рекламным агентом, потому что терпеть не могу разговаривать о деньгах. Предпочитаю говорить о книгах, о фильмах, о спектаклях… С этой точки зрения мне самое место — в библиотеке… Если разобраться, мои шансы понравиться Вадику равны нулю… и духи «Шанс», будь они хоть трижды от Шанель, мне не помогут, не спасут… Нет, это невыносимо! Пора менять тему. Я сделала это резковато, наездом: — Ну и зачем ты сегодня сбил с панталыку моих детей? Зачем заманиваешь их на Кипр?

— Мне они нравятся — славные ребята, отличная пара. Разве я не имею права сделать им свадебный подарок?

— Еще добавь, что тебе это ничего не стоит.

— Угу, — подтвердил он, потягивая вино. — Ты будешь смеяться, но мне это действительно ничего не стоит. Авиабилеты я приобретаю с персональной скидкой, они обходятся в сущие гроши. Персоналу, который следит за домом, заплачено за полгода вперед. Ребята смогут покупать продукты в поселке, на рынке — это тоже крайне дешево. Так что не беспокойся, Сонечкина. Почему ты всегда противишься, когда я намереваюсь сделать что-нибудь для тебя?!

Потому что ты — чужой муж. И потому, что нельзя сохранить достоинство, одалживаясь. Быть может, это единственное, что у меня имеется, — чувство собственного достоинства… Я не высказала вслух свои мысли, лишь осушила бокал. Вадим наполнил его вторично. А официант принес горячее.

Семга, выловленная у берегов Норвегии, пахла горьковатым дымком, совсем как неласковый сибирский ветер над Обью. И на вкус была солоноватой и пережаренной.

— Как тебе дыхание Норвежского моря? — поинтересовалась я у Вадима.

— Хм, остается заключить, что здешний шеф-повар — не большой искусник. Лучше бы тренировался в кулинарии, чем мудрствовать над названиями, — заключил он.

— Да, это далеко не Шурино фуагра, — подтвердила я и спросила, по-прежнему ли у него работает экономка.

— Куда без нее? Они так спелись с Лорой!

— Поют на два голоса? — изумилась я.

— Нет, это я выразился… фигурально. Просто моя Лора капризна до неимоверности, одна только Шура и способна ей угодить.

— Понятно, — кивнула я, ощутив, как кусок подгоревшей семги застревает в горле. Лора — его. А я — ничья… Н-да, не слишком приятно сознавать свою вакантность… Незамужняя — синоним «никому не нужная»…

— Сонечка, ты не забыла, что тебя ожидает новая трехкомнатная квартира на улице имени великого русского писателя Федора Михайловича Достоевского?

Вероятно, напоминанием о квартире Вадик старался поднять мое упавшее настроение. Он чуткий и добрый, как собака… он все правильно понимает… Но я ответила, что более не нуждаюсь в жилье, ведь Леонид уже ни на что не претендует. Мама скоро уедет в Ялту. А нам с Риточкой и Стасом вполне хватит места в двух комнатах.

— А по-моему, молодоженам лучше жить отдельно. Оставь им «двушку», а сама переселяйся. Новую жизнь разумнее начинать в новых стенах.

— Извини, но я не готова… морально не готова… И вообще, по-моему, уже довольно поздно. Мы с тобой засиделись, забыли про то, что нас ждут дома.

— Хорошо. — Он сложил приборы на тарелку и отодвинул ее от себя. — Выпьем на посошок?

Мы сделали еще по глотку вина: я — красного, как кровь, он — белого, как ярость. И ощутили разобщенность. Такой вот казус…

Водитель опять прохаживался вокруг машины, но уже без тряпки. Я спросила Вадима, доверяет ли он этому новому сотруднику. И старой экономке.

— После всего, что случилось, сложно кому-либо доверять, — задумчиво изрек он и неожиданно заверил: — Я доверяю только тебе, Сонечкина!

В машине мы вовсе не разговаривали: меня сковывало присутствие постороннего, и вообще, я, наглотавшись дымной горечи осенних костров, была подавлена. Благо дорога от набережной до моего дома не заняла много времени. Возле подъезда Вадим приобнял меня, и я убедилась, что жить одной с каждым днем становится все тоскливее, все невыносимее… В раскрытом окошке на первом этаже сидела кошка. Кажется, ее зовут Симой. Прелестное создание с пушистыми щечками. Она, не мигая, таращила на нас свои удивительные, круглые, как синие озера, глаза.

— «Симона, девушка моей мечты. Симона, королева красоты», — вспомнилась мне старая песенка.

Кошка неприязненно сузила очи, фыркнула и спрыгнула с подоконника.

— Ты любишь кошек? — улыбнулся Вадим.

Я подумала, что никого не люблю, за исключением близких родственников, но не прочь завести кошку, чтобы было с кем делить свой диван-кровать… но не призналась в этом. Ничего ему не ответила, кроме «пока-пока». Повела себя практически как кошка Симка.

Туфли на высоких каблуках — какими бы они ни были фирменными, модными и дорогими — придуманы явно не для сорокалетних женщин. Или, по крайней мере, не для повседневной носки. Ноги отекли, ступни ломило. Разувшись в прихожей, я прошла в комнату, переваливаясь, как косолапая медведица. Еле удерживалась, чтобы не застонать.

Мама с Ефимом Петровичем — рыжевато-лысоватым, сухощавым мужичком — сумерничали перед телевизором. Я старалась держать себя в рамках — не раздражаться, сохранять доброжелательность, свойственную интеллигентным, воспитанным людям. Но кто бы знал, чего мне это стоило!.. В отсутствие Риточки мама и ее так называемый жених сдвинули воедино две кровати. Тоже мне пылкие влюбленные… Из-за них я ощущала себя лишней в собственной квартире.

— Софья, ты голодная? Мы оставили тебе тушеной цветной капусты, разогрей там, в сковородке, — как бы между прочим сообщила мама, не отрывая взгляда от экрана.

— Спасибо, мамочка, но я ужинала, цветной капустой сыта по горло…

Захватив чистое полотенце из шкафа, я удалилась в ванную комнату. Надо будет высказать пожелание претенденту в отчимы, чтобы приладил на дверь задвижку. Потому что ванна подходит не только для болтовни по телефону, но и для того, чтобы в ней всласть выплакаться… Слезы капали в пышную пену, прожигая крошечные, радужно переливавшиеся пузырьки — они лопались и сдувались, как пустые ожидания… К пожелтевшему потолку вздымался сигаретный дым, а в голове всплыл стих Сафо:

Ты мне друг. Но жену

в дом свой введи более юную.

Я ведь старше тебя.

Кров твой делить я не решусь с тобой.

Я ведь старше его… И не я родила ему сына… И вообще, что я о себе думаю?.. В сорок лет бабий век заканчивается, а не начинается… Наивная и мудрая Сафо! Как прозорливо она напророчила Ритке жениха. Ленчику — потрясение от налетевшего Эроса. А мне… К чему, интересно бы знать, она нагадала мне любовь к роскоши?.. Верно, и великим свойственно заблуждаться… Какая к бесу роскошь? Ну заработала я на сто баксов больше, чем прежде. Деньги разлетелись, как фантики от конфет. И ни на что не повлияли… Я верчусь словно белка в колесе, чтобы забыться. Пытаюсь подменить отсутствие любви обилием работы… Не получается. Вадик не прав: женщина и бизнес так же несовместны, как гений и злодейство. Главное, деньги не делают счастливее. Они, быть может, упрочняют почву под ногами, но отнимают гораздо большее… Вот и Лина полагала, что все покупается и продается, да просчиталась: сумела отнять Ленчика, но не смогла его сохранить.

Ой, о чем я думаю? При чем тут Лина, при чем Ленчик? Какое мне до них дело?.. Знать их обоих не хочу!

Я начала медитировать: вода такая теплая, мне хорошо, мне спокойно, вода смывает груз неосуществленных надежд с моей души… Долго отмокала в ванне. Выбралась из нее сонная, как совушка. И очень обрадовалась, что заботливая мама застелила мой диван постельным бельем, а сама с Ефимом скрылась в детской. Я сняла с полки томик Сафо, положив его рядом с подушкой. Легла и спросила: ну, милая эллинка, чего ты мне сегодня пожелаешь? Раскрыла книгу наугад.

«Я же члены усталые расправлю на мягких подушках…» — и то верно!.. Надо уметь наслаждаться тем, что имеешь. Например, с благодарностью относиться к мягкой подушке, к возможности отдохнуть. Разве этого мало?! Я пролистнула страницу назад, там было написано: «Черной ночью глаза сон отягчает». Да, похоже, мне ничего другого не светит…

Мама зашла в зал, тихонько подошла к моему дивану, села с краю:

— Сонюшка, ну что? Ты ездила сегодня к Риточке?

— Ездила. Ритулька чувствует себя вполне прилично, судя по тому, что со страшной силой торопится замуж…

— Так ведь это очень хорошо! Возраст у нее подходящий. Зачем болтаться не пришей козе рукав?

Вместо того чтобы расправлять члены на мягких подушках — кажется, я это вполне заслужила! — пришлось поведать про Паперного и его дом на Кипре, предполагаемую регистрацию во Дворце бракосочетаний и сватов из Абакана, с которыми вскоре придется знакомиться и, скорее всего, принимать у себя в гостях.

Мама преисполнилась энтузиазма, ликовала как дитя:

— Ой, до чего же он отзывчивый человек, твой Вадим Георгиевич!

— Мам, никакой он не мой. Во-первых, он на сто лет моложе. Во-вторых, женат.

— Так жена — не стена!

— Перестань, а? Мне без того ужасно неудобно, что приходится постоянно пользоваться его добротой…

— Это ты, Софья, перестань городить ерунду! Мужчина, пока он ради женщины наизнанку не вывернется, ни черта ее не оценит!.. Вот устроила ты Леониду — будь он трижды неладен! — легкую жизнь, и что из этого вышло?

— Ма-ма! Сколько раз я просила?.. Хватит упреков. Было — и прошло.

— Со-ня! — по слогам, с нажимом воскликнула она. — Почему ты меня никогда не слушаешь?

— Мамочка, я смертельно устала, а завтра рано вставать…

— Вставай, кто не дает?.. Просто я думала, тебе нужно знать, что сегодня мы с Ефимом заявление в ЗАГС отнесли. В нашем, Ленинском районе регистрироваться будем.

— Поздравляю… И когда?

— 13 августа, в среду!.. По правилам-то положено через месяц после подачи заявления. Но куда нам тянуть целый месяц? Там в саду без нас все пропадает — яблоки падают, на земле гниют, инжир зреет, виноград пора снимать… Надо же заготовки на зиму делать!.. Слава богу, заведующая ЗАГСом оказалась отзывчивой женщиной. Мы ее в Ялту пригласили, и она вникла в наше положение. А как иначе? Не подмажешь — не поедешь… Так что 13 августа сыграем свадьбу!

— Сыграем? — Я была обескуражена до потери сознания: матушка еще и брачный пир рассчитывает затеять?!

— Ну да. А как без этого? У нас все серьезно, честь по чести. Мы теперь с Ефимом — жених и невеста… Кагору сегодня купили, выпили по рюмочке, отметили и тебе оставили…

Мама кликнула своего суженого-ряженого, вытянула его из постели, чтобы я самолично поздравила этого гражданина независимой Украины. Он явился передо мной в чем спал — в трусах и футболке. По-деловому придвинул к дивану журнальный столик, достал из серванта рюмки, выставил бутылку и порезал малосольный огурец.

— Ну, совет вам да любовь, — выдавила я из себя подобие тоста.

Переутомленный мозг отказывался формулировать емко и гладко. Да и сложно воспринимать пожилых людей молодоженами…

Я выпила приторный кагор, почему-то отдающий пережженным черносливом, и веки совсем отяжелели, так и норовили сомкнуться. Но Ефим Петрович игнорировал подобные мелочи. Только мы прикончили бутылку, принес вторую. И порезал еще один огурец.

— Софья, можешь называть меня папой, — великодушно разрешил он, чем ввел в крайнее изумление. — И знай, что в любое время года мы с Раечкой примем тебя у себя в Ялте как родную!.. Пусть хоть внуча приезжает, хоть правнуки. Я согласный! По моей натуре, чем больше гостей, тем лучше!..

Э-э, да как его растащило! Тоже мне папаша выискался… Папа… Давно забытое мной слово… Я погрузилась в сон, сама того не заметив. Но и во сне томило, не отпускало ощущение потери. Я всех теряю — маму, Риту, Ленчика, Вадима… Для всех началась какая-то другая, отдельная от меня жизнь, а я болтаюсь в воздухе, ни к кому и ни к чему не прицепленная, как сигаретный дым… Как рукав, который не пришить к козе…

12 августа я пораньше отпросилась с работы и рыскала по магазинам в поисках подарков для новобрачных. Маме купила красивый атласный халат и шикарную туалетную воду — только хороший парфюм позволяет женщине чувствовать себя женщиной! Парфюм отдавал пикантной горчинкой, как миндаль… Отчиму приобрела коттоновую рубашку спортивного фасона — с погончиками, фестончиками и накладными карманами — в бутике Columbia. Пусть ощущает себя парнем хоть куда…

Специально проехала в салон «Сибирская орхидея», где заказала цветочную композицию в корзинке из одиннадцати роз и экзотической зелени, чтобы напоминала брачующимся о субтропиках, куда они вскоре отправятся.

— Мне так нравится оформлять свадебные аранжировки, — призналась продавщица. На бейдже, прикрепленном к ее груди, я прочла имя — Екатерина Архипова. — Сама недавно вышла замуж. Так хорошо живем, как в сказке…

— Так, может, вы мне и к следующей свадьбе сделаете букет? Завтра у меня мама замуж выходит, а в четверг — дочка.

— Вот здорово! Повезло вам, — оценила цветочница. — Расскажите, как выглядит ваша дочь. Понимаете, я считаю, что все девушки похожи на цветы, и композиции для них надо составлять соответствующие…

— А на какой цветок похожа я?

— Вы? — Она на минуту задумалась. — Вам подойдут орхидеи. Они стойкие и самодостаточные, потому что соединяют одновременно мужское и женское начало, недаром в Сибири дикие орхидеи в народе называли «венериным башмачком».

— У-у… спасибо, — разочарованно протянула я.

— Как зовут вашу дочку?

— Рита. Маргарита.

— А сколько ей лет?

— Двадцать.

— Такая молоденькая! Так рано замуж выходит!

— Разве же это рано?.. В нашем роду все девушки в двадцать лет уже рожали первенцев… и я Ритку в двадцать лет родила.

— Здорово! Вы сама молодая, а дочь взрослая. Подождите, может, и она успеет в двадцать лет родить, — «утешила» меня Катя.

— О нет, ей еще надо учиться, университет закончить!

— Вы знаете, а я считаю, что дети — это самые лучшие люди на земле!.. Я ужасно ребеночка хочу… Хотя у нас с мужем есть мальчик, ему скоро исполнится два годика, — с джокондовской, таинственной улыбкой сообщила необычная цветочница Катерина Архипова.

— Два годика? А вы говорили, что недавно замужем.

— Артем — сын мужа от первого брака, но я люблю его как родного… и старшую его дочку люблю, — призналась она.

Бывают же такие славные девушки, в которых — пропасть любви! Мне из-за нее даже не хотелось уходить из салона… Лишь сравнение с орхидеей меня укололо. Неужели я настолько заматерела, что во мне уже просматривается мужское начало?.. Вот до чего доводит сублимация.

Утром в среду, 13 августа, я осталась последней из Померанцевых: мама взяла фамилию супруга. Регистраторша так и провозгласила:

— Раиса Семеновна и Ефим Петрович Головачевы, объявляю вас мужем и женой! Поздравьте друг друга!

Они поцеловались, довольные до потери пульса. А я чмокала виновников торжества скрепя сердце. Вручила новоиспеченной чете Головачевых корзинку с розами, которую они, впрочем, уже видели и не слишком восхитились. Мама даже проворчала, что лучше бы потратилась на что-нибудь стоящее. Интересно, что?..

В ЗАГС, против моих ожиданий, явилось довольно много народу. В первых рядах — свекровь со свекром, затем Тамара Васильевна — куда без нее? — и еще две серые мыши из библиотеки, имен которых я не запомнила. Кажется, Нина и Альбина. Третья серая мышь пожаловала из горводоканала, где мама работала перед пенсией. Сергей — муж соседки Эльвиры — привез «молодых» на регистрацию на своем жигуленке. Но поскольку мест в машине на всех не хватило, обратно из ЗАГСа мы возвращались без них, пешком, через парк Победы, озаренный нежарким солнцем.

Праздничный стол в наше отсутствие накрыла Эльвира — отрабатывала будущий отпуск в Ялте. Она с мужем и детьми собралась отправиться к Черному морю вместе с Головачевыми. Но, в сущности, все помогали, чем могли. Вчера вечером свекор со свекровью приволокли ведро молодой картошки, помидоры, огурцы, зелень. Я купила селедку и мясо, а Ольга Костикова провернула его на фарш и нажарила целую гору котлет. Чуть не угорела на нашей кухоньке.

Застолье получилось не слишком изобильным, если сравнивать его с лучшими домами Новосибирска, — безусловно, Шура бы наметала больше деликатесов, включая паштеты, рулеты и икру двух цветов. Но разве за всеми угонишься?.. У нас и гости были куда проще, чем Шурины хозяева… Они пили шампанское и кагор да радовались. Мамин муж со свекром Михаилом Леонидовичем не обошли вниманием и водку.

— Смотрю я на наших молодых, и сердце петухом поет, — сжав на груди сморщенные ручонки, выдала Тамара Васильевна. — Ведь вы, Раечка и Фимочка, своим примером доказали, что прав был Пушкин, когда писал, что любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны!

Она от имени коллектива библиотеки имени Пушкина вручила виновникам торжества «Энциклопедию домашнего хозяйства». Безымянные соратницы захлопали в ладоши. Эльвира с Сергеем преподнесли комплект постельного белья, сопровождая это тостом про великую любовь, соединившую людей из разных городов…

Я тихо сатанела. Сидела за столом как на иголках, поминутно поглядывая на часы, потому что после обеда из больницы должны были выписать Ритку. Привезти ее вызвались Оксана со Стасом. А вечером ему же предстояло ехать на вокзал встречать своих родителей — на завтра, четверг, была назначена свадьба моей единственной, драгоценной доченьки…

Мне уже было недосуг горевать о том, что Риточка меня покидает, насущнее стало решение сугубо практических вопросов. Например, куда, по каким углам распихать гостей? Не на пол же штабелями их укладывать?.. Можно, конечно, спровадить маму с Ефимом к соседям, но у них точно такая же малогабаритная «двушка», а в ней — еще двое детей. У свекрови — Ленчик… У Ольги Костиковой — муж, сын, свекровь и собака… От Тамары Васильевны толку как от козла молока, в ее доме такая грязища, что только ужики еще не ползают. Да, скорее всего, придется нам укладываться спать штабелями…

Звонок в дверь сорвал меня с табуретки. Вместе с Риточкой, Стасиком и Оксанкой явился… Паперный. Мы не виделись почти две недели, минувшие после ужина в «Золотом галеоне», лишь любезничали по телефону, обмениваясь новостями…

Бледную, заморенную больничными экзекуциями Ритку все принялись целовать и тискать. Она еле устояла под натиском бабушек и дедушек, соседей и библиотекарш. Мне и словом перемолвиться с ней оказалось затруднительно, мы с дочкой лишь обменялись взглядами, означавшими: что творится?! Дурдом!

Усадили мою девочку на диван, баба Тоня наложила ей полную тарелку угощений. Стасик на правах своего человека самостоятельно раздобыл недостающие бокалы и приборы, а с посадочными местами возникла неразрешимая проблема. Эльвира уже принесла все имевшиеся в ее квартире стулья. А с остальными соседями я почти не общалась, да и трудно было кого-то застать дома в разгар рабочего дня.

— Я не буду садиться, тороплюсь на совещание, — сообщил Вадим, пресекая переполох. Принял из рук Ефима Петровича бокал с шампанским и неспешно, с толком, чувством, с расстановкой, выдал тост: — Но и не приехать я не мог, чтобы поздравить вас со столь знаменательным событием. Две свадьбы на одну семью, которые к тому же справляют два дня подряд, — само по себе явление уникальное. Я очень благодарен судьбе за то, что она свела меня с такими прекрасными людьми, как вы. Это большое счастье, когда люди находят друг друга. Раиса Семеновна и Ефим Петрович, желаю вам не забывать об этом, дорожить своим союзом. Будьте здоровы, многие вам лета!

— Горько! — пискнула Тамара Васильевна, захлебываясь от восторга.

Гости вразнобой поддержали традиционный клич. Ефим Петрович с готовностью обслюнявил мою засмущавшуюся маму. У Риточки глаза полезли на лоб. А Вадим, чокнувшись со всеми присутствующими, пригубил шампанского и, вынув из кармана конвертик, протянул его маме:

— Раиса Семеновна, примите мой скромный подарок. Это карточки гостей отеля «Сибирь», я забронировал для вас номер люкс на два дня, чтобы вы провели начало медового месяца с комфортом…

— Вот спасибочки! — крикнул жених и потянулся к Паперному своей стопкой с водкой. — Вот это по-человечески!

Вадим чокнулся, но пить не стал, сославшись на аврал. Простился, призывно глянув на меня, и протиснулся в прихожую.

— Вадик, что бы я без тебя делала?! — привалилась я к дверному косяку со стороны лестничной клетки.

— Так и я без тебя никуда, — погладил он меня по волосам. — Не переживай, Сонечка! Все будет на высшем уровне! Стас в курсе — я распорядился подать к пяти часам служебную машину. Водитель привезет тебе готовый ужин и сгоняет на вокзал, доставит твоих сватов. А ты постарайся ночью отдохнуть, ладно?

— Постараюсь, — неуверенно отозвалась я и уткнулась в его ладонь. И поняла, чего мне так мучительно недоставало: его присутствия. Его поддержки. Его способности решать проблемы с той же легкостью, как щелкать семечки. И не важно, что Паперный — чужой муж. Он для меня сделал столько, сколько не смог сделать родной. Потому что есть настоящие мужчины и есть их жалкое подобие…

Глава 10

Рита. «Невеста рада, пусть жених ликует»

…Стасик уехал на вокзал. Кто бы знал, как я боялась! Как перед приемом у зубного врача. Нет, хуже! Гораздо хуже. Описать не могу мой дикий страх перед встречей с его родителями… Вдруг я им не понравлюсь и они отменят свадьбу?.. А что? Все может быть… Да и кому может понравиться бледная спирохета с коротюсенькими двухсантиметровыми волосами?.. Уж если муж любит жену здоровую, то свекрови сам Бог велел желать от невестки красоты и расторопности…

А тут еще в нашу квартиру, как в загадке, набилась «полна горница людей». Я думала, что бабуля свое замужество проведет тихой сапой. В конце концов, ей же не двадцать и даже не тридцать лет… Какой там!.. Народу за столом собралось не меньше, чем на мамино сорокалетие. Когда мужчины вышли на балкон покурить, бабушка без ложной скромности начала исповедоваться:

— Пятнадцать лет, девчонки, прожила соломенной вдовой, с тех пор как Николай в Надым уехал. Думала, уж никогда мне Господь не пошлет отрады и утешения. И вот, надо же, встретила такого прекрасного человека!

— Рая, как я погляжу, он выпить не дурак, — оспорила ее выводы баба Тоня. — Своего Михаила я всю жизнь держу в ежовых рукавицах, а сегодня из-за твоего Ефима он совсем от рук отбился. Ты ему скажи как жена: к чему это все наливает да подливает? У нас тут что — пьянка или свадьба?!

— Мам, в самом деле, нам сейчас новых родственников принимать, а Ефим Петрович совсем разбушлатился, — заметила моя мамочка. — Может, вы уже поедете в гостиницу?

Бабушка, похоже, тоже хватила лишнего, потому как отреагировала слишком горячо и крайне неадекватно:

— Ага, выходит, мы тебе мешаем? Родную мать гонишь? Что, я уже не имею права на Риткиных сватов посмотреть? Рылом не вышла?! Забыла, как я внучку нянчила?

— Бабуленька, никто не забыт, ничто не забыто, — вякнула я.

— Мамочка, не сочиняй. Кто вас гонит?.. Просто я думаю, вам самим будет приятнее… э-э-э… отдохнуть наедине, — объяснилась моя родительница.

— Да я вообще не понимаю, к чему это Вадим придумал какую-то гостиницу… Обошлись бы без нее. Лучше бы выдал деньгами… Чай, не баре! В тесноте, да не в обиде, — разворчалась наша прижимистая новобрачная.

Мама окончательно зашилась, зарапортовалась — не знала, за что хвататься. Зачем-то принесла с кухни пустую селедочницу и принялась собирать в нее объедки и мятые салфетки со стола. Отобрала у всех тарелки, составила их стопочкой, и тут в прихожей прозвенел звонок. Матушка чуть не выронила посуду, но Окса сказала, что сама откроет. Мое сердце остановилось — и покатилось вниз…

Но оказалось, я рано волновалась — пожаловала Лилия Евгеньевна. Загорелая и сильно растолстевшая.

— Ой, у вас, как обычно, гости. — Ее физиономия с облупившимся, обгоревшим носом осуждающе вытянулась. — Сонь, ты забыла, что ли? Я ведь еще вчера вечером прилетела! Звоню, а тебя дома нет!

Тамара Васильевна, не позволив маме вклиниться, заверещала:

— Лилечка Евгеньевна, миленькая моя, что ж вы мне-то не позвонили?! Ой, до чего же вы похорошели — прямо любо-дорого поглядеть! Ну как там, в Турции? Я жду не дождусь, когда вы у нас в библиотеке снова выступите! Присаживайтесь, солнышко!

Лиля и без ее приглашения бы не растерялась, села… Причем она почему-то проигнорировала место рядом с обожавшей ее Тамарой Васильевной, а плюхнулась рядом со мной на диван и заявила, что я погано выгляжу. Спасибо на добром слове, как говорится!..

Мама поставила для нее чистую тарелку и рюмку. Выяснилось, что шампанское кончилось, осталась одна водка.

— Да ну — водка… Нет, что вы, я к другому привыкла! Сухие вина, джин-тоник, ликеры разнообразные, — понтилась Лилия. — У нас в отеле Oasis Beach Vista бары почти что круглые сутки работали… Напитков — хоть залейся!

— Господи, живут же люди за границей! Не то что мы здесь, — всплеснула руками Тамара Васильевна.

— И кормили вкусно? — вытянула шею из-за ее плеча другая библиотечная мартышка.

— А то?.. Пять раз в день, — отчеканила зазнайка Лиля. — Один официант мне сказал: «Леди, будьте осторожны, турецкая пища очень калорийная, вы можете поправиться». А я ему в ответ: вот еще не хватало, стану я себя ограничивать, когда за все уплачено!.. Не волнуйся, говорю, дома похудею!.. В Новосибирске мне по двадцать блюд на ужин никто не подаст.

— Неужели целых двадцать блюд? — отвесила челюсть неизвестная мне бабуленция, кажется коллега Тамары Васильевны.

— Ха! Даже больше! Одних десертов двадцать, а кроме них и салаты, и гарниры. Курица, баранина, говядина! Только свинину не готовили. Турки — они же мусульмане, им религия запрещает. Это у нас, у русских, все картошка да картошка…

Лилия Евгеньевна осуждающе показала пальцем на блюдо с молодой картошкой, посыпанной укропом, однако начерпала себе полную тарелку, а сверху забросала селедкой, колбасой и прочими закусками. Бабушка налила ей водки, и юристка махнула стопку за милую душу, крякнула и захрустела малосольным огурцом.

— Лилечка, ну рассказывайте дальше. Что ваш Махмуд? — изнывала от нетерпения Тамара Васильевна.

— Не Махмуд, а Мехмет. Да что мне он? Нужен больно!.. Я его всего-то один разок видела — в день приезда… Меня там без него женихи одолевали!

Общество так и не успело узнать про многочисленных женихов юристки, потому что над входной дверью опять заливисто прозвенели колокольчики, и Окса бросилась отворять ворота. На сей раз явился мой жених — багровый от надсады. Он втащил в зал длинный, скатанный в рулон ковер, затем внес две картонные коробки. Мне стало страшно за него: куда так нагружаться, когда ему сняли гипс лишь позавчера? И то без разрешения медиков… В прихожей, заваленной обувью, образовался затор — родственники из Абакана оставались для меня невидимыми, зато я слышала, как Оксанка их приветствует:

— Добро пожаловать, с приездом вас! Как доехали?

— Хорошо доехали, спасибо, доченька, — ласково ответил ей женский голос.

Я пыталась выкарабкаться из-за стола, но путь мне преграждала толстуха Лилия Евгеньевна, которая непрерывно, как корова, жевала. Голова предательски закружилась.

— Пропустите Риту! — прикрикнул на юристку Стасик и пояснил своей матери, что она перепутала подружку Оксу с его невестой.

Лиля нехотя сдвинули ноги с прохода, а мама подала мне руку, помогая выбраться. Я очутилась перед невысокой, черноглазой женщиной со смуглым, монголоидным лицом и густыми черными волосами — она вовсе не походила на сына…

— Здравствуйте. — Мои коленки задрожали, стукаясь друг об друга. Если бы мама Стасика меня не обняла, я бы, наверное, рухнула на пол как подкошенная и забилась в конвульсиях.

— Здравствуй, деточка, здравствуй, моя дорогая!.. До чего же ты молоденькая да худенькая, просто былиночка!

— Зато на руках носить легко, — непринужденно вставил Рудницкий.

— Ничего, откормим, — заверил мужской голос. — Были бы кости, как говорится, мясо нарастет!.. Главное, невестка у нас красивая, как картинка.

На меня внимательно смотрели серо-зеленые, такие же, как у Стасика, глаза. Его отец ростом значительно превосходил супругу и, в отличие от нее, имел светлые волосы.

Он тоже притянул меня к себе, ободряюще похлопав по спине, и сумасшедшее биение моего сердца начало стихать. Из его рук я плавно перешла в объятия к Стасеньке, который не удержался и поцеловал меня. Над столом пронесся шумный коллективный вздох…

С балкона вывалили курильщики, стали поочередно пожимать руку Рудницкому-старшему.

— Марк Анатольевич, — представлялся он баском.

— Очень приятно, сват, — по-свойски тряхнул его ладонь Ефим Петрович.

Баба Рая тем временем подскочила к матери моего жениха:

— Ну, давайте знакомиться!.. Меня зовут Раиса Семеновна.

— А меня Альфия Абдуловна, — с милой, застенчивой улыбкой, тоже ужасно знакомой, похожей на Стасову, сказала та. — Можно просто Аля.

— Вот как вышло-то — наши ребятишки сами, без нас, все решили. А я уж перечить не стала. А что? Сын у вас справный, мне сразу понравился, — стрекотала моя бабушка.

И опять вышла путаница. Бабу Раю приняли за мою маму, Стасику вновь пришлось вносить ясность. Но бухой Ефим Петрович отодвинул его, вырвавшись на передний план:

— Да и правильно, что Раису считают матерью, а меня — отцом!.. Она Ритку вынянчила, а я ей, почитай, заменил отца!

— Как это заменил?! Чего ты такое мелешь, тукан? — громко возмутилась баба Тоня. — Можно подумать, наша Риточка — сирота. Ничего подобного, Алечка и Марк Анатольевич. Завтра во Дворец бракосочетаний придет ее настоящий, родной отец, там и познакомитесь… Случилось у нас так, что Соня с Ленечкой немножко повздорили. Подумаешь, с кем не бывает?.. Помирятся…

Бабушки сцепились, выясняя, кто тукан, а кто замечательный человек, и это было даже не смешно, это было за гранью… Но я не слушала их воплей, думала только о том, что завтра увижу папу… Может, он на самом деле помирится с мамочкой? Вот бы было здорово… Коротко глянула на свою Софью Николаевну — лицо у нее было красное, возбужденное, но, к счастью, она ни во что не вмешивалась, не возражала. Крутилась вокруг стола как юла, наводя порядок, расчищая полигон для новых гостей… Все же терпения моей маме не занимать!

— Софья Николаевна, чуть не забыл! Водитель Вадима Георгиевича передал коробки с провизией, — спохватился Стас, указывая ей на принесенную поклажу.

— Фимочка, бедненький, сладенький мой, — причитала над законным супругом баба Рая, поглаживая его плешивую башку. — Пойдем отсюда, мое сокровище!.. Видишь, что получается? Из кожи вон рвешься, а они ничего не ценят!.. Один ты, мое золотко, понимаешь мою тонкую, нежную душу!..

Ефим Петрович шмыгнул носом и собрался было податься на выход, но, увидев, что мама достает из коробки новые бутылки, снова уселся во главе стола на свое жениховское место.

— Позвольте, Сонечка, помочь вам, — вызвалась моя будущая свекровь. — Только руки бы нам с Мареком помыть с дороги не мешало…

Стас проводил родителей в ванную комнату. Мама выложила на большое блюдо, освободившееся из-под колбасы, жареных цыплят — от них потянуло аппетитным чесночным духом.

— Уф-ф, — отдувалась расстроенная Лиля. — Опрометчиво я поступила: наперлась картошки с котлетами, а тут такая прелесть!

— Ой, и салатики новые! — возрадовались чужие тетки. Одна тетя Оля Костикова вела себя прилично, проявила понимание. Встала из-за стола и сказала:

— Так, женщины, пора и честь знать! Вам не кажется, что мы засиделись?

Лилии Евгеньевне не казалось: она пожирала глазами вынутую из коробки копченую красную рыбину, стеклянные баночки с икрой и упаковки с соком. И все равно тетя Оля волевым жестом выдернула ее и заставила подняться всех остальных кумушек. Как они достали!..

Сергей предложил бабушке подбросить их до гостиницы на машине, но Ефим Петрович уперся, как баран рогом. Сошлись на том, что продолжат отмечать у соседей. Бабушка прихватила из коробки пластиковые тары с говядиной и паштетом, ее муж сцапал за ножку цыпленка и схватил за горлышко бутылку марочного коньяка. Губа не дура…

Баба Тоня, поджав губы, пробормотала им вслед:

— Сомневаюсь я, однако, что из этого брака выйдет толк!

— Нам-то что за дело, Тосенька? Наше дело — маленькое, — притулился к ее боку пьяненький деда Миша. — Лишь бы дети сошлись, об остальном и мечтать не приходится!.. А то на Леньку-то уже жалко глядеть!..

Мама пропустила его реплику мимо ушей, углубившись в соблюдение протокола гостеприимства: раскладывала в вазе фрукты — желтые груши, красные яблоки, румяные персики и гроздья винограда. Паперный расстарался… Неужели он затмил для нее папочку?!

Бабушка с дедушкой заспешили домой, и Окса засобиралась, сказав, что на семь утра договорилась с парикмахершей — решила соорудить себе потрясную прическу.

— Везет тебе, а мне теперь нечего укладывать, — взъерошила я свои короткие волосы. — Голова как у солдата-новобранца… Придется завернуться в фату, как в паранджу…

— Ну и нормально. Ты будешь в парандже, а я весь в джинсе, — начал фантазировать Стас.

После ухода престарелых теток и бабушки с мужем атмосфера в квартире сразу сгладилась, стала спокойнее. Мама закурила, устроившись с пепельницей у распахнутой балконной двери. А Стас обернул мою уставшую, ноющую шею эластичным ортопедическим воротником.

— Бедная наша девочка, — сочувственно проронила Альфия Абдуловна и погрозила сыну пальцем. — Смотри у меня!.. Чтоб не вздумал больше гонять на мотоцикле! У тебя теперь семья, Стасенька, и жену надо беречь как зеницу ока. Отныне в ней одной — все твое счастье.

Хорошо сказала, задушевно…

— Сам знаю, мам, — обнял меня Стас. — Я свою Маргаритку ни на кого не променяю!

— Дети так скоропалительно надумали жениться, что я совершенно не подготовилась, денег не скопила… — пожаловалась мама. — Придется праздновать здесь, у нас, узким кругом…

— Да и ладно, Софья Николаевна, — успокоил ее Марк Анатольевич. — К чему устраивать показуху?.. Сами знаете, как бывает: родители закатывают пышные свадьбы, а молодые живут всего ничего… Пусть у наших лучше все наоборот будет!.. Как у нас с Альфушкой. Мы ведь в прошлом году серебряную свадьбу справили, а начинали совместную жизнь в строительном вагончике, лишней кастрюли не имели…

— Так вы строитель? — почему-то обрадовалась мама.

— Инженер-строитель. Марек трестом руководит, — вместо мужа ответила Альфия Абдуловна. — А я в музыкальном училище работаю, английский язык преподаю.

— Надо же, какое совпадение!.. Я по образованию тоже лингвист! — Мама затушила сигарету и подалась поближе к столу.

Марк Анатольевич наполнил рюмки коньяком и предложил ей перейти на «ты»:

— Я гляжу, вы помладше нас будете, Сонечка. Чего нам чиниться, раз дети сделали нас ближайшими родственниками?

— Конечно. — Мама взялась за рюмочку. — Я считаю, мне очень повезло с вами… Мне вообще на добрых людей везет!

— Потому что ты сама добрая, Софья, — заверила ее Альфия Абдуловна.

…Стасика отправили ночевать в общежитие.

— Вы тут пьянствуете, а я должен кантоваться в одиночестве, — нарочито укорил он.

— Не вздумай, сынок, мальчишник затевать! Завтра ты должен быть таким же красивым, как твоя невеста, — напутствовала его мать.

— Как же без мальчишника? Чтоб последние часы холостяцкой жизни впустую прошли?.. А вдруг меня потом жена зажмет? Как прижмет под каблуком!

— И прижму, — пригрозила я.

— Да я и сам прижмусь, — прижался он ко мне щекой и шепнул на ухо: — Ритка, ты волнуешься?

— Безумно! — также шепотом призналась я.

Отец вышел проводить его на лестницу. А мама бросилась к зазвеневшему телефону. Спряталась с трубкой на кухне, но все равно было прекрасно слышно, как она рассыпается в благодарностях. Значит, звонит Паперный… Я испытывала к нему жгучую ревность — почти как к той продюсерше, с которой целовался Стасик…

Кстати, подарок Вадима Георгиевича пропал даром — баба Рая с Ефимом Петровичем в отель так и не поехали, заночевали у соседей. Мама постелила гостям в моей комнате, а меня уложила на свой диван. Я-то легла, а они еще долго шуршали — сначала мылись, потом гоняли чаи на кухне, обсуждая детали завтрашнего торжества и нашей дальнейшей жизни. До меня доносился басовитый голос Марка Анатольевича:

— Если бы дети согласились переехать в Абакан, я бы запросто помог им с квартирой.

— Ой нет, я не представляю, как расстанусь с Ритой! Я всегда жила для семьи, и… — возражала мамочка.

— Так вот теперь и настал подходящий момент начать жить для себя. Ты такая молоденькая, Сонечка, сама еще как девушка, — уговаривала ее Альфия Абдуловна. — А мне бы подошло заботиться о молодых, с внуками возиться. Мы сына слишком рано выпустили из-под крыла, хоть бы внукам дать то, что ему недодали.

— Я тоже хочу внуков! — заверила мама.

Внуки… Неужели у нас со Стасиком когда-нибудь будут дети?.. С этой мыслью я и заснула. И мне приснились маленькие ребятишки, ползающие в манеже, — их было много, как в детских яслях. Девочки, мальчики, беленькие, черненькие, кареглазые и зеленоглазые. Никто из них не плакал. Напротив. Они, нарядные, как куколки, улыбались мне беззубыми ртами, и мое сердце распирало умиление… Но откуда у меня столько ребятишек? Когда успела их нарожать?..

— Риточка, доченька, вставай, — сквозь сон услышала я мамин голос. — Просыпайся, невеста, а то свою свадьбу проспишь!

Я села на диване. Прямо перед глазами на ручке серванта висели плечики с белым кружевным подвенечным платьем и полупрозрачной фатой, прицепленной за венок из живых маргариток.

— Ой, мамочка!.. Какая прелесть!

— Доброе утро, моя ненаглядная!.. Тебе нравится?.. Это одна девушка, цветочница из салона «Сибирская орхидея» придумала сделать для тебя венок из разноцветных маргариток и такой же букетик вместо флердоранжа.

— Здорово как!.. Мамуль, а мне такой сон странный приснился: будто у меня много-много хорошеньких ребятишек…

— Это к добру, к богатой и счастливой жизни, — с улыбкой сообщила Альфия Абдуловна, выглядывая из открытой двери в кухню.

Она была в фартуке, с выпачканными мукой руками. Спросила, люблю ли я беляши.

— Я сильно уважаю, — опередил меня ее муж.

— Да, — кивнула я. И подумала, что гораздо больше беляшей люблю своего Стасеньку… Господи, скорей бы!..

Утренние часы, словно повинуясь моим желаниям, промчались со скоростью трех минут. Пока я была в ванной, Марк Анатольевич разложил в зале большой стол и приставил к нему кухонный. Наши мамаши накрыли его скатертями, расставили разномастную посуду и нетронутое с вечера фруктовое изобилие.

— Вот ведь ни скатертей одинаковых у меня нет, ни большого сервиза, — сокрушалась мама. — Совсем не подготовилась!

— Э-эх, да разве в этом дело? Зато всего вдоволь — и овощи, и фрукты поспели, все свеженькое. Молодцы ребятишки, что к августу подгадали! — не переставал ободрять ее мой будущий свекор.

Я краем уха слушала их и красилась. Потому что красота — страшная сила. Благодаря тональному крему цвет лица у меня сделался такой, будто не в больнице полтора месяца мариновалась, а в санатории колбасилась. Оксанка презентовала мне стойкую губную помаду, чтобы не стиралась от поцелуев, и новую тушь взамен моей пересохшей.

— Ты — настоящий товарищ. — Я чмокнула ее и вопреки обещаниям производителей оставила на щеке подружки яркий след. Приуныла: ну вот…

— Ничего. Подумаешь, помада подкачала! Главное — настроение. Красота определяется состоянием души, — заверила Окса, застегивая на моей спине «молнию» платья.

Мама покупала его на глазок и не промахнулась ни с размером, ни с фасоном. Я считаю полным отстоем пышные юбки на кринолине и жесткие корсеты, напоминающие о травматологическом отделении. И она выбрала элегантное платье прилегающего естественного силуэта с мягко струящимся подолом, достигавшим щиколоток.

— Что делать с грудью? Груди-то нет, — пыхтела я, рассматривая себя в зеркале.

— Где же Стас? Чего он не едет? Времени уже половина первого, — волновалась Альфия Абдуловна.

— Может, передумал? — подзуживала Петренко.

— Дамы и барышни, прошу не беспокоиться! Все уже подъехали, — возвестил Марк Анатольевич, карауливший сына на балконе.

— Ой, а я еще даже фату не примерила!

— Не боись, Ритка! Никто его в дом без выкупа не пустит, — заверила Окса.

Ей на подмогу подоспели Светка Пономарева с Эдиком, который вызвался выступить свидетелем жениха. Подбежали еще и девчонки из моей университетской группы, бабушка с дедушкой и соседи. Не знаю уж, как они там изгалялись над Стасиком и его друзьями, я только слышала, что лестничная площадка взрывается от хохота. Сто раз успела занавеситься фатой и столько же раз прогарцевала перед трюмо в новых маминых туфлях от Кардена — благо размер ноги у нас одинаковый. Мне было так кайфово, что пол уплывал из-под ног…

Первой в прихожую ввалилась баба Рая:

— Ой, Ритулька-то у нас какая раскрасавица!

— Ри-и-иточка, — раскинул передо мной руки радостный Стасик, прикинутый в непривычно элегантный бежевый костюм и светлую сорочку с шелковым шейным платком.

Кажется, он в процессе выкупа хапнул шампанского или чего-то покрепче… Но точно удостовериться в том, пьян он или трезв, мне не удалось, потому что бабуля запротестовала:

— Нет-нет-нет, никаких поцелуев до ЗАГСа! Молодым и ехать полагается в разных машинах.

— Поехали! — торопил Стас.

— Доченька, ты ничего не забыла? — с тревогой спросила мама, крутившая в руках симпатичный круглый, как шар, букетик из желто-оранжево-белых маргариток, похожих на маленькие солнышки.

Я на секунду задумалась. Забыла!.. Схватила с полки томик Сафо и с книжкой под мышкой направилась на выход. В последний девичий путь… У подъезда стояли желтое такси, серебристый BMW Паперного и его же белая служебная «Волга». Ну куда бы мы делись без Вадима Георгиевича?..

Мы со Стасиком и свидетелями сели в самый прикинутый BMW. Мама с Паперным и Светой в «Волгу», а вчерашние молодожены и соседи в такси. Друзья жениха и мои однокурсницы пошли на трассу ловить частную машину. Проезжая мимо, мы помахали им рукой.

В салоне я раскрыла книгу и прочитала: «Невеста рада, пусть жених ликует!..» Спросила суженого:

— Стасик, ты ликуешь?

И он ответил, точно по писаному:

— А как не ликовать? Везу во Дворец девушку, о которой всю жизнь мечтал…

— Что это у тебя? — потянулась ко мне Петренко.

— Гадальная книга. Раскрываешь наугад и узнаешь судьбу.

— Дай-ка мне! — Оксанка выхватила томик, ненадолго прикрыла глаза, будто ожидала чуда, и распахнула его: «Что колечком своим так гордишься ты, дурочка?»

Она разочаровалась совсем как я, когда впервые читала Сафо. Сказала, что предсказание скорее подходит мне, а не ей.

— Оксаночка, кто знает, может, скоро и тебя будем замуж выдавать?

— Что это вообще за книга? — скептически покосился Эдуард, известный не как лирик, а как физик. Или, может, математик, — точно не знаю, гранит каких наук он грызет. Но призналась ему, что накануне свадьбы читаю стихотворения Сафо, которые моей маме очень нравятся…

Мы подъехали ко Дворцу бракосочетаний. На ступеньках и в холле обнаружилось столько знакомых людей, что можно было бы целый час только здороваться. Собрались все мамины подружки-болтушки, пришел хирург Валерий Степанович, оперировавший меня, и тетя Таня Пушко, обеспечивавшая неусыпный медицинский контроль. Привалил коллектив ночного клуба, где работает Станислав, и еще масса его поклонников. Вернее, поклонниц. За спинами бабы Тони и деда Миши я разглядела папу.

— Зарубина и Рудницкий? Пожалуйста, проходите поскорее. Чего же вы опаздываете? — пожурила нас сотрудница заведения.

…Я даже не успела поговорить с папочкой, пока еще носила его фамилию. А через десять или пятнадцать минут меня уже звали Маргаритой Леонидовной Рудницкой. Гости оттеснили нас со Стасенькой друг от друга, целуя и обнимая. Маленькие солнышки маргариток в моих руках завалили другими букетами, и я уже почти никого не видела из-за вороха роз, обернутых в целлофан. Скосила глаза вправо, где во время регистрации стояла побледневшая мама рядом со своим Паперным. Он и теперь находился поблизости и что-то вещал ей…

— Доченька, — приблизился ко мне папа.

Его лицо тоже было белее мела, и губы кривились. Отец ужасно похудел — щеки ввалились и прежний «пивной» живот пропал. Он сдавленно промолвил:

— Поздравляю.

Протянул мне цветы.

— Папочка, — склонилась я к нему, чувствуя, как на ресницы, густо намазанные тушью, наворачиваются слезы. — Миленький мой, я так по тебе соскучилась!.. Я тебя очень люблю!

Он неловко поцеловал меня возле уха и отвернулся. И растаял за пеленой моих слез.

— Ритка, чего ты ревешь? — дернула меня сзади за подол Окса.

— От радости…

— Ты давай гордись своим колечком, дурочка! — хихикнула она. — А то скоро у тебя тушь потечет!..

— Не могу, — всхлипнула я и покосилась на свое новенькое колечко, украшавшее правую руку. Церемония прошла так стремительно, что я и не запомнила, как Стасик мне его надел…

Конечно, за столом было тесно. Даже не то слово — хоть вообще под стол полезай!.. И я на своем свадебном опыте просекла смысл поговорки, что самое приятное зрелище для хозяев — это спина уходящего гостя. Мало кто из наших гостей торопился ее показать — только баба Тоня с дедом Мишей ушли рано. А папа и вовсе не приехал к нам домой. Я осталась довольна тем, что и Паперный не приперся — незачем ему будоражить своим присутствием и без того взволнованную мамочку!.. Еще во Дворце бракосочетаний он вручил Стасу конвертик с нашими загранпаспортами и авиабилетами до Ларнаки и обратно. Как кстати, что мы с мамой и папой еще три года назад оформили загранпаспорта. Надеялись, что когда-нибудь поедем в отпуск всей семьей… и обломались.

Лилия Евгеньевна доканывала всех, кто очутился рядом с ней за столом, рассказами о Турции и предложениями выпить.

— Лиль, я что-то не поняла: турок-то оплатил тебе путевку или нет? — задала конкретный вопрос тетя Оля Костикова. Ей, как и остальным, наскучило слушать про конкурсы, которые затевали аниматоры в бассейне и на дискотеке отеля.

— Ольга, разве это важно? Мехмет мне совсем не понравился — наглый какой-то…

— Значит, ты съездила за свой счет?

— Ну и что? Главное, было весело!..

Юристка все подставляла свою рюмку Ефиму Петровичу, чтобы не забывал наливать, но тот был явно не в ударе — наверное, мучился с похмелья после вчерашнего перебора. Пришлось Лилии обслуживать себя самостоятельно, а мой суррогатный дедушка наконец отправился с бабой Раей в отель «Сибирь», предварительно выдав нам со Стасом длинные и нудные напутствия.

Остальные гости зависли в квартире допоздна. Мамины кумушки оккупировали кухню, поскольку судачить о своем, о девичьем им мешали музыка и смех. В зале Рудницкий со своими друзьями лабал на гитарах, и все им громко подпевали, в том числе орали непотребные, нецензурные песни Сереги Шнурова — лидера группы «Ленинград». Меня они вставляют, а Тамара Васильевна была просто в шоке!.. Окса пристроилась возле Макса — самого смазливого парня из друзей Стасика. Эдик что-то доказывал родителям Рудницкого на балконе. А у меня вскоре разболелась шея, да и голова трещала. Я потихоньку отползла в детскую комнату и прилегла на свою кровать. Вскоре ко мне присоединилась трезвая как стеклышко Света. Она улеглась на вторую кровать и выложила, что ждет ребенка.

— Когда вы успели?

— В больнице, когда еще?.. Мы же там не предохранялись… — краснея, поделилась она подробностями. — Придется теперь тоже регистрироваться… Зато в походы больше не пойду. Сплав на катамаранах теперь не для меня!

— Классно…

Мы с ней с полчасика полежали, а потом я сменила свадебное платье на джинсы и водолазку с глухим воротом-стойкой, маскировавшим ортопедический корсет на шее. Ближе к полуночи гости устали зажигать — напелись, наплясались и оставили нас в покое. Молодые окончательно разобрались по парам — парни пошли провожать девчонок. Оксанка, прощаясь, пискнула:

— Ритка, как тебе Макс? Просто супер, да?

— Пф-ф, тебе крупно повезло! — заверила я подругу.

…Наш рейс в Ларнаку утром. В семь часов начиналась регистрация. Никакой первой брачной ночи у нас с Рудницким, разумеется, не получилось. Покемарили немножко на диване, пока предки убирали посуду и собирали нам в дорогу один чемодан на двоих. Оглянуться не успели, как пора было завтракать.

— Я всегда хотела иметь дочку, да Аллах не посылал, — бережно приобняла меня Альфия Абдуловна. — Теперь ты, Риточка, стала моей доченькой!

— А я хотела иметь сына, — созналась мама, — но муж не желал второго ребенка.

— И мне нужен сын, — неожиданно заявил Стасик.

— Нет, лучше девочка, — заспорила я.

— Рожайте уж сразу двойню, всем угодите! — засмеялся Марк Анатольевич.

На том и попрощались. Мы со Стасом погрузились в такси, а две мамы и один отец помахали нам рукой.

…Я думала, что буду весь полет смотреть в иллюминатор — все-таки первый раз летела за границу. Но только села в кресло и пристегнулась ремнями, как заснула. И до самой посадки дрыхла, что называется, без задних ног. Даже не сразу поняла, где очутилась. Муж тряс меня за плечо, и салон трясся и вибрировал до тех пор, пока лайнер не остановился.

— Любимая, поздравляю с прибытием к месту проведения медового месяца!

— И тебя с тем же самым, — пожелала я, вслепую нашаривая его губы.

На трапе нас жарко, пламенно, как родных, обнял душистый ветер. Площадку летного поля окружали невысокие гряды гор, и воздух между ними висел совершенно неземной, ни на что не похожий. Предполагаю, в нем смешались ароматы пряных трав и морская свежесть. И точно помню, что небо было особенным — преувеличенно голубым и глубоким.

Мы со Стасиком коротко обменялись впечатлениями:

— Правда, здорово?

— Вообще атас!

Миновав паспортный и таможенный контроль, наша маленькая новорожденная семейка попала в оцепление таксистов. Стас не стал ни прицениваться, ни торговаться. Назвал место, услышал цену и согласно махнул рукой. Денег нам надарили прилично, так что мы чувствовали себя вполне состоятельными людьми. А когда приехали в коттедж, и вовсе ощутили себя богачами!

К дому, украшенному колоннадой, вела кипарисовая аллея. А сам он стоял на горе, каменистые склоны которой стекали непосредственно в море. Дверь нам отворил пожилой грек, назвавшийся Христосом и прекрасно — всего лишь с небольшим акцентом — говоривший по-русски. Он показал нам спальню, превышающую общую площадь нашей новосибирской квартиры. Над широкой кроватью спускался тяжелый гобеленовый балдахин. Выложенный плитами пол с двух сторон от нее устилали толстые ковры. И остальная мебель с гнутыми ножками и спинками была обита той же гобеленовой тканью. Вторая дверь вела на просторную террасу, украшенную большими глиняными амфорами, белыми статуями и горшками с живыми зелеными растениями.

— Муж мой, может, мы уже в раю? — спросила я Стаса, охватывая взглядом с высоты морской простор.

— Нет, любимая, так выглядит наша с тобой земная жизнь! Представляешь, что будет дальше, дорогая моя госпожа Рудницкая!..

Мы засмеялись, поцеловались, взялись за руки и побежали купаться.

Первый день нашей со Стасом супружеской жизни получился длинным — мы многое успели. Обошли окрестности, разведали, где находится рынок, и славно поужинали в маленькой, уютной таверне.

— Вот она — частная собственность! И готовят сказочно, и обслуживают по высшему разряду, — заключил Стасик, подливая мне в бокал вина из кувшина.

— Обратно, в гору, тебе придется нести меня на руках, — пригрозила я.

— Я готов. Я готов тебя, Ритка, постоянно носить на руках, но с тем условием, что ты не растолстеешь! — шутила со мной моя любовь.

…Ночью, сладко засыпая на его груди, я призналась:

— Знаешь, Стасенька, раньше мне казалось, что это нереально — выйти за тебя замуж.

— Почему?

— Ну… ты представлялся мне таким пофигистом. Плейбоем…

— Душа моя, именно из плейбоев выходят самые лучшие мужья. В том случае, конечно, если они влюбляются по-взрослому.

— Да?

— Да.

— Тогда поцелуй меня и подтверди, что любишь не по-детски!

— Люблю. Я так сильно люблю тебя, Ритка, что слов не нахожу…

Спать рядом с ним решительно не удавалось… Да и вообще, счастье — это такое же испытание, как горе. Только со знаком плюс!..

Глава 11

Софья. Между романом и браком

В субботу 16 августа я проводила маму, отчима и заодно соседей по подъезду на поезд до Симферополя. А в воскресенье уезжали мои замечательные сваты, к которым я успела крепко-накрепко привязаться. Скажи мне кто-нибудь, что чужие люди всего за три дня могут стать родными, никогда бы не поверила. Но это оказалось действительно так…

Накануне нам позвонили Риточка и Стасик. Сказали, что гуляют по Айя-Напе, и более ничего конкретного — дети вырывали друг у друга трубку, дурачились и давились смехом. Из чего мы сделали вывод, что они абсолютно счастливы и прекрасно ладят между собой.

Провожая Рудницких, на вокзальном перроне я изнывала от грусти. Им-то хорошо — они сядут в купе, будут вместе пить чай и смотреть на меняющийся пейзаж за окном. Они поедут вдвоем, а я останусь совсем одна, как круглая сирота…

— Марек, Алечка, когда вы ко мне в следующий раз приедете? — схватила их за руки.

— Теперь твоя очередь, Софья, сама к нам приезжай, — легонько сжала мою руку сватья.

— Приезжай прямо сейчас, пока лето не кончилось, — поддержал ее сват. — Посмотришь, какие у нас в Хакасии изумительные места!.. Махнем на рыбалку, съездим в горы, в долины…

Я уже была готова запрыгнуть в вагон вместе с ними, но строгий окрик проводницы, велевшей пассажирам занять места, а провожающим выйти вон, вернул меня к реальности.

— Сонечка, спасибо тебе за дочку, — обняла меня Альфия.

— И тебе спасибо за сына…

— Не забывай: мы тебя ждем! Мы тебя любим! — крикнул сват с подножки поезда и протянул руку супруге, помогая забраться вверх.

Бывают же такие дружные семьи…

…Дома ждали завалы использованных постельных принадлежностей, грязных скатертей и полотенец. Они-то и помогли мне не спятить. До позднего вечера я стирала, а после полуночи взялась гладить высохшее на балконе белье, одним глазом поглядывая в телевизор. Свернула деятельность одновременно с окончанием трансляции программы передач на канале «Культура». Свалилась на диван и отключилась, как телевизор. А утром бессовестно проспала на работу. Решила: повинную голову меч не сечет. И сразу пошла к шефу каяться.

— Что с тобой делать, Зарубина?! С тебя бутылка, — пошутил Лев Назарович.

— Ой, да я не только бутылку, я вам целый пир горой закачу! — сгоряча выпалила я и сразу вспомнила, что в моем кошельке ничего не шуршит. Только звенят серебро и медь — мелочь да жетоны на метро.

Лев Назарович сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на меня поверх них:

— Знаешь, Софья, как отвечал поэт Михаил Светлов на вопрос, что он больше любит писать: стихи или прозу?

— Не знаю. И что же?

— Сумму прописью!

Я хмыкнула: достойный ответ. У шефа вообще все в порядке с чувством юмора — вот и к личной жизни своей дочки, которая успела не только дважды выйти замуж, но и уже дважды развелась, он относится философски… А сейчас посоветовал мне зайти в бухгалтерию и оставить автограф под произведением в любимом жанре Светлова.

— Неужели зарплату дают?!

— Все, кроме тебя, еще в пятницу получили, — подтвердил Лев Назарович, освобождая переносицу от очков. Этот жест всегда означал, что диалог исчерпан.

Кто бы знал, как мне нравится посещать бухгалтерию! Кассиршу Юлечку я готова была облизать, как собака, языком.

— Расписывайся, — протянула она мне бланк.

Увидев цифру, я едва не выронила авторучку: двадцать четыре тысячи рублей! Господи, случается же и на старуху проруха!.. Я о таком богатстве и мечтать не смела… Юля равнодушно объяснила, что Лев Назарович включил в мою зарплату премию от компании «Контур». Понятно: щедрость Паперного не знает границ…

— Спасибо. — Я сунула пачку купюр в сумочку не пересчитывая.

Забежала в кабинет, объявила коллегам, чтобы ждали праздничного обеда, и отправилась в продуктовый поход. Маршрут был привычным — в павильоны Центрального рынка. Купила сыра, сервелата, ветчины и острых корейских салатов. Второй пакет нагрузила яблоками, виноградом и сливой. В мелкооптовом магазинчике взяла литровую бутылку мартини и поллитровую коньяка. Сверху в пакет засунула коробку конфет «Коркунов». Они мне очень нравятся. Почти так же, как заходы в бухгалтерию, — под настроение я способна самостоятельно опустошить всю коробку…

Как всегда, забыла про хлеб насущный. Пришлось с тяжеленными сумками делать крюк до булочной, расположенной на Красном проспекте. Почему-то, когда я проходила мимо Дворца бракосочетаний, сердце заныло. Резко расхотелось праздновать: сколько можно, в конце концов?! И вообще резко расхотелось возвращаться в агентство к забитому бумажным хламом письменному столу и начиненному спамом почтовому ящику в компьютере. Рутина осточертела! Каждый день одно и то же: заказчики, сроки, согласования, бег по кругу… Как представила, что и дома меня больше никто не ждет, кроме пустых, давно не ремонтированных стен, ком к горлу подкатил. Чуть не расплакалась. Поставила пакеты на асфальт, достала из сумочки сигареты…

В Новосибирске не принято курить на улице. Это же не Нью-Йорк и не Москва. Мне самой женщины, курящие на ходу, представляются вульгарными. А еще меньше нравятся мужчины, которые на улицах пьют пиво, присасываясь своими мокрыми, скользкими, как капустные слизни, губами к горлышку бутылок или отверстию банок. Фу… В Новосибирске большинство мужчин предпочитают надуваться пивом именно таким дешевым и неэстетичным способом. Не представляю, как с ними после этого можно целоваться? Уж не то что выходить за них замуж… Да, в этом городе решительно не за кого выходить замуж, будь ты хоть пять раз на выданье!.. Если перефразировать выражение Линки, приличные мужики женаты, а все остальные — дерьмо. Она так говорила про клиентов в «Нью-Йорк таймc»…

Размышляя о подобной дребедени, я закурила. Потому что в данный момент чужое осуждение мне было безразлично. Сигарета, тонкая, как соломинка, осталась для меня единственной опорой, мостиком над пропастью одиночества. На душе стало немного легче… Красный огонек, вспыхивающий на кончике сигареты всякий раз, когда я затягивалась, представлялся маяком в пустыне. Впрочем, в пустынях не зажигают маяков, их сооружают на берегу, чтобы корабли не сбивались с курса…

Прямо по курсу передо мной были ступеньки, ведущие вверх, а над ними вывеска — «Планета путешествий». Туристическое агентство. По рекламному щиту, как гусеницы, ползли названия чужеземных городов: Анталия, Белек, Мармарис, Кемер, Алания. О! Лиля как раз отдыхала в Алании и сказала, что там кормят как на убой и бары открыты круглые сутки… Почему бы мне не отправиться в Аланию, вместо того чтобы глотать пыль на сибирских тротуарах?..

Отбросив окурок под колеса машин, я подхватила свои раздувшиеся сумки и решительно направилась в «Планету путешествий». За дверью тоже оказались ступеньки, но вели они вниз, и я чуть было не поскользнулась на гладких мраморных плитах. На меня одновременно посмотрели три девушки — все как на подбор нарядные и симпатичные. Но только одна из них, та, что располагалась за столиком в левом дальнем углу, мне обрадовалась:

— Добрый день! Вы желаете куда-нибудь поехать?

— Желаю, добрый… — кивнула я, оглядываясь, куда бы пристроить авоськи.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — жестом указала она на стул, приставленный к столу, и, закинув назад длинные, прямые волосы, вся обратилась во внимание.

— Мне бы в Аланию, — неуверенно вякнула я.

— Вы там уже были?

— Нет, подруга была.

Приветливая девушка выхватила со стойки папочку и, листая ее, принялась сыпать датами вылета, названиями отелей и ценами. Я в уме умножала их на тридцать, переводя доллары в рубли, и сумма полученной зарплаты вместе с премией сразу перестала казаться мне внушительной. Скорее, наоборот… Она все поняла по выражению моего лица и заключила: да, дороговато. Протянула визитную карточку, на которой сообщалось, что зовут ее Ольга Викторовна Титова, а по должности она — директор, и спросила:

— Скажите, а чего вы вообще хотите от поездки?

— Понимаете, я смертельно устала. Чувствую себя буквально выжатой тряпкой и уже видеть никого не могу. Мне бы тихонечко притулиться на каком-нибудь пляже, лежать и слушать шорох волн…

— В Мармарисе есть недорогие, но вполне приличные отели на первой линии, с собственными пляжами, но вряд ли этот город вам подойдет…

— Почему?

— Мармарис — молодежный курорт, там слишком шумно, весело. Непрекращающаяся тусовка.

— Поезжайте лучше в Белокуриху — подлечите нервы, поправите здоровье, — вмешалась другая сотрудница «Планеты путешествий».

За кого меня принимают? По их мнению, я выгляжу больной, старой рухлядью?! Нет, ошибаются!.. В Белокурихе всегда успею побывать — отправлюсь туда лет через пятнадцать, когда выйду на пенсию. А сейчас хочу в Мармарис, потому что мне нравится это название. Оно похоже на барбарис — на розовый леденец-барбариску, на упругость мармелада и все остальное сладкое и приятное. Я сообщила Ольге Титовой, что не настолько устала, чтобы отказаться… тусоваться…

— Сможете вылететь завтра утром? Есть одно свободное место на прямой чартер в Даламан.

— Смогу, — твердо заверила я и через пять минут вылетела из офиса турфирмы с оплаченной путевкой, вполне довольная жизнью. Правда, на грядущую сладкую жизнь в Мармарисе у меня осталось не более сотни баксов. Пустяки, в отеле Ocaktan — полупансион, завтраки и ужины гарантированы, а обед я буду отдавать врагу. Разумеется, гипотетическому, воображаемому врагу!..

На улице я сообразила, что если перейти через дорогу и свернуть за угол, на улицу Крылова, попадешь как раз в салон «Сибирская орхидея», где работает отзывчивая девушка Катя Архипова, обожающая оформлять свадебные композиции. Свадьбы для меня остались позади, но я все равно поспешила в салон — поблагодарила фитодизайнершу за маргаритки для моей дочери Маргариты и всучила ей коробку «Коркунова».

— Так ваши молодожены сейчас на Кипре? Я тоже с мужем и сыном там отдыхала, чудесное место, — разулыбалась Архипова и предложила мне выпить чаю или кофе.

Я выбрала кофе. Устроилась на диванчике в углу, напротив миниатюрного бассейна, отделанного камнем, и разоткровенничалась:

— Представляете, Катя, я и сама завтра улетаю в Мармарис, это такой молодежный курорт в Турции, на Эгейском море…

— На Эгейском море? Потрясающее совпадение! Мы с Сережей, моим мужем, как раз познакомились на курорте у побережья Эгейского моря, только в Греции.

— А Эгейское побережье современной Турции и есть бывшая Древняя Греция.

Мы восторженно разахались. Катя делилась воспоминаниями, а я — предвкушениями. Выяснилось, что в Лутраках, где она отдыхала, Эгейское море сливается с Ионическим, а в Мармарисе — со Средиземным. А еще цветочница высказала мнение, что из курортных романов получаются очень счастливые браки. Я ей не поверила и попросила вторую чашку кофе. Голод не тетка. Утром, которое для меня началось ближе к полудню, я не успела позавтракать.

— Вот увидите, вам там очень понравится, — пообещала Архипова, наполнив мою чашку и придвигая открытую коробку конфет. — А мы этим летом никуда не поедем, потому что ждем гостей из Америки — бывшую жену Сережи с ее новым мужем.

— По-моему, это ужасно, — ляпнула я, представив себе Мирошник, которая чуть было не сделалась женой моего экс-мужа. Помнится, я ее тоже принимала в гостях…

— Что вы? Я прямо жду не дождусь! Лялька ведь мне не чужая, а Ксюшеньку, старшую дочку мужа, я просто обожаю!.. Я без них извелась: представьте — целый год не видела!

А я бы Линку с удовольствием вообще бы никогда не встречала… За интригующей беседой сама не заметила, как слопала половину коробки конфет. Попрощалась с Катей и стремглав помчалась на работу.

…В офисе меня ждали как ясного солнца. Вернее, солнце, в отличие от меня, не заставляло себя ждать, пробиваясь сквозь щели жалюзи.

— Оксаночка, помогай, — сунула я дочкиной подружке, исполняющей обязанности курьера, пакет с фруктами.

Петренко рассеянно зевнула, но послушно отправилась мыть их в туалет. Пока резала колбасу, вспомнила, что так и не купила хлеба. Пришлось снова обращаться за помощью к Оксанке, которая сегодня, против обыкновения, спала на ходу. Она просьбу исполнила и спросила совета: что сказать маме насчет того, почему не ночевала дома?

— А почему ты не ночевала? — насторожилась я.

— Стасик перед отъездом оставил Максу ключи от своей комнаты в общежитии, ну и мы там… не по-детски…

— Какому Максу?

— Как, Софья Николаевна, неужели вы его не заметили? Мы же с Максимом познакомились на Риткиной свадьбе. Он там был самым симпатичным, похож на Джастина Тимберлейка…

— А кто это — Джастин Тимберлейк?

Кажется, я совершенно упала в сонных глазах Оксаны Петренко. Говоря языком молодежи, опустилась ниже плинтуса. А еще — тормозила по полной программе. Даже сыр резала как-то замедленно, неровно, неаккуратно.

— Сонь, я скоро слюной захлебнусь, — сообщил наш дизайнер Денис.

— Да уже все готово, прошу к столу со своими стаканами!

Наша офис-менеджер Ниночка сходила за шефом и кассиршей Юлей. Денис достал из морозилки лед и раскидал его по стаканам с мартини.

— За что пьем? — поинтересовалась Наташа Белякова, PR-менеджер.

— Событий масса. — Я начала загибать пальцы. — Во-первых, я выдала мать и дочь замуж. Во-вторых, развелась с мужем, и отныне моя фамилия — Померанцева. В-третьих, собираюсь в отпуск…

— Куда собираюсь? — прикинулся слабослышащим Лев Назарович.

— Когда ты успела развестись? — вытаращилась Нина.

— Давайте не будем смешивать котлеты с мухами, — высказал пожелание Дениска. — Выпьем за каждое событие по отдельности…

По ходу спонтанной корпоративной пьянки я кое-как объяснилась с шефом, и он, скрепя сердце и скрипя перьевой ручкой, подписал мне заявление на очередной отпуск. А еще пожелал, чтобы я как можно скорее покинула офис — прекратила деморализовывать трудовой коллектив своим присутствием. Это было очень кстати. По совету Наташи я подалась в салон Yves Rocher на Красном проспекте и успела до его закрытия на маникюр и педикюр. Пока приводили в порядок мои ногти, надумала также сделать эпиляцию в области бикини. Пусть мой купальник оставляет желать лучшего, зато под ним все будет идеально…

Процедура не только не отличалась приятностью, но и напоминала пытку эпохи инквизиции: казалось, вместе с горячим воском с меня — живой — сдирают кожу. В разгар нее зазвонил мобильник — Риточка после больницы вернула его мне, и я на всякий случай таскала телефон в сумочке.

— Да! Алло! — выкрикнула я голосом, полным отчаяния.

— Сонечка, это не ты, случайно, подкинула мне в машину книгу «Остров Лесбос»?

Интонация Паперного, напротив, располагала к кокетству, приправленному интеллектуальной игрой в бисер. Если бы он видел, где я нахожусь и в какой позе…

— Да, это одна из моих любимых книг, но, право, не знаю, как она очутилась в твоем автомобиле… — пролепетала я.

— А я решил, что это некий тайный знак. Забавные стишки. — Заявление Вадима меня покоробило. Он рассуждает прямо как Ленчик!

— Не вижу ничего забавного.

— А я считаю стихи смешными, — упорствовал Паперный.

— Вадик, обсудим это в следующий раз. Я занята. Перезвоню позднее, если позволишь.

Он заверил, что всегда к моим услугам. И назвал киской. Косметолог салона красоты предупредила, что область бикини нельзя мочить в течение двадцати четырех часов во избежание покраснения и раздражений.

— Спасибо, — облегченно перевела я дух, наивно полагая, что мои мучения на этом закончились. А они лишь начинались…

Сборы много времени не отняли — багаж уместился бы в одном из пакетов, в которых я обычно ношу продукты с базара. Шорты, две майки — одну из них пришлось позаимствовать из Риткиного гардероба, — сланцы, выгоревший сарафан и умывальные принадлежности. Мирошник правильно подметила: я себя совсем запустила… Но почему я о ней сегодня постоянно вспоминаю?..

Когда сумка была собрана, позвонила Вадику. Сказала ему спасибо за премию и за Кипр, где моим детям очень нравится.

— Не стоит благодарности, — проявил он благородное великодушие. — Когда встретимся?

Я хотела признаться, что не скоро — не раньше чем через две недели, но Паперный перебил, выпалив последнюю новость: с Элины Владиславовны сегодня сняли подозрения и дело закрыли за недостаточностью улик.

— Как тебе это нравится? Я в ярости!

Помолчав в задумчивости, я ответила расплывчато:

— Все хорошо, что хорошо кончается… Мы же знаем, Вадик, что есть и высший суд…

— Сонь, у меня складывается такое впечатление, что ты не расположена со мной общаться, — более чем сухо простился он.

Я завела будильник на три часа утра и вызвала такси. Только положила трубку, как телефон зазвенел вновь.

— Вадик, ты не дослушал, я улетаю…

— Это не Вадик, — возразил робкий мужской голос.

Я с трудом узнала Леонида.

— А-а, здравствуй…

— Соня, умоляю: не бросай трубку, выслушай меня!

— Да-да, я слушаю…

Несколько странно, что человек, который на протяжении двадцати лет был для меня светом в окошке, практически в одночасье сделался посторонним. Я испытывала сейчас лишь досаду, приправленную толикой презрения.

— Понимаю, ты меня теперь ненавидишь. Но я изменился, Сонечка, звезда моя!.. Я осознал, что… не могу без тебя… Отныне я хочу жить только для вас с Риточкой! Мне больше никто не нужен!

— Поздно ты спохватился, Ленчик. У Риточки — своя семья. А я, напротив, вошла во вкус несемейной жизни.

— Да, это я уже понял: у тебя появились какие-то Вадики, мопсики, пупсики… Быстро же ты нашла мне замену!

Не хватало еще выслушивать упреки! Я сказала:

— До свидания.

— Нет, погоди, Софья, мы должны объясниться! Я сейчас приеду!

Я вспомнила, каким видела Ленчика во Дворце бракосочетаний в минувший четверг, и воскликнула:

— Ни в коем случае!

— Ты не можешь мне этого запретить: я прописан в нашей квартире и имею точно такое же право находиться в ней, как и ты!

— Леонид, я не впущу тебя.

…Это была сумасшедшая ночь. Мне пришлось запереться изнутри на щеколду, выключить свет и затаиться. Я не подходила ни к входной двери, в которую ломился бывший муж, ни к звонившему телефону. И соответственно, не сомкнула глаз до самого приезда такси. Как следствие, в аэропорту едва держалась на ногах. У любого человека есть определенный запас прочности, и он не беспределен. Мой окончательно исчерпался…

В самолет вошла в полубессознательном состоянии. Рухнула в кресло, отвернулась к иллюминатору и будто провалилась. Больше ничего не видела и не слышала. Меня разбудила бортпроводница, когда остальные пассажиры уже покинули салон.

— How are you?[1] — спросил смуглый откормленный таможенник.

— Fine![2] — как положено, отозвалась я, отчаянно моргая заспанными глазами.

— Take care[3], — двусмысленно подмигнув, пожелал он.

За пределами родины, в аэропорту Даламан, в самом деле все было прекрасно. Теплый ветерок трепал ветви раскидистого дерева, похожего на акацию, срывая с него отцветшие лепестки. Сквозь этот сиреневый дождь я прошла к стойке встречающей компании Turtess, и девушка в белой блузке показала мне автобус, который должен домчать меня до отеля.

— Добро пожаловать в Турцию! Меня зовут Бахыт, — в микрофон представился гид. И я сразу про себя окрестила его Бахыт-Компотом по имени популярной прежде группы.

Дорога из Даламана в Мармарис оказалась ошеломительно красивой: у меня даже сердце защемило и на глазах выступили слезы от прелести здешних мест. Сначала трасса тянулась по равнине, вдоль белостенных домов с красными черепичными крышами, над которыми парили самые настоящие аисты. Первый раз их видела воочию… Деревеньки сменялись плодородными садами, оливковыми и апельсиновыми рощами. Затем мы выехали на длинную аллею, засаженную могучими эвкалиптами с полуголыми, будто ободранными стволами. Бахыт пошутил: «Туристы — как эвкалипты. Много пьют, целый день жарятся на солнце и сбрасывают свою кожу». Советовал меньше торчать на пляже, больше ездить на экскурсии. Автобус между тем взлетел вверх, на горный серпантин, извивавшийся над пропастью. Внизу открылся дивный вид на благословенные Аллахом зеленые долины. А слева, по камням, едва припорошенным красноватой глиной, с отважностью альпинистов карабкались альпийские сосны. За ними вдогонку лезли буйно разросшиеся миртовые кусты. Дорога была настолько узкой, что хвойные лапы царапали оконные стекла, бились, будто хотели забраться внутрь. Я зачарованно взирала на все это великолепие и непроизвольно воскликнула, когда показалась бирюзовая лагуна: «Море!»

— Город Мармарис, куда мы сейчас подъезжаем, сравнивают с жемчужиной в раскрытой раковине земного шара, — вновь включил микрофон Компот. — Вот перед вами символ города в металле… посмотрите налево…

Автобус уже въехал на оживленную улицу, пестревшую вывесками магазинов. Чаще других на них значилось имя Али-Баба. Я-то думала, Али-Баба встречается только в сказках, а здесь предводитель разбойников фигурировал и в качестве кондитера, ювелира и даже сувенира.

И вновь показалось море — уютная бухта, со всех сторон укрытая горами и рифами. На набережной высилось скульптурное изваяние, отдаленно напоминающее памятник Ленину, — дядька в фуражке, глядящий вдаль из-под сложенной козырьком ладони. Вокруг него били фонтаны, за ним ощетинились частоколом яхтенные мачты.

— Кто это? Кто это? — наперебой спрашивали туристы.

— Мустафа Кемаль Ататюрк, — компетентно объяснил гид и пригласил всех вечером на обзорную экскурсию и информационный коктейль.

Автобус притормозил на суматошной трассе, по которой сновали микроавтобусы и мотоциклисты. До отеля, расположенного на берегу, пришлось добираться пешком, по переулку, забитому ресторанчиками и лавчонками.

— Мадам, захады, just посмотреть, only хорошо! — кричали нам торговцы, забавно смешивая русские и английские слова.

— И как они догадываются, что мы русские? — спросила миловидная блондинка, катившая за собой чемоданчик на колесиках. — Вот на мне лично все фирменное, дорогое…

— А иностранки — всякие немки, шведки и другие европейки — наоборот, одеваются отстойно. Сама увидишь, Ксюха, — заверила ее подружка, рослая шатенка с точеными скулами.

Мы познакомились: девчонки оказались двоюродными сестрами из Барнаула. Блондинка Ксюха работала в парикмахерском салоне, Лена держала магазин канцелярских принадлежностей. Они тоже приехали в Мармарис впервые, но, в отличие от меня, побывали уже во многих местах и везли с собой целый воз нарядов. Нам пришлось дожидаться очереди возле ресепшн, пока нас оформят и выдадут ключи от номеров. Устроились в низких креслах, за столиками с живыми цветами и с комфортом выкурили по сигаретке. Холл мне понравился — мрамор, ковры и огромный плазменный экран. А номер и вовсе привел в экстаз, я чуть не запела: «ну зачем так много мне одной?!» Две кровати, телевизор, мини-бар и вся необходимая мебель. Проводил меня в номер портье, показавший, что электричество включается с помощью брелка, а кондиционер — с помощью пульта. Спросил, все ли хорошо, и замер в ожидании чаевых. После оплаты визы в аэропорту у меня осталось всего 80 долларов разными купюрами, и ни с одной из них не хотелось расставаться, тем более за столь мелкую услугу.

— Later[4], — пообещала я.

Лицо у парня стало огорченным. Я поспешила закрыть за ним дверь и осмотрелась. Из огромного пластикового окна открывался вид на бухту, напротив него располагалось такое же огромное зеркало, а еще на стенах висели три картины и целых пять светильников. Большая ванная комната, отделанная изумрудно-зеленым кафелем, с новехонькой сантехникой сверкала чистотой. В ней был и фен, и полный набор полотенец, пепельницы, стаканы, жидкое мыло. Даже глазам не верилось!

Я быстро переобулась в сланцы, надела купальник и, сунув сумку во встроенный шкаф, отправилась на пляж — он располагался непосредственно перед отелем. Белые шезлонги с синими матрасиками перекликались с оттенками моря, которое бороздили белые кораблики. Плетенные из веток грибки навесов рассеивали кружевную тень. Но моему по-сибирски бледному телу не лежалось, его тянуло в воду, и я подчинилась своим желаниям.

— Эгей, радуйся, я приехала! — поздоровалась с морем, оказавшимся теплым, как парное молоко, и нежным, как идеальный любовник. Заигрывая с ним, я поплыла, переворачиваясь с живота на спину; кувыркаясь, ныряла в пахнущую йодом и арбузами изумительную сине-зеленую воду.

Первый раз войти в море — это не менее сильно, чем первое свидание!..

Вода была настолько прозрачной, что я видела, как подо мной колышутся водоросли, похожие на листья амариллиса, и мечутся стайки мелких рыбешек. Доплыла до буйков, от полноты чувств выбила из моря высоченные фонтаны брызг ногами — это был импровизированный салют в честь меня, прибывшей. Еще покувыркалась на просторе, а затем разлеглась, раскинув в стороны руки, устремив глаза в безмятежное небо, — соленая морская вода держала на поверхности, качала и лелеяла меня, как младенца в колыбели. До чего же было хорошо! Просто божественно!..

Когда плыла обратно, к берегу, учуяла запах знакомых духов — горьковато-пряный, тяжелый, тягучий. Трудно придумать что-либо более неуместное, чем вечерний парфюм, перебивающий восхитительный естественный аромат моря!.. Я двигалась, ориентируясь на него, и вскоре наткнулась взглядом на рыжую голову, прилизанную волнами. Лицо женщины наполовину скрывали защитные очки, в которых обычно плавают в бассейне.

— Здравствуйте, это от вас пахнет такими прекрасными духами?

— От меня, — отплевываясь от воды пухлыми губами, ответила дама. — Baм нравятся?

— Конечно. Знакомый запах, никак не могу сообразить какой.

— DKNY, английские. Я их в Лондоне купила.

— Нет, Donna Karan New York — это американская марка, — зачем-то заспорила я и, спохватившись, перевела разговор на другое: — Вы давно здесь отдыхаете?

— Вчера прилетела. Полный бардак в этом отеле! Дикие порядки! — визгливым голосом заядлой скандалистки выкрикнула дама в очках. — Администрация не несет ответственности за сохранность вещей! Это уму непостижимо!

— Но ведь на ресепшн есть сейфы, — напомнила я, ощутив под ногами дно, выстланное мягким, бархатистым песочком.

— Что с него толку? Сейф слишком маленький, а у меня столько ценностей!.. Ноутбук Toshiba, например. — Надушенная фифа тоже встала на дно и сняла очки, обнажив очень светлые, словно выгоревшие глаза навыкате и крупный нос с горбинкой.

Надо же, люди на отдых везут с собой компьютеры… Я осторожно поинтересовалась, кто она по профессии.

— Я? Ни за что не догадаетесь!

— Писательница?

— Нет, гораздо круче. Я — волшебница! — задрала она двойной подбородок и выпятила коровью грудь.

Как удачно, что я стояла, а не плыла, не то бы точно утонула от смеха. Сдерживаясь, отвернулась, чтобы не расхохотаться.

Рыжеволосая пафосно продолжила:

— Я — артистка цирка! Фокусы показываю.

— О-о… Наверное, эстрадно-цирковое училище окончили?

— Что вы? Этому нигде не учат! В цирк я пришла из балета.

— А-а, значит, хореографическое…

Представив, как эта толстуха выглядела бы в балетной пачке, я снова чуть не загнулась от смеха. Она опять возразила:

— Нет, не хореографическое, в балет я пришла из спорта.

— А для чего же вам ноутбук?

— Собиралась с мужем переписываться по электронной почте — он сейчас в Японии в командировке, — умыла она меня. — Но представьте, в этой дыре невозможно выйти в Интернет, получится так же дорого, как междугородние переговоры.

— Ужасно, — подтвердила я, кляня себя за излишнее любопытство.

Отвязаться от фокусницы оказалось не так-то легко — она вцепилась в меня, как паук в свою крылатую жертву. Сообщила, что зовут ее Калерией, живет в центре Москвы — естественно, не на окраине же селиться волшебницам?! Объехала с гастролями полмира, и муж ее обожает и всячески балует, с ума сходит от тоски по ней в своей Японии.

— Говорят, в отеле «Оджактан» прекрасно готовят, — вновь попыталась я найти что-нибудь положительное, вспомнив заверения Бахыта-Компота.

— Глупости, готовят турки посредственно!.. Впрочем, для тех, кто никогда не останавливался в «Карлтоне» или «Шератоне», и это сойдет… На завтраки я вообще не хожу — слишком дорожу своим сном, чтобы рано подниматься. Привезла с собой разного вкусненького: две палочки сырокопченой колбаски, нарезку красной рыбки в вакуумных упаковках, сыр рокфор, конфеты «Рафаэлло», две плитки шоколада «Вдохновение», отличный кофеек «Амбассадор». И многое другое.

Вероятно, она рассчитывала, что я умру от восторга или от зависти. Но я выжила.

— Ну а на ужины вы ходите, Калерия?

— Да, хожу, — томно качнула она широкоформатным торсом.

— Тогда увидимся за ужином!

До ужина я наслаждалась бездельем — будто наступил как раз такой уик-энд, о котором я давно мечтала. Валялась в постели, щелкая пультом телевизора. Турецкие фильмы — это нечто! Давно я так не потешалась. В их кульминации все девушки бросаются вниз со скалы из-за несчастной любви, причем падают непосредственно под ноги коварным героям своих романов и умирают не сразу. Сначала предоставляют мужчинам возможность глубоко раскаяться… Я бы так и заснула под удалые песни и слезливые крики на чужом языке, если бы не мучительное чувство голода. Оно подняло меня и повело на крышу, где находился ресторан со шведским столом. Не знаю уж, чем недовольна волшебница, а мне подача показалась суперизобильной и очень соблазнительной.

— Чорба! — призывно взмахнул поварешкой официант на раздаче.

— Yes. Please. — Я подставила миску для этой чорбы, оказавшейся аппетитным томатным супом-пюре. По контрасту с белым накрахмаленным колпаком загорелое лицо официанта казалось черным, как у негра. Сверкали только белки его глаз и зубы в улыбке.

— Софья, садитесь к нам, — позвали меня барнаульские девушки. Они успели съездить на обзорную экскурсию, заключавшуюся в посещении магазинов кожаных и ювелирных изделий с баснословными ценами. И побывали на информационном коктейле, где им подали напиток из сильно разведенного сухого концентрата и предложили дорогие экскурсионные туры. Лена заключила: — Наколоть норовят на каждом шагу! На нашей улице в агентстве те же туры стоят вдвое дешевле. Вы правильно поступили, Соня, что предпочли пляж.

— А это что за чмо? — округлила глаза Ксения.

Я оглянулась. В ресторан вплыла Калерия. И выглядела она так, будто собиралась выступать на арене, — длинное шелковое платье со стразами и шлейфом обнажало спину до самой попы, рыжие волосы были вздыблены начесом и залиты лаком с блестками, макияж переливался всеми цветами радуги. Тени — до самых бровей, в три ряда.

— Тише, не привлекайте к себе внимания, — посоветовала я девчонкам. — Она — волшебница, если рассердится, может и заколдовать.

— В лягушек превратит, что ли? — хмыкнула Лена, однако склонилась над своей тарелкой и больше не таращилась на Калерию.

— Можно к вам? — спросила пухленькая женщина в красном, связанном крючком сарафане и с красными бусами на шее. Наряд в русском стиле придавал ей сходство с матрешкой — глуповатой, но доброй.

— Пожалуйста. — Я жестом показала, что места за длинным столом предостаточно.

— А чего вы только суп едите? Набирайте скорее фрукты и десерты. Вчера за ужином их мигом расхватали, — посоветовала она и представилась: — Меня зовут Маша, я — ведущая актриса Орловского драматического театра.

Мария удалилась за десертами, а девчонки прыснули: куда мы попали? С одной стороны — волшебница, с другой — артистка. Однако когда матрешка вернулась, они навалились с расспросами: какие роли она играет? Уплетая за обе щеки, та выложила, что исполняет Карлсона в сказке Астрид Линдгрен, а еще маму-утку в сказке про гадкого утенка и сама имеет двоих детей, но не имеет мужа. А еще поведала все, что успела узнать о Мармарисе за два дня. Во-первых, рядом с портом есть bar-street, улица баров, где народ балдеет на дискотеках до пяти утра. Во-вторых, самые дешевые товары — на Friday market, куда мы уже опоздали, а напитки и продукты лучше покупать в супермаркете Tansas. Похвасталась, что, гуляя по галерее, познакомилась с директором золотого салона.

— Сегодня после двенадцати встречаемся с ним там, на углу, возле китайского ресторанчика с красными фонарями. Мне в его салоне одни серьги приглянулись, Мустафа обещал подарить на свидании, — сообщила довольная как слон Маша.

— Ну-ну, — саркастически хмыкнула Ксюша.

От ужина меня отчаянно разморило — я клевала носом и чуть не падала со стула, ведь день из-за перелета получился очень длинным. Собиралась закрыться в номере и отоспаться, но девчонки убедили, что необходимо совершить променад по набережной, иначе мы жутко растолстеем!

Мы вышли на аллею с могучими пальмами и цветущими олеандрами. Море было черно, как нефть. На скамеечках сидели малолетние турки, прожигавшие курортниц жгучими, как красный перец, страстно-пубертатными взглядами. Мне в затылок кто-то дышал, я услышала: «Do you want sex with me? Say, yes or not?![5]»

— Мамочки! — дернулась я, отбегая вперед. Лишь после оглянулась — сзади шел неприметный мужичок маленького росточка в полосатой тенниске.

— Чего ты испугалась? Он же тебя не тронул, — убеждала Лена.

— Все равно, лучше вернуться назад…

— Мы что сюда приехали — в номерах отсиживаться? — укорила меня Ксюша. — Давайте где-нибудь посидим: пить хочется.

Я тоже испытывала жажду — кормят в отеле действительно на убой, а напитки подают только за отдельную плату, причем немалую. Всюду были открытые кафе, и мы с Леной и Ксюшей облюбовали столик под клетчатой скатертью, с керосиновой лампой под старину. Девушки заказали пиво, а я — воду и, чтобы взбодриться, решила выпить кофе.

— Your coffee is instant or natural?[6] — спросила я официанта.

— Normal, — ответил он.

И принес чашку банального «Нескафе».

— Вот хитрец, — хохотала Лена. — Если бы он сразу признался, что растворимый, ты бы не стала заказывать. Или наоборот. А он сказал «нормальный» и положил в карман два доллара… Я же предупреждала: в Турции надо ухо держать востро!..

Мимо нашего столика, цокая каблуками босоножек из блестящего текстиля, прошествовала волшебница в своем немыслимом цирковом наряде.

— Калерия, — окликнула ее я.

— А, Софья, — обернулась она и пылко поведала, что этот гнусный городишко кишит маньяками: к ней посмел пристать какой-то недомерок, спросивший, не желает ли она заняться с ним сексом. Она негодовала: — Неужели я выгляжу настолько доступной, что мне смеют задавать подобные вопросы? Пришлось вызывать полицию!

— И что полиция?

— Придурки! Они сообщили, что я неправильно поняла этого господина… Женщины вообще не понимают мужчин! Он не больной, не сумасшедший. Ему плевать на секс, он примеривает себя к демократии. Дескать, к туркам свобода пришла слишком поздно, и они не знают, как ею распорядиться…

Калерия звала нас в какой-нибудь клуб снять стресс ракией — местной анисовой водкой и танцами. Но ко мне пришла другая идефикс — решила искупаться перед сном, и мы с девчонками разошлись, как в море корабли.

Вдоль кромки пляжа прогуливался секьюрити с кобурой на поясе. На черной глади воды отражались лучи лазерного шоу с дискотеки на улице баров и гирлянды разноцветных огоньков, которыми были украшены прогулочные суда. Но самым прекрасным отражением была лунная дорожка, выстланная на мелкой, тихой зыби, — я и поплыла по ней под голубоватым светом с сознанием того, что весь подлунный мир принадлежит мне.

— Девушка, вам не страшно плавать одной? — крикнул какой-то соотечественник с берега.

Мне было совсем не страшно. Напротив — чертовски приятно!

После завтрака я прогулялась по лавочкам, расположенным в переулке рядом с отелем. Купила бутыль минеральной воды и синее парео, разрисованное луной и звездами.

— Hi, baby! How are you? — поинтересовался вчерашний секьюрити, когда я проходила мимо отеля.

Совсем он не спит, что ли?

— Fine, — заверила я и свернула на пляж.

Разложила полотенце на матрасике и собралась было войти в море, как наткнулась на любопытный взгляд голландского дедушки. Дедушкой он приходился, конечно, не мне, а собственным потомкам. Просто наши люди в его возрасте по курортам не разъезжают, посторонним девушкам глазки не строят. А этот взорлил от любопытства:

— Where are you from, lady?[7]

Откуда, откуда… Хотелось ответить: от верблюда, поскольку разговаривать было лень, но я себя переборола, сообщив, что из Сибири-матушки.

— О, в Сибири очень холодно, но много нефти и газа, — проявил он компетентность и без всякого перехода спросил: — А почему вы, русские, отдыхаете без мужчин, одни женщины?

— Да какие там у нас мужчины? Они пьют много, работают мало и моются редко, — вместо меня пояснила Лена.

Нелетучий голландец оказался дотошным, взялся уточнять:

— А что они пьют — водку?

— И водку, и пиво…

— Каждый день пьют водку?

— Угу, каждый, а некоторые по два раза в день.

— Ленка, ну зачем ты такие интимные вещи рассказываешь? Страну позоришь, — оборвала сестру Ксения.

— Да еще не то надо было сказать: пьют, заразы, все, что горит! — вступилась за нее Людмила — хозяйка автосервиса из Подмосковья, с которой мы тоже познакомились накануне. Она, как и я, недавно разошлась с мужем-алкоголиком и имела зуб на весь мужской род.

— А я водку никогда не употребляю, водка — яд. Я предпочитаю натуральное вино, но пить мне некогда, ведь я работаю упорно — имею свой бизнес, свой дом и сад, занимаюсь политикой, — расхвастался дедушка, почесывая поросший седоватой шерстью живот.

— My congratulations![8] — изобразила я поклон и с разбегу бросилась в море.

…В сущности, дедушке в наблюдательности не откажешь: иностранцы в основном отдыхали парами, а из русских в отеле проживали преимущественно одинокие женщины. Единственным свободным мужчиной, прилетевшим вместе с нами, оказался пятидесятилетний Юрий, устроивший себе, любимому, предсвадебное путешествие. Хотел заранее отдохнуть то ли от третьей, то ли от четвертой по счету жены. Поначалу он ощущал себя султаном в гареме и поочередно делал нам предложение, мало отличавшееся от того, с которым приставал турок на набережной: «Пошли в мой номер, я вижу, ты меня хочешь». Естественно, его подвергали обструкции: наши девушки предпочитали местных мачо, с которыми знакомились в магазинах и на дискотеках. А пляж в утренние часы напоминал женский клуб — все, прямо или косвенно, так или иначе делились впечатлениями о минувшей турецкой ночи.

И чего уж скромничать, наши женщины выглядели не в пример краше тех же голландок — крупных, нескладных, с резкими, грубоватыми манерами. Дамы из Амстердама игнорировали условности — загорали топлес, выставляя напоказ обвисшие груди. И в присутствии спутников жизни откровенно клеили молоденьких мальчишек — официантов из нижнего ресторана, разносивших по пляжу напитки и снеки.

…Я вышла из воды одновременно с появлением на пляже Маши. Она не торопилась раздеваться, была настроена воинственно:

— Девчонки, пойдемте кто-нибудь со мной к Мустафе разбираться, стребуем с него мои серьги!

— Какие серьги? — не врубилась я.

Матрешка популярно объяснила, что босс ювелирной лавки вчера приехал не один, а вдвоем с приятелем. И вообще оказался не боссом, а обыкновенным продавцом.

Никаких сережек они ей не подарили, завезли ее в какой-то сарай и…

— Напрасно считают, что турки темпераментные. Эти едва трепыхнулись и кончили, — откровенничала артистка из Орла.

— Потому что они таких Машек по пять штук за день имеют, — веско заметила Людмила. — Забудь про эти серьги, ничего тебе не обломится. Тут все торговцы — пехота из деревень, сплошная нищета. У них заработок-то — всего долларов двести — триста в месяц, а дома — семеро по лавкам.

— Тише, все ведь слышно, — попросила я, заметив, что уши голландского дедушки напоминают локаторы. Высокочувствительные радары!..

— Да и пусть слушают, — сразила меня Мария своей безбашенностью. — Мустафа — это что!.. Когда я вернулась в отель среди ночи, на ресепшн дежурил такой обалденный самец — Мухаммед. Bay!.. Угостил меня пивом, пригласил в номер и… оказался настоящим гигантом секса!..

— Ужас, — простонала я.

Лена и Людмила были другого мнения: посоветовали матрешке встречаться с Мухаммедом, раз ей невтерпеж, потому что сотрудники отеля хотя бы медкомиссию регулярно проходят: от них заразу не подцепишь.

Безучастной к общей дискуссии оставалась только Элеонора — бледная, интеллигентная девушка из Питера, читавшая «Анну Каренину» и отрывавшаяся от книги лишь затем, чтобы натереться солнцезащитным кремом. Наконец, и она очнулась, вздохнула:

— Ну вот!.. Начиная со сто тридцатой страницы становится заметно, что Вронский к Анне охладел. Я понимаю, подсознательно он не мог ей простить, что изменила мужу. Мужская солидарность… И со мной случилось подобное: ушла от мужа к любовнику. Сначала было все в шоколаде, а потом — дикая ревность, нападки, обвинения. Так и расстались. Я сон потеряла, есть перестала…

— Зря ты так переживаешь, без того худенькая. Кушай! — убеждала ее мудрая Людмила.

— Не в пище счастье. — Элеонора снова уткнулась в роман Льва Толстого.

— А мы вчера улицу баров конкретно раскачали, раскочегарили!.. В Green House чалились, — сообщила Ксюха. — Лично мне босс разрешил отплясывать на стойке бара!.. Сонька, пошли сегодня с нами!

— Нет, я в Мармарисе по другому поводу — нервную систему поправляю. — Я блаженно вытянулась на лежаке. — Вы только вдумайтесь: как чудесно мы отдыхаем! Море лепечет, солнце пригревает, и никуда не надо бежать, ни перед кем не следует отчитываться…

— И правда, — закрыла глаза Люда.

— Я с вами пойду, — решилась Элеонора. — Не могу больше читать о грустном!

…Всю первую неделю девчонки гуляли напропалую. Маша — с клерком, остальные увлеченно коллекционировали и селекционировали кавалеров, утверждая, что в Мармарисе день идет за год по количеству знакомств, событий и переживаний. Лишь я вечерами отсиживалась в отеле, как медведица в берлоге, и вообще вела растительный образ жизни — отсыпалась, отъедалась и много плавала. В первый раз заходила в море на рассвете, перед завтраком, последний — глубокой ночью, перед сном. Волосы не успевали просыхать, как и купальник, который стал моей основной одеждой. Большое зеркало в номере засвидетельствовало, что мои прежде впалые щеки округлились и зарумянились, глаза заблестели, а кожа покрылась ровным, бронзово-золотистым загаром.

По мобильнику звонил Паперный, сильно удивившийся, что я так далеко улетела не попрощавшись. Спрашивал, не хочу ли я, чтобы он ко мне присоединился?.. А еще — не подкинуть ли мне деньжат через систему Western Union. Денег у меня осталось кот наплакал. Но я не переживала из-за их отсутствия и ни о чем его не попросила. Просто наслаждалась каждой минутой, гуляя по незнакомым улицам, любуясь цветами в палисадниках, удивляясь на огромные — выше крыш — фикусы. Мне вдруг открылось, что самый лучший период короткого женского века — это промежуток между прежним браком и будущим романом. Внутри созревало предчувствие любви. Я копила для нее силы…

Глава 12

Софья. «Любовь порхает вновь над тобою…»

…Четверг, 28 августа, был последним днем отдыха у Людмилы и Элеоноры — наутро они улетали. А за ужином объявили, что намерены закатить общую отходную в Green House. Лена с Ксенией взвизгнули «yes!» и пригрозили мне: если не пойдешь с нами, здороваться с тобой перестанем!..

— А куда, куда вы собираетесь? — подслушала наши переговоры волшебница, сидевшая за дальним концом стола. — В какой клуб? Там исполняют латиноамериканскую музыку?

— Вроде да, — без энтузиазма ответила Эля. — А что?

— Я неподражаемо танцую латино, — заявила волшебница. — Самба, румба, ча-ча-ча — это моя стихия! Короче, я иду зажигать вместе с вами.

Она вприпрыжку поскакала в номер марафетиться, а мне, напротив, вовсе не улыбалось менять созерцательный покой на шум и тщету светских развлечений. Куда лучше коротать вечера, сидя на террасе нижнего ресторана отеля с бокалом вина или сока, и наблюдать со стороны за прогуливающимися курортниками… Похоже, я окончательно обленилась и отупела: за десять дней не прочитала ни единой книжки. Даже не сумела осилить покет с ироническим детективом Дарьи Донцовой, которым меня снабдила в дорогу кассирша Юля, уверявшая, что это шедевр. Предстоящий поход «в ночное» представлялся досадной необходимостью, и сборами я себя ничуть не обременила. Ресницы оставила ненакрашенными, сколола мокрые волосы шпильками и надела тот же выцветший сарафан, в котором гуляла по Мармарису светлым днем.

Отъезжающие, наоборот, предстали в полном блеске. Люся — в женственном голубом платье, на высоченных шпильках. Элеонора соорудила затейливую прическу и разрисовала длинные акриловые ногти экзотическими узорами. Ксюха и Лена натянули провокационные мини-юбки и зачем-то повесили на шеи свистки, какими пользуются футбольные болельщики. Калерия навела перламутровые тени в десять рядов и надушилась так, что выдержать соседство с ней без противогаза было сложно…

Стол накрывал Альп — атлетически сложенный, накачанный охранник из какой-то фирмы, поклонник хрупкой Эли, предупреждавший любое ее желание. На столе фужерам, бутылкам и закускам было тесно. Французское шампанское в ведерках со льдом нам приносили трижды. Альп раздал нам палочки бенгальских огней и, пока мы ими махали в такт развеселого музона, надел на пальчик своей возлюбленной колечко с бриллиантом. Калерия взвизгнула и зааплодировала, девчонки засвистели в свистки, а Элеонора скромно потупилась, смахнув набежавшую слезу. Жаль, я не помню, дарил ли Вронский что-нибудь столь же существенное Анне Карениной… В любом случае подобная мизансцена способна украсить хоть спектакль, хоть роман!..

В клуб забрел торговец цветами. Он держал на весу охапку свежайших красных роз, и капельки росы на их лепестках и листьях сверкали не менее заманчиво, чем бриллиант на тоненьком пальчике петербурженки. Альп призывно махнул ему и приобрел все сразу. Преподнес каждой из нас по одной розе, а остальные цветы протянул Элеоноре.

— Спасибо, — растрогалась она и ойкнула, уколовшись о шипы.

И тогда ее бодигард забрал свой букет, распотрошил бутоны и осыпал девушку нежными лепестками и поцелуями. Тут уж мы все растрогались до того, что защипало в носу. Было очень кстати, что Альп увез Элеонору прощаться наедине, в свою квартиру, и они перестали своим видом терзать наши ни в чем не повинные, не взбаламученные любовью сердца.

Зазвучало зажигательное диско, и барнаульские девчонки, как горные серны, вскочили на стойку бара. Топали, сотрясая ее, энергично двигали локтями, и время от времени прикладывались к своим оглушительным свисткам. И волшебница вырвалась на танцпол — отчаянно завертела бедрами, чем приворожила полного бюргера в шортах до колен. Он старательно копировал ее телодвижения, не забывая щелкать пальцами и подмигивать. Людмила стрельнула из моей пачки сигарету, сказав, что иногда, когда выпьет, не прочь покурить. Я меланхолично тянула теплое шампанское, из которого успел улетучиться газ.

— Леди, окажите мне честь, — по-английски обратился ко мне седоватый блондин с синими, как васильки, пронзительными глазами, опушенными белесыми ресницами.

— Что вы хотите? — нахмурилась я.

— Я хочу танцевать с вами, — открыто признался он.

— А я — нет, — сказала и отвернулась.

Однако он не отошел. Сообщил, что зовут его Маурис Хильдеринг и он является боссом рыболовецко-рыботорговой компании в городе Апельдорне, где сейчас идут дожди и довольно прохладно.

«Все вы тут боссы», — подумала я, вспомнив печальный опыт Марии, три дня назад улетевшей в свой Орел в совершеннейшей эйфории, в засосах от поцелуев ночного портье и в подаренной им ти-шотке с лейблом Sexy lady.

— Если вам не нравится данный клуб, мы можем отправиться в другой, — предложил настырный Маурис. — У меня есть машина. Мы доедем быстро.

Никому, кроме него, не было до меня дела. Все девушки успели обзавестись партнерами и покачивались в медленном танце, прижавшись к незнакомым мужчинам. Шампанское и то иссякло.

— В какой, например? — удостоила я рыбака ответа.

— В Beach-club или в Cheers — там готовят отменные коктейли из текилы с апельсиновым соком, — улыбнулся он, заставив меня позавидовать идеально ровным, крепким и белым, как сахар-рафинад, зубам.

Сама не знаю, почему я согласилась… Может, потому, что Маурис прилично говорил по-английски, в отличие от турок?.. Или его наивные васильковые глаза тому причиной?.. Или явно не фарфоровые, безупречно-рафинадные зубы?.. Мы двинули вдоль улицы баров, на булыжной мостовой которой толклись экзотические личности с неопрятными дредами, татуировками и пирсингом во всех мыслимых и немыслимых местах. Различить их половую принадлежность не представлялось возможным. Да я к этому и не стремилась… косила глазом на сухощавого голландца, подмечая в его облике новые достоинства: чистейшую белоснежную рубашку без пошлых надписей, белые брюки, подтянутую осанку и общее благородство черт.

— Это моя машина, — указал он на белый внедорожник «тойота», припаркованный на стоянке. — Прошу.

Везет им, европейцам, — они в Мармарис добираются на личном автотранспорте. А мы, сибиряки, из своего таежного края только самолетом можем долететь…

— Я не хочу в ночной клуб, хочу в порт! — озвучила я свои изменившиеся желания.

— Я тоже люблю море, люблю порт, — понимающе кивнул он и взял меня под руку.

Мы степенно проследовали через мостик над протокой, подошли к пирсу, возле которого спали корабли на рейде. Сели на круглый серый камень, еще хранивший солнечное тепло. Сзади, в кустах, зашуршало, и оттуда неторопливо выбрался кот. Или кошка — рыжая в полосочку, с вытянутым, узким туловищем и такой же узкой мордочкой. Мы ее нимало не интересовали — скорее всего, кошка приняла нас за неодушевленные предметы. Уселась, обвив хвост вокруг лапок, и загляделась на воду — вероятно, ее привлекли крупные рыбины, фосфоресцирующие в рассеянном свете дальнего прожектора.

Так вышло, что мы втроем, замерев, обратили взгляды в одну сторону и вдыхали ароматы ночного моря, дурманящие голову.

Я подумала: вот оно — счастье. Тихо сидеть на берегу моря и смотреть на изменчивую воду вместе со своим мужчиной и своей кошкой…

Босс рыботорговой компании все испортил — попытался обнять меня, положив на плечо сухопарую, но сильную длань. Это легкое прикосновение я восприняла как удар током — оно обдало меня жаром соблазна, заставило вспыхнуть.

— Ты что?! — Я вскочила с камня.

— А что случилось? Ты мне нравишься, Софи… — захлопал он своими васильками. И повторил еще раз: — Ты мне очень нравишься!

— Немедленно отвези меня в отель, — приказала я и для убедительности топнула ножкой. И мысленно отогнала от себя ненужное подозрение, что являюсь привлекательной женщиной, способной нравиться… приятным господам. Настолько приятным, что одно их прикосновение повергает в сладострастную дрожь…

В салоне внедорожника пахло дезодорантом и кожей — ею были обиты кресла. Маурис включил зажигание, я без спроса закурила, с сожалением обнаружив, что в пачке осталась последняя сигарета. От наблюдательного господина Хильдеринга это обстоятельство не укрылось — он притормозил возле первого попавшегося магазина:

— Подожди минуточку, Софи, я должен купить тебе новую пачку.

Никто из моих немногочисленных мужчин — ни Ленчик, ни Вадик — не курил. И никто никогда не покупал мне сигарет, предпочитая читать нотации о вреде курения… Будто я несмышленый ребенок и сама этого не понимаю… Когда Маурис вернулся, заявила, чтобы вез меня в клуб, скорее!

…Смесь текилы с апельсиновым соком и колотым льдом показалась мне восхитительно вкусной — в меру сладкой, чуточку кисловатой и освежающей. Градуса я вовсе не почувствовала. Коктейль нам подали в большом круглом сосуде, формой напоминавшем аквариум, а мне за его покупку вручили красную майку с надписью: «Talk of the town». Но разговаривать о городе не тянуло. Мне вдруг впервые за много лет захотелось танцевать, веселиться, куражиться, беспричинно смеяться. Мы с Маурисом отвлекались от танцев лишь для того, чтобы приложиться к соломинкам. Я более не возмущалась тем, что он ко мне прикасается — а как иначе танцевать? Помню, было даже очень приятно, когда Хильдеринг обнимал меня и кружил на руках. Вроде мы еще целовались… но точно не скажу…

Я начала осознавать себя лишь утром, пробудившись в привычный ранний час. Общее состояние наводило на догадку, что меня разбил инсульт — мозги непрерывно простреливала боль, в них не осталось участка, который бы уцелел. Во рту все спеклось, словно язык и небо посыпали неостывшей золой. И координация движений нарушилась — я несколько раз промахивалась, прежде чем всунула ногу в нужную дырку плавок от купальника. Обмотаться парео оказалось несколько проще…

По пляжу неприкаянно слонялся Юрий с опухшей физиономией.

— О! А тебе чего не спится? — спросила я, обычно плававшая в одиночестве.

— Сон алкоголика тревожен, — прошелестел он сухими, потрескавшимися губами. — А море — лучший вытрезвитель. Недаром оно соленое, как рассол.

Не знаю — лучший или худший, мне сравнивать не с чем… Но пока я плавала и ныряла, инсультная боль понемногу растворилась, зато начало подташнивать. А когда я возвращалась к берегу, начались глюки. Померещился вчерашний голландский рыбак, заботливо распахнувший навстречу мне пляжное полотенце.

— Hi, Sophia! Nice to see you![9] — Он накинул полотенце мне на плечи.

— Oh, — только и смогла воскликнуть я.

— How are you?

Я признала, что отвратительно. И спросила, сколько литров было в том, вчерашнем, аквариуме?

— Четыре или пять. Или, может быть, шесть. Я точно не знаю.

— Это ужасно! Чудовищно!.. Маурис, а откуда ты узнал, в каком отеле я живу?

— Как, Софи? Я ведь провожал тебя сюда ночью, — подивился он моей забывчивости.

Вот это я напилась!.. Себя не помню…

Сидя на лежаке, увидела, как опечаленная Людмила выкатила из отеля свой чемодан — ей пора было отправляться в аэропорт. Следом сумки Элеоноры вынес ее бодигард. Босиком я поспешила к девчонкам.

— Давайте выпьем на посошок, — обнаружил Альп знание русских традиций и пошел к бару под странным названием Virgin (девственница). Злачное место, наименее подходящее для девственниц…

Я, давно распрощавшаяся с девичьей святостью, о спиртном и думать без содрогания не могла. Но куда деваться? Бармен Саид уже выставил перед нами узкие высокие стопочки с ракией и запотевшие бокалы с минералкой, охлажденной кубиками льда.

— Погодите, — попросила Люда.

Оставив свой чемодан посреди дорожки, она побежала к морю, увязая каблуками в песке. Размахнувшись, бросила монетку. Все, что осталось от растранжиренных миллионов турецких лир. Забавно, но в Турции каждый обладатель доллара — уже миллионер, если перевести его состояние в местные деньги.

— Я обязательно сюда вернусь, — пообещала Люся, хватаясь за стопочку, и, наклонившись ко мне, шепнула: — Вчера познакомилась с потрясающим англичанином… Ну почему все самое хорошее случается в последний день?!

— И я обязательно вернусь, — подтвердила Элеонора, прижимаясь к Альпу.

Чокаясь с отъезжающими, я пожелала им счастливого полета. А Юра мрачно изрек:

— Завидую вам, бабы, сам бы уже с радостью домой махнул!.. На хрена, спрашивается, взял путевку на четырнадцать дней? — Вопросив сам себя, он лихо опрокинул стаканчик.

— Сонька, смотри, не унывай и не теряйся. Будь красивой! Нам, безмужним, непременно нужно быть красивыми, остальное приложится, — порывисто обняла меня Люся.

Я чуть не завыла по-волчьи: мы — безмужние, у-у-у…

Юрий подхватил чемодан Людмилы и прямо в чем был — в одних плавках — отправился провожать ее до автобуса. За стойкой остались только я да Хильдеринг.

— Софи, я зафрахтовал яхту, — сообщил он с той интригующей, многообещающей интонацией, которая присутствует в русской народной песне «Поедем, красотка, кататься».

— Здорово! — оценила я.

И уже на борту судна, напоминающего старинную бригантину, с большим энтузиазмом распевала:

— «В флибустьерском, дальнем синем море бригантина поднимает паруса!»

— У тебя восхитительный голос, Софи, — не сводил с меня зачарованных, густо-синих очей Маурис.

Его искреннее одобрение подстегнуло мой певческий порыв, я грянула от всей души, во всю мощь легких:

— «Капитан, обветренный, как скалы, вышел в море, не дождавшись дня. На прощанье поднимай бокалы молодого терпкого вина!» Маурис, ты был капитаном? — уточнила, прервавшись на мгновение.

Он заверил:

— Ja, ja. Когда я был молодым, водил суда по Северной Атлантике!.. — И подлил мне не знаю уж насколько молодого, но довольно терпкого, бодрящего сухого вина.

Я подняла бокал, и мой голос привольно понесся над волнами:

— «Пьем за яростных, за непохожих, за презревших грошовый уют!..»

От пафоса этой замечательной песни, вина и ветра, надувавшего паруса, я ощущала себя первооткрывательницей новых земель: юной — совсем без опыта, не знающей огорчений и потерь, — девушкой, смелой и дерзкой, как все люди Флинта, вместе взятые. Мне захотелось любить беззаветно, бесконечно, так, будто любовь никогда не причиняла боли, будто никто не предавал и не разочаровывал меня…

Яхта миновала рифы, укрывавшие бухту, вырвалась на простор, где сливаются Эгейское и Средиземное моря. И я всей кожей, всеми нервными окончаниями ощутила особую, удвоенную энергетику этого мистического места. Впереди открывался безграничный, беспечный голубой простор, и он принадлежал только нам двоим… Наверное, Маурис испытывал подобное — мы порывисто прильнули друг к другу губами, соединяя наши ауры, сливая воедино прошлое и будущее, все наши надежды, радость бытия и сами наши жизни. Мы словно сделались морями, полными чувств и вожделенного восторга. Их огромность распирала, душила нас, и, оторвавшись друг от друга, мы в унисон протяжно, блаженно вздохнули. И снова слились…

А после я лежала на узкой скамеечке, тянувшейся вдоль борта, устроив голову на коленях моего капитана. Он нежно перебирал мои пряди — приподнимал их вверх, и волосы струились между его пальцами, текли, как вода, как песок и как время. Над нами проплывали невесомые облака, и тело было таким же легким, и не хотелось шевелиться, чтобы не спугнуть безмятежность неги.

И все-таки во мне всплыла смутная тревога… Приподнявшись, я спросила Хильдеринга:

— Какое сегодня число?

— Пятница, 29 августа.

— О, уже двадцать девятое!.. Это ужасно!.. Через три дня я улетаю домой, — потерянно заключила я и повторила сказанное по-английски.

— Ja, ja, через три дня я тоже полечу домой, — откликнулся Маурис.

— Разве ты поедешь не на машине?

— На машине?.. Нет, это слишком долго, а меня ждут дела, бизнес.

— Как, ты бросишь свою «тойоту»?

— «Тойота» не моя, я ее арендовал, чтобы ездить и смотреть здесь, в Турции. А дома, в Апельдорне, у меня имеются гораздо более высокого класса — «мерседес» и «рено».

— Ага, ты ездил и смотрел!.. И чего, интересно, высматривал?! — внезапно рассердилась я его бесчувственности. Надо же — нисколько не расстроился, что скоро мы расстанемся!..

— Я думал, что осматривал окрестности — Ичмелер, Турунч, другие поселки. А на самом деле я искал тебя, Софи. Без тебя было пусто, — обезоружил он меня.

— Маурис! Ну где же ты раньше был?

— А где ты была, Софи?! — Его лицо склонилось над моим… и оказалось похожим на перевернутое солнце.

…Запахло жареным — юнга, обслуживавший яхту, готовил только что пойманную рыбу. Я изнывала от голода и глотала слюну — ничто так не разжигает аппетит, как свежий морской воздух и сухое вино, перемешанное с поцелуями… К обеду, кроме рыбы, нам подали вареных креветок, рис с овощами и новую бутылку вина со смешным названием Yakut — «Якут». Немудрено, что, когда яхта пришвартовалась возле пирса, меня качало пуще, чем если бы я осталась на палубе в шторм. Благо от причала до отеля рукой подать.

— Софи, я смотрю, у вас в России не только мужчины любят выпить, женщины тоже, — прижучил меня голландский дедушка, прохаживавшийся возле отеля с фотоаппаратом наперевес.

— Пить полезно. Вино — это божественный нектар, — заверила его я, стараясь стоять по стойке «смирно». Но все равно покачнулась. Хорошо, Маурис поддержал.

Дедушка предложил нам сфотографироваться. Мы с Хильдерингом замерли возле пальмы и по команде «cheers!» выдали широкие улыбки. А после втроем устроились в плетеных креслах на затененной террасе ресторана и заказали fresh orange — свежевыжатый апельсиновый сок.

— О-о, мне так жаль, — закатил глаза старый нидерландец, имя которого никак не задерживалось в моей дырявой памяти. — Завтра уже улетать, отпуск подошел к финалу… Если бы я знал, что в отеле будет столько красивых русских девушек, поехал бы отдыхать без супруги!..

Он бросил страстный взгляд на волшебницу, восседавшую за столиком напротив с бокалом пива «Эфес». Даже издалека было видно, что Калерия не удосужилась смыть вчерашнюю вечернюю косметику — при свете дня скатавшиеся жирными дорожками яркие тени смотрелись довольно неприглядно.

— Have a nice day[10], — пожелал Маурис, вставая. Оставил на столе купюру достоинством в десять миллионов лир, прижав ее стаканом, — заплатил за три сока, включая чаевые. И спросил, не желаю ли я посетить его апартаменты.

— Почему бы и нет? С удовольствием! — воскликнула я, поскольку хмель в голове не успел перебродить.

— Куда? Куда вы собираетесь? — подскочила к нам фокусница.

— В гости к почтенному господину Хильдерингу.

— О, я тоже хочу! А кто он такой?

— Он капитан, знакомься, — рассмеялась я, повисая на локте Мауриса.

Калерия увязалась за нами, что было вовсе некстати. Я намеревалась выведать у рыботорговца подробности его частной жизни. Ведь для меня до сих пор оставалось тайной, сколько ему лет и есть ли у него вторая половина… Хильдеринг, в свою очередь, горел желанием сделать мне подарок, а потому затянул в респектабельный магазин Solaris, встретивший нас практически зимней стужей, навеянной кондиционерами. Если бы я зашла сюда одна, то немедленно бы ретировалась, шокированная цифрами на ценниках. Куда это годится? Белые шлепанцы, украшенные пластинками перламутра и камешками бирюзы, там продавались по цене зимних сапог! Но Хильдеринг настоятельно рекомендовал мне их примерить.

Удобные сабо из мягчайшей кожи оказались мне впору — сидели будто изготовленные по спецзаказу. В таких не ходить, а только порхать…

— Отлично, я беру эти туфли, — сообщил Маурис продавцу.

— Не стоит, — смутилась я.

— Да-да, Софья очень плохо одета! — стараясь попасть ему в тон, заметила волшебница Калерия.

Мой Хильдеринг, ни бельмеса не смысливший в русском языке, истолковал ее замечание по-своему:

— Ja, ja, Sophia's legs are very beautiful![11] — и, взяв меня за руку, увлек к стойке с одеждой. — Я очень прошу тебя посмотреть, моя дорогая. Что тебе нравится?

— Ничего не надо, мой дорогой.

— Хорошо, я выберу сам.

Спорить с ним оказалось бесполезно. Я смирилась. Покорно, точно жена араба, выполняла указания надеть то одно, то другое — льняной костюм, полупрозрачную батистовую блузку с защипами и оборками, юбку, брюки капри, платье… Маурис, сам предпочитавший белое, и для меня подбирал вещи белого цвета. Я сновала из примерочной кабинки к нему и обратно, не очень понимая, какие из нарядов Маурис одобрил, а какие из них забраковал, потому что при каждом моем появлении он радовался одинаково: улыбался во всю красу своих непревзойденных зубов… Вскоре примерки меня окончательно достали, утомили — я опустилась на пуфик и изрекла:

— Довольно!..

— Отдыхай, Софи, — смилостивился Хильдеринг, устремившись к кронштейну с сумками. Перебрал их, наверное, с дюжину и остановил выбор на прелестной итальянской соломке. А еще снял с манекена шифоновый шарф, отливавший всеми оттенками розового, словно небо на закате.

Из магазина Solaris он вышел нагруженный пакетами, примерно как я с Центрального рынка. С той разницей, что его ноша была легче и элегантней. И мне ничего другого не оставалось, как заключить, что подобное происходит со мной впервые. Никогда ни один мужчина не баловал меня ворохами обновок. Ленчик однажды купил «Монтану», но это слишком давно — еще до нашей свадьбы… а после я свела потребности к минимуму, и его это вполне устраивало… Фу, зачем я про него вспоминаю?!

Волшебница от посещения магазина перевозбудилась, как ребенок, укатавшийся на аттракционах в луна-парке. Суетилась, размахивая руками, галдела, рассказывая, как в Польше приобрела себе уникальный плащ, в Италии — дубленку, в Германии — шикарную обувь престижных марок. Притом на распродаже, с большими скидками.

— Это твоя подруга, Софи? — вполголоса уточнил тактичный Хильдеринг.

— Нет, мы просто живем в одном отеле. Мои подруги остались в Новосибирске. — Мне очень хотелось к нему прижаться. Но приходилось сдерживаться, терпеть, обмениваясь незначительными репликами.

— Понятно, — кивнул он и подвел нас к неприметному переулку, где за живыми оградами из стриженого кустарника просматривались изысканные архитектурные строения.

— О, супер! Я бы не отказалась пожить на такой вилле! — воскликнула волшебница, указывая на двухэтажное здание с балюстрадами террас и башенками мезонинов.

— Пожалуйста, прошу. — Маурис распахнул перед нами калитку, словно тоже был волшебником.

— Вот это да!

Вокруг роскошной виллы благоухали неведомые цветы, сверкали на солнце тонкие струи фонтанчиков, орошавших газон. Калерия, скинув босоножки, побежала по мягкой траве, повизгивая от восхищения. А я в изумлении засмотрелась на гранатовое деревце — маленькое, хилое, оно произвело на свет три плода, висевшие на ветках, точно елочные игрушки-фонарики.

Дом, рассчитанный на четырех хозяев, имел внутренний дворик с бассейном. Возле него мы и расположились после того, как обошли комнаты, занимаемые Маурисом. В них и большой семье было бы нетрудно разместиться, не то что одинокому рыбаку…

— Я не прочь покушать, — изрекла фокусница, вытягивая ноги на шезлонге.

— А я бы не отказалась поплавать. — Скинув сарафан, я осталась в купальнике, надетом еще утром перед заплывом.

— Ох, как я мог забыть?! — удрученно развел руками Хильдеринг. — Я не купил тебе новый купальный костюм, Софи!.. Прости меня, моя любовь!

— Не стоит извиняться. Ты и не должен был мне ничего покупать!

— Так меня кто-нибудь накормит в этом доме или нет?! — Калерия капризно надула толстые губы.

Мне пришлось быть в качестве переводчика, пока они с Маурисом обсуждали меню ужина. Бывший капитан схватился за телефон — позвонил в ресторан. Я же, оттолкнувшись от бортика, солдатиком спрыгнула в бирюзовую воду.

…Около десяти часов вечера Хильдеринг отвез нас в отель. Неугомонная волшебница вела себя как подстрекательница — сама рвалась на дискотеку и убеждала, что все должны последовать ее примеру. Но я уже не то что танцевать была не способна, передвигалась с большим трудом. Мне бы сейчас на мягкие подушки. Кажется, Маурис был со мной солидарен — осушенный накануне аквариум коктейля для нас обоих не прошел даром.

— Может быть, пропустим по стаканчику? — из вежливости указал он на стойку бара.

— Да! Да! — Калерия истолковала его жест как руководство к действию и забралась на высокий табурет.

— Нет, это лишнее, — категорически отказалась я и направилась к стеклянным дверям гостиницы. По направлению к своим подушкам.

Там, разделенные пакетами, мы с Маурисом скромно поцеловали друг друга в щечки и обменялись пожеланием доброй ночи. Прямо как бесплотный старик со своей старухой. Или мальчик с девочкой.

Я бросила пакеты с покупками на свободную кровать и разделась. Принимать душ было лень, но пересилила себя — поплелась в ванную и заодно вымыла волосы, которые от морской воды стали жесткими, топорщились пересушенной соломой. Напрасно я думала, что засну, едва устроив члены на постели. Не тут-то было!.. Вместо снов в голову лезли мысли о Ритке и о маме… Не выдержав, я набрала код Ялты.

— Да у нас-то все, слава богу, чинно, мирно. Целый день с Ефимом банки закрываем, совсем уже запурхались, — будничным, ворчливым тоном завела моя родительница, не выказав радости, будто мы с ней простились лишь вчера. — У тебя-то в доме что творится, Софья?

Я похолодела: что там могло произойти? Пожар?.. Потоп?.. Кража?!

Мама продолжала:

— Который день звоню, а к телефону подходит Леонид. И отвечает, что понятия не имеет, куда ты делась! Неужто ты, дочка, к Вадиму Георгиевичу ушла?

Так меня и ждал этот Вадим Георгиевич…

— Нет, мамочка, я отдыхаю в Мармарисе.

— Где-где?

— На курорте в Турции.

— С Вадимом?

— Ну почему обязательно с Вадимом?.. Одна…

— «Одна-а», — передразнила она. — Тебе денег девать некуда, да?! Ишь, в Турцию отправилась!.. А зачем Леонида в квартиру впустила?! Мало он, по-твоему, куролесил?! Мало над тобой измывался?! Уже простила? Эх ты, шляпа…

— Ну да, я — шляпа, лишь бы вам всем было хорошо, — всхлипнула я и бросила трубку.

Вот так и спускаются с небес на землю… Причем без парашюта, без амортизаторов…

На простыню рядом с подушкой упала моя горючая слеза. И вторая готовилась сорваться, когда зазвонил мобильник. Жизнерадостный Паперный, как всегда, без лишних предисловий спросил, зачем я уехала в Мармарис, когда в Новосибирске стоит замечательная погода, абсолютно нетипичная для последних дней лета.

— Сонечкина, вот в твоей Туретчине сколько сейчас градусов тепла?

— Наверное, тридцать или около того… я не измеряла.

— А у нас плюс двадцать восемь. Народ вовсю купается в Оби! А я холостякую. Лорка с мальцом укатили в Лондон, — делился он ощущениями, — а мне приходится зависать на стройплощадках, поскольку больше некуда податься. Почему ты меня с собой не позвала?!

Потому что потому, злилась я, заразившись маминым ворчливым настроением. И катил бы ты вместе со своей Лоркой и мальцом… На уме у меня был один Маурис — чуткий и внимательный, тонкий и благородный. Как он умеет обнимать — будто обволакивает всей своей великой душой!.. Я почти абстрагировалась от Вадика в мечтах, но и ему удалось вернуть меня из заоблачных грез на грешную землю:

— Сонечка, а я сейчас твоих молодоженов в аэропорту встретил. Везу их, шоколадных зайцев, домой. Хочешь пообщаться с молодежью?

— Конечно, хочу!

— Мамочка, миленькая, родненькая моя, — ворвался в трубку счастливый Риточкин голосок. — Как ты меня удивила!.. Взяла да уехала! Тебе хоть нормально там отдыхается?

— Очень хорошо, просто великолепно, доченька!..

— И у нас все классно! Кипр — это нечто! Это полный улет! Супер-пупер!

…Мы беседовали почти десять минут. Рита взахлеб, скороговоркой выкладывала, что волосы у нее отросли и шея больше не болит. Плавание, как и предполагал Вадим Георгиевич, пошло на пользу. А главное, ее Стасик — просто лапочка!..

Разумеется, по-матерински я радовалась. А по-женски страдала, изнывала. Представила, как Риточка откроет дверь нашей убогой квартиры и столкнется с Леонидом. Да ладно бы Риточка — мне вновь придется сталкиваться с человеком, о котором и вспоминать-то омерзительно… тем более в сравнении с великолепным Маурисом… Нет, это невозможно!.. Что за наказание?!

Паперный отнял трубку у Риты:

— Сонечка, а я ради тебя почти всю Сафо прочитал! И кое-что запомнил наизусть! — Ерничая, пародируя возвышенный стиль, он продекламировал:

Я к тебе взываю, Гонгила, — выйди к нам

в молочно-белой своей одежде!

Ты в ней так прекрасна.

Любовь порхает вновь над тобою.

Я молчала, потрясенная. Не знаю, кто такая эта Гонгила, но белые одежды и порхание любви — это точно про меня. Вадик, сам того не подозревая, попал в точку, в яблочко!

— Сонь, ты куда пропала?.. Ты что, язык проглотила?

— Вадик, большое спасибо, что ты позвонил. И что Сафо прочитал.

— А-а, соскучилась по мне?! Вот так-то, милочка: большое видится на расстоянии!.. Сонечкина, когда тебя встречать?

— В понедельник вечером. Рейс из Даламана номер… — В действительности мне хотелось выпалить: не хочу, чтобы ты меня встречал. Вообще не хочу возвращаться домой!.. Мою голову, как похмельная боль, вдруг прострелила мысль, что до понедельника осталось всего двое суток. Два дня и три ночи. Так мало… Кошмар!..

Я сорвалась с кровати, вытряхнула из первого попавшегося под руку пакета белое платье, натянула его, всунула ноги в новые шлепанцы и помчалась вниз.

Зачем я отказалась пропустить стаканчик?! Только бы он никуда не ушел… Неужели он не чувствует, как нужен мне?! О нет, это невозможно!.. Только бы нам увидеться…

Хильдеринг сидел спиной ко мне за стойкой бара рядом со своими соотечественниками — нидерландцами — и неизменной привязчивой волшебницей, которую я поимела неудовольствие увидеть в полупрофиль. Мужчины лопотали на своем языке, а она заглядывала им в рот, наливаясь пивом. Да-а, дама своего не упустит!.. Да и чужого тоже!.. Эту картинку я наблюдала буквально долю секунды. Сорвалась со ступенек и с разбегу кинулась к Маурису — обняла его сзади, прильнув к неширокой, но крепкой, надежной спине.

— Софи?! Мой ангел, ты не уснула?.. А я боялся тебя тревожить… Любовь моя, как тебе к лицу это белое платье!.. О-о… — Он погладил меня по щеке большим пальцем и распростер остальные, протянув пятерню к моему затылку, взъерошив влажные волосы. И слегка отстранил меня, откровенно любуясь.

— Ну ты и вырядилась, Сонька, прямо как невеста, — фыркнула Калерия.

— Почему как?! Я и есть невеста!

— Софи — ты богиня. — Маурис встал и обнял меня за талию, привлекая к себе, покачивая, как на волнах.

Мое сердце остановилось, и время остановило бег…

…Голландцы дружно призывали присоединиться к их компании, но я горячо зашептала Хильдерингу:

— Маурис, дорогой, пойдем скорее отсюда!.. Поехали куда-нибудь подальше — в порт, на улицу баров, в горы, в лес, в поселок… Куда угодно, где мы останемся вдвоем!..

Он почел за лучшее скрыться в его апартаментах, и мы более не разлучались ни ночью ни днем. Я пропустила все завтраки и ужины в отеле, ни разу не появилась на пляже, а в номер пулей забегала лишь для того, чтобы переодеться. Мы почти не пили и не ели — питались исключительно друг другом и никак не могли насытиться. Уезжали к заповедным бухтам, где люди встречаются реже, чем крупные морские черепахи, и упивались первозданным миром, в котором существовали только он и я. Не хотелось никого видеть, не хотелось ничего слышать. И все-таки временами я улавливала, как, подобно дятлу, назойливо, неумолимо стучат наручные часы моего возлюбленного, приближая нашу разлуку…

В воскресенье — наш последний вечер — Хильдеринг, удачно миновав заслон секьюрити, поднялся ко мне в номер. Помог собрать раскиданные по всей комнате вещи и с педантичной аккуратностью упаковал их в чемодан. Покидать номер мы не стали — легли на кровать и уже не размыкали объятий, будто руками и ногами могли удержать друг друга от расставания. Мои губы вспухли от поцелуев — так много и страстно я не целовалась даже в юности…

Когда взошло солнце, Маурис пообещал:

— Я прилечу к тебе!.. Я скоро прилечу и заберу тебя с собой…

Я поверила. Потому что, не скрепленное этой верой, мое сердце бы просто разорвалось на части и остановилось. Так случилось, что за всю свою сорокалетнюю жизнь я была счастлива лишь эти три, нет, почти четыре дня, когда любовь порхала надо мной и сама я порхала… Ибо только любовь возносит женщину на небеса, делает ее богиней и дарует бессмертие.

Глава 13

Рита. «На круги своя»

Возвращаться всегда грустно, даже если возвращаться приходится в свой родной дом вдвоем с любимым мужем. После дворца с колоннами на кипрском берегу наша малогабаритная квартира на пыльной, задымленной улице Титова показалась мне совсем убитой. И деревья, слегка тронутые желтизной, представлялись слишком чахлыми, и асфальт, запорошенный сухими листьями, покрытый сором, плевками и окурками, выглядел вызывающе отвратно… На дворе было тепло — необычайно, ненормально жарко для последних дней лета, но это ничего не меняло. Все равно город на Оби не сравнится с маленьким поселком у моря, где и солнце светит по-особому щедро, и мироощущение совсем иное…

Самое огорчительное, что папаша, вновь поселившийся в квартире в отсутствие мамочки, окончательно загадил нашу без того убогую, отстойную жилплощадь. Под телевизором и вдоль дивана нестройными рядами теснились пустые пивные и водочные бутылки. По полу перекатывались клубы пыли, и мебель запылилась настолько, будто ее годами не протирали. Вся имевшаяся в доме посуда оказалась грязной — громоздилась штабелями в мойке и на кухонном столе, а вокруг переполненного мусорного ведра вились, жужжали жирные зеленобрюхие мухи.

— С приездом, доча, — обнял меня на пороге отец, обдав смрадом застарелого перегара и пота. От него воняло хуже, чем от бродячей собаки, как от бомжа, честное слово!.. И эта вонь воспринималась оскорбительной. Но он, кажется, этого совсем не понимал, бормотал: — Вот я и вернулся к вам с Софьей. Не знаешь, случайно, куда она подевалась?

— А то мусор вынести некому, — хмыкнула я и чуть не заплакала от отвращения и расстройства.

Стасенька уговаривал не реагировать на мелочи, на пустяки, не имеющие к нам отношения. Он выкупал меня в ванне, расстелил на моей постели чистые простыни — хоть что-то в доме сохранило чистоту… А сам взялся за уборку: вымыл посуду и полы, вычистил раковины, отдраил загаженный унитаз и мусорный контейнер. Я ему всей душой сочувствовала: прямо с трапа самолета погружаться в пошлость и мерзость бытовухи… Конечно, не уснула, ждала мужа, принявшего огонь на себя. И жалела, что мы отказались поужинать с Вадимом Георгиевичем, встретившим нас в аэропорту на крутой тачке, приглашавшим в греческий ресторан «Калипсо». В нашем доме похавать было нечего, а от голода сводило желудок. Пришлось мне вставать. Мы со Стасиком сходили в круглосуточный гастроном «Восток», купили хлеба, упаковку вареников с картошкой и пачку масла. На том наши финансы закончились.

Отец, усевшись с нами за стол, спросил, почему не принесли пива. Или водки, чтобы отметить встречу.

— Провалиться бы! — заревела я, когда мы поздней, глухой ночью устроились на ночлег.

— Не плачь, котенок! Давай завтра же переедем ко мне в общежитие!

— Угу, я что, по-твоему, бездомная?..

— Нам вдвоем будет лучше, — уверял муж. — А твои родители пусть сами между собой разбираются.

— Не могу я переехать… Мне маму жалко. И отца жалко. Ты хочешь, чтобы он совсем спился, да?

— Ничего я не хочу, Рит, кроме тебя. — Он нашел мои губы своими теплыми, родными губами, и жизнь сразу показалась мне сносной. Нет, даже очень приятной… А точнее — прекрасной!..

В воскресенье мы пошли гулять в парк Победы возле монумента Славы, и к нам присоединились Окса с Максом. Они были при деньгах — затащили нас в кафе «Анталия», заказали два кувшина пива и ассорти из морепродуктов на закуску. Хм-м… Если бы моя подруженция и ее бойфренд представляли, насколько свежевыловленные мидии и креветки отличаются от подвергшихся глубокой заморозке, то поперхнулись бы своим угощением… Мы-то со Стасиком на Кипре всласть полакомились дарами моря!..

Я не виделась с Оксанкой Петренко больше двух недель, и все равно в кафе мне почему-то было скучно. А Стас завелся: обсуждал с ребятами варианты участия в предстоящей «Ночи пожирателей рекламы» и каких-то других акциях. Выстраивал перспективы семейного бюджета. Не муж — а золото, хозяйственный.

Поздним вечером, возвращаясь домой, мы вдруг почувствовали, что лето заканчивается. Я продрогла в легком платьице и жалась к своему Рудницкому. Он решил, что мне не терпится… начал тискать, пользуясь покровом темноты. Мы целовались в парке как шальные!..

В квартире разрывался телефон, однако отцу было в лом снять трубку — он лежал на диване одетый, закинув руки за голову, и тупо глядел в потолок. Пришлось мне отвечать на звонок дурацкой Тамары Васильевны. Вслед за ней позвонили еще две мамины приятельницы, а потом — дизайнер с ее работы. Короче, до глубокой ночи меня донимали расспросами, когда прилетит матушка. Позвонила баба Тоня, что оказалось весьма кстати, — она припахала своего нерадивого сыночка на завтра копать картошку. Хоть мама, вернувшись с отдыха, не сразу обнаружит это чудовище вида ужасного…

1 сентября природа опомнилась и решила, что пора вести себя по-осеннему: небо еще оставалось ясным, а воздух попрохладнел, остуженный северным ветром. Но моего приподнятого настроения погода не испортила — в университет я собиралась не менее тщательно, чем на свидание или в ночной клуб, — нарядилась, накрасилась и полетела… Обожаю 1 сентября! В этот день с его новыми ручками и тетрадками всегда кажется, что жизнь начинается с чистого листа. Учиться и добиваться в том успеха хочется со страшной силой!.. Предъявила девчонкам из университета наши со Стасиком свадебные и кипрские фотографии. Они чуть не попадали от зависти: за целое лето в нашей группе никто, кроме меня, замуж не вышел. Правда, еще один парень — Андрюха Постнов — женился, но у него все оказалось куда проще и прозаичней: подруга залетела, и он, как честный человек, сводил ее в ЗАГС…

Однокурсники после первой пары и объявления расписания начали скидываться, оживленно обсуждали, чего и в каком количестве брать и где отмечать начало учебного года. Я сорить деньгами не собиралась — да и нечем, собственно. Плавно отчалила к телефону-автомату, звякнула Вадиму Георгиевичу.

— Нет-нет, Рита, я сам встречу Сонечку!.. Ждите дома, готовьтесь: к шести часам мой водитель привезет вам продукты, накрывайте на стол, — распорядился он.

Деловой, спасу нет!.. Впрочем, ему надо отдать должное — мужик он шикарный, мой папаша и рядом не стоял… Когда Паперный вез нас из аэропорта, сказал как бы между прочим, что подарит маме новую квартиру. Вот было бы классно!.. Но боюсь, матушка откажется из-за своих интеллигентских комплексов. Она не въезжает, что надо брать, пока дают, пользоваться тем, что Вадим на нее конкретно запал. Похоже, его достали молодые телки, которые колотят понты и не имеют ни одной мозговой извилины. А с мамочкой ему интересно, ведь она умная и непредсказуемая… С ней есть о чем поговорить — это важно в их пожилом возрасте, когда надоедает просто трахаться… Не берусь загадывать, кого она предпочтет: папу или Паперного?.. Матушка по натуре слишком жалостливая, скорее всего, примет отца, чтобы не дать ему погибнуть. А себе подпишет приговор, упустит последний шанс, ведь красота или хотя бы привлекательность — товар скоропортящийся… А потом — кого ловить? Так и останется с отцом… Мне, естественно, хотелось бы, чтобы она сначала переехала в новую квартиру, освободив территорию для нас со Стасиком, а уже потом окружала бы заботой папашу…

…Примерно за час до маминого прилета в нашу квартиру набилась уйма народу: пожаловали старушка библиотекарша и юристка Лилия Евгеньевна, клевая врач тетя Таня Пушко и тетя Оля Костикова, которую мой отец почему-то люто ненавидит. Еще соседи Эльвира с Сергеем, нехило отдохнувшие у бабушки в Ялте, без конца заглядывали в дверь, ожидая. Я бы не возражала, если бы все эти люди чем-нибудь помогли, но нет, они сидели на диване сложа руки. Мама всех вокруг себя разбаловала капитально!.. Одни мы со Стасиком крутились, как кухонные комбайны мощностью в 1200 киловатт. Кстати, надо приобрести эту полезную машину…

Мамочка изменилась неузнаваемо — еще больше постройнела, наверное, по размеру одежды сравнялась со мной. Сильно загорела, стала красить губы яркой, как огонь, красной помадой, и это придало ей сходство с испанкой. Ко всему прочему, она была одета — просто зашибись! — в обалденный льняной костюм, какой баксов на пятьсот потянет, не меньше. И босоножки на ней были новые, белые с перламутровыми пайетками, и духами от нее тянуло какими-то незнакомыми… Я не преминула отметить, что ее чемодан ломится от фирменных шмоток, подумала — это подарки для меня. Обломалась! — она привезла все только для себя. Упаковалась капитально. Эти достали — сидели долго и упорно, точили лясы, пили и закусывали. В принципе на их месте так поступил бы каждый: зачем отказываться от вкуснейшего заливного судака и куриных рулетиков, начиненных грибами и орехами?.. С Паперным не пропадешь — он привез полдюжины бутылок сухого французского вина…

Одна мама не пила и не ела. Смиренно выслушивала всякую ахинею, хлопала ресницами и косилась на телефон. Она была словно не с нами, а в своих туманных мечтах. Не понимаю, чего ей не хватает? Я тут, Вадим Георгиевич тоже… Может, она ждала отцовского звонка? Значит, они все-таки сойдутся?..

Эпилог

Осадки в виде дождя, снега и слез

Весь день лил дождь, и ему казалось, что влажность проникла в кабинет, хотя окна были наглухо закрыты, а кондиционер исправно работал. От промозглой сырости ныла спина, голова была тяжелой, точно брюхо кита, проглотившего стаю сельдей, или как та самая беременная туча, нависшая над Апельдорном. Не помогали ни кофе, ни аспирин. Мужчина беспрестанно тер седые виски, разминал шею и едва сдерживал раздражение, когда кто-нибудь из сотрудников заглядывал в кабинет.

В шесть вечера ему позвонила жена, напомнила, чтобы не задерживался: на ужин придут ее младшая сестра Эллен, тетя Анке и дядя Хэнк.

— Я помню, дорогая, — подтвердил он и непроизвольно зевнул, смазав окончание. Положив трубку, выругался. Какого дьявола?! Семейные ужины напоминали врачебный осмотр — та же тягостная необходимость, сопряженная с опасностью выслушать неутешительный диагноз. Чего еще ждать от Эллен — вздорной, разукрашенной неудачницы? Да и выживший из ума дядюшка с его замшелыми рассуждениями хорош, и старая ворона тетка не лучше. То ложку консоме мимо рта пронесет, то бокал на скатерть опрокинет, а неучтивым считает хозяина!.. Супруга всегда пасовала перед своими родственниками, а он пасовал перед супругой…

Мужчина снова зевнул, завел руки за голову и потянулся, отчего позвоночник застонал. Нет, это невыносимо!.. С него довольно!.. Отключив компьютер, он убрал бумаги в подставку и сдул со стола невидимую пыль, потому что не терпел неряшества. Надел светлый плащ, белое кашне и, проходя мимо секретарши, велел ей не забыть выключить кондиционеры. Замечание было лишено смысла — она не страдала забывчивостью, но ответила:

— Да, хорошо, господин Хильдеринг, — и повернула к нему узкое лицо, отчего линзы очков вспыхнули, полоснули ледяными бликами подозрительности.

Господин подумал, что напрасно платит секретарше столь щедрое жалованье…

Его автомобиль — респектабельный и надежный «рено» — был припаркован рядом с офисом, но Маурис Хильдеринг решил немного прогуляться пешком, размять суставы. Раскрыв зонт, он зашагал вверх по улице, абсолютно не представляя куда. Вот бар под вывеской, обведенной красным неоном, — можно зайти и выпить кружку пива… Но холодное пиво его ничуть не прельщало. Еще меньше нравились торты и пирожные, выставленные в окне кафе-кондитерской. Хильдеринг и раньше не питал тяги к сладкому, а после того как доктор предупредил о пограничном уровне сахара в крови, отказался и от подсластителей без калорий. Низко опустив зонт, спрятав лицо, чтобы избежать нежелательного узнавания, владелец компании по производству рыбных консервов брел мимо закрытых магазинов, пока его взгляд не остановился на витрине бутика дамского белья, подсвеченной голубоватым галогеном. Черные манекены, имитирующие нагих африканок, бесстыдно выпячивали вперед пластмассовые груди, едва прикрытые атласом и кружевом. На их растопыренных пальцах, как на крючках, висели прозрачные чулочки и не менее прозрачные треугольнички трусиков. И возле босых ног в живописном беспорядке валялись изысканные вещицы, созданные для соблазнения. Маурис испытал неловкость: он не мог объяснить причину своего нездорового интереса к дамскому белью — никогда не покупал ничего подобного!.. Он вообще не покупал женских вещей… за исключением того случая, на курорте, когда позволил себе пошалить с одной русской из Сибири… Ах да, у той русской — ее звали Софи — на постели в номере отеля тоже было разбросано белье — совсем простое, некрасивое. Хильдеринг, однозначно предпочитавший порядок хаосу, помог ей упаковать багаж — быстро упрятал жалкие тряпки на дно ее чемодана, а сверху разложил обновки, на которые истратил целое состояние!.. Хм, если бы Хайди узнала… нет, благоразумнее забыть об этом!.. Но он почему-то не мог забыть: смотрел на манекены и представлял себе Софи на месте кукол. О, ей бы очень подошел тот белоснежный пеньюар и белые чулочки с кружевными, узорчатыми подвязками… Впрочем, нагая Софи выглядела еще краше!.. Ее маленькие упругие груди не нуждались в поддержке бюстгальтера, зато идеально умещались в его ладони… Зонт из ослабевшей руки Хильдеринга соскользнул на плечо, тяжесть из головы переместилась в низ живота, вызвав колоссальное напряжение. Мужчина едва не застонал. Эта проказница Софи… она будила в нем то, что, казалось, давно умерло. Да, с ней он был на высоте — энергичным, как побег бамбука, и неутомимым, как мельничное колесо, вращаемое бурным потоком ее восхищения и вожделения…

— Хай, господин Хильдеринг! — окликнул его кто-то. — Как дела?

Застигнутый врасплох, он молниеносно обернулся и за частыми бисерными нитями дождя не сразу различил смуглого араба, полускрытого зарослями георгинов возле дома напротив.

— Все прекрасно, — с неудовольствием ответил он, пытаясь вспомнить имя этого жилистого человека, несколько раз нанимавшегося в его компанию на сезонные работы. — А как ты поживаешь, почтенный?

— И у меня все прекрасно, ведь вокруг меня цветы — мои лучшие друзья! Посмотрите, как они мне улыбаются!

«Идиот», — мысленно заключил Маурис и, попрощавшись, степенно прошествовал мимо. Слева начиналась парковая аллея, тянувшаяся до площади перед собором. Нет, в церковь ему точно не надо — да простит его Господь!.. Хильдеринг свернул направо — в торговый квартал, пустынный ввиду позднего часа, и очутился перед очередным баром, на сей раз рассудив, что вполне заслуживает маленького удовольствия — порции можжевеловой водки, которая позволит немного согреться и расслабиться… Усевшись за стойкой, он расстегнул плащ и промокнул носовым платком вспотевшие ладони. Лишь после этого взял стакан и опасливо принюхался к жидкости. Алкоголь Маурис употреблял редко — в последний раз с той сумасшедшей русской, которая совсем не берегла здоровье и не экономила эмоций — много смеялась, много плакала, отчаянно бросалась в волны, будто желала утопиться… Когда же это было?.. Они расстались утром 1 сентября, а сегодня — 16 октября, значит, прошло полтора месяца… Вполне достаточно для того, чтобы ее забыть!.. Однако… Вдыхая терпкий дух можжевеловых ягод, Хильдеринг хорошо помнил, как пахла Софи — йодом, солью, рыбой, всеми испарениями моря с его моллюсками и водорослями. Ему этот аромат всегда представлялся восхитительным, быть может, потому…

Он выпил залпом, и грубый, обжигающий вкус водки перебил запах Софи. Но Маурис не хотел отпускать от себя ее образ — завитки темных волос, отливавших медью, и карие глаза, оттененные длинными ресницами, и чеканные, отполированные загаром скулы, и подвижный, манящий рот. О, упоительная женщина!.. Воспоминания разволновали его настолько, что пришлось повторить выпивку. Вторую порцию Хильдеринг тянул мелкими глоточками, вспоминая, как русская стеснялась его. Чудачка!.. Робела, как девочка… и он робел и радовался тому, что Софи не догадывается о его возрасте, проблемах с сосудами, хондрозом, артрозом, простатитом… Хм, он не дал ей ни малейшего повода для подозрений о старческих недугах, ибо ощущал себя молодым, сумасбродным плейбоем. Всемогущим, как Бог!..

— Вы пьете водку? А я предпочитаю виски, — весело молвил араб, устраиваясь рядом за стойкой. — От водки хочется спать, а виски бодрит!

«Как он меня нашел?! Неужели выследил?» — напрягся Хильдеринг. Однако чокнулся и пожелал здоровья, хотя именно здоровья этому олуху было не занимать, судя по его глупой, беспричинной жизнерадостности… С недавних пор Мауриса стали раздражать люди с избыточной энергией, сам факт их существования воспринимался крупной несправедливостью.

— Про Халид писать газета, он иметь самый лучший цветник в Апельдорн, — в третьем лице, коверкая голландский, сообщил тот, невзначай напомнив свое имя.

— Поздравляю, — отозвался Маурис и сделал большой глоток, от которого его передернуло.

Араб поболтал янтарную жидкость в бокале, заставив кубики льда соприкоснуться и звякнуть. Отпив, неприятно зачмокал, смакуя. Хильдеринг отвернулся, дабы не выказать отвращения, в шею при этом вонзилась боль, растекшаяся по плечам и между лопатками, будто за шиворот плеснули чего-то гадкого. Мужчина поежился, а Халиду все было нипочем: он по-прежнему довольно лыбился и чмокал и, что хуже того, непринужденно почесывал свою неопрятную башку. Поинтересовался, нравятся ли боссу Мадонна и Бритни Спирс.

— Да, они эффектные блондинки, — рассеянно подтвердил босс, размышляя, не перейти ли ему на скотч Ballantine's.

— А Халид в них разочаровался, — сообщил араб таким тоном, будто переспал с обеими. — Халид в Интернет видеть фото, где Мадонна и Бритни Спирс целуются. Они — лесбиянки, фу!

— Лесбиянки? — машинально переспросил Хильдеринг, интонацией подтвердив солидарное разочарование, однако оно относилось не к артисткам, а к собеседнику, мешавшему предаваться мечтам о Софи. От досады он заказал себе виски.

— И мне повторить. — Араб лихим щелчком послал бармену пустой бокал и изрек: — Цветы лучше женщин. Цветы нуждаются в заботе и ласке, а женщинам нужны только деньги. Аха! Халид познакомился в Интернет с одной русской из Сибири. Она писать, что люблю тебя, буду вечно твоя, и хотеть приехать, хотеть, чтобы Халид дать деньги. Но Халид не иметь желание тратить деньги…

— Как зовут ту русскую? — насторожился Маурис, чье сердце засаднило от ревности.

— Имя Лилия, как цветка. Аха, аха, — закудахтал Халид, приглаживая указательным пальцем мокрые щетинистые усы. — Аха! Но настоящие лилии лучше!.. Мои цветы девять месяцев в году растут в мой сад и круглый год — в мой апартамент! Я иметь пятнадцать сорт амариллис…

— А я имел русскую женщину, — неожиданно перебил его Хильдеринг, переставший себя контролировать, пивший скотч, как воду.

— Аха?! — почему-то обрадовался араб, жестом округленных пальцев изобразив женскую грудь на уровне своей груди. — Хороший фемина?

— Прекрасный! — горячо подтвердил Хильдеринг, переходя на тот же ломаный язык.

— Фемина нужна несколько минут в день, а цветы — всегда, — заспорил Халид. — Жизнь цветка коротка и прекрасна, как жизнь человека…

Маурис перестал поддерживать бессмысленный диалог: цветы ему были безразличны, зато неудержимо захотелось услышать Софи, удостовериться в том, что она его по-прежнему помнит и любит. Голос у нее глубокий, как море… Боже правый, как дивно она пела на яхте! Пела про капитана и называла его своим капитаном, смотря своими огромными глазищами с таким благоговением, что душа переворачивалась!.. Если бы Хайди хоть иногда проявляла подобную пылкость, подобное почтение! Но нет, она только школила его, точно провинившегося матроса… Жена холодна, как Северное море, а Софи ласкова, как теплые шелковые волны Средиземноморья… Из привычного, почти инстинктивного страха перед Хайди он накануне вылета заперся в кабинке туалета турецкого аэропорта Даламан и порвал визитку русской любовницы. Утопил клочки в унитазе, но прежде постарался запомнить код и номер…

Оставив на стойке крупную купюру, Хильдеринг вторично простился с арабом и заспешил к уличному телефону-автомату. Глядя на панель с кнопками, задумался… Палец норовил промахнуться, попасть не на ту кнопку. Но — о, чудо! — номер соединился.

…В то время, когда в нидерландском городе Апельдорне перевалило за восемь часов вечера и дождь окончательно слился с мраком подступившей ночи, в сибирской столице шел первый час нового дня — 17 октября, и над ней кружился первый снег. Крупные, разлапистые белые хлопья подсекал порывистый ветер — они летели косо, с хлюпающим вздохом оседали на крышах домов и автомобилей, на скамейках и тротуарах, на проводах и ветвях деревьев, будто усталые перелетные птицы, устраивающиеся на ночлег.

Хрупкая, как подросток, женщина лежала в ванне, ее длинные волосы были собраны в пучок на макушке, а выбившиеся темные пряди змеились вдоль длинной шеи и влажных, впалых щек, курчавились над мокрым лбом. Рядом с ванной на табурете стояла оранжевая керамическая кружка с отваром шиповника, лежали сигареты и пепельница, но ни к чему этому — ни к полезному, ни к вредному — она не притрагивалась. Купальщица разглядывала свои ноги, попеременно выпрастывая их из вспененной воды. Ноги были хоть куда — стройные, ладные, однако ее это ничуть не радовало. Женщина болезненно щурилась, напрягала покрасневшие глаза, чтобы различить жемчужные капли лака на ноготках, и с ужасом признавала, что видит смутно, совсем плохо. Она почти утратила зрение!.. Надо же, еще неделю назад хотя бы близкие предметы поддавались распознаванию — неохотно, сквозь резь, но все-таки… И ведь каким только врачам ее не показывали! Началось с визита к окулисту в районную поликлинику, потом подруга отвела ее к профессору медицинской академии и к другому светилу… Диагнозы ставились разнообразные, лекарств — капель, мазей и прочих примочек — ей выписали столько, что пузырьками и тюбиками забито полхолодильника. А ничего не помогает!

Глаза все прочнее затягивает пеленой, отдалявшей действительность, делающей ее блеклой, призрачной…

Женщина обессиленно откинула голову на бортик ванны, смежила припухшие веки и затихла. В этот момент в комнате затрезвонил телефон. Ей было слышно, как рассердилась дочь Маргарита и выговорила парню, недавно ставшему ее мужем:

— Наглость непередаваемая! Ну на это только твои безбашенные дружбаны способны — будить людей в час ночи!

— Ладно тебе, Ритулька, мы же еще не спим…

— Все равно, пускай катятся ко всем чертям!

— Ага, щас, — огрызнулся зять, прежде чем снять трубку, и пробасил: — Алло, слушаю!.. Кто это? Кого надо? Софи? Какую еще Софи?! Слушай, Ритка, там какой-то иностранец, чего он буровит — не пойму…

— Дай-ка его сюда, — не растерялась Рита и, выслушав звонившего, пообещала: — One moment!

И вправду моментально доставила беспроводной аппарат в ванную взволнованной матери, готовой выскочить из воды.

— Да, это я! — воскликнула женщина по-английски.

— Софи, моя малышка, приятно слышать тебя!

— О, Маурис, — растроганно откликнулась она, не обращая внимания на присутствие дочери.

— Как ты? Я надеюсь, прекрасно.

— Да, прекрасно. — Софья сглотнула, поскольку у нее перехватило дыхание. — А как ты?

— Мне плохо, очень скучаю по тебе, Софи, очень, моя богиня! Я хочу обнимать тебя, хочу целовать, — воспламенился голландец.

— Маурис, любимый, ты прилетел? — перебила она, широко распахнув невидящие глаза.

— Нет, Софи, я в Апельдорне, прилететь — это невозможно, я же не птица, я — женатый человек, и мой бизнес, пойми…

— Но… но ведь ты обещал, и я ждала… Я каждую секунду ждала тебя, Маурис!.. и… и больше уже не могла видеть мир, в котором нет тебя. Я ослепла от слез, ослепла от горя!

— Так не может быть, Софи! Признайся, ты выдумала это, моя маленькая шалунья! Знаешь ли, не все зависит от наших желаний…

— Да, не все зависит… — отрешенно подтвердила Софья, и по ее щекам покатились слезинки, мелкие и частые, как бисеринки дождя.

Она более не слышала его: отстранила трубку и чуть не выронила ее в воду. Дочь среагировала молниеносно — выхватила радиотелефон и запальчиво выкрикнула:

— Эй, вы, кончайте пудрить мозги! — Рита не потрудилась сформулировать посыл по-английски, выразилась на русском арго: — Валите на фиг!

— What?! What are you saying? Who is it? I didn't understand you![12] — нервно воскликнул нидерландец.

— Это твои проблемы, старый перец, — безапелляционно заключила девушка и отсоединилась.

— Зачем так грубо? — укоризненно спросила мать.

— Еще не хватало расстраиваться из-за каких-то иностранческих даунов. Шел бы он в пень!.. Кто такой вообще?!

— Рита, это неинтеллигентно, недостойно…

— О-о! — взвилась та. — Можно подумать!.. Не делай из мухи слона!

Софья уткнулась в сгиб локтя, вздрагивая худенькими плечами, и девушка пошла на попятный — смягчила тон:

— Мамочка, миленькая, ну ладно, ну извини меня… Пожалуйста, не плачь!.. И выходи из воды. Сколько можно мокнуть?.. Давай я тебе помогу. — Рита растянула большое банное полотенце, как сеть, и мать покорилась — плеснула в лицо водой и встала. Вытираясь, всхлипнула:

— Я должна была сказать Маурису, что…

— Пусть обломается! Говорить еще… Много чести! — отрезала Рита и спросила: — Ты что, из-за него заболела?

— Мне так кажется…

— Но это же глупо! — Девушка подала халат, помогла матери всунуть руки в рукава. — На свете и кроме него полно… всякого хорошего…

— Я не наблюдала ничего хорошего, кроме твоего вечно пьяного, опустившегося отца, — вяло возразила Соня. — Весь этот кошмар, который совершенно незачем видеть…

— Мама, перестань, не накручивай!.. Уверяю тебя, на свете полно приличных людей. — Маргарита подвинула к ней тапочки и, дождавшись, пока мать всунет в них ноги, потянула ее за собой в комнату. — Вот, пойдем, посмотришь… Мой Стасик, видишь?!

— Да, твой Стасик, — подтвердила Софья, хотя вовсе не считала легкомысленного, эгоистичного зятя эталоном приличия.

Парень оторвался от журнала «Неон», покосился на женщин с удивлением. Его юная супруга, чувствуя неубедительность своего аргумента, добавила:

— Ну, предположим, и кроме Стасика в мире есть на что посмотреть. — Взгляд ее поблуждал по неприбранной комнате и остановился на зашторенном окне. Вспомнилось, что маме нравилось любоваться ночным небом. — Есть еще луна и звезды…

— Луна и звезды, — горестно повторила мать.

Рита подвела ее к оконному проему, раздвинула портьеры. Угольно-черный, непроницаемый воздух за стеклом заткали контрастные нити белых снежинок. Траектория их полета напомнила женщине косые линейки в тетрадках по чистописанию, в которых она в детстве училась выводить палочки и кружочки, а потом учила писать буковки свою маленькую дочку.

— Первый снег пошел! — ахнули они вместе. И Софья добавила:

— До чего же красиво!

— А я о чем твержу?! Свет клином не сошелся на мужиках! — Девушка, пользуясь тем, что мать прильнула к окну, попятилась назад и выдернула телефонный штепсель из сети, отсекая для иностранца возможность перезвонить.

— Так уж прямо не сошелся? — шутливо уточнил Стас и предположил: — Наверное, первый снег надо как-то отметить?

— А как отмечать? Идти играть в снежки или лепить снежную бабу? — улыбнулась ему Маргарита, заранее согласная на любой вариант.

— Нет, баб в нашем доме и так хватает! А снежки Софья Николаевна не потянет — еще простудится… Давайте просто выпьем.

— Алкого-олик, — с нескрываемой нежностью протянула его жена.

Старшая из «баб» тихо, ненастойчиво напомнила про поздний час, но ее никто не послушался. Станислав сходил в круглосуточный супермаркет. Вернулся быстро, сжимая в одной руке серебристое горлышко шампанского, в другой — ветку белой хризантемы. Рита бросилась навстречу, повисла на шее:

— Ой, мой котенок любимый! Он мне цветы принес!

— Бабе — цветы, детям — мороженое! — Пройдя в кухню, парень выложил из карманов шоколадку, желто-красный грейпфрут и стукнул по столешнице донышком водочной бутылки.

Его теща, зябко кутаясь в халат, нахмурилась:

— Ритка, ты утром как пить дать опоздаешь на занятия!

— Мам, успокойся, никуда эти занятия не денутся. Расслабься уже! — Достав с полки фужеры, девушка легонько стукнула их друг о друга, заставив зазвенеть, и рассмеялась.

Софья покорно раскрыла холодильник, вынула ветчину, выловила из трехлитровой банки соленые огурчики. Взялась резать грейпфрут, отчего по кухне поплыл свежий цитрусовый аромат. Стасик, занявший самый удобный табурет, втиснутый между столом и холодильником, молча наблюдал за приготовлениями и сравнивал жену с тещей: как ни крути, Ритка намного симпатичней и реальней, чем ее мамаша, которая сама не живет и другим не дает… Он подмигнул супруге, пристроившей цветок в вазу. Распушившая лепестки хризантема походила на большую снежинку, только не таяла. Вместо нее таяла Марго, беззастенчиво льнувшая к мужу, мешавшая ему открывать шампанское. Пробка оглушительно выстрелила. Дочь засмеялась, подставляя фужеры, а мать вздрогнула, однако не сбилась с мысли:

— Когда падает снег, улицы становятся такими светлыми, чистыми, нарядными, будто праздник наступил. И это не случайно… Снег представляется мне сакральным знаком, ведь он снисходит откуда-то свыше… оттуда же, откуда к нам приходят чувства. Их трудно сохранить на земле, где нет абсолютной чистоты… — Она помедлила, стараясь сформулировать точнее. — И любовь легко запачкать, осквернить, ее легко разрушить… ложью. Вы не впускайте ее в свои отношения!

— Мы и не собираемся, — хмыкнула дочь, ощутив свое превосходство над матерью: кто-кто, а она-то умеет бороться за свое счастье до победного финала! Вот какого парня урвала!.. Много ума не требуется, чтобы распускать нюни и рассуждать о возвышенной, небесной любви, чистой, как первый снег. Ты поди добейся, чтобы эта любовь дарила тебе цветы и сидела рядом!.. Правильно она поступила, отключив телефон! Пусть этот проходимец Маурис — или как там его? — повесится, удавится на проводах!

— Базара нет, — разделил ее мнение Станислав. Ему тоже претила ненормальная романтичность тещи, но парень благоразумно придержал свое мнение при себе. Лишь уточнил: — Это был тост?

— Это было мое пожелание вам…

— Да вы за нас, Софья Николаевна, не переживайте, у нас все о'кей! И лично мне снег — первый он или последний — поровну. Выпьем лучше за ваше здоровье. Поправляйтесь скорее! — Зять налил себе водки и поднял стопку.

— Да, мамочка, выздоравливай, — чокнулась с ней Маргарита и, отпив шампанского, беспечно заключила: — Вкусно — прелесть!

Сонечка ощутила себя еще более одинокой, чем луна на небе или хризантема в вазе. И, поднеся фужер к воспаленным глазам, за мельтешением пузырьков увидела то, чего не разглядеть и самым зорким оком: седого, сухощавого господина с неестественно выпрямленной спиной, одиноко бредущего под проливным дождем, не знавшего, куда податься. Душа изнывала от жалости к нему, и она прошептала: «Прощай, Маурис, я тебя прощаю…» Видение стало отдаляться, истаяло в желтом мареве вина, и Софья его выпила без остатка. Повернулась к окну. За ним все так же властвовал обильный снегопад, и женщина испытала благодарность к тем неведомым, великодушным силам, которые выдули из ее города гарь и копоть, укутали крыши и тротуары белым покрывалом, вылепили на них символы утешения. Белые дома, белые газоны, белые деревья… Маурису бы понравилось: он любит белый цвет…

…Видение ее почти не обмануло — Хильдеринг, отчаявшись дозвониться, шагал под дождем, но походка его была стремительной, размашистой, — торопился домой, поскольку боль в груди сделалась совсем уж нестерпимой — колола, жгла, корежила. Неблизкий путь можно было бы преодолеть на такси, однако Маурис нарочно шел пешком, желая доказать, что он могущественнее ненастья, сильнее буреломных чувств, запретов и норм… О, он еще всем докажет!.. Зонт остался в баре, дождь хлестал по его макушке холодным, отрезвляющим душем, хлюпал в штиблетах. В таком виде — насквозь промокший, изнеможенный, полубезумный — он ввалился в гостиную, представ перед супругой и ее почтенными родственниками.

Забыв поприветствовать их, схватил со стола бутылку ликера «Оранж Биттер», к которому весь вечер прикладывалась Эллен, отпил из горлышка и упал в кресло. Золовка, отставив чашку с кофе, нарочито громко презрительно рассмеялась.

— Где ты был?! — не своим голосом, истерично воскликнула испереживавшаяся Хайди.

Приблизившись к мужу с брезгливой гримасой, до полуобморока стесняясь Эллен, она отобрала у него бутылку и заметила, как тяжело он дышит, хватая воздух перекошенным ртом. Госпожа Хильдеринг чуть сама не свалилась рядом с креслом, а сердобольная тетушка Анке, поспешив к ней, опрокинула на ковер блюдо с остатками харинга — жирной малосольной селедки.

— Маурису нужен врач! Срочно вызовите врача! — воскликнула старушка, непонятно к кому обращаясь.

Пока Хайди дозванивалась доктору и дожидалась его, ее супруг впал в беспамятство — метался в кресле с багровым лицом и закатившимися глазами и звал некую неизвестную Софи.

— Ха-ха, Софи, — глумилась Эллен. — Он спутался с какой-то француженкой! Бедняжка сестричка, тебе достался далеко не самый лучший муж!..

— Ах, милочка, порой я думаю, что мы с Хайди сами — далеко не идеальные жены, — уронила слезу Анке, привалившись к мужниному плечу.

— Это точно, — с неудовольствием подтвердил дядюшка Хэнк. Он досадовал, что ужин омрачился отсутствием хозяина, поскольку за столом было решительно не с кем поделиться своими взглядами на иракский конфликт. Не с женщинами же, ничего не смыслящими в политике, толковать об этом?!

Мауриса Хильдеринга еще до наступления полуночи госпитализировали. Предварительный диагноз оказался неутешительным: гипертонический криз, отягощенный воспалением тройничного нерва. Доктор Петер Кнепкинс предположил, что пациент страдал от высокого давления с самого утра и усугубил свое состояние принятием алкоголя.

Хайди безутешно плакала в холле клиники. Эллен более не упражнялась в язвительности, но и не трудилась выражать сочувствие, зато вызвалась развезти родственников по домам. К тому моменту дождь иссяк, небо очистилось и представилось бездонным, как гигантский колодец, — это обстоятельство чрезвычайно порадовало дядюшку Хэнка, который ценил ясную погоду и терпеть не мог осадков в виде дождя, снега и слез.

Утром ветер, резвившийся над сибирской столицей, как шальной щенок, угомонился, улегся калачиком на пуховой подушке облака и отчалил в неведомые края. А снег, попранный наступательным движением мегаполиса, быстро обращался в слякоть. Его размазывали колеса машин и подошвы спешащих прохожих, подтапливали испарения канализационных люков. Разве что деликатные касания птичьих да кошачьих лапок не наносили дару небес существенного вреда. Как бы то ни было, вскоре от белизны остались лишь воспоминания…

Первый снег уцелел лишь за городом, и рослый, великолепно оформленный физически мужчина, выйдя на крыльцо своего особняка, зажмурился от ослепительного сияния. Оно ничуть не восхитило его, скорее раздражало, как и общее разбитое состояние. Молодой человек катастрофически не выспался, потому испытывал крайнее недовольство собой: зачем пробудился среди ночи? Как последний шизоид прислушивался к нежилой тишине дома, ворочался на гладких простынях и анализировал свои промахи. Ночью вдруг представилось, что жизнь решительно не удалась — он упустил свой шанс, свою птицу счастья!.. Да, совершенно напрасно предоставил неограниченную свободу жене Лоре, отпустив ее в Лондон, — такие женщины — независимые и красивые — редкость… Да и бог бы с ней, обидно, что сына не воротишь… маленькому ребенку мать нужнее отца… может, потом, когда повзрослеет, он осознает…

Думать о семейном крахе было невыносимо — от этого хотелось крушить все вокруг. Мужчина, рослый и сильный, как Антей, ощутил себя козявкой, придавленной пальцем, и бился, напрягая мускулы, с подушкой, молотя по ней стиснутыми кулаками. Наконец, ему удалось переключить думы на бизнес, в котором все — абсолютно все! — зависело исключительно от него… Когда в спальню вполз предутренний свет, для генерального директора — основателя и владельца строительно-отделочной компании «Контур» Вадима Георгиевича Паперного — сделалось очевидным, что персонал отдела маркетинга нужно немедленно кардинально обновить. Куда это годится? Конкуренты задирают цены, а спрос на их квадратные метры выше!.. И с землеотводом пора что-то решать: в центре еще полно неиспользованных резервов… Он перевел стрелки будильника на час вперед и, успокоенный, уснул. Но разве часа сна достаточно для реабилитации измотанного нервными перегрузками организма?!

«Неужели придется прибегнуть к транквилизаторам?» — невесело думал Паперный, стоя под душем, поминутно меняя температуру воды с обжигающе горячей на ледяную. Вода немного взбодрила, однако завтракал Вадим Георгиевич без аппетита: кофе казался излишне горьким, бекон — пересушенным, фрукты — безвкусными, как трава. Еще больше раздражало пастозное выражение лица экономки Шуры — гнать ее взашей, надоела!.. Он перевел взгляд на экран телевизора, транслировавшего выпуск новостей. Все то же: на Алтае подсчитывают убытки от сентябрьского землетрясения, люди ночуют на улицах, а ученые не исключают возможности новых подземных толчков. Горы молодые, продолжают формироваться… Вот и он, как молодая гора, испытал землетрясение роста!.. Подумаешь, жена ушла — туда ей и дорога… Паперного осенило, что рекламу новостроек его компании надо дополнить заверениями о сейсмостойкости сооружений. Промокнув губы салфеткой, он встал и… вспомнил, как незадолго до трезвона будильника увидел во сне Софью Померанцеву. Не Леру из банка, не модельку Женьку и не парикмахершу Надюшку, у которой вчера подстригался и она липла как банный лист… Приснилась именно Соня — не самая молодая, не самая красивая, зато самая добрая и непосредственная из его знакомых… Сонечка никогда ни о чем не просила, но почему-то только ей хотелось давать… Парадокс! Ему всегда хотелось произвести на нее впечатление, найти понимание, одобрение… И Лерка, и Женька, и другие бабцы одолевают звонками, караулят в приемной, берут в оцепление, как волка, а эта строптивая крепость ни за что первая не позвонит!.. Ну и ладно, он тоже не станет ей навязываться, решил Вадим, стоя на крыльце и жмурясь от солнца. Надо бы вернуться в дом за темными очками, да времени жалко, без того задержался. Он направился к машине. Пока разогревал двигатель, мелькнуло желание снова залечь в койку… нет, никак нельзя, дел по горло!.. Он стронул свой BMW, миновал ворота, вырулил на трассу и, безотчетным жестом вынув мобильник, вызвал из его памяти номер Сонечки.

— Алло, — хрипловатым спросонья голосом отозвалась Ритка, ее взрослая дочь. — Ой, это вы, Вадим Георгиевич?.. А мама еще спит.

— Счастливая!

— Да уж какое там счастье? Она третью неделю бюллетенит.

— А что с ней?

— Не знаю, какое-то сложное глазное заболевание. Блефароконъюнктивит, кажется… Глаза гноятся, и зрение падает.

— Почему мне не сообщили?!

Рита замялась, а он заявил, что приедет немедленно. Спустя полчаса кое-как одетая и причесанная, стеснявшаяся своей неприглядности и беспомощности Сонечка сидела рядом в машине, мчавшейся в сторону частного медико-диагностического центра, услугами которого обычно пользовалась супруга владельца компании «Контур».

— Будешь фигурировать под именем Лора Паперная, — поставил в известность свою спутницу Вадим.

— Не много ли чести для меня? — хмыкнула Соня, не поворачивая головы от окна. — Может, я как-нибудь под своим именем проканаю?

— Зачем новую карточку заводить? Все равно Лорке она уже не понадобится.

— Ну да, она ведь молодая и здоровая…

— Не в том соль!.. Она сменила место жительства и мужа. Вернее, наоборот — сначала мужа, потом страну… Нашла более подходящего джентльмена в Лондоне, — сухо отрезал Паперный.

— Извини. — Софья подняла на него свои кроличьи красные глаза.

— Извиняю! — Он накрыл ее руку своей ладонью и легонько сжал. Сказал с европейским акцентом: — Это не есть трагедия.

Софья более не задавала вопросов. Припарковав автомобиль, Вадим помог ей выбраться наружу, в хмарь и слякоть. Она в самом деле вела себя как слепая — шла неуверенно, глядя себе под ноги, будто боялась упасть, а он испытывал жгучую жалость. Готов был на руках нести Сонечку до кабинета окулиста.

— Вот, доверяю вам самое дорогое — глаза любимой женщины! — со смешком заявил врачу.

— Понятно, — кивнул старичок-толстячок, жестом предложив ему удалиться. Бросив цепкий взгляд на пациентку, покачал головой: — О-о, как все запущено!.. Чего же вы, милочка, банальный конъюнктивит довели до такой стадии?

— Я лечилась…

— Чем вы лечились? Альбуцид закапывали?

— Нет, мне выписали…

— Ерунду вам выписали, госпожа Паперная! — снова перебил узкий специалист. — Лучше альбуцида ничто с инфекцией не справляется. Значит, так: промывайте глаза каждый час отваром ромашки и чайной заваркой, а через каждые три часа капайте альбуцид. На ночь закладывайте под веки тетрациклиновую мазь. Когда воспаление спадет, перейдете на гаразон. Понятно?

— Да, спасибо.

— Естественно, читать, писать и смотреть телевизор вам сейчас противопоказано. Но уверяю вас, дней через пять ваши глазоньки станут как новенькие! — Рецепты он вручил Паперному, не отходившему от двери, и велел ему строго следить за выполнением рекомендаций.

— Хочешь, я к тебе сиделку приставлю? — спросил Вадим на обратном пути.

— Зачем? Я сама…

— Я вижу, как ты сама! Тебя на один день нельзя без присмотра оставить, — притворно ворчал он, радуясь тому, что неукротимая строптивица оказалась всецело в его власти. — Вообще, перебирайся ко мне, дом пустует, даром только Шуре деньги плачу…

— Нет-нет, я лучше у себя, — испугалась Померанцева.

— Чем это тебя мой дом не устраивает, вредина?

— Вадик, у тебя замечательный дом, но он слишком большой, я сослепу там просто заблужусь!

Несмотря на сопротивление Сонечки, Паперный подослал к ней сиделку и отправил с водителем соки, фрукты, а также контейнеры с готовой ресторанной пищей, которую требовалось лишь разогреть. Звонил каждую свободную минуту и навещал по вечерам, чем повергал в благоговейный трепет Ритку и Стаса.

Окулист немного ошибся: глазки Сони Померанцевой стали как новенькие не через пять, а уже через три дня.

— Я прозрела!.. Вадик, ты — волшебник! Ты — гений! Ты меня спас! — ликовала она, и гладила Паперного по лацкану пиджака, и прятала лицо, смущаясь своих чувств.

— Услуга за услугу, — строго молвил он, чтобы не рассиропливаться. — Мне в компанию срочно нужен грамотный руководитель отдела маркетинга и рекламы. Пойдешь? Давай обсудим сумму оклада, пока я добрый.

— Ой, Вадимушка, голубчик, я так не могу, мне надо подумать…

— Ну думай.

— А куда торопиться?.. Жизнь-то длинная! — заверила его Сонечка. — Ты останешься с нами ужинать? Я картошки пожарю…

— Если картошки, тогда конечно, — засмеялся он, втискиваясь на кухонный табурет, укромно устроенный между столом и холодильником. И так и не решился сделать женщине второе предложение, вертевшееся на языке. Мысленно успокоил себя, повторив: жизнь — штука длинная…

Романы Ирины Ульяниной словно чашка горячего шоколада — бодрящие и пикантные. В них море обаяния, а пьянящая легкость замысловатого сюжета не отменяет изящного стиля.

Обстоятельства жизни не располагают к сентиментальности, но ее героини не теряют ни благородства, ни достоинства, ни женственности.

Примечания

1

Как дела? (англ.)

2

Прекрасно! (англ.)

3

Береги себя (англ.).

4

Позже (англ.).

5

Хочешь заняться со мной сексом? Скажи, да или нет? (англ.)

6

Кофе у вас растворимый или натуральный? (англ.)

7

Откуда вы, леди? (англ.)

8

С чем вас и поздравляю (англ.).

9

Привет, Софи! Приятно видеть тебя! (англ.)

10

Доброго вам дня (англ.).

11

Да, да, у Софи очень красивые ноги! (англ.)

12

Что? Что вы сказали? Кто это? Я не понял вас! (англ.)

Content

Ирина Ульянина
Все девушки — невесты

Пролог

Глава 1 Дочь. Гадание по Сафо

Глава 2 Мать. Семейное счастье

Глава 3 Софья. Искушение

Глава 4 Рита. «Чья потеря, чей наход?»

Глава 5 Софья. Контур будущего

Глава 6 Рита. Суд да дело

Глава 7 Софья. Соглядатаи и поднадзорные

Глава 8 Рита. «Фокусы с их последующим разоблачением»

Глава 9 Софья. Сублимация

Глава 10 Рита. «Невеста рада, пусть жених ликует»

Глава 11 Софья. Между романом и браком

Глава 12 Софья. «Любовь порхает вновь над тобою…»

Глава 13 Рита. «На круги своя»

Эпилог Осадки в виде дождя, снега и слез

Примечания