Мураками Харуки

Ничья на карусели

Харуки Мураками

Ничья на карусели

Предисловие. Ничья на карусели

Мне становится немного не по себе, когда собранные здесь тексты называют рассказами. Они не являются таковыми в полном смысле слова.

Садясь за рассказ, я обычно бросаю в огромный котел весь разрозненный фактический материал (если он, конечно, имеется) и плавлю его, пока он не утратит первоначального вида, и лишь затем, придав подходящую форму, использую. Вот что, в большей или меньшей степени, представляет собой рассказ. То же можно сказать и о реальности — реальность хлебной лавки в хлебе, а не в муке.

Между тем собранные здесь тексты в принципе основываются на фактах. Я составил их из множества историй, слышанных от множества людей. Дабы не ставить рассказчиков в неловкое положение, я немного поработал над деталями, и, хотя теперь они не являются фактами в чистом виде, в целом эти истории представляют собой именно фактический материал. Здесь нет преувеличений или дополнений, призванных добавить рассказу изюминки. Я лишь постарался выложить на бумаге услышанные мною истории, по возможности не разрушив их атмосферы.

Изначально работа над этой серией текстов (назовем их зарисовками) была для меня разминкой перед написанием романа. Мне вдруг пришло в голову, что максимально точное изложение фактов может для чего-нибудь пригодиться. Итак, я вовсе не планировал превращать зарисовки в буквы. Они были лишь прихотью, обреченной на ту же участь, что и прочие бесчисленные фрагменты текстов, пылящихся в ящике моего письменного стола.

Однако на третьей или четвертой истории я ощутил в них нечто общее: все они «хотят быть рассказанными». Это был неожиданный опыт.

Обычно, работая над рассказом, по мере того как разворачиваются стиль и сюжет, я абсолютно неосознанно выбираю в истории фрагменты, которые послужат мне материалом. При этом мои рассказы не совпадают полностью с моей реальной жизнью (да что там — я и сам с ней не совпадаю полностью), а значит, в них непременно накапливается некий осадок, который не удастся использовать до конца. Именно этот осадок или что-то вроде того я использовал в своих зарисовках. Осадок на донышке моего сознания терпеливо ждал часа быть рассказанным в той или иной форме.

Вероятно, одна из причин возникновения такого осадка в том, что мне нравится слушать чужие истории. По правде сказать, мне гораздо больше нравится слушать чужие истории, чем рассказывать их самому. К тому же у меня, кажется, талант находить в чужих историях увлекательность. Как правило, они кажутся мне куда интереснее собственных. Причем заурядные истории заурядных людей интересуют меня гораздо больше, чем необыкновенные истории необыкновенных людей.

От этой моей способности — слушать чужие истории с интересом — никакой конкретной пользы. За годы писательства она ни разу не пригодилась мне даже на этой ниве. Может, и было такое, но я не припомню. Собеседник рассказывает, я внимаю, история оседает во мне.

Если от этой способности и был хоть какой-нибудь толк моему литературному характеру, то это лишь терпение, которому я отчасти научился. На мой взгляд, прежде чем появиться на поверхности, увлекательность проходит через фильтр терпения — именно на этой стадии формируются сюжеты большинства рассказов. Нельзя, отвернув водопроводный кран, до краев наполнить бокал увлекательностью — вот она, пейте! Иногда не обойтись без обряда вызывания дождя. Хотя все это не имеет никакого отношения к сути представленных текстов. Вернемся к тому, с чего начали.

Множество чужих историй бесцельно копится во мне без всякой пользы. Собираются в сугробы, словно выпавший за ночь снег. С любителями чужих историй так часто бывает. Это капелланы могут передать чужую исповедь в авторитетную организацию вроде Небес, мы же лишены столь удобного собеседника. Нам остается лишь хранить их в себе.

В романе Карсон Маккаллерс [1] глухонемой молодой человек внимательно выслушивает любого, сопереживает и радуется вместе с ним. Притянутые словно магнитом, собеседники делятся с ним самым сокровенным. В конце концов молодой человек сводит счеты с жизнью. Только тогда окружающие понимают: выливая на него самые разные свои проблемы, ни один из них не догадывался о его чувствах.

Я ни в коей мере не отождествляю себя с этим молодым человеком — порой и я рассказываю кому-то свои истории и даже пишу. И все же явственно ощущаю накопившийся во мне осадок — вот что я имею в виду.

Вероятно, именно по этой причине, стоило мне временно отказаться от рассказа как от литературной формы, — и весь этот материал самым естественным образом всплыл на поверхность моего сознания. Материал зарисовок представляется мне бездомным малюткой — он тихо дремлет во мне, не будучи вплетенным в какой-либо рассказ или текст. При мысли об этом отчего-то делается неуютно.

Между тем изложение этого материала в тексте не принесет мне даже малого облегчения. Я не затем описываю эти зарисовки и представляю их общему вниманию. Как я уже сказал, они хотят быть рассказанными. Я чувствую это. При этом освобождение духа — совершенно отдельный вопрос; пока я, во всяком случае, не вижу никаких примет такого освобождения.

Уверенность в том, что самовыражение способствует освобождению духа, — самое обыкновенное суеверие, или, мягко говоря, миф. По крайней мере, самовыражение через текст дух не освобождает. Если вы хотите выразить себя именно с этой целью, не стоит и начинать. Самовыражение лишь дробит дух и никуда не ведет. Чувство, что оно куда-то ведет, не более чем галлюцинация. Писатель пишет, потому что не может не писать. В самом писательстве нет ни пользы, ни спасения.

А значит, осадок во мне останется осадком. Может, однажды мне удастся вплести его в новый рассказ в совершенно новой форме. Может, не удастся. Если нет, то осадок, вероятно, сгинет во мраке, заточенный во мне.

Сейчас я могу лишь собрать осадок в зарисовки. Я не знаю, правильно ли поступаю. Может, стоило написать настоящий роман? В ответ могу лишь пожать плечами. И процитировать слова одного убийцы о том, что «всякое дело благо». Все, что я мог, — это объединить материал вот таким образом.

Я называю собранные здесь тексты «зарисовками», так как они не являются рассказами или документалистикой. Материал целиком основан на фактах, но форма воплощения (сосуд) целиком являет собой рассказ. Любая странность или неестественность той или иной истории — результат использования фактов. Возможность читать ее без особых усилий — следствие формы, то есть рассказа.

Чем больше ты слушаешь чужие истории, чем больше наблюдаешь сквозь них чужую жизнь, тем большее тебя охватывает бессилие. Осадок и есть то самое бессилие. Суть бессилия в том, что нам некуда идти. В нашем распоряжении — подвижная система под названием «наша жизнь», в которую мы можем себя вписать, но эта же система одновременно предусматривает и нас самих. Как карусель — мы всего лишь вращаемся в определенном месте с определенной скоростью. Наше вращение никуда не направлено. Ни выйти, ни пересесть. Мы никого не обгоняем, и никто не обгоняет нас. При том для сидящих на карусели это вращение кажется яростной ничьей с воображаемыми врагами.

Вероятно, именно по этой причине факт может выглядеть странно неестественным в той или иной ситуации. Подавляющая часть внутренней силы, которую мы зовем волей, исчезает, едва возникнув, однако мы не в состоянии этого признать, и пустота оборачивается странными и неестественными искривлениями на разных этапах нашей жизни. По крайней мере, я так считаю.

Ледерхозен

Идея серии зарисовок, собранных в этой книге, родилась у меня однажды летом несколько лет назад. До того момента у меня не возникало желания писать тексты такого рода, и не расскажи она эту историю (и не спроси она, не выйдет ли из этой истории рассказ), может, и не было бы этой книги. Выходит, спичку поднесла именно она.

Между тем с момента, когда она поднесла спичку, и до того, как огонь разгорелся во мне, прошло довольно много времени. Фитили, торчащие из моего тела, порой бывают чрезвычайно длинны. Даже слишком длинны, настолько, что выходят за пределы моих поступков и средней продолжительности жизни моих чувств. Случается, огонь достигает тела, когда это теряет всякий смысл. Но в тот раз возгорание удивительным образом уложилось в нужный срок, и в результате возник этот текст.

Эту историю мне рассказала бывшая одноклассница жены. Не особенно дружные в школьные годы, после тридцати они случайно встретились, неожиданно сблизились и подружились. Зачастую подруги жены кажутся мужу довольно странными существами, но к ней я проникся симпатией с первой же встречи. Довольно крупная для женщины, она почти не уступала мне ни ростом, ни комплекцией. Преподавала игру на электрооргане, а все свободное время отдавала плаванию, теннису и лыжам. Подтянутая, всегда красиво загоревшая. Ее страсть к спорту можно было назвать маниакальной. Выходной начинался с утренней пробежки, потом заплыв в бассейне с подогретой водой, неподалеку, после обеда два-три часа игры в теннис, затем аэробика. Я и сам большой любитель спорта, но до нее мне было далеко как в количественном, так и в качественном отношении.

Называя ее страсть маниакальной, я ни в коей мере не имею в виду болезненность, ограниченность кругозора или агрессию. Напротив, ее отличал спокойный нрав, и она не имела привычки эмоционально давить на окружающих. Просто ее тело (и заключенный в нем дух), подобно комете, нуждалось в непрерывном движении.

То ли по этой причине, то ли по какой-то другой она была не замужем. Конечно, у нее случались романы — она была хоть и немного крупноватой, но довольно красивой девушкой. Случалось, она получала предложения руки и сердца, порой и сама испытывала чувства, но каждый раз, когда дело доходило до брака, тут же возникало какое-нибудь непредвиденное препятствие, и роман умирал, не получив дальнейшего развития.

— Не везет, — говорила жена.

— Ага, — соглашался я.

Между тем я не разделял мнения жены. Возможно, удача и вправду отчасти управляет человеческой жизнью, пестрой тенью рисуя темные пятна на карте нашей судьбы. Но если в дело вступает воля, да еще такая твердокаменная, заставляющая бежать двадцать километров или плыть три километра кряду, обстоятельства можно преодолеть, воспользовавшись волей словно удобным трапом. Лично мне казалось, у нее не получается выйти замуж только потому, что в душе она этого не хочет. По крайней мере, брак не укладывался полностью в энергетические рамки ее кометы.

Итак, она преподавала игру на электрооргане, в свободное время самозабвенно занималась спортом и регулярно страдала от несчастной любви.

Она жила отдельно с тех самых пор, как ее родители развелись, — она тогда училась на втором курсе.

— Это мама бросила отца, — однажды сказала она мне, — из-за шорт.

— Из-за шорт?! — изумился я.

— Странная история, — промолвила она, — неожиданная. Я никому об этом не говорила. Но ты ведь писатель, вдруг пригодится. Хочешь, расскажу?

Я пожелал непременно услышать ее историю.

Наш разговор происходил в дождливый воскресный день, она пришла в гости к моей жене, но не застала ее — та ушла за покупками. Дело в том, что подруга явилась на два часа раньше назначенного времени.

— Прости, — извинилась она, — собиралась поиграть в теннис, но планы смыло дождем. Не хотелось скучать дома, вот и решила зайти пораньше. Не помешаю?

Я ответил, что она не помешает. Мне и самому не хотелось работать, и я смотрел видео, поглаживая на коленях кота. Я пригласил ее в дом, сделал кофе. Мы пили кофе и досматривали последние двадцать минут «Челюстей». Сто раз виденный обоими фильм не вызывал особого энтузиазма. Нам было все равно, что смотреть.

На экране побежали заключительные титры, а жена все не возвращалась. Мы немного поболтали ни о чем — об акулах, о море, о плавании. Жены все не было. Несмотря на то что я не испытывал к ней никакой антипатии, для часовой беседы наедине у нас явно недоставало общих тем. В конце концов, она была подругой жены, а не моей.

Не зная, чем бы еще заняться, я уже собирался поставить следующий фильм, когда она внезапно заговорила о разводе своих родителей. Не знаю, почему вдруг вот так, без всякого перехода, она подняла эту тему (по крайней мере, я не усмотрел явной связи между разговором о плавании и историей с разводом родителей). Вероятно, была какая-то причина.

— Вообще-то неправильно называть их шортами, — продолжила она, — их настоящее название «ледерхозен». Знаешь, что это такое?

— Короткие кожаные штаны, в которых ходят немцы? На лямках, верно? — ответил я.

— Да. Отец захотел ледерхозен в подарок. Он довольно высокий для своего поколения, ему пошли бы шорты. Вообще не думаю, что японцам идут ледерхозен, хотя это дело вкуса.

Чтобы внести ясность, я решил уточнить, при каких обстоятельствах ее отец захотел ледерхозен в подарок.

— Прости, я всегда не с того начинаю. Если что-то будет непонятно, ты спрашивай, не стесняйся, — сказала она.

Я заверил ее, что так и сделаю.

— Мамина сестра в то время жила в Германии и пригласила ее в гости. Мама не знала ни слова по-немецки и ни разу не выезжала за пределы Японии, но много лет преподавала английский, и ей страшно хотелось хоть раз побывать за границей. К тому же она давно не виделась с сестрой. Она предложила отцу взять десятидневный отпуск и поехать с ней в Германию, но отца не отпустили на работе, и мать отправилась одна.

— И тогда отец попросил привезти ему ледерхозен?

— Точно, — ответила она, — мать спросила, что ему привезти, и он попросил ледерхозен.

— Вот оно что, — сказал я.

Из ее рассказа выходило, что в то время родители были сравнительно близки. Во всяком случае, больше не орали друг на друга по ночам, а отец перестал злиться и не ночевать дома по нескольку дней, как это бывало раньше, когда у него была другая женщина.

— У него неплохой характер, он настоящий трудяга, но очень уж падок на женщин, — рассказывала она бесстрастно, словно речь шла о постороннем для нее человеке.

На мгновение мне даже показалось, будто отец ее уже умер, хотя он был в добром здравии.

— Но в те годы отец был уже не молод, и эта проблема отпала сама собой. Казалось, они сохранят добрые отношения и в будущем.

На деле вышло по-другому. Практически не ставя их в известность, мать вместо десяти дней осталась в Германии на полтора месяца, а вернувшись наконец в Японию, отправилась прямиком к другой своей сестре в Осаку, так и не появившись дома.

Дочь с мужем не знали, что произошло. Несмотря на то что между супругами случался разлад, мать отличалась крайней терпимостью. Иногда казалось даже, что ей недостает воображения — так истово она дорожила семьей и слепо любила дочь. Поэтому то, что мать не приехала и не позвонила, никак не укладывалось у них в голове. Как ни старались, они не могли даже представить, что могло случиться.

Несколько раз они с отцом пытались звонить тетке в Осаку, но мать не подходила к телефону, и им так и не удалось расспросить ее об истинных намерениях.

Истинные намерения матери выяснились через два месяца после ее возвращения в Японию, в середине сентября. Она неожиданно позвонила домой и сообщила мужу, что выслала ему документы на развод.

— Подпишешь и вернешь, — велела она.

Когда отец поинтересовался причиной развода, мать, не задумываясь, ответила, что больше не питает к нему никакой любви. На вопрос отца о том, могут ли они пойти друг другу навстречу, она ответила решительным «нет».

На протяжении последующих двух или трех месяцев между родителями разворачивались телефонные баталии — они вели переговоры, в которых ни один не желал уступать. Мать стояла намертво, не идя ни на какие уступки, и отец, отчаявшись, наконец дал ей развод. Прошлые грешки говорили не в его пользу, не давая ему занять жесткую позицию. К тому же он всегда легко сдавался — такой уж характер.

— Эти события стали для меня настоящим шоком, — сказала подруга жены, — причем меня шокировал не развод — я всегда допускала мысль о том, что они могут расстаться, и была психологически к этому готова. Разойдись они по-человечески, думаю, я не была бы в таком смятении. Проблема не только в том, что мать бросила отца, а в том, что она бросила и меня. Я ничего не понимала, это была серьезная травма. Видишь ли…

Я кивнул.

— Я всегда была на стороне матери и думала, что она мне доверяет. А она взяла и бросила меня заодно с отцом, ничего толком не объяснив. Я долго не могла простить ей этот ужасный, на мой взгляд, поступок. Писала ей бесконечные письма, требуя внятного объяснения, но она не отвечала и даже ни разу не пожелала со мной встретиться.

Они встретились спустя три года на похоронах родственника. Она уже окончила университет и зарабатывала на жизнь преподаванием игры на электрооргане. Мать преподавала английский в частной школе.

Когда они ехали с похорон, мать призналась, что ничего не говорила ей только потому, что не знала, что сказать.

— Я и сама не понимала, что происходит, — говорила мать, — но поводом послужили шорты.

— Шорты?! — изумилась она так же, как недавно я.

Она была уверена, что никогда больше не захочет разговаривать с матерью, но любопытство победило. Прямо с похорон в траурной одежде они зашли в кафе, и за бокалом чая со льдом мать поведала ей историю о пресловутых шортах.

Магазин ледерхозен находился в небольшом городке, в часе езды на электричке от Гамбурга. Тетка подробно все разузнала.

— Немцы советуют покупать ледерхозен только в этом магазине. Говорят, там хорошо шьют и не так дорого, — говорила она.

Мать села в вагон и одна отправилась за ледерхозен для отца. Всю дорогу она болтала по-английски со своими соседями по купе, четой немцев среднего возраста.

Узнав, что она едет покупать ледерхозен в подарок, супруги спросили, куда именно она направляется. Она назвала магазин, и они в один голос воскликнули, что там она наверняка купит то, что надо, ведь это лучший магазин ледерхозен в Германии. Это придало ей уверенности.

Стоял приятный погожий день, начало лета. Через весь город с тихим журчанием текла река, от нее веяло прохладой. Трава на берегу подрагивала от легкого ветерка. Каменные мостовые закручивались бесконечными кривыми. Повсюду гуляли кошки. Она зашла в крошечную кофейню и вместо обеда заказала кофе с сырным тортом. Город был красив и спокоен.

Она допила кофе и играла с кошкой, когда к ней вышел хозяин заведения и поинтересовался, куда она держит путь. Узнав, что она приехала за ледерхозен, он достал бумагу и нарисовал ей карту.

— Большое спасибо, — поблагодарила она.

Какое счастье путешествовать в одиночку, думала она, ступая по каменной мостовой. За все время своего путешествия по Германии она ни разу не испытала тоски, страха или скуки. Все пейзажи были свежи, а люди заботливы. Более того, одно за другим в ней просыпались самые разные чувства, долгие годы дремавшие за ненадобностью. Все, что раньше казалось важным — муж, дочь, дом, — находилось теперь с обратной стороны земного шара. Ей больше незачем было думать об этом.

Она легко нашла магазин ледерхозен. Это была небольшая лавка без нарядной вывески или витрины. Заглянув в помещение через окно, она увидела ряды ледерхозен. Толкнула дверь и вошла.

В магазине трудились два старика. Тихо переговариваясь, они измеряли ткань и что-то писали в тетрадку. Дальняя часть магазина была скрыта шторой, оттуда доносился монотонный стук швейной машины — вероятно, там располагалась мастерская.

— Вы что-то хотели, фрау? — привстав, спросил по-немецки высокий старик.

— Я хочу купить ледерхозен, — ответила она по-английски.

— Фрау будет их носить?! — воскликнул старик на ломаном английском.

— Нет, я не буду их носить. Я отвезу их в подарок своему мужу в Японию.

— Хм, — старик задумался, — выходит, ваш муж сейчас не здесь?

— Конечно не здесь. Он в Японии, — ответила она.

— Тогда здесь будет возникать одна проблема, — старик тщательно подбирал слова, — мы не можем продать товар несуществующему клиенту.

— Но мой муж существует, — возразила она.

— Это так. Ваш муж существует. Конечно же, — взволнованно проговорил старик, — простите, я плохо говорю по-английски. Я хотел сказать, что… если вашего мужа здесь нет, то мы не можем продать для него ледерхозен.

— Но почему?! — Она ничего не понимала.

— Таков принцип нашего магазина. Prinzip. Клиенты примеряют подходящие ледерхозен, мы тщательно подгоняем их по фигуре и только тогда продаем. Мы работаем так более ста лет. Именно благодаря этому принципу нам доверяют.

— Я потратила полдня, специально приехала из Гамбурга, чтобы купить у вас ледерхозен.

— Извините, фрау. — Было видно, что старику действительно искренне жаль. — Но исключения быть не может. В нашем ненадежном мире нет ничего более труднодостижимого и хрупкого, чем доверие.

Она со вздохом задумалась, по-прежнему стоя в дверях. Должен же быть какой-то выход. Высокий старик что-то объяснял низенькому по-немецки. Низенький слушал, кивая: «Ja,ja — да, да». Несмотря на существенную разницу в росте, у стариков были удивительно похожие, практически одинаковые, лица.

— Послушайте, а если мы сделаем вот что, — предложила она, — я найду человека одинаковой с мужем комплекции и приведу его к вам. Он примерит ледерхозен, вы подгоните их по фигуре и продадите мне.

Высокий старик растерянно уставился на нее:

— Но, фрау, это против правил. Штаны станет носить другой человек, ваш муж. И мы знаем об этом. Нет, это невозможно.

— Так сделайте вид, что не знаете. Вы продадите ледерхозен этому человеку, а я куплю их у него. Тогда ваш принцип не пострадает, верно? Ну, подумайте же хорошенько. Я вряд ли снова приеду в Германию. Это мой единственный шанс заполучить ледерхозен.

— Хм.

Старик ненадолго задумался, затем снова начал по-немецки объяснять ситуацию низенькому. Высокий закончил рассказ, низенький что-то ответил по-немецки. И так несколько раз. Наконец высокий обратился к ней:

— Мы вас поняли, фрау. В виде исключения — но только в виде исключения! — мы сделаем вид, что ничего не знаем о данных обстоятельствах. Редко кто специально приезжает из Японии за нашими ледерхозен. К тому же мы, немцы, не очень сообразительны. Ищите человека максимально близкой вашему мужу комплекции. Брат тоже согласен.

— Спасибо, — ответила она и добавила по-немецки, обратившись к другому старику: — Das ist sehr nett von Ihnen. — Премного, мол, благодарна.

Дойдя до этого места, она — теперь я имею в виду дочь — сложила на столе руки и перевела дух. Я допил остывший кофе. Дождь все лил, жена все не возвращалась. Я терялся в догадках, не представляя, как дальше повернутся события.

— И что же? — Я желал поскорее узнать конец истории. — Вашей матери удалось найти похожего на отца человека?

— Да, — ответила она бесстрастно, — удалось. Мать уселась на скамейку и долго рассматривала прохожих, пока наконец не выбрала добродушного на вид человека одинаковой с отцом комплекции. Не спрашивая его согласия — он ни слова не понимал по-английски, — она притащила его в магазин.

— Она производит впечатление довольно энергичной дамы, — промолвил я.

— Не знаю. В Японии она была тихой и благоразумной, — вздохнула она. — В общем, работники магазина объяснили мужчине ситуацию, и он с удовольствием согласился побыть моделью, раз уж такое дело. Он надел ледерхозен, и торговцы подогнали их по фигуре — здесь отпустили, там подогнули. Все это время старики перебрасывались с мужчиной шутками на немецком и весело смеялись. Через тридцать минут, когда работа была закончена, решение о разводе полностью созрело.

— Я не совсем уловил суть, — сказал я, — в эти тридцать минут что-то произошло?

— Ничего не произошло. Три немца мирно перебрасывались шутками, только и всего.

— Но почему тогда за тридцать минут она приняла решение о разводе?

— Она и сама долго не могла этого понять, пребывала в смятении. Единственное, что мать знала наверняка, — это то, что, пока она смотрела на мужчину в ледерхозен, из глубины ее души, словно пена, поднималась нестерпимая ненависть к отцу. Она ничего не могла с собой поделать. Мужчина в ледерхозен был действительно похож на моего отца, разве что кожа белая, а в остальном все то же — форма ног, пузцо, даже наметившаяся лысина. Надев новенькие ледерхозен, он рассмеялся, радостно раскачиваясь на месте. Мать смотрела на него и чувствовала, как в ней формируется и крепнет неясная мысль. Она впервые поняла, как сильно ненавидит мужа.

Жена вернулась с покупками, и они устроились вдвоем поболтать, я же все думал о ледерхозен. Мы перекусили, немного выпили, а я все думал о них.

— Твоя ненависть к матери прошла? — спросил я у нее, когда жена вышла из комнаты.

— Да, пожалуй, прошла. Мы очень далеки, но ненависти я не испытываю, — промолвила она.

— Это из-за того, что она рассказала тебе о шортах?

— Да. Думаю, да. После этой истории я больше не могла ненавидеть мать. Трудно объяснить, но думаю, это потому, что мы обе женщины.

Я кивнул.

— Да, если — я подчеркиваю, если — исключить из рассказа шорты и это была бы история о женщине, которая обрела независимость в путешествии, ты бы простила матери, что она тебя бросила?

— Нет, — решительно ответила она, — шорты — главное в этой истории.

— Мне тоже так кажется, — согласился я.

Мужчина в такси

Это случилось несколько лет назад. Под псевдонимом я писал о галереях для небольшого журнала об искусстве. Несмотря на то что статьи были о художественных галереях, в живописи я был полным невеждой и стремился не столько составить профессиональный обзор, сколько поделиться впечатлениями о галери-стах и передать читателю галерейную атмосферу. Без особого восторга я решил попробовать себя на этом поприще, но работа неожиданно оказалась интересной. Я не так давно начал писать рассказы и считал, что такое занятие — встречать и выслушивать многих людей — наверняка пригодится мне в работе. Я внимательно наблюдал за тем, что думают разные люди, как они излагают свои мысли в словах, а затем искусно пожинал их высказывания и перестраивал в своих текстах.

Серия статей выходила в течение года — шесть сдвоенных номеров. Редакторский отдел (на деле состоявший из одного-единственного редактора) рекомендовал мне несколько наиболее интересных галерей, а я, обойдя их, выбирал одну для статьи. Это были статьи на пятнадцать полос по четыре сотни знаков. В силу собственной неловкости и стеснительности поначалу я работал с трудом, совершенно не представляя, о чем спрашивать собеседника и как об этом писать.

Однако после нескольких интервью и ряда проб и ошибок я открыл для себя один секрет — нужно попытаться найти в собеседнике нечто незаурядно-возвышенное, нечто тонкое, теплое. Оно может быть сколь угодно ничтожным и незначительным, но стоит его отыскать, и вопросы польются сами собой, а значит, статья выйдет живой и увлекательной. Главное — это любовь и понимание, сколь бы избито ни звучали эти слова.

Впоследствии я брал множество интервью и лишь однажды не смог проникнуться к собеседнику ни каплей любви — собирая для еженедельника материал об известном частном университете, я провел в нем около недели, но так и не почувствовал ничего, кроме атмосферы власти, гниения и лицемерия. Я беседовал с десятком педагогов, включая ректора и деканов, и лишь один из них был со мной искренен — доцент, двумя днями ранее подавший заявление об уходе.

Но это в прошлом. Вернемся к мирному рассказу о галереях. Почти все это были мелкие районные галерейки, не имевшие никакого веса. Я посещал их вместе с фотографом, высоким парнем года на три или четыре старше меня. Пока я беседовал с хозяевами галереи, он фотографировал интерьер.

В конце интервью я всегда задавал галеристам один и тот же вопрос: «Какая картина потрясла вас больше всего?» Не лучший вопрос для интервью — все равно что спросить писателя о любимой книге. Слишком пространная тема. Собеседник наверняка ответит, что любимых книг слишком много, или отделается дежурной фразой. Тем не менее я задавал этот вопрос каждому собеседнику. Отчасти потому, что мне казалось важным спросить об этом у человека, профессионально занятого искусством, отчасти в надежде, если повезет, услышать интересную историю.

О картине «Мужчина в такси» мне рассказала гале-ристка лет сорока. Далеко не красавица, но мирные и благородные черты ее лица дарили душе ощущение покоя. Белая блуза с крупным бантом, серая твидовая юбка, черные туфли на высоком каблуке. Когда она ступала по паркету больными с детства ногами, шаги гулко отдавались в зале нестройным звуком, словно кто-то вбивал клин.

Ее галерея на первом этаже одного из зданий в Аояме в основном специализировалась на гравюрах. На дилетанта вроде меня развешанные на стенах работы не произвели особого впечатления, но некий магнетизм ее личности удивительным образом подсвечивал окружающие предметы, и они казались намного ярче, чем в действительности.

После интервью она убрала кофейные чашки, достала из буфета бокалы и бутылку красного вина и предложила нам с фотографом, потом налила себе. У нее были молодые руки с тонкими пальцами. В подсобке на плечиках висели тренч от «Burbery» и серый кашемировый шарф. На письменном столе лежали стеклянное пресс-папье в форме утки и маленькие золотистые ножницы. Стоял декабрь, и с потолка из крошечных динамиков лились рождественские мелодии.

Она поднялась с места, пересекла комнату и вернулась с портсигаром. Прикурив от длинной золотистой зажигалки, выпустила тонкую струю дыма.

Если бы не странный ритм ее шагов, я бы даже не заметил некоторой неестественности ее движений.

— Ну и последний вопрос. Если позволите, — промолвил я.

— Конечно, пожалуйста, — улыбнулась она. — Вы говорите как следователь из телесериала.

Я засмеялся. Вслед за мной засмеялся и фотограф.

— Какая картина потрясла вас больше всего? — спросил я.

Она немного помолчала, задумавшись. Затем, взглянув на меня, затушила в пепельнице окурок.

— Смотря что вы имеете в виду под словом «потрясла». Что значит «потрясла»? Вызвала восторг как художественное произведение? Или шокировала, потрясла в более примитивном смысле слова?

— Не обязательно художественный восторг, — ответил я, — скорее, нечто более физиологическое.

— Без физиологического шока в нашем бизнесе никуда, — засмеялась она, — этого-то добра полно. Недостает как раз художественного восторга.

Она пригубила вино.

— Проблема в том, — продолжила она, — что на самом деле восторг никому не нужен. Вы так не считаете? У вас не возникает такого ощущения, когда вы пишете?

— Пожалуй, — ответил я.

— Неудобство художественного восторга заключается в том, что его непросто описать словами, — продолжила она, — сплошные стереотипы. Шаблонно, старо, избито… доисторический век. Вот все и хотят чего-то более лаконичного и простого. Такого, что можно с легкостью уместить в своем описании. Вроде телевизионного пульта — щелк-щелк, переключаешь каналы. Хотят физиологического шока, чувствительности… называйте это как угодно.

Она наполнила опустевшие бокалы вином, снова закурила.

— Я сложно говорю?

— Мне интересно, — ответил я.

Тихий гул кондиционера, шипение воздуха в увлажнителе и рождественские мелодии слились в один странный и монотонный звук.

— Пожалуй, если вас устроит нехудожественный восторг и нефизиологический шок, могу рассказать вам об одной картине, запавшей мне в душу. Вернее, об одной истории, связанной с картиной. Подойдет?

— Конечно, — ответил я.

— Шел тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год, — начала она. — Когда-то, мечтая стать художницей, я поступила в один из художественных университетов в восточной части США, но после окончания осталась в Нью-Йорке и стала работать арт-дилером — хотела материальной независимости, а если честно, просто махнула рукой на свой талант. Ходила по студиям молодых неизвестных нью-йоркских художников, отыскивала талантливые работы, скупала и отправляла торговцам картинами в Токио. В самом начале карьеры я сначала отправляла цветные негативы и лишь после того, как токийский заказчик выбирал понравившиеся работы, покупала их. Но вскоре мне стали доверять, и в дальнейшем при покупке картин я руководствовалась только собственным вкусом. Постепенно у меня сложилась обширная информационная сеть, образовались связи в художественных кругах Гринвич-Виллидж — я всегда узнавала, если кто-то работал над интересной картиной или остро нуждался в деньгах. Гринвич-Виллидж тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года… Это было что-то. Помните те времена?

— Я тогда был студентом, — ответил я.

— Значит, помните, — кивнула она, — чего только не было в те годы. Чего только не было… От шедевров до полной ерунды, от подлинников до подделок… Для человека моей профессии Виллидж тех лет был настоящим кладом. Надо было только уметь видеть — там можно было встретить потрясающих личностей и мощные новаторские произведения, каких не бывало в другие времена и в других местах. Что и говорить, многие из закупленных мною тогда работ стоят сейчас целые состояния. Если бы я могла отложить несколько картин для себя, была бы сейчас весьма обеспеченной дамой, но в то время у меня совсем не было денег… Жаль.

Повернув лежащие на коленях руки ладонями вверх, она с улыбкой продолжила:

— За все время я лишь однажды сделала исключение, купила единственную картину. Она называлась «Мужчина в такси». Увы, с художественной точки зрения работа ничего собой не представляла — она не отличалась любопытными художественными приемами, сквозь неумелые мазки новичка в ней не проступали зачатки таланта. Имя автора, чехословацкого эмигранта’, кануло в безвестности. Цена, соответственно, была невысокой… Странно, не правда ли? Картины, найденные для других, растут в цене, а единственная работа, купленная для себя, оказалась бесценком… Видно, не повезло.

Я кивнул, ожидая продолжения рассказа.

— В гостях у того художника я оказалась в один из сентябрьских дней тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. В Нью-Йорке только что прошел дождь, и город напоминал запеченное в закрытой посуде блюдо. Как звали художника, я не помню. Вы же знаете эти восточноевропейские имена — их невозможно запомнить, если только они не переиначены на американский манер. С художником меня познакомил мой сосед немец, студент художественного университета. Однажды он постучался в мою дверь со словами:

— Послушай, Тосико, мой друг-художник очень стеснен в средствах. Может, зайдешь к нему как-нибудь, хоть завтра, посмотришь его работы?

— О’кей, — ответила я. — А он талантлив?

— Вряд ли, — сказал он, — но парень хороший.

И мы отправились в гости к чеху. Для Виллидж того времени была характерна… как бы это сказать… некая взаимовыручка, что ли.

В удивительно грязной квартире чех показал нам около двадцати своих работ. Чеху было двадцать семь лет, и он эмигрировал с родины всего три года назад, перебежав границу. Прожил год в Вене, затем перебрался в Нью-Йорк. В Праге у него остались жена и маленькая дочь. Днем он рисовал дома, а по вечерам подрабатывал в турецком ресторане неподалеку. «В Чехии нет свободы самовыражения», — говорил он, хотя, думаю, на самом деле его главная проблема была кое в чем другом — немец был прав, говоря, что он бездарен.

Оставался бы ты лучше в Праге, мысленно проворчала я.

С технической точки зрения картинам чеха нельзя было дать однозначную оценку — одни цветовые решения приводили зрителя в ужас, другие приемы были весьма удачны. Но не более того. На взгляд профессионала, его работы были статичными. В них не было того, что принято называть «расширением сознания». При этом они вовсе не являлись художественным «тупиком». Просто автор достиг своего потолка. That’s all — вот и все.

Они переглянулись с немцем — в его взгляде она прочла ту же мысль. Das ist alles — вот и все. С беспокойством чех следил за каждым ее движением.

Уже попрощавшись и стоя у порога, она неожиданно заметила еще одну картину. Это было горизонтальное полотно размером с двадцатидюймовый экран телевизора. В отличие от других работ в ней чувствовалось дыхание. Не выдающееся, нет. Совсем незначительное. Готовое вот-вот ускользнуть. И все же пусть слабое, но дыхание определенно чувствовалось. Она попросила чеха убрать остальные работы, расположила картину на освободившемся белом пространстве стены и внимательно вгляделась в нее.

— Это была первая картина, написанная мною в Нью-Йорке, — быстро и нервно заговорил чех, — в первый свой вечер в Нью-Йорке я несколько часов простоял на углу Таймс-сквер, наблюдая за улицей. А когда вернулся домой, за одну ночь написал эту картину.

На картине был изображен молодой человек на заднем сиденье такси. Если представить, что это фотоснимок, то фотограф явно выхватил мужчину крупным планом, сдвинувшись в центр переднего сиденья. Зрителю виден был его профиль, взгляд направлен за окно. Привлекательный мужчина. Вечерний костюм и строгая белая рубашка, черный галстук-бабочка и белый шарф. Чем-то напоминает жиголо, но для жиголо ему явно чего-то недостает. Возможно, более концентрированного голода.

Это вовсе не означает, что голода в нем не было вовсе. Где вы видели неголодного молодого человека? Просто его голод был слишком размыт и при взгляде со стороны — или при взгляде его глазами — казался чем-то иным, некоей точкой зрения, point of view, находящейся в процессе развития. Как синий туман — знаешь, что существует, а поймать не можешь.

Таким же синим туманом окутывает машину ночь. Цвет ночи виден сквозь заднее стекло автомобиля. Только цвет ночи. Синий с примесью черного и фиолетового. Роскошный цвет. Роскошный и плотный, как музыка Дюка Эллингтона. Такой плотный, что, кажется, стоит поднести ладонь, и пальцы тут же в нем утонут.

Мужчина смотрит в сторону. И не смотрит ни на что. Ничто из увиденного за окном не тронет его души. Автомобиль движется вперед.

Мужчина куда-то едет?

Мужчина куда-то возвращается?

Картина не давала ответа на эти вопросы. Мужчина вписан в ограниченное пространство такси. Такси вписано в основополагающий принцип, движение. Движение. Какая разница, ехать куда-то или возвращаться. Какая, в сущности, разница. Разверзшаяся в гигантской стене черная дыра. Вход и выход.

Мужчина смотрит в темноту. Губы пересохли — похоже, ему страшно хочется курить. Но сигареты почему-то далеко, вне пределов его досягаемости. Скулы торчат. Подбородок заострен. Это враждебная заостренность. На подбородке, словно шрам, пролегла узкая тень. Тень-отголосок безмолвной битвы в невидимом мире. Край шрама скрыт белым шарфом.

— В итоге я отдала сто двадцать долларов и купила картину для себя. Сто двадцать долларов — совсем недорого за картину, но для меня в то время это была чувствительная сумма. Я была беременна, муж потерял работу. Актер на внебродвейских подмостках [2], он и раньше не много зарабатывал. Основной доход лежал на мне.

На этом она прервала рассказ и, пригубив вино, углубилась в воспоминания.

— Вам понравилась картина? — спросил я.

— Картина мне не понравилась, — ответила она, — уровень, как я уже говорила, был любительским — ни хорошо, ни плохо. Мне понравился изображенный на ней молодой мужчина. Я купила картину только ради того, чтобы любоваться им. Чех страшно обрадовался признанию его работы, а немец, кажется, удивился. Думаю, он так ничего и не понял. Не понял истинной причины покупки.

Рождественская кассета щелкнула и закончилась, наступила глубокая тишина. Она разгладила на коленях твидовую юбку.

— Мне было двадцать девять лет. Закат юности, как принято говорить. Я приехала в Америку, чтобы стать художницей, но не стала ею. Мои глаза оказались талантливее рук. Создать что-либо своими руками было мне не под силу. А мужчина с картины… почему-то он показался мне частью моей собственной потерянной жизни. Дома я повесила картину на стену и день за днем смотрела на нее. Каждый взгляд на мужчину с картины давал мне осознание величины утраченного мною. Или его мизерности… Муж часто насмехался надо мной, говоря, что я влюблена в мужчину с картины. Ведь я подолгу смотрела на него. Но муж ошибался. Я испытывала к этому мужчине что-то вроде симпатии. Говоря о симпатии, я имею в виду не сочувствие или сострадание, а некую разделенную на двоих печаль. Вы меня понимаете? Я молча кивнул.

— Я так долго созерцала мужчину в такси, что в какой-то момент он словно стал моим вторым «я». Он понял мои чувства, а я поняла его. Поняла его печаль. Он оказался запертым в такси под названием «заурядность». Ему не выбраться оттуда. Никогда. Никогда. Заурядность усадила-заперла его там, похоронила в клетушке заурядного пейзажа. Вам не кажется это печальным?

Помолчав, она продолжила:

— Вот такая история. Это не было художественным восторгом или толчком, отнюдь. Не было и проявлением чувствительности или физиологического потрясения. Вы удовлетворены?

— Только один вопрос, — сказал я, — картина все еще у вас?

— Нет, — мгновенно ответила она, — я ее сожгла.

— Когда это произошло?

— В семьдесят первом году. В мае семьдесят первого. Кажется, что совсем недавно, а ведь прошло почти десять лет. Столько всего случилось — я рассталась с мужем, решила вернуться в Японию. Оставила ребенка. Не буду вдаваться в подробности. В тот момент хотелось бросить все. Совсем все. Отбросить последовательные образы [3] всех мечтаний, желаний и любви, изведанных мною в этом мире. Я взяла у друзей пикап, побросала в кузов все, что было в комнате, вывезла на пустырь и, облив керосином, сожгла. «Мужчина в такси» оказался среди прочего. Отличная сцена, не хватает только сентиментальной музыки, вы не находите?

Она улыбнулась, я улыбнулся в ответ.

— Мне не жаль было жечь картину. Ведь это было одновременно и мое, и его освобождение. Сгорев, он наконец вырвался из клетки заурядности. Вместе с ним я сожгла часть себя. Это случилось ясным майским полднем семьдесят первого года. Сразу после этого я вернулась в Японию. Ну а теперь, — она обвела рукой комнату, — сами видите. Управляю галереей. Работа спорится. У меня, так сказать, явный коммерческий талант. Сейчас я не замужем, но мне ни капельки не грустно. Живу довольно радостно. Однако история «Мужчины в такси» не закончилась майским полднем семьдесят первого года на нью-йоркском пустыре. У нее есть продолжение.

Она достала из портсигара «John Player Special», поднесла зажигалку, закурила. Фотограф закашлялся. Я отодвинулся. Дым медленно полз вверх и таял, рассыпаясь на части, подхваченный струей из кондиционера.

— Прошлым летом в Афинах я встретила его. Его. «Мужчину в такси». Ошибки быть не могло. Это точно был он. Я сидела с ним рядом на заднем сиденье афинского такси.

Это было чистой случайностью. Как-то вечером, часов в шесть, во время путешествия по Афинам она взяла такси от Египетской площади до улицы Василисас Софиас. Молодой мужчина подсел в районе площади Омония — в Афинах принято подсаживать в такси пассажиров, если вам по дороге.

Мужчина был худощавый и очень привлекательный, в необычной для летних Афин одежде — вечернем костюме и при галстуке-бабочке. Похоже, направлялся на солидную вечеринку. Вплоть до мелочей он являл собой точную копию мужчины с купленной в Нью-Йорке картины. На мгновение ей показалось, что произошла ужасная ошибка. Неведомым образом ее занесло в неправильное время и в неправильное место. Казалось, тело ее парит в десятке сантиметров над землей. В голове наступила полная пустота, и ей потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя.

— Привет, — улыбнулся ей мужчина.

— Привет, — ответила она по инерции.

— Вы ведь японка, верно? — поинтересовался он на хорошем английском.

Она молча кивнула.

— Я был в Японии, — промолвил он и, словно стараясь измерить тишину, расставил в воздухе пальцы, — на гастролях.

— На гастролях? — Она все еще не пришла в себя.

— Я актер. Играю в греческом национальном театре. Вы же знаете греческие трагедии? Еврипид, Эсхил, Софокл…

Она кивнула.

— Одним словом, Греция. Старина — это лучшее, что у нас есть.

Он улыбнулся и, прервав разговор, повернул длинную шею и направил взгляд за окно. Его и можно было принять только за актера. Он долго и неподвижно смотрел в окно. Такси еле ползло по запруженной автомобилями улице Стадио (был конец рабочего дня), но мужчину это, похоже, ничуть не тяготило — он рассматривал витрины и афиши за окном. Она всеми силами старалась навести в голове ясность. Наконец она втиснула реальность в жесткие рамки реальности, а воображение в жесткие рамки воображения. Но и это не помогло. Она сидела в такси посреди Афин с мужчиной с картины. Ошибки быть не могло.

За это время автомобиль преодолел Стадио, проехал по площади Синтагма и выехал на Софиас. До ее отеля оставалась буквально пара минут. Мужчина по-прежнему смотрел в окно. Ласковый вечерний ветер играл его мягкими волосами.

— Простите, — обратилась она к мужчине, — вы, наверное, направляетесь на какую-то вечеринку?

— Да, конечно, — ответил мужчина, — я еду на вечеринку. На прекрасную большую вечеринку. Будет много народу, все будут пить и развлекаться до самого утра. Но я уеду раньше.

Такси притормозило перед отелем, швейцар распахнул дверцу.

— Каро таксис. Приятного путешествия, — сказал мужчина по-гречески.

— Эфхаристо поли. Большое спасибо, — ответила она.

Проводив взглядом исчезающий в вечерней пробке автомобиль, она вошла в отель. Сумрак парил над городом, словно колышущаяся от ветра мембрана. Она поднялась в гостиничный бар и выпила три водки с тоником. В баре стояла абсолютная тишина, посетителей, кроме нее, не было, с улицы не проникал вечерний сумрак. Ей казалось, что часть ее осталась позабытой в афинском такси — на заднем сиденье едет на вечеринку с молодым актером в вечернем костюме. Остаточное явление, так бывает в первый миг, когда сходишь на землю с качающегося корабля, — тело еще качается, а земля стоит на месте.

Это длилось так долго, что она не заметила, когда качка наконец улеглась, и что-то в ней навсегда угасло. Она явственно почувствовала: что-то закончилось.

— Я как сейчас слышу его последние слова. Каро таксис. Приятного путешествия. — Она сложила руки на коленях. — Какие прекрасные слова, вы не находите? Я думаю об этом каждый раз, когда их вспоминаю. Пусть многие части моей жизни утеряны, это ведь лишь части, что-то все еще впереди.

Она со вздохом улыбнулась краешком губ.

— На этом история о «Мужчине в такси» заканчивается. That’s all — вот и все, — сказала она, — прошу прощения за долгий рассказ.

— Что вы! Было очень интересно, — хором ответили мы с фотографом.

— Эта история преподносит нам урок, — сказала она в конце, — важный урок, который можно извлечь лишь из собственного опыта. А урок вот какой: мы не в состоянии стереть что бы то ни было. Нам остается лишь ждать, пока оно само исчезнет.

На этом ее рассказ закончился.

Мыс фотографом допили вино, поблагодарили хозяйку и покинули галерею.

В тот же день я изложил ее рассказ на бумаге, но тогда его не удалось включить в статью — не хватило места. Теперь, когда его наконец удалось опубликовать в таком формате, я заметно успокоился.

У бассейна

Весной ему исполнилось тридцать пять, и он понял, что миновал свой «жизненный разворот».

Нет, не так. Правильнее будет сказать, что весной, когда ему исполнилось тридцать пять, он решил, что пора делать разворот.

Конечно, никто не знает, сколько суждено прожить. Если он проживет до семидесяти восьми, разворот его жизни придется на тридцать девять — до тридцати девяти в запасе еще четыре года. А с учетом средней продолжительности жизни японских мужчин и состояния его здоровья даже семьдесят восемь — не самый оптимистичный прогноз.

Тем не менее он не испытывал и тени сомнения, назначая жизненный разворот на день тридцатипятилетия. «При желании смерть, конечно, можно немного отодвинуть. Но так я почти наверняка пропущу настоящий разворот. Семьдесят восемь лет превратятся в восемьдесят, потом в восемьдесят два, восемьдесят четыре и так далее. Предполагаемый срок жизни будет растягиваться, и в один прекрасный день я пойму, что мне уже пятьдесят. Пятьдесят — слишком поздно для разворота. Разве многие из нас дожили до ста лет? Вот так, в неведении, люди и пропускают разворот», — так он рассуждал.

С тех пор как ему исполнилось двадцать лет, мысль о «развороте» всегда присутствовала в его жизни. Она опиралась на теорию о том, что для самопознания прежде всего необходимо правильно определить собственное местоположение в пространстве.

А может, повлияли серьезные занятия плаванием на протяжении десяти лет — со средней школы до окончания университета. Этот вид спорта требует деления времени на фазы. Раз — кончики пальцев коснулись стенки бассейна. Пловец с ловкостью дельфина перевернулся в воде, с силой оттолкнулся ступнями от стены и устремился обратно, осталось еще двести метров. Вот что такое разворот.

Если бы в соревнованиях по плаванию не было разворота, а дистанция не дробилась на этапы, то все четыреста метров пришлось бы плыть на пике возможностей, и заплыв наверняка превратился бы в мрачный беспомощный ад. Разворот делит четыреста метров на две части. Во время разворота спортсмен думает о том, что половина дистанции позади. Мысленно делит оставшиеся двести метров еще пополам — вот позади уже три четверти. И еще пополам… Так длинная дистанция постепенно дробится на короткие участки. Сознание работает соответственно: надо преодолеть следующие пять метров. Проплыв пять метров из четырехсот, мы сокращаем дистанцию на одну восьмидесятую. Такой подход позволяет спортсмену в полную силу пройти последние пятьдесят метров, даже если при этом его будет выворачивать от спазмов и судорог. Ясное сознание — вот что главное в жизни.

Итак, когда тридцать пятый день рождения замаячил в непосредственной близости, у него не было и тени сомнения, что он подошел к развороту. Никаких колебаний. Тридцать пять — половина семидесяти — то, что нужно. Удастся прожить дольше семидесяти — он примет это с благодарностью. Но официальный срок его жизни семьдесят лет. Семьдесят лет он плывет в полную силу — таким было его решение. Это позволит ему прожить жизнь как следует.

«Итак, половина пути позади», — думал он.

24 марта 1983 года ему исполнилось тридцать пять лет. Жена подарила ему зеленый кашемировый пуловер. Когда стемнело, они вдвоем отправились в любимый ресторанчик на Аояме, заказали рыбу, выпили вина. После ужина посидели в небольшом баре, выпив по три или четыре джин-тоника. Он решил не говорить жене о «развороте», прекрасно отдавая себе отчет в том, что в глазах другого человека наверняка будет выглядеть идиотом.

На такси они вернулись домой, занимались сексом. Он принял душ, прошел в кухню, вернулся в спальню с банкой пива — жена крепко спала. Повесил галстук и костюм в гардероб, сложил шелковое платье жены. Свою рубашку и ее чулки бросил в корзину для грязного белья в ванной.

Устроившись на диване с пивом, некоторое время рассматривал спящее лицо жены. В январе ей исполнилось тридцать. Она пока находилась по ту сторону водораздела. Он же был уже по эту сторону. При мысли об этом его охватило странное чувство. Допив пиво, он сцепил руки на затылке и беззвучно засмеялся.

Конечно, возможны корректировки. Стоит лишь принять новое решение о том, что жить ему предстоит до восьмидесяти лет. И тогда поворотный момент наступит в сорок, а он сможет еще на пять лет задержаться по эту сторону. Но нет. Ему тридцать пять, и он уже преодолел разворот. Так тому и быть.

Он прошел в кухню и выпил еще одну банку пива. Затем улегся перед музыкальным центром в гостиной, надел наушники и до двух ночи слушал симфонии Брукнера [4]. Каждый раз, слушая в ночи длинные симфонии Брукнера, он испытывал циничную радость. Удивительную радость, которую может дарить только музыка. Грандиозный расход времени, энергии и таланта…

Сразу оговорюсь, что все написанное здесь от начала и до конца повторяет его рассказ. Безусловно, тут присутствует некоторая литературная драматизация, кроме того, я убрал кое-какие моменты, способные вызвать недоверие. Задавая наводящие вопросы, дополнил детали. Кое-где использовал свое воображение. Тем не менее в целом это повествование можно считать простым пересказом его истории. Он излагал свои мысли четко, по существу; где нужно, подробно описывал детали. Такой уж он человек.

Эту историю он поведал мне в кафе у бассейна одного из спортивных клубов.

Наутро после дня рождения было воскресенье. Он проснулся в семь, вскипятил воду, сварил кофе, приготовил салат из латука с огурцом. Удивительно, но жена все еще крепко спала. После завтрака под музыку сделал активную пятнадцатиминутную зарядку — привычка еще со времен занятий плаванием. Принял прохладный душ, вымыл голову, побрился. Долго и тщательно чистил зубы. Выдавив на щетку совсем немного пасты, медленно почистил каждый зуб с внешней и с внутренней стороны. Между зубами прошелся зубной нитью. В стакане на раковине только его зубных щеток стояло три вида. Он использовал их по очереди, чтобы не возникало привыкания.

Закончив утренние процедуры, он не отправился, как обычно, на прогулку по окрестностям, а встал голым перед большим зеркалом, намереваясь тщательно исследовать собственное тело. Это было первое утро второй половины его жизни. С дотошностью врача, осматривающего новорожденного, он со странным чувством изучал каждый сантиметр своего тела.

Волосы, кожа лица, зубы, подбородок, руки, живот, бока, пенис, мошонка, бедра, ноги — он долго изучал их одно за другим, мысленно составляя список достоинств и недостатков. Волосы чуть поредели по сравнению с тем, что было до тридцати, но причин для беспокойства пока нет. Пожалуй, до пятидесяти ему удастся сохранить шевелюру. Ну а потом посмотрим. В конце концов, есть неплохие парики, к тому же у него хорошая форма головы, так что не страшно и облысеть. Из-за чудовищного кариеса у него смолоду много искусственных зубов. Благодаря тщательной чистке на протяжении трех последних лет развитие кариеса полностью прекратилось. Стоматолог сказал, что, если бы он так ухаживал за зубами двадцать лет назад, сейчас у него не было бы ни одного залеченного зуба. Конечно, врач прав, но что толку горевать о том, чего не вернуть. Сейчас он может лишь поддерживать нынешнее состояние. Он спросил у стоматолога, до какого возраста сможет жевать своими зубами.

— До шестидесяти, — ответил врач, — если и дальше будете так же тщательно следить за зубами.

Что ж, этого вполне достаточно.

Кожа на лице огрубела, но в целом ее состояние соответствует возрасту. Благодаря хорошему цвету лица он кажется моложе, но при тщательном рассмотрении можно заметить небольшие шероховатости. Напрасно он бездумно загорал каждое лето и долгие годы слишком много курил. В будущем ему потребуется хороший лосьон или крем для кожи. Подбородок оказался полнее, чем он ожидал. Это наследственное. Сколько бы он ни занимался, щеки спадали, а этот жирок на подбородке, напоминающий мягкую вуаль или рыхлый сугроб, никуда не девался — с возрастом он выглядел все более «бесповоротным». Наверное, когда-нибудь у него будет второй подбородок, как у отца. С этим придется смириться.

Соотношение достоинств и недостатков живота составило шесть к четырем. Благодаря физической нагрузке и сбалансированному питанию сейчас живот выглядел значительно более подтянутым, чем три года назад. Совсем неплохо для тридцати пяти. Вот только от жира, тянущегося от боков к спине, никак не удавалось избавиться при помощи обычных упражнений. Повернувшись к зеркалу боком, он обнаружил, что некогда резкая, словно вырезанная ножом, линия поясницы исчезла. Гениталии практически не изменились. Разве что стали выглядеть чуть более вялыми, чем раньше, но, возможно, это только кажется. Конечно, теперь он не так часто занимается сексом, но, по крайней мере, до сих пор не знает, что такое импотенция. Жена вроде тоже не жаловалась.

В целом при росте 173 сантиметра его тело весом 64 кг сохранилось несравнимо лучше, чем у ровесников. Можно смело говорить, что ему двадцать восемь. Может, он стал слабее физически, зато благодаря тренировкам его тело теперь даже выносливее, чем до тридцати.

И все же от его медленно изучающего тело внимательного взгляда не укрылись признаки неуклонного старения. Об этом же факте красноречиво говорил мысленный список достоинств и недостатков. Можно обмануть чужой взгляд, но не себя.

Я старею.

С этим фактом было трудно поспорить. Сколько ни старайся, старения не избежать. Это как кариес. Можно лишь усилием замедлить его распространение, но, сколько ни замедляй, старение обязательно захватит то, что ему положено. Жизнь человека запрограммирована таким образом. Чем старше он становится, тем меньшую величину составляет количество достигнутого относительно затраченных усилий, пока наконец количество достигнутого не становится нулевым.

Он вышел из ванной, вытерся полотенцем и долго лежал на диване в бездействии, тупо уставившись в потолок. Жена в соседней комнате гладила белье и мурлыкала в такт льющейся из радиоприемника песне Билли Джоэла. В песне пелось о закрывшемся чугунном заводе. Стандартное воскресное утро. Запах утюга, Билли Джоэл и утренний душ.

— Мне не так уж страшно было честно признаться себе в собственном старении. Я уже говорил, что привык бороться с тем, что трудно преодолеть. Больно не это, — говорил он мне, — главная проблема — это борьба с чем-то неопределенным. Таким, о чем ты знаешь, что оно существует, но не в состоянии бороться напрямик. Вот в чем суть.

— Что-то, что ощущаешь, но не можешь определить? — спросил я.

Он кивнул:

— Думаю, да. — Двигающиеся на столешнице пальцы выдавали его внутренний дискомфорт. — Понимаю, как это глупо, когда взрослый, тридцатипятилетний мужчина рассказывает посторонним о подобных вещах. У каждого из нас есть нечто, чего мы не можем распознать, верно?

— Пожалуй, — кивнул я.

— И все же, если честно, я впервые так явно почувствовал это — во мне таится нечто трудно определимое, трудно распознаваемое. И вот теперь я совершенно не представляю, что с этим делать.

Я промолчал, не зная, что ответить. Он действительно выглядел растерянным, но даже эта его растерянность имела четкую форму. Я решил ничего не говорить и дослушать до конца.

Он родился в пригороде Токио весной 1948 года, вскоре после войны. Кроме него в семье были старший брат и сестра на пять лет моложе. Его отец, прежде весьма посредственный торговец недвижимостью, занялся сдачей в аренду помещений вокруг железнодорожной линии Тюо и весьма преуспел в шестидесятые во время экономического скачка. Ему было четырнадцать, когда родители развелись, и в силу непростых обстоятельств все трое детей остались с отцом.

Словно по лесенке, он шагал из лучшей частной средней школы в элитную старшую, затем в университет. Учился неплохо. Став студентом, переехал в квартиру отца в Мита. Пять дней в неделю плавал в бассейне, а в оставшиеся два встречался с девушками. Нельзя сказать, что он развлекался на полную катушку, но и недостатка в девушках не испытывал. Никогда не встречался с одной девушкой достаточно долго, чтобы пришлось жениться. Покуривал травку, ходил с друзьями на демонстрации. Учился без фанатизма, но исправно посещал лекции и получал баллы выше среднего. Никогда не писал конспектов, предпочитая тратить это время на внимательное слушание лекций.

Окружающие не до конца понимали его характер. Ни семья, ни друзья, ни подружки не догадывались, что на самом деле творится в его душе. Для всех оставалось загадкой, как, практически не учась и не производя впечатления особенно умного парня, он умудрялся неизменно быть одним из лучших по успеваемости. При этом, несмотря на некоторую непонятность его характера, врожденное радушие и любезность совершенно естественным образом притягивали к нему самых разных людей, помогая ему многого добиваться. Старшие по возрасту были к нему благосклонны. Между тем, вопреки ожиданиям, после окончания университета он не пошел работать в компанию первого эшелона, а устроился в небольшую фирму, торгующую учебными пособиями, о которой никто и слыхом не слыхивал. Окружающие только диву давались, но у него был свой расчет. Первые три года в качестве торгового агента он посещал средние и старшие японские школы, тщательно изучая, какие пособия нужны учителям и ученикам с точки зрения формы и содержания. Узнавал, какой бюджет готова потратить на пособия та или иная школа. Вникал в систему вознаграждений. За бокалом пива выслушивал жалобы молодых учителей. Присутствовал на уроках. Излишне говорить, что все эти годы его результаты продаж были в компании лучшими.

Осенью, спустя три года с момента своего устройства в фирму, он представил руководству план масштабного проекта нового учебного пособия. Это было новое слово в системе обучения — предложенная им методика предполагала, что учителя и ученики через видеокассеты и компьютер совместно будут разрабатывать содержание пособий. Оставалось разрешить несколько технических проблем, но принципиальное внедрение методики было возможно.

Директор лично дал добро, и он возглавил проект. Через два года он добился ошеломляющего успеха. Созданная им методика оказалась хоть и дорогостоящей, но доступной, при этом он придумал систему, позволявшую, однажды продав пособие, в дальнейшем без всяких усилий зарабатывать на послепродажном обслуживании.

Его расчеты полностью оправдались. Размер компании оказался оптимальным. Она была недостаточно велика, чтобы новые идеи разбивались о бюрократические препоны, и не настолько мала, чтобы испытывать финансовые затруднения. К тому же руководящий состав ее был молод и энергичен.

Таким образом, к тридцати он обладал по-настоящему серьезными полномочиями и годовой доход его был выше, чем у любого из ровесников.

Осенью, в двадцать девять лет, он женился на девушке на пять лет моложе, с которой встречался последние два года. Не красавица, она была вполне привлекательна. Хорошо воспитанная, искренняя, бескорыстная. С открытым характером и великолепными зубами. Она была из тех девушек, на которых сразу не обратишь внимания, зато потом они нравятся все больше и больше. К свадьбе он по себестоимости купил у фирмы отца трехкомнатную квартиру на Ногидзаке.

Супружеская жизнь была безоблачной. Они с женой были очень довольны друг другом, их совместная жизнь протекала спокойно и гладко. Ему нравилось работать, ей нравилось вести хозяйство, и им обоим больше всего на свете нравилось развлекаться и отдыхать. Они выбрали в друзья несколько супружеских пар и вместе с ними играли в теннис и ходили по ресторанам. У одной такой пары они за бесценок купили подержанный «Эм-Джи» [5]. Даже с учетом того, что его техосмотр обходился несравнимо дороже обслуживания нового японского автомобиля, это была по-настоящему выгодная покупка. Их друзья решились продать двухместный «Эм-Джи», так как им стало тесно после рождения ребенка, но они с женой решили не торопиться с потомством. Им казалось, что жизнь только начинается.

Первое осознание того, что он уже не так молод, пришло весной через два года после свадьбы. Разглядывая свое голое тело в зеркале ванной, он заметил, что силуэт его совершенно изменился по сравнению с тем, что было прежде. Перед ним было тело совершенно постороннего человека. Выходит, все эти десять лет он просто проедал ценнейший капитал закаленных тренировками мышц? Алкоголь, невоздержанность в еде, издержки городской жизни, спортивный автомобиль, спокойный секс, отсутствие физической нагрузки прилипли к телу отвратительными жировыми излишками. «Если так пойдет, то в ближайшие три года я точно превращусь в мерзкого мужичонку средних лет», — подумал он.

Для начала он отправился к дантисту и тщательно вылечил все зубы. Затем диетолог составил для него универсальное меню. Прежде всего он исключил из рациона сахар, ограничил потребление риса, отсортировал жиры. Алкоголь можно было употреблять в умеренных количествах, курить до десяти сигарет в день. Мясо полагалось есть раз в неделю. Он считал, что главное — обойтись без фанатизма, поэтому, ужиная в ресторанах, всегда позволял себе есть все, что нравится, но насыщал желудок только на 80%.

Что касается физической нагрузки, тут он хорошо знал, что следует делать. Эффектные внешне виды спорта, такие как теннис или гольф, абсолютно бесполезны в борьбе с лишним весом. Активная ежедневная зарядка по двадцать-тридцать минут, умеренный бег и плавание — этого должно быть достаточно.

Через восемь месяцев он похудел с 70 до 64 килограммов. Складки на животе исчезли, пупок четко обозначился. Щеки впали, плечи расширились, мошонка ушла немного вниз. Ноги стали рельефнее, а дыхание свежее.

А еще он завел любовницу.

Она была моложе на девять лет, он встретил ее на концерте классической музыки — они сидели рядом. Не красавица, но что-то в ней невероятно притягивало мужчин. После концерта они выпили и переспали. Она была не замужем, работала в туристической фирме и помимо него встречалась еще с несколькими парнями. Им обоим не нужны были более близкие отношения. Пару раз в месяц они встречались в концертном зале, затем занимались любовью. Жена не увлекалась классической музыкой и не узнала об этой связи, продлившейся два года.

Эта ситуация его кое-чему научила. Он с удивлением осознал, что достиг сексуальной зрелости. В свои тридцать три года он мог дать двадцатичетырехлетней женщине именно то, чего она желала, — без излишеств и недостатков. Это стало для него открытием. Он может дать это. Сколько бы он ни боролся с лишним весом, он не сможет снова стать молодым.

Раскинувшись на диване, он закурил первую за день сигарету.

Все это было в той половине его жизни, в жизни по ту сторону тридцатипятилетия. Он многое требовал и многое из этого получил. Где-то прилагал усилия, где-то везло. Интересная работа, высокий доход, удачный брак, молодая любовница, подтянутое тело, зеленый «Эм-Джи» и коллекция классической музыки.

Чего еще желать? Он не знал.

Просто лежал и курил. Мысли не выстраивались. Он затушил сигарету в пепельнице и уставился в потолок.

Теперь Билли Джоэл пел о вьетнамской войне. Жена все еще гладила. Совершенно не к чему придраться. Он и не заметил, что плачет. Из глаз одна за другой вытекали горячие слезы. Текли по щекам, капали вниз, образуя пятно на диванной подушке. Он не мог понять, почему плачет. Пожалуй, у него нет ни одной причины для слез. Может, всему виной песня Билли Джоэла, а может, запах утюга.

Когда через десять минут жена, закончив глажку, пришла к нему, он уже не плакал. Подушка была перевернута. Она присела рядом, сказала, что хочет купить новый матрас для гостей. Ему было плевать на матрас для гостей, и он ответил, что она может поступать, как считает нужным. Ответ ее вполне устроил. Затем они отправились на Гиндзу, посмотрели новый фильм Франсуа Трюффо. Перед свадьбой они вместе ходили на «Дикого ребенка». Новый фильм оказался не таким интересным, как «Дикий ребенок», но все равно был весьма неплох.

После кинотеатра они зашли в кафе, он выпил пива, она заказала мороженое с каштанами. Потом он пошел в магазин звукозаписи и купил пластинку Билли Джоэла. В альбоме были песни о закрывшемся чугунном заводе и вьетнамской войне. Такая музыка не слишком его интересовала, но ему хотелось проверить, какое ощущение она вызовет у него при повторном прослушивании.

— Билли Джоэл? Почему вдруг? — удивилась жена.

Он засмеялся и не ответил.

Одна из стен кафе была стеклянной, и через нее был виден весь бассейн. На поверхности воды мелко вибрировал свет, проникавший сквозь удлиненные окна в потолке. Некоторые лучи достигали самого дна, другие, отражаясь от водной глади, чертили странные и бессмысленные рисунки на белой мертвой стене.

Сверху ощущение реальности бассейна постепенно терялось. Вероятно, дело в слишком прозрачной воде — пространство между ее поверхностью и дном выглядело пустым. Казалось, что две молодые женщины и мужчина средних лет, плававшие в тот момент в бассейне, бесшумно скользят в тихой пустоте. У бортика за белой стойкой спасателя томился от скуки хорошо сложенный молодой парень.

Закончив свой рассказ, он подозвал официантку и заказал еще пива. Я тоже заказал пиво. В ожидании заказа мы молча смотрели на гладь бассейна. На дне отражались разделительные дорожки и тени пловцов.

Мы были знакомы всего два месяца. Ходили в один спортклуб — можно сказать, были приятелями по бассейну. Он поправил движение моей правой руки при плавании кролем. Несколько раз после бассейна мы сидели в этом кафе, попивая холодное пиво и болтая ни о чем. Как-то раз мы заговорили о работе, и, узнав, что я писатель, он, немного помолчав, спросил, не соглашусь ли я выслушать небольшую историю.

— Эта история обо мне, — пояснил он, — самая обычная история, возможно, она покажется тебе полной ерундой. Но мне давно хотелось выговориться. Я не успокоюсь, пока буду держать это в себе.

Я ответил, что проблем нет, я готов его выслушать. Тем более что он не производил впечатления человека, который станет мучить собеседника дурацкими рассказами. Определенно его стоило внимательно выслушать, тем более если он сам этого хочет.

И тогда он поведал мне свою историю.

Я выслушал его.

— Как писатель, что ты об этом думаешь? Интересно? Или скучно? Ответь честно.

— Думаю, тут есть определенный интерес, — честно ответил я.

Он с усмешкой склонил голову набок:

— Возможно. Только я никак не возьму в толк, в чем он заключается. Не могу ухватить ту изюминку, на которой держится вся история. Мне кажется, что, ухвати я ее, и смог бы лучше разобраться в окружающей действительности.

— Наверное, так и есть, — сказал я.

— А ты знаешь, в чем ее изюминка? — спросил он, пытливо глядя мне в глаза.

— Не знаю, — ответил я, — но думаю, в твоем рассказе есть кое-что весьма интересное. Глазами писателя, так сказать. И все же, пока не изложу ее на бумаге, я не смогу понять, в чем ее интерес. Вот такая штука. Я часто не могу разглядеть форму того или иного явления, пока не попробую выразить его в тексте.

— Понимаю, о чем ты недоговариваешь, — ответил он.

Мы немного помолчали, выпили пива. Он сидел, подперев щеку, одетый в бежевую рубашку и светло-зеленый кашемировый пуловер. На безымянном пальце поблескивало серебряное обручальное кольцо. На мгновение я представил, как он ласкает этими пальцами миловидную жену и молодую любовницу.

— Я бы записал эту историю, — сказал я, — но ведь ее могут опубликовать.

— Ну и пусть, — ответил он, — даже лучше, если опубликуют.

— Не боишься, что все узнают про любовницу? — спросил я. — Могу сказать из личного опыта, что, если героем рассказа становится реальный человек, окружающие почти всегда безошибочно его узнают.

— Как раз это меня не смущает, — ответил он как ни в чем не бывало.

— То есть тебе все равно, если все откроется? — переспросил я.

Он кивнул.

— Вообще-то я терпеть не могу вранья, — произнес он на прощание, — даже если моя ложь никого не ранит, все равно не желаю лгать. Не хочу прожить остаток жизни, обманывая или используя кого-то.

Я хотел бы что-нибудь ответить, но не смог подобрать нужных слов. Потому что его слова были правильнее.

Мы и сейчас время от времени видимся в бассейне. Серьезных разговоров больше не ведем. Сидя у бассейна, болтаем о погоде и последних концертах. Не могу представить, что он почувствует, когда прочтет этот рассказ.

Почившей принцессе

Как любая красивая девочка, выращенная в заботе и любви, а в результате безнадежно испорченная, она виртуозно и талантливо умела ранить чувства других людей.

В силу моей молодости (мне тогда было двадцать один или двадцать два года), эта черта ее характера приводила меня в бешенство. Сейчас я думаю, что, привычно раня окружающих, она наверняка причиняла боль и себе. Кроме того, она, вероятно, не знала способа себя контролировать. Найдись в тот момент кто-то гораздо сильнее ее, кто ловко вспорол бы ее плоть, выпустив эго наружу, он наверняка принес бы ей облегчение. Она отчетливо просила о помощи.

Но вокруг не находилось никого сильнее, а я в те молодые годы вообще не задумывался о таких вещах. Просто злился, и все.

Если по какой-то причине (а чаще без причины) она хотела кого-нибудь ранить, перед ней оказывалась бессильной даже королевская рать. Искусно выбирая в толпе несчастную жертву, она заманивала ее в тупик, припирала к стенке и, словно разминая толкушкой вареный картофель, красиво растаптывала. На поле боя оставался труп не толще папиросной бумаги. Пожалуй, она и вправду обладала нешуточным талантом.

Она не была особенно логична или красноречива, просто умела мгновенно нащупать эмоционально слабое место собеседника. Затем, затаившись, словно дикий зверь, выжидала удобный момент и, вонзившись в мягкое горло жертвы, разрывала его. Зачатую ее аргументы были напрочь лишены логики, и она просто ловко обводила нас вокруг пальца. Позднее, по неспешном размышлении, и сам обманутый, и те, кто наблюдал сцену со стороны, никак не могли взять в толк, как какая-то мелочь могла предопределить исход битвы, но в минуту сражения она так ловко вцеплялась в слабое место противника, что тот не мог даже дернуться. В боксе это называется «сделать» — дальше остается только распластаться на ринге. Она ни разу не поставила в такое положение меня, но мне иногда приходилось наблюдать зрелище со стороны. Это была не дискуссия, не спор и даже не ссора. Перед нами разворачивалась самая настоящая кровавая психологическая бойня.

Именно эта ее черта, так ненавидимая мной, вызывала восторг у большинства окружающих мужчин. Оттого что ее считали талантливой, это качество ее характера только набирало обороты. Порочный круг. Замкнутый круг. Как в «Сказке о маленьком черном Самбо», где три тигра гоняются друг за другом вокруг пальмы, пока не превращаются в масло.

Мне, к сожалению, неизвестно, как оценивали ее другие девочки в тусовке, что они о ней думали. Я немного дистанцировался от их компании, общался, так сказать, на правах визитера, и девочки со мной не откровенничали.

Объединенная любовью к лыжам, эта странная компания сложилась из студентов трех университетов. Во время зимних каникул они все вместе выезжали на лыжные базы, а в остальное время года совместно тренировались, выпивали или купались в море на побережье Сёнан. Их было человек двенадцать или тринадцать — аккуратненькие, милые, внимательные. Между тем я не помню лица ни одного из них. Все двенадцать или тринадцать лиц расплавились в моей голове, словно растаявший шоколад, слипшись в целостный образ. Не стоит и пытаться разделить его. Только она, конечно же, стоит особняком.

Я совершенно не интересовался лыжами и оказался в тусовке благодаря бывшему однокласснику — так вышло, что целый месяц я жил у него дома. Меня приняли в компанию и стали считать своим. Думаю, не последнюю роль сыграло мое умение подсчитывать очки при игре в маджонг, но, надо признать, все они были со мной чрезвычайно милы и даже пригласили пойти с ними в лыжный поход. Я ответил, что мне нет дела ни до чего, кроме качалки, и отказался от их предложения — теперь мне кажется, что так говорить не стоило. С их стороны это было вполне искреннее участие. Не следовало говорить, что жимы интересуют меня гораздо больше лыж, даже если так оно и было на самом деле.

Помнится, приятель, у которого я жил, всегда был от нее без ума. Не мудрено — от таких, как она, большинство мужчин теряют голову. Думаю, встреть я ее при других обстоятельствах, и сам бы влюбился с первого взгляда. Описать ее красоту словами сравнительно просто. Чтобы представить ее характер, достаточно выделить три момента: (а) выглядит мудрой, (б) полна жизни, (в) кокетлива.

Невысокая и худенькая, удивительно пропорциональная, она казалась до краев наполненной энергией. Глаза сияют. Губы сжаты в упрямую линию. Когда обычно угрюмое выражение ее лица сменялось улыбкой, пространство вокруг нее мгновенно смягчалось, казалось, произошло настоящее чудо. Мне был неприятен ее характер, нравилась лишь улыбка. Да и как она могла не нравиться? Когда-то давно, еще в школе, в учебнике английского я вычитал такое выражение: «в плену весны — arrested in a springtime», — ее улыбка оставляла именно такое ощущение. Разве станешь ты критиковать теплый и солнечный весенний уголок?

У нее не было постоянного парня, и все трое мужчин в компании (включая, естественно, моего друга) были к ней неравнодушны. Никого не выделяя, она, в зависимости от ситуации, ловко жонглировала всеми троими. Те, в свою очередь, не толкались локтями, во всяком случае явно, жили дружно и мило, что никак не укладывалось у меня в голове. Так или иначе, это была их проблема, ко мне она не имела никакого отношения. Не стану же я вмешиваться в их дела по каждому поводу.

Мне она сразу не понравилась. Я прекрасно разбирался в избалованности и сразу понял, насколько сильно ее испортили в семье. Баловали, хвалили, защищали, заваливали подарками. Но проблема была не только в этом. Ребенка портят не баловство и карманные деньги. Главное — кто возьмет на себя ответственность оградить его от восприятия зрелых и витиеватых взрослых чувств. Если окружающие боятся взять эту ответственность на себя, стараясь быть с ребенком добренькими, он наверняка вырастет испорченным. Как обнаженное тело под мощным ультрафиолетом на пляже в горячий летний полдень, так и еще мягкое, едва народившееся на свет детское эго получает необратимые ожоги. Вот в чем основная проблема. Ну а баловство и неограниченность в деньгах-это лишь сопутствующий второстепенный фактор.

По правде сказать, я ужасно устал во время нашей первой встречи, когда, перекинувшись с ней парой слов, некоторое время просто наблюдал со стороны за ее речью и поведением. Даже если причина была не в ней, а в ком-то другом, она не должна была так поступать. Даже если допустить, что форма человеческого эго в большей или меньшей степени всегда искривлена, ей все равно следовало бы приложить определенные усилия. С тех пор я не то чтобы избегал ее, но старался держать дистанцию.

Говорили, что она родом то ли из префектуры Исикава, то ли еще откуда-то из тех мест и ее семье со времен Эдо [6] принадлежит элитная гостиница в традиционном стиле. У нее был старший брат, но из-за большой разницы в возрасте она росла практически единственным ребенком в семье.

Отличницу и красавицу, в школе ее, конечно же, обожали учителя и уважали одноклассники. Все это я услышал из третьих уст и не знаю, насколько информация соответствует истине, но звучит вполне правдоподобно. Помимо прочего, с малых лет она обучалась игре на фортепиано и в этой области тоже добилась определенных успехов. Однажды в гостях у кого-то из наших я слышал, как она играет. Не настолько хорошо разбираясь в музыке, чтобы судить об эмоциональной глубине исполнения, могу лишь сказать, что манера ее игры была удивительно отрывистой и она ни разу не сфальшивила.

Ей прочили поступление в музыкальный университет и карьеру профессиональной пианистки, но она, вопреки ожиданиям, с легкостью забросила фортепиано и поступила в художественный университет. Здесь она начала изучать дизайн и технологию окрашивания кимоно. Шестое чувство, выработавшееся у нее из-за того, что с детства ее окружали старинные кимоно, позволило ей и в этой, совершенно неизведанной для нее области продемонстрировать незаурядные способности. За что бы она ни взялась — всегда добивалась результата выше среднего уровня. Лыжи, яхты, плавание — что бы ни подбросила ей судьба, все она делала прекрасно.

Из-за этого никто не мог толком распознать ее недостатков. Отсутствие снисходительности считали следствием художественной натуры, склонность к истеричности — результатом несвойственной другим особой чувствительности. Она была королевой тусовки. Жила в шикарной двухкомнатной квартире в Нэдзу [7], ставшей одним из приобретений ее отца в цепочке оптимизации налогов. Иногда, если было настроение, стучала по клавишам. Гардероб ее был до отказа набит новой одеждой. Стоило ей хлопнуть в ладоши (в переносном, конечно, смысле), и заботливые влюбленные наперегонки бросались на ее зов. Все были уверены, что ее ожидает блестящее профессиональное будущее. Казалось, ничто не в состоянии ей помешать. Шел 1970-й или 1971 год.

По странному стечению обстоятельств однажды мне довелось сжимать ее в объятиях. Это вовсе не означает, что мы с ней занимались любовью — просто обнимались, и все. Как-то раз после крупной попойки вся компания уснула вповалку на полу, и мы случайно оказались рядом. Обычная история. Но я и сейчас помню ее удивительно отчетливо.

Проснувшись часа в три ночи, я обнаружил, что лежу с ней под одним одеялом — уютно свернувшись рядом, она сладко посапывает во сне. Стояло начало июля — лучшее время для сна вповалку на полу. Поскольку мы лежали прямо на татами, без матраса, суставы, несмотря на молодость, затекли. К тому же она положила голову на мою левую руку, так что я при всем желании не мог повернуться. В горле пересохло, казалось, я сойду с ума от жажды, но сбросить ее голову не представлялось возможным. Моя рука едва обвивалась вокруг ее шеи, но двинуть ею я не мог. Я бы не вынес, если бы, проснувшись в тот момент, когда я выдергивал руку, она превратно истолковала мои действия.

В итоге после недолгого размышления я решил ничего не предпринимать и подождать, пока ситуация разрешится сама собой. Вскоре она повернется во сне, я быстро выдерну руку и смогу наконец пойти выпить воды. Однако она и не думала шевелиться. По-прежнему лежала ко мне лицом и ровно дышала. Рукав стал влажным от ее теплого дыхания, мне было щекотно.

Так я пролежал минут пятнадцать или двадцать, но она не шевелилась, и я уже отчаялся когда-нибудь глотнуть воды. Сухость в горле была сильной, но терпимой. Стараясь не двигать левой рукой, я выгнул шею, нащупал на низком столике чьи-то сигареты и зажигалку, подтянул их правой рукой. Закурил, хоть и понимал, что от этого горло начнет саднить еще больше.

Тем не менее, докурив сигарету и сунув бычок в пустую банку из-под пива, я с удивлением почувствовал, что сухость в горле слегка отступила. Со вздохом прикрыв глаза, я постарался снова заснуть. По близкой автостраде мчались грузовики. Плоский, словно расплющенный, шорох их шин проникал в комнату сквозь тонкое стекло, еле заметно колебля воздух и сливаясь с посапыванием спящих здесь девушек и юношей. В голове крутилась мысль, приходящая любому, кто проснулся ночью в чужой квартире: «Что я здесь делаю?»

Вылетел со съемной квартиры из-за истории с девушкой, теперь живу у друга, тусуюсь с лыжниками, хотя далек от лыж, вдобавок на моей руке спит девушка, которая мне совершенно не нравится, — при мысли об этом делалось тошно. Я не должен так поступать. Между тем, как только я доходил до вопроса, что же со всем этим делать, я понимал, что не вижу никаких перспектив.

Когда, отчаявшись уснуть, я открыл глаза и тупо пялился на люминесцентную лампу в потолке, девушка наконец шевельнулась. Думаете, при этом она освободила мою руку? Напротив, прижалась всем телом так тесно, словно собиралась нырнуть в меня. Кончиком носа я почти касался мочки ее уха — от нее исходил слабый запах туалетной воды и пота. Слегка согнутая нога лежала на моем бедре. Дыхание было таким же спокойным и размеренным. Теперь оно попадало мне на шею, боком я ощущал, как вздымается и опускается в такт дыханию ее мягкая грудь. Обтягивающая трикотажная блузка и юбка-клеш позволяли чувствовать каждый изгиб ее тела.

Странная ситуация. Окажись на ее месте любая другая девушка, думаю, я вполне нашелся бы, что предпринять. Но поскольку это была она, я пребывал в полном смятении, совершенно не зная, как поступить. При любом раскладе я оказывался в дураках. Хуже всего было то, что мой член, прижатый к ее ноге, начал постепенно твердеть. Несмотря на ее ровное дыхание, я был уверен, что она ощущает происходящие в нем изменения.

Через некоторое время она как ни в чем не бывало, якобы во сне, обвила мою спину рукой и слегка переместилась в моих объятиях. Теперь ее грудь еще теснее прильнула к моей, а мой член оказался плотно прижатым к низу ее живота. Ситуация стремительно ухудшалась.

С одной стороны, я, конечно, злился на нее за то, что оказался в таком положении, с другой — чувствовалось удивительное тепло жизни в том, чтобы обнимать красивую женщину. Это неясное ощущение целиком завладело мной. Теперь я уже никуда не мог сбежать. Она прекрасно чувствовала мое психологическое состояние, и из-за этого я злился еще больше, но злость моя не имела никакого смысла, вступая в странное противоречие с наливающимся членом. Отчаявшись, я обвил свободной рукой ее спину, и мы окончательно сплелись в тесном объятии.

Даже теперь каждый из нас продолжал притворяться крепко спящим. Мы надолго замерли — я чувствовал ее грудь в непосредственной близости от своей, она ощущала мой член чуть пониже своего пупка. Я рассматривал ее маленькое ухо и опасно мягкий край волос, она уставилась мне в шею. Притворяясь спящими, мы думали об одном и том же. Я представлял, как запускаю пальцы ей под юбку, она — как расстегивает мою ширинку и обхватывает рукой теплый гладкий член. Это были удивительные ощущения. Она думала о моем члене. Мне стало казаться, что мой член, о котором думает она, вовсе не мой член, а член постороннего мужчины. Но член-то был мой. Я думал о крохотных трусиках под ее юбкой и упрятанном в них влагалище. Может, она ощущала свое влагалище так же, как я свой член, о котором думала она. А может, девушки испытывают к своим влагалищам совершенно иные чувства, чем мы к своим членам. Я не очень-то разбираюсь в таких вещах.

Тем не менее после долгого колебания я не запустил руку ей под юбку, а она не расстегнула мою ширинку. В ту минуту это воздержание казалось отвратительно противоестественным, но думаю, так было лучше. Мне казалось, что если мы разовьем ситуацию, то неминуемо окажемся в лабиринте безвыходных чувств. Это мое ощущение передалось и ей.

Так мы пролежали минут тридцать, а когда утренние лучи осветили каждый уголок комнаты, разняли тела и уснули. Но даже после того как она отодвинулась, я продолжал ощущать ее запах.

С тех пор мы ни разу не виделись. Я снял квартиру в пригороде и отдалился от странной компании. Говоря «странной», я имею в виду свое восприятие — им самим никогда не пришло бы в голову считать себя странными. Пожалуй, на их взгляд, куда более странным выглядел я сам.

С приятелем, любезно приютившим меня в своем доме, мы впоследствии виделись пару раз и наверняка говорили о ней, но что именно, я уже не помню.

Видимо, все то же, что и раньше. После университета он вернулся в Кансай, и мы больше не встречались. С тех пор минуло двенадцать или тринадцать лет, и на соответствующее количество лет я повзрослел.

Одно из преимуществ возраста в том, что объектов, вызывающих любопытство, становится все меньше, и я все реже общаюсь со странными типами. Порой я неожиданно вспоминаю встреченных ранее людей, но они уже не вызывают у меня эмоций — словно зацепившийся за кромку памяти обрывок пейзажа, — я не чувствую по отношению к ним ни ностальгии, ни даже отвращения.

Между тем несколько лет назад при неожиданных обстоятельствах я случайно познакомился с ее мужем. Он оказался моим ровесником, директором одной из звукозаписывающих компаний. Высокий, спокойный, довольно приятный парень. Волосы подстрижены ровно, как трава на стадионе. Когда деловая часть нашей встречи закончилась, он произнес:

— Жена сказала, что раньше вы были знакомы, господин Мураками.

Он назвал ее девичью фамилию. Я не сразу связал с ней это имя, но когда он назвал университет и упомянул фортепиано, я наконец понял, что речь идет о ней.

— Помню, — ответил я.

Так я узнал о ее дальнейшей судьбе.

— Она увидела вашу фотографию в журнале, господин Мураками, и сразу узнала. Жена с ностальгией вспоминает то время.

— Я тоже, — ответил я.

На самом деле я не ожидал, что она меня помнит, и испытал не столько ностальгию, сколько некоторое удивление. Мы ведь были знакомы всего ничего, к тому же едва ли перекинулись парой фраз. Мысль о том, что мой давний образ хранится там, где я и не предполагал, навеяла странное ощущение. Прихлебывая кофе, я вспоминал ее мягкую грудь, запах волос и свой твердеющий член.

— Она была яркой личностью, — сказал я. — Как она?

— Да так, неплохо, в общем-то, — ответил он с видимым усилием.

— Она что, больна? — спросил я.

— Да нет, физически, в общем-то, не больна, просто был период, несколько лет, когда ее нельзя было назвать здоровой.

Я не знал, уместны ли дальнейшие расспросы, и отделался невнятным кивком. К тому же, по правде говоря, меня не так уж интересовала ее судьба.

— Вряд ли вы что-то поняли из моего объяснения, — улыбнулся он. — Есть вещи, о которых сложно говорить связно. Сейчас ей гораздо лучше. Во всяком случае, по сравнению с тем, что было раньше.

Я допил кофе и после недолгого колебания решил разузнать, что с ней случилось:

— Прошу прощения, если лезу не в свое дело, но что с ней все-таки произошло? Из ваших слов я понял, что с ней что-то не так.

Он достал из кармана брюк красную пачку «Мальборо» и закурил. Как у курильщика со стажем, ногти на указательном и среднем пальцах его правой руки отдавали желтизной. Некоторое время он рассматривал кончики пальцев.

— Не стесняйтесь, — ответил он, — в принципе, я ни от кого не скрываю, к тому же все не так плохо. Обычный несчастный случай. Но может, поговорим в другом месте? Пожалуй, так будет лучше.

Мы покинули кафе, прогулялись по сумеречному городу и зашли в небольшой бар у метро. Похоже, он был здесь частым гостем — присев у стойки, с привычным видом велел принести большой виски со льдом и бутылочку «Перье». Я заказал пиво. Он вылил на лед немного «Перье», слегка помешал и одним глотком осушил полбокала. Я, едва пригубив пиво, в ожидании рассказа наблюдал, как оседает пена в бокале. Подождав, пока виски спустится по пищеводу и уляжется в желудке, он начал рассказ.

— Мы женаты десять лет. Познакомились на лыжном курорте. Я тогда второй год работал в этой фирме, а она недавно окончила университет и болталась без дела, изредка подрабатывая игрой на фортепиано в ресторане на Акасаке. Короче, мы поженились. Со свадьбой не возникло проблем — обе семьи дали согласие на брак. Она очень красива, я был от нее без ума. В общем, обычная история.

Он закурил, я сделал глоток пива.

— Обычный скучный брак. Но меня все устраивало. Я знал, что до свадьбы у нее было несколько парней, однако для меня это не имело особого значения. Я реалист, и пока досадные обстоятельства прошлого не наносят реального вреда, мне нет до них никакого дела. Я считаю, что жизнь в принципе скучная штука. Так думаю я, но не она. Короче, начались ссоры. Конечно, я ее понимал — молодая, красивая, полная энергии. Она привыкла многое требовать и получать. Но то, что мог дать ей я, было сильно ограничено и в качестве, и в количестве.

Он заказал еще виски со льдом. Мой бокал был полон наполовину.

— На третий год после свадьбы у нас родился ребенок. Девочка. Настоящая красавица, и это я говорю не потому, что она моя дочь. Сейчас училась бы в младшей школе, если бы была жива.

— Она умерла? — спросил я.

— Да, — ответил он, — умерла на пятом месяце жизни. Несчастный случай, такое часто случается. Младенец повернулся во сне, одеяло упало на лицо, в результате он задохнулся и умер. Никто не виноват. Просто несчастный случай. Наверное, если бы повезло, этого можно было избежать. Но нам не повезло. Винить никого нельзя. Нашлись те, кто обвинил ее в том, что она оставила ребенка одного и ушла за покупками, — она и сама себя в этом винила. Но это судьба. Уверен, окажись вы или я в такой же ситуации, сиди кто-то из нас с ребенком, вероятность несчастного случая была бы одинаковой. Вы так не считаете?

— Пожалуй, — согласился я.

— Я уже говорил, что считаю себя реалистом. К тому же я с детства усвоил, что люди смертны. В нашем роду почему-то было много несчастных случаев. Так что смерть ребенка раньше родителя не казалась мне чем-то сверхъестественным. Для родителей нет ничего мучительнее потери ребенка. Тому, кто этого не пережил, не понять. И все равно я считаю, что главное — это люди, которые остались жить. И всегда так считал. Поэтому проблема не в моем состоянии, проблема в ее состоянии. Все дело в том, что ее чувства ни разу не подвергались испытанию. Вы же ее знаете.

— Да, — коротко ответил я.

— Смерть — особое событие. Порой мне даже кажется, что человеческую жизнь во многом определяет энергия чужой смерти, или, так сказать, ощущение потери. Она же оказалась в этом смысле беззащитна.

Что говорить, — он сцепил пальцы на стойке бара, — она привыкла думать только о себе. В итоге она не могла даже представить себе, какой болью может обернуться отсутствие другого человека. — Он с улыбкой взглянул на меня: — Избалованная девчонка.

Я молча кивнул.

— Но я… мне трудно подобрать слова… в общем, я любил ее. Даже когда она ранила себя, меня и все вокруг, мне не хотелось ее отпускать. Такая уж это штука брак. После трагедии прошел целый год, а конфликты все продолжались. Жуткий год. Измотанные до предела нервы и никакого просвета. Но в конце концов мы пережили этот год. Сожгли все, что было связано с ребенком, переехали в новую квартиру.

Он допил второй бокал виски со льдом и потянулся.

— Думаю, встреть вы сейчас мою жену, вы бы ее не узнали. — Он зло уставился в стену напротив.

Я молча пил пиво, грыз арахис.

— Хотя лично мне она такой, как сейчас, нравится больше, — сказал он.

— Не собираетесь больше заводить детей? — немного помолчав, спросил я.

Он покачал головой.

— Пожалуй, не стоит, — ответил он, — я-то ладно, но жена не в том состоянии. А мне все равно, пусть так.

Бармен предложил ему еще виски, но он решительно отказался.

— Позвоните ей как-нибудь. Думаю, ей нужна встряска. Жизнь впереди длинная, вы не находите?

Он дал мне визитку, написав на обратной стороне домашний телефон. Взглянув на номер, я с удивлением увидел, что живу с ними в одном районе, но не стал говорить ему об этом.

Он оплатил счет, возле входа в метро мы расстались. Он вернулся в офис доделать дела, а я сел в электричку и вернулся домой.

Я пока не звонил ей. Во мне до сих пор живут ее дыхание, тепло кожи и мягкость груди, и, как и той ночью четырнадцать лет назад, мысль об этом приводит меня в смятение.

Рвота 1979

Он принадлежал к числу немногих людей, обладающих редкой способностью на протяжении многих лет, не пропуская ни дня, вести дневник, и поэтому мог с точностью сказать, когда у него началась и когда закончилась рвота. Рвота началась 4 июня 1979 года (погода ясная), а закончилась 15 июля того же года (облачно). Он делал первые шаги в качестве иллюстратора, и мы познакомились, работая над проектом для одного издания.

Как и я, он коллекционировал старые пластинки, а еще любил спать с подругами и женами своих друзей. Кажется, он был года на два или на три моложе меня и на тот момент действительно переспал с возлюбленными нескольких друзей.

— Бывало, зайду в гости к другу и, пока тот бегает за пивом или принимает душ, быстренько перепихнусь с его женой.

Странно, что он рассказал мне об этом.

— Быстрый секс вовсе неплох, — говорил он, — ты практически одет, стараешься кончить как можно скорее. В обычном сексе стараются все больше удлинять, верно? Вот я и поступаю наоборот. Иногда бывает забавно взглянуть на вещи под другим углом.

Конечно, он не всегда предавался только такому «акробатическому» сексу, так сказать, иногда у него случались настоящие неторопливые соития. В общем, ему нравился сам факт секса с женщинами своих друзей.

— Я не собираюсь никого отбивать, вообще не мыслю так сложно. Занимаясь с ними любовью, я чувствую удивительную близость. Такое, знаешь, семейное чувство. Это ведь всего лишь секс. Если никто этого не узнает, то и больно никому не будет.

— А что, бывало, что узнавали?

— Нет, конечно, — воскликнул он с досадой, — такие вещи никогда не обнаруживаются, если только сам подсознательно не желаешь быть разоблаченным. Главное — быть бдительным и не делать многозначительных намеков. Еще важно с самого начала четко обозначить свою позицию: мы только играем в близость, углубляться в эти отношения я не собираюсь и делать никому больно тоже не хочу. Естественно, я не говорю этого прямо — выбираю нужные слова, даю понять.

У меня вызывало сомнения, что все обстоит так просто, но он не выглядел хвастуном, и причин не верить ему у меня не было.

— В конечном счете почти все они этого хотят. Зачастую их мужья или женихи — мои друзья — превосходят меня по всем статьям — красивее, умнее и члены у них, возможно, побольше моего. Но женщин это не волнует. Для них главное, чтобы партнер был серьезным, внимательным, понимающим. Тогда все о’кей. Им хочется искренней заботы, хочется выйти за статичные рамки парного существования. Вот что главное. Хотя внешне мотивы могут быть самыми разными.

— Например?

— Например, месть за измену, скука, радость от того, что нужна кому-то кроме мужа, и так далее. Мне обычно достаточно взглянуть на партнершу, чтобы это понять. Здесь не может быть ноу-хау — только природный талант. Одному дано, другому нет.

Постоянной девушки у него, разумеется, не было.

Как я уже говорил, мы оба коллекционировали пластинки, иногда даже обменивались ими. Несмотря на то что и он, и я собирали джаз пятидесятых — начала шестидесятых, наши коллекции немного различались, что давало пространство для обмена. Я собирал белый джаз западного побережья, а он поздний джаз: Коулмена Хокинса [8], Лайонела Хэмптона [9] — ближе к модерн-свингу. Так что его Пит Джолли Трио [10] в записи фирмы «Виктор» к обоюдному удовольствию обменивался на мой «Мейнстрим-джаз» Вика Дикенсона [11]. После мы целый день пили пиво и проверяли качество записи и исполнение. За время знакомства мы провернули несколько подобных сделок.

Во время одной из таких «обменных» встреч он и рассказал мне историю со рвотой. Мы сидели у него дома, пили виски, болтали о музыке, затем о выпивке, стали вспоминать смешные истории, которые случались с нами в нетрезвом виде.

— Однажды меня рвало сорок дней подряд. Каждый день. Ни дня не пропустил. При этом рвало меня вовсе не от выпивки. И не от болезни. Рвало безо всякой причины. Целых сорок дней. Сорок дней! Это было что-то.

Первый раз его вырвало 4 июня, и в тот момент это почти не вызвало у него беспокойства — накануне вечером он влил в себя изрядное количество виски и пива. И переспал с женой друга. Это случилось вечером 3 июня 1979 года.

Поэтому, когда в восемь утра 4 июня он вывернул в унитаз содержимое желудка, в этом не было ничего противоестественного. Ну да, последний раз после выпивки его рвало еще в университете, но это вовсе не означало, что случилось нечто сверхъестественное. Он нажал ручку слива, и отвратительную рвоту унес водяной поток. Затем он сел за стол и начал работу. Чувствовал он себя неплохо. В целом день можно было назвать удачным. Работа спорилась, к обеду он приятно проголодался.

На обед он сделал сэндвичи с ветчиной и огурцом и выпил банку пива. Через полчаса его снова затошнило, и все сэндвичи оказались в унитазе. В воде плавали куски хлеба и ветчины. При этом в организме не было никаких неприятных ощущений. Ему не было плохо. Его просто рвало. В какой-то момент показалось, что гортань чем-то забилась, он склонился над унитазом, и все, что было в желудке, фонтаном вырвалось наружу, словно у фокусника, вытягивающего из шляпы голубей, кроликов и цветные флажки. Только и всего.

Его пару раз рвало в студенческие годы с их неумеренными возлияниями. Случалось, укачивало в машине. Но эта рвота была совершенно иного рода. Она не вызывала даже того особенного спазма в желудке, какой бывает только при рвоте. Желудок просто бесстрастно выталкивал пищу. Никаких неприятных ощущений или мерзкого запаха. Странно. Ведь это случилось уже не один раз, а два. Разволновавшись, он решил на некоторое время полностью отказаться от алкоголя.

Однако на следующее утро его вырвало в третий раз. В этот раз желудок почти полностью изверг остатки съеденного накануне угря и английского маффина с апельсиновым джемом, уничтоженного на завтрак.

Он был в ванной, чистил после рвоты зубы, когда зазвонил телефон. Он подошел, мужской голос в трубке назвал его имя и тут же отключился. Все.

— Наверное, звонил муж или приятель одной из девушек, с которыми ты переспал? — предположил я.

— Брось, — ответил он, — я отлично знаю их по голосам. А этого я точно раньше не слышал. Отвратительный тембр. В итоге он стал звонить каждый день. С пятого июня по четырнадцатое июля, представляешь?! Почти точно совпадает с периодом, когда меня рвало.

— Но где связь между телефонным хулиганством и рвотой? Не понимаю.

— Вот и я не понимаю, — ответил он, — до сих пор не знаю, что думать. Звонки всегда выглядели одинаково: звонит телефон, голос в трубке называет мое имя и тут же отключается. Один звонок в день. Время было самым разным — утро, вечер и даже ночь. Я мог бы, конечно, не подходить к телефону, но только не с моей работой. К тому же мне могли звонить девушки…

— Ну да, — сказал я.

— Теперь меня рвало ежедневно. Думаю, большая часть того, что я ел, оказывалась в унитазе. После рвоты страшно хотелось есть, после еды рвало — замкнутый круг. Я питался три раза, как обычно, и лишь один из трех раз мне удавалось нормально переварить пищу — благодаря этому я кое-как поддерживал в себе жизнь. Если бы меня рвало после всех трех раз, пришлось бы колоть нутриенты.

— К врачу ходил?

— К врачу? Конечно. Пошел в ближайшую поликлинику, кстати, вполне сносную. Сделал рентген, сдал мочу на анализ. На всякий случай обследовался на раковые клетки. Все оказалось в порядке. Полностью здоров. В итоге мне поставили «синдром хронической усталости или психологический стресс» и дали лекарства от желудка. Велели рано ложиться, рано вставать, воздерживаться от алкоголя и не огорчаться по пустякам. Чушь! Я прекрасно знаю, что такое синдром хронической усталости. Надо быть идиотом, чтобы не заметить его у себя — появляются тяжесть в желудке, изжога, пропадает аппетит. Рвать если и начнет, то только после этих симптомов, не на ровном месте. В моем же случае была только рвота, никаких других признаков. Не считая того, что я непрерывно хотел есть, я действительно чувствовал себя прекрасно, голова была ясной. Ну а что такое стресс, мой организм вообще не ведает. Конечно, я много работал, но не настолько, чтобы выдохнуться. Да и с девушками был полный порядок. Раз в три дня плавал в бассейне… Сам посуди, тут не о чем даже говорить.

— Да уж, — ответил я.

— Только рвота, и все, — сказал он. Следующие две недели его рвало, а телефон звонил.

На пятнадцатый день он почувствовал непонятную усталость, отложил работу и в попытке убежать если не от рвоты, то хотя бы от телефонных звонков снял номер в отеле, чтобы целый день смотреть телевизор и читать книги. Сначала все шло прекрасно. Он безболезненно одолел бутерброд с ростбифом и салат из спаржи. Может, сказалась смена обстановки, но пища замечательным образом осела у него в желудке и нормально переварилась. В половине четвертого в баре отеля он встретился с девушкой лучшего друга, выпил черный кофе с вишневым пирогом — все опять прошло гладко. Потом он занимался любовью с девушкой лучшего друга. С сексом тоже все было замечательно. Проводив ее, он поужинал в одиночестве — отправился в ресторанчик рядом с отелем и заказал жареную макрель с тофу, закуску, заправленную уксусом, суп мисо и чашку риса. Алкоголь он по-прежнему не употреблял. Часы показывали половину седьмого.

Вернувшись в номер, он посмотрел новости, а когда они закончились, взялся за новый роман Эда Макбейна из цикла о 87-м полицейском участке. Было уже девять вечера, а его все еще не тошнило, и он мог наконец перевести дух. Не торопясь, в полной мере насладиться ощущением сытости. Ему казалось, что теперь ситуация будет улучшаться и все вернется на круги своя. Он отложил книгу, включил телевизор и немного попереключал каналы, пока не остановился на старом вестерне. Фильм закончился в одиннадцать, сразу за ним шел последний выпуск новостей. Когда закончились и новости, он выключил телевизор. Ему нестерпимо хотелось виски, и он уже готов был подняться в бар и опрокинуть рюмочку для лучшего сна, но передумал — не хотелось марать алкоголем этот чистый день. Выключив ночник, он нырнул под одеяло.

Ночью зазвонил телефон. Он открыл глаза и взглянул на часы. 2.15. Спросонья он никак не мог понять, почему здесь звонит телефон. Сонно мотая головой и почти не просыпаясь, он снял трубку и поднес ее к уху.

— Алло, — произнес он.

Ставший привычным голос назвал его имя и, как обычно, в следующее мгновение отключился. В ухе остались только короткие гудки.

— Но ведь ты никому не говорил, что остановился в этом отеле? — спросил я.

— Конечно никому не говорил. Разве что девушке, с которой занимался любовью.

— Не могла она кому-нибудь проболтаться?

— Но зачем?! Пожалуй, он прав.

— Сразу после звонка меня вывернуло в ванной. Все мое богатство вылетело вон: рыба, рис, — все! Телефонный звонок словно распахнул какую-то дверцу, открыв рвоте дорогу. Когда рвота прекратилась, я забрался в ванну и попробовал разложить все по полочкам. Первое, что приходит в голову: звонки — это тщательно спланированный кем-то розыгрыш или хулиганство. Не знаю, откуда этот тип узнал про отель, но пока не будем об этом. Важно, что это результат чьих-то действий. Второй вариант — это слуховые галлюцинации. Мысль о том, что я могу испытывать галлюцинации, показалась мне абсурдной, но если я решил провести бесстрастный анализ, то сбрасывать со счетов такую вероятность нельзя. Допустим, мне показалось, что «раздался звонок», я снял трубку, и мне показалось, что «назвали мое имя». На самом деле ничего этого не было. В принципе возможно, верно?

— Ну, в общем, да, — ответил я.

— Я связался с портье и попросил проверить, звонил ли только что кто-нибудь в мой номер, но это оказалось невозможно. Телефонная система отеля фиксировала только исходящие звонки, но не наоборот. Таким образом, у меня не было ни одного ключа к разгадке. Ночевка в отеле стала чертой, после которой я вынужден был всерьез задуматься о некоторых вещах. В частности, о рвоте и телефонных звонках. Все более очевидным становилось, что, во-первых, между этими явлениями существует связь (уж не знаю, полная или частичная) и что, во-вторых, оба они не столь, ничтожны, как казалось вначале. После двух дней, проведенных в отеле, дома рвота и звонки продолжились в прежнем режиме. Ради интереса я пару раз заночевал у друзей, но звонки настигли меня и там. Естественно, телефон звонил, исключительно когда друзей не было дома и я оставался один. Меня охватывал все больший трепет. Казалось, за моей спиной неотступно стоит невидимка, следит за каждым моим шагом, звонит, выжидая удобного момента, сует мне два пальца в рот. Налицо признаки душевного расстройства, не так ли?

— Думаю, ни один пациент с душевным расстройством не заподозрит его у себя, — ответил я.

— Совершенно верно. Как и то, что медицина не знает примеров, когда душевное расстройство сопровождалось бы рвотой. Так мне объяснил психиатр из университетской больницы. Он на меня почти не взглянул — им есть дело только до пациентов с явными отклонениями. Доктор сказал, что таких, как я, в каждом вагоне электрички линии Яманотэ наберется от двух с половиной до трех человек и ему недосуг возиться с каждым. Посоветовал с рвотой обратиться к терапевту, а с телефонными звонками в полицию. Думаю, ты знаешь не хуже меня, что полиция никогда не расследует два вида преступлений — телефонное хулиганство и кражу велосипедов. Во-первых, из-за слишком большого количества, а во-вторых, из-за несерьезности самого преступления. Полицию парализует, если она начнет расследовать каждое подобное дело. Там меня тоже толком не стали слушать: «Телефонное хулиганство? И что говорит собеседник? Просто называет ваше имя? И больше ничего? Подпишите вот здесь заявление. Если будут еще какие-нибудь странности, звоните», — так или примерно так. Их даже не заинтересовало, что собеседник всегда в курсе того, куда я направляюсь. Я знал, что если буду настаивать, они просто заподозрят, что я не в ладах с головой. Итак, я понял, что не могу рассчитывать на полицию, врачей и кого бы то ни было. Остается только разбираться со всем этим самому — эта мысль посетила меня примерно на двадцатый день после начала «рвотно-телефонной истории». Я понемногу начал сдаваться, хотя считаю себя вполне выносливым физически и психологически.

— А с той девушкой, подружкой твоего друга, у тебя все это время не возникало проблем?

— Никаких. Он как раз уехал по делам на Филиппины на две недели, и мы в его отсутствие отлично порезвились.

— Когда ты был с ней, телефон не звонил?

— Нет. Могу уточнить в дневнике, но кажется, нет. Телефон звонил, только когда я был один. То же самое и со рвотой. И тогда я подумал: почему я так много времени провожу в одиночестве? Из двадцати четырех часов двадцать три с лишним я бываю один. Живу один, по работе почти ни с кем не общаюсь, все деловые вопросы решаю по телефону, встречаюсь с чужими девушками, питаюсь на девяносто процентов вне дома; даже когда занимаюсь спортом, плаваю в одиночку. Хобби у меня сам знаешь: в одиночестве слушаю почти что антикварные пластинки. Моя работа требует одиночества для концентрации внимания. Да, у меня друзья, но все они сильно заняты — такой возраст, — и мы не можем видеться часто… Ты ведь наверняка представляешь себе такой образ жизни?

— Ну, да, — согласился я.

Он налил на лед виски, перемешивая, повращал лед пальцем, сделал глоток.

— И тогда я крепко задумался. Что делать дальше? Неужели я и впредь буду страдать в одиночестве от телефонного хулиганства и рвоты.

— Нашел бы нормальную подругу. Свою собственную.

— Конечно же, я думал об этом. Мне тогда было двадцать семь, пора бы и жениться. Но нет. Не тот я человек. Я, как бы это сказать, не терплю уступок. Не хотелось отступать перед такими иррациональными вещами, как рвота или телефонное хулиганство, с легкостью отказываться от привычного образа жизни. В общем, я решил сражаться до последней капли физических и моральных сил. Я хмыкнул.

— А ты бы как поступил, Мураками?

— Как бы я поступил? Даже не знаю, — ответил я.

Я действительно не знал.

— Рвота и звонки шли непрерывно. Я сильно похудел. Так… минуточку… вот, четвертого июня я весил шестьдесят четыре кило, двадцать первого июня — шестьдесят один кило, а десятого июля — пятьдесят восемь кило. Пятьдесят восемь килограммов! Это с моим-то ростом. Я больше не мог носить одежду прежнего размера. При ходьбе приходилось придерживать брюки.

— Могу я спросить, почему ты не установил телефон с автоответчиком или что-нибудь в этом роде?

— Конечно потому, что не хотел спасаться бегством. Сделав это, я бы дал ему понять, что сдаюсь. Кто выдержит дольше? Кто первый выдохнется: я или противник? То же самое в отношении рвоты. Я стал относиться к ней как к идеальной диете. К счастью, во мне не произошло необратимых физических изменений, в принципе я мог нормально жить и работать. Я снова начал употреблять алкоголь — с утра выпивал пива, а вечером изрядное количество виски. Какая1 разница, пить или нет, если все равно вырвет. С алкоголем веселее, легче смириться с обстоятельствами. Я снял деньги со счета, пошел в магазин и купил костюм и две пары брюк по новой фигуре. В зеркале примерочной моя худоба смотрелась совсем неплохо. Если поразмыслить, то рвота — не такая уж большая проблема. Во всяком случае, это менее болезненно, чем геморрой или кариес, и благороднее, чем понос. Конечно, смотря с чем сравнивать. Если исключить физическое истощение и угрозу рака, рвота, в сущности, безвредна. В Америке для желающих сбросить вес есть даже лекарство, искусственно вызывающее рвоту.

— В итоге, — произнес я, — рвота и звонки продолжались до четырнадцатого июля?

— Если быть точным… минутку… если быть точным, то последний раз меня вырвало в половине десятого утра четырнадцатого июля тостами, салатом из помидоров и молоком. Последний звонок раздался тем же вечером в десять двадцать пятья как раз слушал «Концерт у моря» Эррола Гарнера [12] и пил подаренный «Seagram VO»… Все-таки дневник удобная штука, правда?

— Очень, — подтвердил я, — с тех пор и то и другое прекратилось?

— Будто отрезало. Как в «Птицах» Хичкока: открываю утром дверь, а все кончилось. Ни рвоты, ни звонков. Я снова поправился до шестидесяти трех кг, а тот костюм и брюки так и остались висеть в платяном шкафу. На память.

— Телефонный собеседник до конца вел себя в том же духе?

Он покачал головой, взгляд его был немного рассеянным.

— Нет, — ответил он, — последний звонок отличался от предыдущих. Сначала он назвал мое имя. Это как обычно. Но потом этот тип сказал следующее: «Вы знаете, кто я?» — и замолчал. Я тоже молчал. Думаю, так прошло секунд пятнадцать или двадцать — ни один из нас не произнес ни слова. Затем он отключился. Щелк — и короткие гудки.

— Он так и сказал? «Вы знаете, кто я?»

— Да, слово в слово. У него была неторопливая и вежливая манера говорить. «Вы знаете, кто я?» А вот голос точно незнакомый. По крайней мере, среди тех, с кем я общался последние лет пять-шесть, его точно не было. Разве что кто-то из детства или совсем малознакомый, но, с другой стороны, за что им меня ненавидеть? Не помню, чтобы делал кому-то гадости. В работе я тоже не настолько успешен, чтобы разозлить конкурентов. Ну а что до отношений с девушками, тот тут у меня действительно рыльце в пушку. Признаю. Двадцатисемилетний мужчина не может быть невинным как младенец. Но, как я уже сказал, голоса друзей я хорошо знаю. Узнаю с первых же ноток.

— Приличные люди не спят с женами друзей.

— То есть ты, Мураками, — промолвил он, — намекаешь, что скрытое чувство вины — настолько скрытое, что я и сам о нем не подозреваю, — трансформировалось в рвоту и слуховые галлюцинации?

— Это не я говорю. Это ты говоришь, — поправил его я.

— Хм. — Он хлебнул виски, возвел глаза к потолку.

— Есть другой вариант: муж одной из девушек нанял частного детектива и следил за тобой, а чтобы наказать или предупредить, велел сыщику звонить тебе. Ну а рвота была простым физиологическим расстройством и лишь случайно совпала со звонками во времени.

— Готов принять любую из этих версий. — Его взгляд выражал заинтересованность. — Вот что значит писатель. Хотя, по поводу второго предположения, я ведь не перестал с ними спать. Почему тогда звонки так внезапно прекратились? Нелогично получается.

— Может, любовь прошла. А может, кончились деньги на частного детектива. В любом случае это всего лишь догадка. Если нужны версии, могу набросать их тебе хоть сто штук, хоть двести. Вопрос в том, какую выберешь ты. И в том, какие уроки из нее извлечешь.

— Уроки?! — изумился он, прикладывая ко лбу бокал с виски. — Какие еще уроки?

— Естественно, что ты предпримешь, если вновь произойдет то же самое. В следующий раз это может не кончиться через сорок дней. Начавшееся без причины закончится без причины. И наоборот.

— Какие гадкие вещи ты говоришь, — хихикнул он и тут же посерьезнел. — Странно. Пока ты не сказал, эта мысль ни разу не приходила мне в голову. Мысль о том, что… это может повториться. Ты действительно считаешь, что это возможно?

— Откуда нам знать, — ответил я.

Он мелкими глотками прихлебывал виски, время от времени вертел бокал в пальцах. Затем, отставив опустевший бокал в сторону, несколько раз шумно высморкался в салфетку.

— А может, — произнес он, — в следующий раз это случится совсем с другим человеком? Например, с тобой, Мураками. Ты ведь не абсолютно невинен?

С тех пор мы виделись еще несколько раз, менялись пластинками с музыкой, которую трудно назвать авангардной, выпивали. Может, два, а может, и три раза в год. Не скажу точно — я ведь не веду дневник. К счастью, ни к нему, ни ко мне рвота и телефонные звонки пока не приходили.

Укрытие от дождя

В одном романе я вычитал мысль: приличный мужчина не станет спать с женщинами за деньги. Ну да, ну да…

Мое «ну да» вовсе не обязательно означает, что я согласен с этим высказыванием. Просто готов признать существование такого взгляда на вещи. Во всяком случае, в мире наверняка есть мужчины с такими убеждениями.

Лично я тоже не плачу женщинам за секс. Не платил раньше и не собираюсь в дальнейшем. Но это скорее вопрос не принципов, а, если хотите, личных пристрастий. Таким образом, я вряд ли могу категорично утверждать, что человек, заплативший женщине за секс, перестает быть приличным. Простое стечение обстоятельств.

И вот еще что.

Все мы, так или иначе, покупаем женщин за деньги.

Конечно, много лет назад, в далекой молодости, я так не думал. Совершенно искренне я полагал, что секс — бесплатная штука. Одна симпатия встречает другую (наверняка тому есть и другое название), и естественным образом, словно самовозгорание, возникает секс. В молодости все действительно складывалось именно так. К тому же, даже если бы я хотел заплатить, денег все равно не было. Ни у меня, ни у нее. Я оставался на ночь у незнакомой девушки, а на следующее утро мы пили растворимый кофе, делили черствую булку, и это было здорово.

Но с возрастом и взрослением мы начинаем смотреть на жизнь по-другому. Теперь наше существование или бытие в своем формировании не гребет в кучу что попало, а являет собой совершенно неделимое целое. То есть все, что мы делаем — ходим на работу, читаем любимые книги, голосуем на выборах, смотрим ночные игры [13], спим с женщинами, — все это не цепь отдельных поступков, а всего лишь одно и то же действие, называемое по-разному. Таким образом, экономический аспект половой жизни вполне может оказаться половым аспектом жизни экономической.

Во всяком случае, сейчас я думаю именно так.

А значит, я вряд ли могу вслед за героем прочитанного мною романа категорично утверждать, что приличный человек не станет спать с женщинами за деньги. Могу лишь сказать, что это один из вариантов выбора. Я уже говорил, что, ежедневно покупая, продавая и обменивая самые разные вещи, мы под конец зачастую перестаем понимать, что мы продали, а что купили.

Трудно объяснить словами, но думаю, в конечном итоге все обстоит именно так. В тот день девушка, с которой мы болтали в баре, сказала, что несколько лет назад спала с незнакомцами за деньги.

Мы сидели в новомодном баре-ресторане между Омотэсандо и Сибуей. Здесь подавали три сорта канадского виски и французские закуски, на мраморной стойке бара валялись овощи, а из динамиков доносилась мелодия «It’s Magic» Дорис Дэй. В таких местах любят собираться дизайнеры и художники и рассуждать о чувственной революции. Подобные заведения существуют в любые времена — они были сто лет назад и через сто лет, вероятно, тоже будут.

Я проходил мимо, когда неожиданно хлынул дождь — так я здесь оказался. После деловой встречи на Сибуя я решил прогуляться до «Pied Piper», взглянуть на пластинки, но по дороге был застигнут дождем. Вечер только начинался, и народу в заведении почти не было. К тому же сквозь стеклянную витрину было видно, что происходит на улице, и я решил переждать дождь за бокалом пива. В портфеле лежали только что купленные книги, так что заскучать я не боялся.

Я открыл меню — одного импортного пива тут было сортов двадцать. Выбрав наугад, поколебавшись, заказал к пиву фисташки.

В городском воздухе явственно ощущалось окончание лета. Девушки сплошь были загорелыми и, судя по всему, прекрасно это осознавали. Крупный дождь остудил городской пыл, мгновенно выкрасил асфальт черным.

Я читал новую книгу Сола Беллоу, когда в заведение влетела шумная компания и захлопала мокрыми зонтами. Этот роман, как, впрочем, и большая часть романов Сола Беллоу, мало годился для праздного времяпрепровождения в укрытии от дождя, и я воспользовался их появлением, чтобы отложить книгу. Я рассматривал компанию и грыз фисташки.

Их было семеро — четверо мужчин и три женщины. Возраст примерно от 21 до 29, довольно модные — взъерошенные волосы, мятые хлопчатобумажные «гавайки», широкие в бедрах штаны, круглые очки в черной оправе.

Они устроились за большим овальным столом в центре зала. Похоже, их здесь хорошо знали — официант сразу принес бутылку виски и ведерко со льдом и только потом раздал меню. Я не знал, что они собой представляют, но догадывался, что произойдет дальше. Наверняка пришли познакомиться перед новым проектом или обсудить старый. Сначала напьются, потом по кругу начнут повторять одно и то же, в конце пожмут руки и разойдутся. Одна из девушек, конечно, напьется, и кто-то из мужчин поедет провожать ее на такси, а заодно, если повезет, нырнет к ней постель. Классический сюжет, известный не первое столетие.

Мне надоело смотреть на них, и я уставился в окно. Дождь все лил. Судя по цвету неба, все такому же темному, словно небо накрыли крышкой, дождь продлится дольше, чем я предполагал. По обе стороны улицы собиралась и бурлила быстрым потоком вода. В старой кулинарной лавке через дорогу были выставлены в стеклянных ящиках вареные бобы, сушеная редька и прочая снедь. Крупная белая кошка укрылась от дождя под грузовиком.

Понаблюдав немного за улицей, я снова обратил взгляд в зал и грыз фисташки, раздумывая, не взяться ли снова за книгу, когда одна из девушек подошла к моему столику и окликнула меня по имени. Она была из той самой компании.

— Ведь я не ошиблась, верно? — спросила она.

— Нет, — удивленно протянул я.

— Помните меня?

Я вгляделся в ее лицо. Черты вроде бы знакомые, но кто она? Я честно признался, что не помню. Девушка придвинула стул и села напротив.

— Вообще-то я брала у вас интервью, господин Мураками, — сказала она.

Ну конечно! Я тогда только что выпустил первую книгу, значит, около пяти лет назад. Она была редактором в женском журнале крупного издательства и брала у меня интервью для своей литературной колонки. Точно! Это было мое первое интервью в качестве писателя. У нее тогда были длинные волосы, и одета она была в шикарное платье. Думаю, она моложе меня года на четыре.

— Я вас не узнал, у вас новый стиль, — ответил я.

— Заметно, правда? — расхохоталась она.

Волосы коротко подстрижены по последней моде, рубашка цвета хаки, словно сшитая из велосипедного чехла, с мочки уха свисают два куска железа, больше похожие на мобиль [14]. У нее было очень красивое, четко вылепленное лицо, и такой стиль ей в принципе шел.

Я крикнул официанта и заказал двойной виски со льдом. Он поинтересовался, какой сорт я предпочитаю. Ради интереса я назвал «Chivas Regal», виски оказался в наличии. Спросил, что она будет пить. Она ответила, что хочет то же, что и я. Я заказал два двойных «Chivas» со льдом.

— Ничего, что ты не с ними? — Я бросил взгляд в сторону центрального стола.

— Ничего, — ответила она, не задумываясь, — обычные деловые посиделки, к тому же рабочие вопросы мы уже обсудили.

Официант принес виски, мы сделали по глотку. Я почувствовал привычный аромат «Chivas».

— Господин Мураками, вы знаете, что наш журнал закрылся? — спросила она.

Я что-то слышал об этом. У журнала была неплохая репутация, но он неважно продавался, и пару лет назад издательство от него отказалось.

— Меня хотели перевести в административный отдел. Немыслимо! Я долго боролась, но в итоге они не приняли мои условия, мне все надоело, и я уволилась, — рассказала она.

— А журнал был хороший, — произнес я.

Она уволилась весной два года назад, сразу после того, как рассталась с парнем, с которым встречалась три года. Не хотелось бы вдаваться в детали, но эти два события были тесно связаны между собой. В двух словах, они работали редакторами в одном журнале. Мужчина был на десять лет ее старше, имел жену и двоих детей. Он не собирался разводиться и с самого начала четко об этом заявил.

Он жил в Танаси и снимал номер в клубном отеле возле Сэндагая, чтобы во время авралов два-три раза в неделю ночевать там. Раз в неделю она оставалась у него в отеле. Они никогда не рисковали понапрасну. Мужчина был весьма опытен и осторожен в таких делах, да и ей так было удобнее. Их связь длилась три года в тайне от всех. Коллеги из редакторского отдела считали, что они не ладят.

— Классно? — спросила она.

— Да, — ответил я, хотя история была самая обыкновенная.

Когда журнал решили закрыть и сотрудникам объявили о кадровых перестановках, оказалось, что мужчину берут заместителем главного редактора в женский еженедельник, а ее, как было уже сказано, переводят в административный отдел. Девушка протестовала, требовала поставить ее на редакторскую работу — она ведь пришла в журнал на должность редактора, — но ей наотрез отказали, ответили, что свободных редакторских ставок нет. Предлагали подождать год-два, а там, глядишь, ее снова переведут в редакторы. В это она не верила. Перед глазами был не один пример, когда сотрудники, выброшенные с редакторской работы, уже не вернулись к ней, погребенные под кипой бумаг в рекламном или административном отделах. Сначала начальство просит подождать год, потом два, три, четыре, и вот тебя уже никто не воспринимает как ведущего редактора. Нет, это не для нее.

Она попросила любовника, чтобы взял ее в свой отдел. Он обещал постараться, но заранее предупредил, что вряд ли сможет помочь. Говорил, что пока не имеет достаточного авторитета, к тому же излишняя настойчивость может вызвать подозрения. Пусть лучше она потерпит год-другой в административном отделе, а за это время он как раз почувствует себя увереннее и постарается перетащить ее к себе.

— Да, именно так и следует поступить. Это оптимальный вариант, — сказал мужчина.

Вранье, думала она. Он просто боится. Сам перепрыгнул на другие качели и рад до смерти, а для нее и пальцем не пошевелит.

Пока она его слушала, руки под столом сильно дрожали. Она думала о том, что и он, и все вокруг просто топчут ее. Хотела налить ему кофе, но решила, что это глупо, и не стала.

— Пожалуй, ты прав, — улыбнулась она мужчине и на следующий же день подала заявление об уходе.

— Вам не надоел мой рассказ?

Она едва пригубила, словно слизнула, виски и взяла фисташку, разломив скорлупку тщательно наманикюренными ногтями. Звук при этом получился куда более изящный, чем у меня.

— Не надоел, — ответил я, разглядывая ноготь ее большого пальца.

Она бросила в пепельницу разломленную скорлупку, а ядрышко отправила в рот.

— Сама не знаю, почему вдруг заговорила об этом, — сказала она, — просто при виде вас, господин Мураками, меня по непонятной причине охватила ностальгия.

— Ностальгия?! — переспросил я удивленно.

Мы виделись лишь дважды, да и то не касались личных тем.

— Не знаю, как это объяснить, но мне вдруг показалось, будто встретила старого знакомого, хоть и живущего сейчас в другом мире, но когда-то довольно близкого… Хотя на самом деле мы не так уж близко общались. Вы меня понимаете?

Я ответил, что, кажется, понимаю. Для нее я всего лишь знаковый персонаж, если хотите, ритуал — некто, не принадлежащий к ее привычному миру. Эта мысль вызвала странное ощущение.

Я задумался о том, к какому миру принадлежу на самом деле.

Трудный вопрос, к тому же не имеющий к ней отношения. Ей я не стал ничего об этом говорить. Просто ответил, что, кажется, ее понимаю.

Она взяла еще одну фисташку и снова разломила скорлупку большим пальцем.

— Поймите, я не откровенничаю со всеми подряд, сказала она, — вообще впервые кому-то об этом рассказываю.

Я кивнул.

Летний дождь за окном все лил. Покрутив скорлупку в руках и бросив ее в пепельницу, она продолжила рассказ.

Уволившись, она тут же обзвонила знакомых редакторов, фотографов и внештатных авторов и сообщила, что ушла из издательства и ищет работу. Некоторые из них пообещали помочь, а один даже предложил выйти на работу прямо завтра. В основном это были малозначительные вакансии в общественных и городских изданиях или каталогах модной одежды, но даже такая работа казалось ей куда более достойной, чем перекладывание бумажек в крупном издательстве. Ей предварительно пообещали два места, и, подсчитав, что если примет оба предложения, то сумеет сохранить прежний доход, она заметно успокоилась. Она подумала и решила отложить выход на новую работу на месяц и провести время в ничегонеделании, чтении книг, просмотре фильмов и небольших путешествиях. Скромное выходное пособие позволяло на какое-то время забыть о бытовой стороне. Она отправилась к стилисту, знакомому еще по журналу, сделала короткую модную стрижку, прошлась по бутикам, которые он рекомендовал, и купила к новой прическе одежду, обувь, сумку и аксессуары.

На второй вечер после увольнения ей позвонил бывший коллега-любовник. Когда он назвался, она молча повесила трубку. Через пятнадцать секунд раздался новый звонок. Она сняла трубку — это снова был он. На этот раз она не стала класть трубку, а просто сунула ее в сумку и застегнула молнию. Больше телефон не звонил.

Отпуск проходил очень размеренно. В путешествие она не поехала — не любила поездки, к тому же образ двадцативосьмилетней женщины, пустившейся в путешествие после разрыва с любовником, был слишком растиражированным и пресным. Она посмотрела пять фильмов за три дня, сходила на концерт, послушала джаз в баре на Роппонги [15]. Прочла часть книг, давно ожидавших своего часа — все не было времени. Слушала пластинки. Купила кроссовки и трико в спортивном магазине и каждый день совершала пятнадцатиминутную пробежку по округе.

Первая неделя прошла нормально. Любимые занятия и отсутствие нервной работы доставляли ей настоящее удовольствие. Иногда, если было настроение, она готовила ужин, сидела в одиночестве с бокалом пива или вина.

Через десять дней такого отдыха что-то в ней изменилось. У нее не осталось ни одного фильма, который хотелось бы посмотреть, она не могла больше слушать пластинки, так как музыка раздражала, от чтения моментально начинала болеть голова. Приготовленные блюда казались безвкусными. В конце концов она отказалась и от пробежек, после того как за ней увязался ужасного вида юнец. Нервы ее были странно напряжены, она стала просыпаться среди ночи — ей казалось, что кто-то смотрит на нее из темноты. В такие часы она долго дрожала под одеялом, пока небо наконец не начинало светлеть. Аппетит пропал, она целыми днями пребывала в раздражении. Делать ничего не хотелось.

Она пробовала звонить знакомым. Многие разговаривали с ней и даже давали советы, но все они были заняты работой и не могли общаться с ней постоянно.

— Через пару дней аврал закончится, тогда сходим, посидим где-нибудь, — говорили они, но она знала, что через пару дней закончится один аврал и тут же начнется новый. Она сама жила так последние шесть лет и прекрасно понимала, как это бывает, поэтому старалась не звонить первой и не надоедать.

Вечерами, когда дома становилось особенно тоскливо, она упаковывала свое тело в новую одежду, отправлялась в какой-нибудь уютный бар на Роппонги или Аояме и до последней электрички потягивала в одиночестве коктейли. Иногда ей везло, и она встречала в баре старых знакомых и болтала с ними, убивая время. Если же вечер складывался менее удачно (так было в подавляющем большинстве случаев), она никого не встречала. Ну а если совсем не везло, то оттирала юбку, забрызганную спермой неизвестного в последней электричке, или отбивалась от домогательств таксисов по дороге домой. Она чувствовала себя ужасно одинокой в одиннадцатимиллионном мегаполисе.

Первым ее партнером стал врач средних лет. Привлекательный, в хорошем костюме. Позже она узнала, что ему пятьдесят один год. Она в одиночестве коротала вечер в одном из джаз-клубов Роппонги, когда он подсел к ней.

— Похоже, ваш визави задерживается? Представьте, у меня то же самое. Вы не против составить мне компанию, пока кто-нибудь из них не появится? — И прочая положенная в таких случаях ерунда. Старая как мир уловка, но голос его был таким приятным, что, немного помедлив, она ответила, что не против.

Они слушали похожее на разбавленный сахарный сироп фортепианное трио, она пила «Jack Daniel’s» (в этом баре у нее была своя постоянная бутылка), болтали (вспоминали разные истории о Роппонги). Конечно, его спутница так и не появилась. Когда стрелка часов перевалила за одиннадцать, он предложил отправиться в какое-нибудь более тихое место. Она ответила, что ей еще возвращаться в Коэндзи. Он пообещал отвезти ее на машине. Она уверила его, что доберется сама и провожать ее не нужно. Тогда он сказал, что у него квартира неподалеку и почему бы ей не заночевать там. Если она не захочет, то ничего такого он, конечно же, делать не станет.

Она молчала.

Он тоже молчал.

— Я дорого стою. — Она сама не понимала, как это получилось. Слова вдруг слетели с губ самым естественным образом. Слово не воробей.

Она уставилась на собеседника, покусывая губы.

Он улыбнулся, налил еще виски.

— Хорошо, — ответил он, — называй цену.

— Семьдесят тысяч иен, — мгновенно ответила она.

Почему именно семьдесят тысяч? Эта цифра была ничем не обоснована. Просто ей почему-то показалось, что сумма обязательно должна составить семьдесят тысяч, и точка. Кроме того, она надеялась, что такая сумма заставит мужчину сразу отказаться.

— И ужин во французском ресторане, — ответил мужчина и поднялся, одним глотком допив виски. — Ну, пошли.

— Вы сказали, он был врачом, — произнес я.

— Да, — подтвердила она.

— А каким именно врачом? Какой специализации?

— Ветеринарным, — ответила она, — он сказал, что работает ветеринаром в Сэтагае.

— Ветеринаром… — промолвил я.

Неужели ветеринары покупают женщин? Хотя, конечно же, ветеринары покупают женщин.

Ветеринар накормил ее французским ужином, затем привел в однокомнатную квартиру рядом с перекрестком Камиятё. Он был с ней мил. Не грубил, не требовал извращений. Они неторопливо позанимались любовью, затем сделали часовой перерыв и снова занялись любовью. Сначала она чувствовала себя растерянной в этих странных обстоятельствах, но вскоре, под действием его чутких ласк, посторонние мысли отступили, и она полностью отдалась сексу. Он кончил и отправился в душ, а она немного полежала, зажмурившись. Непонятное раздражение, сидевшее в ней все эти дни, бесследно исчезло.

«Ну и ну, — подумала она. — Почему так происходит?»

Она проснулась в десять утра — мужчина уже ушел на работу. На столе лежал конверт с семью десятитысячными купюрами и ключ от квартиры. Там же была записка с просьбой, уходя, бросить ключ в почтовый ящик. Затем в записке говорилось, что в холодильнике есть яблочный пирог, молоко и фрукты. Завершалась она такими словами: «Если ты не против, хотелось бы встретиться снова, так что, если будет желание, позвони. Я всегда на месте с часу до пяти». Рядом лежала визитная карточка клиники для домашних животных. На визитке стоял телефонный номер, заканчивавшийся на 22-11, а над цифрами было подписано «мяу-мяу-гав-гав». Она разорвала записку и визитку на четыре части и, чиркнув спичкой, сожгла в кухонной раковине. Деньги убрала в сумку. До еды в холодильнике даже не дотронулась. Поймала такси и вернулась домой.

— После того случая я еще несколько раз спала с мужчинами за деньги, — сказала она и замолчала.

Я сидел, облокотившись на стол, уткнувшись губами в сцепленные пальцы. Подозвал официанта и заказал еще две порции виски. Заказ принесли.

— Съедите что-нибудь? — спросил я.

— Нет, не надо. Пожалуйста, не беспокойтесь, правда, — ответила она.

Мы тянули виски со льдом.

— Можно вопрос? Правда, немного нескромный, — спросил я.

— Можно, конечно. — Она немного округлила глаза. — Я ведь и открылась вам, господин Мураками, потому что хотела откровенного разговора.

Я кивнул, разламывая одну из последних фисташек.

— С остальных вы тоже брали семьдесят тысяч?

— Нет, — ответила она, — каждый раз я неожиданно для самой себя называла разные цифры. Самая большая сумма составила восемьдесят тысяч, а самая маленькая — сорок. Я смотрела на собеседника и интуитивно называла сумму. Мне ни разу не отказали.

— Здорово, — ответил я.

Она засмеялась.

Всего за время своего «отпуска» она переспала с пятью мужчинами. Все это были хорошо одетые, привычные к развлечениям мужчины за сорок или за пятьдесят. Она снимала их в заведениях, где наверняка нельзя было встретить знакомых, и второй раз никогда там не появлялась. Как правило, они занимались любовью в отеле — мужчины оплачивали номер. Лишь однажды ее заставили нарядиться странным образом — остальные партнеры оказались абсолютно приличными людьми, деньги тоже платили исправно.

«Отпуск» кончился. Теперь она снова живет от аврала к авралу. Конечно, в общественных и городских журналах и каталогах нет престижа и влиятельности крупного издательства, зато она может работать, как ей нравится. Пожалуй, сейчас она чувствует себя счастливее, чем раньше. Встречается с фотографом на два года старше ее и уже не хочет спать с мужчинами за деньги. Работа ей нравится, и она пока не думает о замужестве, но, возможно, через два-три года ей этого и захочется.

— Когда это произойдет, я вам позвоню, господин Мураками, — сказала она.

Я написал в блокноте свой адрес, вырвал листок и передал ей. Она поблагодарила.

— Кстати, а что вы сделали с деньгами, которые получили за секс с теми мужчинами? — спросил я.

Она прикрыла глаза, отхлебнула виски и неожиданно прыснула:

— А как вы думаете, что я с ними сделала?

— Не знаю, — ответил я.

— Положила в банк на срочный трехлетний вклад, — сказала она.

Я засмеялся, она тоже.

— Возможно, когда истечет срок вклада, я уже буду замужем или еще где-нибудь, и деньги мне не помешают. Не правда ли?!

— Да, — согласился я.

Компания за центральным столом громко окликнула ее. Обернувшись, она помахала рукой.

— Мне пора, — сказала она, — простите, что заболтала.

— Не знаю, уместно ли это, но ваш рассказ показался мне интересным, — ответил я.

Она поднялась и улыбнулась. У нее была очень красивая улыбка.

— Послушайте, — сказал я, — представьте, если бы я сказал, что хочу переспать с вами за деньги. Если бы.

— Ну, — кивнула она.

— Какую сумму вы бы назвали?

Она вздохнула и задумалась секунды на три. Затем сказала с улыбкой:

— Двадцать тысяч.

Я достал из кармана брюк бумажник, пересчитал наличные. Двадцать восемь тысяч.

— Двадцать тысяч плюс гостиница плюс оплатить счет здесь плюс билет на обратную электричку — примерно так и выходит, верно?!

Действительно, сумма совпадала.

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной вам ночи, — ответила она.

Когда я вышел на улицу, дождь кончился. Летний дождь не бывает долгим. Я взглянул вверх, небо было на редкость звездным. Лавка давно закрылась, кошка, укрывшаяся от дождя под грузовиком, исчезла. По мокрой улице я дошел до Омотэсандо и, почувствовав, что проголодался, зашел в рыбный ресторанчик и заказал угря.

Я ел угря и представлял, как переспал бы с ней за двадцать тысяч. Думал о том, что секс с ней, вероятно, оказался бы весьма неплох, но платить за него было бы странно.

Вспомнил прошлое, когда секс был бесплатным, как лесной пожар. Он ведь и правда был бесплатным, как лесной пожар.

Бейсбольное поле

— Эта история случилась пять лет назад, я тогда учился на третьем курсе и жил рядом с бейсбольным полем. Вблизи оно не выглядело таким уж огромным — поле как поле, заросшее травой. Боковое ограждение, питчерская горка, простенькое табло рядом с первой базой и металлическая сетка вокруг. На месте газона в дальней части поля растут мелкие сорняки. Небольшой туалет, никаких раздевалок или шкафчиков для одежды. Оно принадлежало металлургической компании, чей большой завод стоял неподалеку. Табличка над входом предупреждала, что посторонним вход воспрещен. По субботам и воскресеньям команды сотрудников и рабочих компании играли в бейсбол на траве. В будние дни тренировалась официальная корпоративная команда по бейсболу с резиновым мячом. Тут же занималась женская софтбольная секция. Похоже, фирма обожала бейсбол. Кстати, жить рядом с бейсбольным полем совсем неплохо. Моя квартира располагалась на втором этаже, сразу за зоной для тренера третьей базы. Открываешь окно и практически упираешься в металлическую сетку. Иногда от скуки (то есть ежедневно) я лениво наблюдал за игрой в бейсбол на траве или за тренировкой софтбольной секции. Однако поселился я там вовсе не ради бейсбола. На то была причина совершенно иного рода.

Тут парень прервал рассказ и, выудив из кармана пиджака пачку сигарет, закурил.

В тот день мы впервые встретились. У него был очень красивый почерк. Именно из-за этого великолепного почерка мне захотелось встретиться с ним. Хотя нет, его иероглифы были скорее не великолепными (их очарование не имело ничего общего с каллиграфической элегантностью), а потрясающе-неуклюже-прекрасными и очень индивидуальными. Они заваливались то влево, то вправо нелепыми кривыми столбиками — одни черточки были излишне длинны, другие, напротив, слишком коротки. Но, несмотря на все это, от его иероглифов исходило некое спокойное великодушие, казалось, они вот-вот запоют. Я впервые видел такой красивый и притягательный почерк.

Этим почерком он написал рукопись на семидесяти страницах и прислал ее мне в виде бандероли.

Мне изредка присылают рукописи. Иногда ксерокопии, иногда первые экземпляры. Наверное, следует просматривать их и писать в ответ свои впечатления или что-то в этом духе, но поскольку я не люблю да и не умею этого делать — мой взгляд слишком индивидуален, — то всегда отсылаю рукописи обратно с отказом. Считаю это непростительным, но уверен, что каждый должен черпать воду из своего колодца.

Однако я не мог не прочесть семидесяти страниц, написанных этим парнем. Одной из причин, как я уже говорил, стал его невыносимо притягательный почерк — захотелось узнать, что пишет человек с потрясающим почерком. Кроме того, к рукописи прилагалось удивительно учтивое и искреннее письмо. «Чувствую себя крайне неловко, причиняя Вам неудобства, но не могу решить самостоятельно, как поступить со своим первым произведением. Я испытываю сложные чувства — между сюжетом, который я задумал описать, и готовым рассказом пролегла громадная пропасть. Мне совершенно непонятно, что это означает для писателя. Даже краткий отзыв с Вашей стороны доставит мне величайшую радость», — говорилось в письме. Почтовая бумага и конверт подобраны со вкусом. Ни одной ошибки. В общем, я прочел его рассказ.

Действие разворачивалось на сингапурском побережье. Главный герой, двадцатипятилетний холостой клерк, берет отпуск и отправляется с любимой девушкой в Сингапур. На побережье они находят крабовый ресторанчик. Заведение рассчитано на местных жителей, и цены в нем смехотворные. Парочка обожает крабы, поэтому каждый вечер они пьют здесь сингапурское пиво и объедаются крабами — в Сингапуре десятки видов крабов и около сотни крабовых блюд.

Как-то вечером, вернувшись после ресторана в гостиничный номер, он чувствует ужасное недомогание, в туалете его рвет белым крабовым мясом. Он разглядывает плавающие в унитазе ошметки, внезапно ему кажется, что они едва заметно шевелятся. Сначала он принимает это за галлюцинацию. Но мясо действительно двигается. Морщится и судорожно вздрагивает. Это оказываются белые черви. Поверхность крабового мяса усеяна десятками крошечных белых червей одного с ним цвета.

Его снова рвет. Он блюет, пока желудок не сжимается в кулачок, блюет до последней капли желудочного сока цвета молодой зелени. Но и этого ему кажется недостаточно — он жадно пьет жидкость для полоскания рта и снова блюет. Он решает не говорить подруге о червях. Просто спрашивает, не тошнит ли ее. Она отвечает, что не тошнит, и предполагает, что он, вероятно, просто перебрал пива. Он соглашается, что наверняка так оно и есть. Между тем сегодня за ужином они ели с одной тарелки.

Ночью, рассматривая в лунном свете тело спящей женщины, он думает о мириадах крошечных червей, копошащихся в ее внутренностях.

Вот такой рассказ.

Интересный сюжет, внятный текст. Для первой попытки совсем неплохо. Да еще прекрасный почерк. Между тем литературное очарование рассказа заметно уступало очарованию его иероглифов. Несмотря на то что текст был достаточно грамотно выстроен, он был начисто лишен литературного ритма и казался монотонным и однообразным.

Конечно, не мне судить о чужих литературных приемах, но даже я понимал, что его недостатки — фатального свойства. В том смысле, что поправить их невозможно. Будь в его рассказе хоть один удачный кусок, через него можно было бы (в принципе) вытянуть все произведение. Но такого куска не было. Весь он был ровным и плоским и главное — совершенно не трогал. Но разве мог я откровенно сказать об этом постороннему человеку? Я написал короткое письмо следующего содержания: «Ваш рассказ весьма интересен. Думаю, избавив его от излишней описательности и отшлифовав тщательным образом, Вы вполне можете претендовать на приз за лучший дебют в каком-нибудь издании. Боюсь, моих способностей будет недостаточно для более подробной рецензии» — и отправил ему вместе с рукописью.

Через неделю он позвонил и, извинившись за беспокойство, попросил о встрече. Ему двадцать пять лет, он работает в банке, и в ресторане рядом с их офисом подают прекрасного угря. В знак признательности за полученный отзыв он хотел бы сделать самую малость: пригласить меня в ресторан. Что ж, коли сел в лодку… Угорь показался мне весьма неожиданной благодарностью за чтение рукописи, и я решил пойти.

По почерку и рассказу я представлял тощего юношу, но при встрече он оказался довольно упитанным. Не тучный, скорее немного полноватый. Пухлые щеки, широкое лицо, легкие волосы посередине распадаются на пробор, круглые очки в тонкой оправе. Аккуратный, воспитанный, хорошо и со вкусом одетый — в этой части мои ожидания оправдались.

После взаимного приветствия мы устроились в небольшом кабинете лицом друг к другу и заказали угря с пивом. За обедом мы почти не говорили о его рассказе. Я похвалил его почерк, чем, кажется, очень порадовал его. Он рассказывал о нюансах банковской работы. Слушать его было интересно. Во всяком случае, гораздо интереснее, чем читать его рассказ.

— Не будем больше о рассказе, — сказал он, словно оправдываясь, когда мы почувствовали себя немного свободнее. — Когда вы вернули рукопись, я прочел ее еще раз и понял, как она плоха. Наверное, если над ней поработать, она может стать немного лучше, но это все равно будет совершенно не то, что я хотел написать. В реальности все было совсем не так.

— В реальности?! — переспросил я удивленно.

— Конечно, ведь это случилось на самом деле, — ответил он с самым естественным видом, — я и не смог бы написать о том, чего не было. Пишу только о реальных событиях. Вся эта история от начала и до конца случилась на самом деле. Но когда я перечитал написанное, оно не вызвало у меня ощущения реальности — вот в чем проблема. Я лишь неопределенно кивнул.

— Уж лучше мне оставаться банковским клерком, — засмеялся он.

— Но какая уникальная история! Я и не думал, что она случилась на самом деле. Был уверен, что все это чистый вымысел, — произнес я.

Отложив палочки для еды, он внимательно взглянул на меня.

— Это трудно объяснить, но со мной постоянно происходят странные вещи, — сказал он, — не то чтобы совсем неожиданные, но всегда изобилующие удивительными деталями. Словно не совсем реальные. Вроде этой: меня рвет червями после крабов в сингапурском ресторане, а девушке хоть бы хны — спит себе спокойно. Странно? Странно. А с другой стороны, вроде ничего странного и нет, верно?

Я кивнул.

— У меня полно таких историй. Я потому и начал писать — сюжетов в избытке, пиши не хочу. Но вот что пришло мне в голову, когда я попробовал написать рассказ: литература — это другое. Если бы тот, кто имеет в запасе множество интересных сюжетов, мог написать множество интересных романов, исчезла бы граница между писателями и банкирами.

Я засмеялся.

— Все-таки хорошо, что мы встретились, — сказал он; — Благодаря вам я многое понял.

— Не стоит благодарности, лучше расскажи одну из своих странных историй, — ответил я.

Мои слова, похоже, удивили его. Одним глотком допив пиво и вытерев губы махровой салфеткой, он произнес:

— Рассказать обо мне?

— Ага. Но конечно, если ты хочешь оставить сюжет для своего романа… — начал я.

— Нет, хватит с меня романов, — замахал он руками, — расскажу, конечно — проблем нет. Я люблю поговорить. Просто стало неловко, что мы все обо мне да обо мне.

Я ответил, что люблю слушать чужие истории, так что волноваться ему не о чем.

Так он начал свой рассказ о бейсбольном поле:

— Прямо за внешним полем раскинулось русло высохшей реки. На другом берегу посреди леса высились несколько домов. Район был удален от центра, вокруг — сплошные рисовые поля. Весной в небе кружили жаворонки. Между тем причина, по которой я там поселился, была не возвышенного, а весьма низменного характера. В то время я был без ума от одной девушки, а она, похоже, была ко мне равнодушна. Красивая, умная, по всему видно, что к ней так просто не подойти. Мы были однокурсниками и входили в один университетский клуб. Судя по некоторым признакам, у нее был постоянный парень, но наверняка я этого не знал. Остальные ребята в клубе тоже были не в курсе ее личной жизни. Я решил хорошенько все разведать — думал, соберу информацию и, глядишь, подберу к ней ключик, ну а если нет, то хотя бы удовлетворю любопытство.

Уповая на то, что в списке членов клуба указан правильный адрес, я сел в электричку на линии Тюо, доехал до дальней станции, затем пересел на автобус. Наконец я отыскал ее дом. Вполне симпатичное блочное трехэтажное строение. Балконы выходили на юг, в сторону высохшего русла, и с них наверняка открывался прекрасный вид. На противоположной стороне реки раскинулось большое бейсбольное поле — видно было, как по нему снуют люди, слышались их возгласы и удары биты по мячу. За бейсбольным полем высились дома. Высчитав, что ее квартира крайняя слева на третьем этаже, я удалился от дома, переправился через мостик и оказался на другом берегу реки. Переправа заняла довольно много времени, поскольку единственный мост находился далеко в низовье. По другому берегу я вернулся к верховью реки и, снова оказавшись напротив нужного дома, внимательно рассмотрел балкон ее квартиры. На балконе выстроились цветочные горшки, в углу видна была стиральная машина. Окно прикрывала тюлевая занавеска. Вдоль ограждения внешнего круга я прошел от левого игрока до третьей базы и возле нее, в самом подходящем месте, обнаружил обветшалую высотку.

Разыскал коменданта, спросил, нет ли свободной квартиры на втором этаже. К счастью, дело было в начале марта [16], и несколько квартир пустовали. Я обошел их все, выбрал ту, что полностью отвечала моей цели, и решил там поселиться. Конечно, из нее были прекрасно видны окна ее квартиры. Мне потребовалась неделя, чтобы собрать вещи и переехать в новое жилище. За квартиру в ветхом здании с окнами на северо-восток просили удивительно мало. Во время первой же поездки к родителям (я родом из Одавары и на выходные всегда отправлялся домой) попросил у отца фотоаппарат с широкоугольным объективом. Установил его на штатив у окна, навел на окна ее квартиры. Изначально я не собирался подглядывать. Просто ради интереса заглянул в объектив и увидел комнату в мельчайших деталях, как на ладони. Я даже мог прочесть заголовки на корешках стоящих на полке книг.

Он перевел дух, затушил в пепельнице окурок.

— Ну что? Рассказывать дальше?

— Конечно, — ответил я.

— Начался новый учебный год, и я вернулся после каникул в новое жилище. Теперь я сколько угодно мог наблюдать за ее жизнью. Поскольку окна ее квартиры выходили на высохшее речное русло, за которым раскинулось бейсбольное поле, она наверняка не думала, что за ней могут подглядывать, тем более что жила на третьем этаже. Все получилось точно, как я задумал. По вечерам она задергивала тюль, но, если в комнате горел свет, толку от этого не было никакого. Я мог вдоволь насмотреться и на ее жизнь, и на ее тело.

— Ты делал снимки?

— Нет, — ответил он, — не делал. Мне казалось, что стоит мне начать фотографировать, и я моментально вываляюсь в грязи. Хотя и простое подглядывание, наверное, довольно грязное дело, но мне казалось, что есть определенная грань, которую я не перешел. Именно поэтому я не фотографировал. Просто наблюдал, и все. Между тем отслеживать каждый фрагмент девичьей жизни довольно странное занятие. Поскольку у меня не было ни сестер, ни постоянной подруги, я совершенно не представлял себе, чем живут девушки. Многое удивляло, если не сказать шокировало. Не стану вдаваться в детали, но в целом ощущение было довольно странное. Понимаете меня?

Я ответил, что, наверное, понимаю.

— Возможно, к этому постепенно привыкаешь, если живешь бок о бок. Но когда эта реальность внезапно врывается в объектив, выглядит она гротескно. Понимаю, что в мире найдется немало поклонников такого рода гротеска, но я не из их числа. Меня при виде этого охватывало мучительное чувство, становилось трудно дышать. В общем, после недели подглядывания я решил это прекратить. Снял с фотоаппарата объектив и вместе со штативом убрал в шкаф. Устроился у окна и стал смотреть на окна ее квартиры. Чуть выше ограждения внешнего поля, примерно посередине между правым и центральным игроками, горел ее огонек. Глядя на него, я смог проникнуться добрыми чувствами к повседневной жизни людей. Пусть так. После недели наблюдений я понял, что у нее нет постоянного парня. Еще не поздно стереть кое-что из памяти и вернуться к прежнему состоянию. Завтра же назначить ей свидание, и, если все получится, мы станем встречаться. Однако на деле все оказалось не так просто — я уже не мог не подглядывать за ней. Завидев бледный огонек в квартире по ту сторону бейсбольного поля, я ощущал все нарастающую жажду приблизить его и препарировать на фрагменты. Как язык постепенно наливается во рту, пока не наступает удушье, так и моя жажда — я не в силах был с ней совладать. Даже не знаю, как сказать… это было такое сексуальное и в то же время антисексуальное ощущение. Агрессия внутри меня, словно жидкость, сочилась наружу сквозь поры. Думаю, никому не под силу с этим справиться. Я и не подозревал, что во мне таится такая агрессия.

Итак, я снова достал из шкафа объектив со штативом и, установив на прежнем месте, продолжил наблюдение за ее квартирой. Не делать этого я не мог. Следить за ее жизнью словно стало одной из функций моего организма. Как подслеповатый человек, боящийся снять очки, или киношный убийца, который не в состоянии расстаться с оружием, я не мог существовать вне пространства ее жизни, ограниченного видоискателем.

Постепенно я начал терять интерес ко всему вокруг. Почти не появлялся в университете и в клубе. Теннис, мотоцикл, музыка — все, что раньше занимало меня, теперь становилось все более безразличным, я практически перестал видеться с друзьями. Клуб я не посещал из-за того, что встречи с ней становились для меня все тягостнее. К тому же я боялся, что однажды она при всех ткнет в меня пальцем и скажет, что все знает. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что в действительности это невозможно: если бы она заметила мои действия, прежде всего занавесила бы окно плотной шторой. Тем не менее я все чаще видел кошмарный сон: мой аморальный поступок (а это был именно аморальный поступок) раскрыт, и я, презренный всеми, изгнан из общества. Я не раз просыпался в поту от этого видения. В итоге почти забросил университет.

Я совершенно перестал следить за собой. По натуре очень аккуратный, я изменился, подолгу носил одни и те же вещи, пока они не превращались в тряпку. Я практически не брился, не заглядывал в парикмахерскую. В квартире воняло, как в сточной канаве. Словно сугробы, повсюду высились груды пивных банок, пустых упаковок от лапши быстрого приготовления, затушенных как попало окурков, и посреди всего этого я продолжал вести слежку. Так прошло три месяца, наступили летние каникулы. Едва дождавшись каникул, она уехала к родителям на Хоккайдо. Я неотступно следил в объектив, как она укладывает в чемодан книги, тетради, одежду. Вот она выдернула из розетки шнур холодильника, перекрыла газ, проверила, закрыты ли окна, сделала несколько телефонных звонков и покинула квартиру. С ее уходом мир опустел. С ее уходом не осталось ничего. Она унесла с собой все, в чем нуждался этот мир. Я опустел. Ни разу в жизни я не чувствовал такой пустоты. Мне казалось, что кто-то сгреб в охапку несколько торчащих из моего сердца проводов, дернул их что есть мочи и вырвал с корнем. Меня подташнивало, я ни о чем не мог думать. Каждое мгновение я ощущал одиночество, каждое мгновение чувствовал, как меня уносит печаль.

Вместе с тем в глубине души я успокоился. Наконец-то я освободился. Благодаря ее исчезновению смог самостоятельно выбраться из ужасной трясины. Еще несколько дней после ее отъезда я пребывал в полном смятении, раздираемый жаждой снова и снова наблюдать за ее увеличенной жизнью, с одной стороны, и чувством освобождения — с другой. По прошествии этих нескольких дней я немного пришел в себя. Помылся, сходил в парикмахерскую, убрал квартиру, постирал. Я постепенно возвращался к себе. Увидев, насколько просто далось мне это возвращение, я даже перестал себе доверять: где я настоящий?!

Я засмеялся и сцепил руки на коленях.

— Все лето я занимался. Из-за длительных прогулов моя судьба висела на волоске. Компенсировать прогулы можно было, только получив высокую оценку на экзамене за первый семестр после каникул. Я готовился к экзамену у родителей, практически не выходил из дома. За делами я постепенно забыл о ней. На исходе летних каникул я обнаружил, что уже не так сильно влюблен в нее, как раньше.

Это трудно объяснить, но я пришел к мысли, что подглядывание ведет к расщеплению. Вернее, к нему ведет увеличение. Дело в том, что девушка в моем объективе распалась на две составляющие — ее тело и ее поведение. В обычной жизни тело движется, а значит, тем или иным образом ведет себя, верно? Но в увеличенном мире все иначе: ее тело — это ее тело, ее поведение — это ее поведение. Когда наблюдаешь, кажется, будто тело существует само по себе, а поведение приходит извне. Тогда начинаешь задумываться — чем она является на самом деле? Поведением или телом? Связь между этими понятиями полностью утеряна. Иначе говоря, фрагментированный взгляд на тело и поведение лишает человеческое существо всякой привлекательности.

Здесь он прервал рассказ и заказал еще пива. Налил нам обоим. Сделал пару глотков и помолчал, задумавшись. Сцепив руки, я ждал продолжения.

— В сентябре я неожиданно столкнулся с ней в университетской библиотеке. Она сильно загорела и выглядела полной энергии. Она первая со мной заговорила. Я не знал, как поступить. На меня потоком хлынули разрозненные фрагменты — грудь, волосы на лобке, ежевечерняя гимнастика, одежда в гардеробе. Ощущение было такое, словно меня швырнули в дорожную грязь и втаптывают в нее лицом. Подмышки взмокли от пота. Отвратительное чувство. Я прекрасно понимал, что несправедлив, но ничего не мог с собой поделать.

— Давно не виделись, — сказала она, — мы беспокоились. Ты куда-то пропал.

— Приболел немного, — ответил я. — Теперь все в порядке.

— Да, ты, кажется, похудел, — кивнула она, и я рефлекторно дотронулся до своих щек.

Я действительно стал весить килограмма на три или четыре меньше обычного.

Мы еще немного поболтали ни о чем. Все это время я думал о родинке у нее на правом боку и об утягивающем живот и ягодицы корсете, который она носит под облегающей одеждой. Она спросила, обедал ли я. Я еще не успел перекусить, но ответил, что уже пообедал. Аппетита все равно не было.

— Может, тогда хоть чаю выпьем? — предложила она.

Но я, взглянув на часы, ответил, что, к сожалению, должен встретиться с другом, переписать лекции. На этом мы и расстались. С меня градом лил пот. Одежда была мокрой, хоть выжимай. Пот был липким и отвратительно вонял. Пришлось принять душ в спортзале и переодеться в купленное в университетском киоске белье. Сразу после того случая я ушел из клуба, и больше мы с ней практически не виделись.

Он закурил новую сигарету и с видимым удовольствием выпустил струю дыма.

— Ты еще долго жил в той квартире? — спросил я.

— Да, я остался там до конца года. Но уже не подглядывал. Объектив вернул отцу. Жажда прошла, демоны оставили меня в покое. Изредка ночью я садился у окна и бессмысленно глядел на маленький огонек в квартире на той стороне бейсбольного поля. Славная вещь огонек. Я думаю об этом всякий раз, глядя на ночную землю из иллюминатора самолета. Думаю о том, какие они красивые и теплые, эти маленькие огоньки. — Он с улыбкой поднял на меня глаза: — До сих пор помню, какой липкий и вонючий пот лил с меня во время последнего разговора с ней. Чего-чего, но еще раз вот так облиться потом мне точно не хотелось бы. Если, конечно, это возможно, — сказал он.

Охотничий нож

Словно плоские острова в море, недалеко от берега плавали на одной прямой два огромных буя. От кромки берега до каждого из буев было пятьдесят гребков кролем, а между буями — тридцать. Для плавания самая подходящая дистанция.

Буи величественно возвышались над водой, словно айсберги-близнецы, каждый размером с комнату в шесть татами [17]. В воде, почти неестественно прозрачной, отчетливо просматривались соединявшая буи цепь и, в самом низу, бетонные грузила. Глубина здесь была метров пять или шесть. Приличных волн не было, и буи почти не качались, оставаясь такими же неподвижными, как если бы были прибиты ко дну гигантскими гвоздями. По бокам у них были лесенки, а сверху их покрывала зеленая искусственная трава.

Если смотреть с буя на побережье, взгляду открываются белые длинные песчаные пляжи, красные вышки спасателей, зеленые листья пальм. Красиво, но уж очень напоминает открытку. Между тем пейзаж совершенно реален, так что жаловаться не на что. Если проследить взглядом еще правее, до того места, где пляж обрывается и торчат черные угловатые скалы, можно увидеть наш отель. Белые двухэтажные домики с зелеными, чуть темнее пальмовых листьев, крышами. Конец июня, сезон еще не начался, и человеческие фигуры на берегу можно пересчитать по пальцам.

Над буями пролегал воздушный коридор для военных вертолетов, летящих на американские базы. Направляясь со стороны моря, они пролетали точно между буями, миновали пальмы и скрывались в глубине острова. Они летали так низко, что, присмотревшись, можно было разглядеть лица пилотов. Вертолеты были тяжелые, солидного оливково-зеленого цвета, впереди у них, словно усики у насекомых, торчали радиолокационные антенны. Не считая военных вертолетов, побережье было тихим и мирным, клонило в сон.

Наш номер был на первом этаже двухэтажного коттеджа, с видом на побережье. Под окном пышно цвел красный цветок, похожий на азалию, напротив росла пальма. На ровно подстриженном газоне вытянули шеи похожие на веера оросители, целый день они с сонным постукиванием распрыскивали воду. Рамы на окнах были выгоревшего зеленого цвета, а жалюзи белые с едва заметной зеленью. Две репродукции Гогена на стене изображали Таити.

В каждом коттедже было по четыре номера — два на первом этаже, два на втором. В соседнем номере остановились двое — мать и сын. Кажется, они приехали задолго до нас. Когда в день приезда мы оформлялись у стойки администратора, получали ключи, носили багаж, тихая парочка уже сидела на низких диванах в холле, друг против друга, с газетами в руках. Мать и сын с таким вниманием просматривали каждый свою газету, словно старательно выдерживали положенное время. Матери можно было дать около шестидесяти, а сын был, вероятно, нашим ровесником — лет двадцать восемь или двадцать девять. У обоих тонкие лица, высокие лбы, плотно сжатые губы. Я впервые видел, чтобы мать и сын были настолько похожи. Мать на редкость высокая для своего поколения, с ровной прямой спиной и быстрыми движениями. Они напоминали ладно сшитые английские костюмы.

Сын, судя по фигуре, был высоким в мать, но точно видеть я не мог — он все время сидел в инвалидной коляске и ни разу с нее не привстал. Сзади коляску всегда толкала мать.

По вечерам в номере он пересаживался с коляски на диван, ужинал в комнате, потом читал книги или проводил время за каким-нибудь другим занятием.

Несмотря на то что в комнате был кондиционер, мать с сыном не включали его, постоянно держа входную дверь открытой и впуская прохладный морской ветерок. Вероятно, кондиционированный воздух был вреден для них. Поскольку путь в наш номер лежал мимо их двери, мы невольно бросали взгляд в их сторону. Их дверь прикрывало бамбуковое жалюзи, но силуэты за ним невольно бросались в глаза. Они неизменно сидели друг против друга на диванах с книгами, газетами, журналами или чем-нибудь в этом роде.

Они были удивительно тихими. В их номере всегда стояла музейная тишина, не слышно было даже звука работающего телевизора. Казалось, при желании можно услышать, как работает холодильник. Лишь дважды в их комнате играло радио — передавали концерт. В первый раз звучала камерная музыка Моцарта с участием кларнета, во второй — незнакомая оркестровая мелодия. Возможно, Рихард Штраус или кто-то похожий, точно не скажу. Не считая этих двух раз, там стояла полная тишина. Казалось, в комнате обитает пожилая пара, а не мать с сыном.

Мы часто сталкивались с ними в столовой, в холле, в коридорах и на садовых дорожках. Да и как не встретиться в небольшом уютном отеле в межсезонье? При встрече мы приветствовали друг друга легким поклоном. Поклоны у матери и у сына немного разнились — сын едва заметно кивал подбородком и глазами, у матери поклон был довольно внушительным. Но ощущение было одинаковым: просто поклон, за которым ничего не последует.

Даже сидя за соседними столами в ресторане отеля, мы ни разу не перекинулись с ними и словом. Мы говорили между собой, они между собой. Мы обсуждали, заводить ли нам ребенка, говорили о переезде, долгах, будущей карьере. Это было наше последнее лето накануне тридцатилетия. О чем говорили мать с сыном, я не знаю. В основном они молчали, а когда заговаривали, то голоса их были такими тихими, что, казалось, они читают по губам — я не мог расслышать, о чем их разговор.

Ели они очень аккуратно, словно имели дело с хрупкими предметами — не было слышно даже стука столовых приборов. Иногда они напоминали мне призраки — обернись, и исчезнут.

Каждое утро после завтрака, захватив сумку-холодильник, мы отправлялись на пляж. Мазались маслом для загара и целый день валялись на пляжных ковриках. Я пил пиво и слушал на плеере кассеты Rolling Stone? или Марвина Гэя, жена перечитывала «Унесенных ветром». Солнце перемещалось в глубь острова, вертолет летел ему навстречу и исчезал за горизонтом.

Ежедневно в два часа дня мать с сыном на инвалидной коляске появлялись на пляже. Мать в скромном платье с короткими рукавами и сандалиях, сын в гавайке или тенниске и хлопковых слаксах. Мать в широкополой белой соломенной шляпе, сын без головного убора и в темно-зеленых рейбановских солнцезащитных очках. Они усаживались в тени пальмовых листьев и смотрели на море. Когда тень от листьев перемещалась, они двигались вслед за ней. Время от времени они что-то наливали в бумажные стаканчики из серебристого сосуда. Что это был за напиток, неизвестно. Иногда жевали какие-то крекеры.

Бывало, они уходили минут через тридцать, бывало, неподвижно сидели на берегу три часа кряду. Плавая, я иногда чувствовал на себе их взгляды. Поскольку буи отделяло от пальм приличное расстояние, я не мог рассмотреть, действительно ли они наблюдают за мной, или мне это только кажется, но, взбираясь на буй и глядя в сторону пальм, я склонялся к мысли, что они действительно смотрят в мою сторону. Их серебристый термос вспыхивал на солнце, как нож. Иногда, валяясь на буе и лениво глядя на них, я терял чувство расстояния. Казалось, стоит им протянуть руку, и они коснутся моего тела. И тогда я думал о том, что прохладная вода длиной в пятьдесят гребков не имеет никакого значения. Сам не знаю, почему мне так казалось.

Дни неспешно тянулись за днями, словно плывущие в небе облака. Ни один из них не был особенным, не выделялся в череде других. Солнце вставало, солнце садилось, вертолеты летали по небу, а я пил пиво и плавал.

После обеда за день до отъезда я искупался в последний раз. Жена прилегла отдохнуть, и я плавал один. Была суббота, и народу на пляже собралось больше обычного, но берег все равно пустовал. Несколько пар загорали на песке, у кромки воды резвились дети, кое-кто учился плавать у берега. Натянув между пальм веревку, парни, судя по виду американцы с военно-морской базы, играли в пляжный волейбол. Все как один загорелые, высокие, с короткими стрижками. У солдат во все времена одинаковые лица.

Кажется, буи пустовали. Солнце высоко, в небе ни облачка. Стрелка часов перевалила за два часа, но матери с сыном на коляске не было видно.

Зайдя в воду, я шагал лицом к морю, пока не зашел по грудь, затем поплыл кролем к левому бую. Плыл медленно, расслабив плечи, стараясь, чтобы вода приливала к телу. Торопиться было некуда. Правую руку вынуть из воды, вытянуть вперед, затем вынуть левую руку, вытянуть. Вытягивая левую руку, одновременно поднять из воды лицо, отправить в легкие свежую порцию воздуха. Брызги воды на солнце кажутся белыми. Везде вокруг сияние. Я плыл, как обычно, считая гребки. Досчитав до сорока, глянул перед собой — буй совсем близко. Ровно через десять гребков кончиками пальцев левой руки я коснулся боковой поверхности буя. Все как всегда. Немного поболтавшись в море и восстановив дыхание, я ухватился за лесенку и взобрался на буй.

Оказалось, что меня опередили — на буе лежала замечательно толстая американка со светлыми волосами. С берега показалось, что здесь никого нет — она лежала на дальнем краю, вот я и не заметил. А может, в тот момент она еще плыла, скрытая в тени буя. Теперь она лежала здесь в кричаще-красном крошечном бикини, похожем на предупреждающие флажки, что ставят в поле при разбрызгивании химикатов. На фоне ее округлости и полноты бикини казалось еще меньше. Похоже, она здесь совсем недавно — белая, как почтовая бумага.

Я взобрался на буй, с меня текла вода. Приподняв веки, она едва взглянула на меня и снова закрыла глаза. Усевшись на противоположный край, я опустил ноги в воду и стал смотреть на берег.

Матери с сыном под пальмами все еще не было. Ни под пальмами, ни в каком-либо другом месте. Их серебристую, без единого пятнышка коляску при всем желании нельзя было не заметить на берегу. Ее не упустишь из виду. До сих пор они всегда появлялись на берегу в два часа, и я, не найдя их взглядом, испытал странное ощущение — так бывает, когда не знаешь, куда деть пустые руки. Все-таки привычка удивительная вещь. Стоит лишиться крошечной детали, как тут же начинает казаться, будто весь мир бросил тебя на произвол судьбы.

А вдруг они уже покинули отель и вернулись куда-нибудь — куда угодно, куда-то, где существовали изначально? Хотя, когда совсем недавно мы встретились за обедом, не было похоже, что они готовятся к отъезду. Они долго и тщательно пережевывали «меню дня», потом сын пил чай со льдом, а мать ела пудинг. Вряд ли сразу после этого они бросились укладывать багаж.

Я тоже прилег и немного позагорал, слушая, как небольшие волны плещутся о буй. Белая морская птица ровно-ровно, словно чертила в небе по линейке, летела в сторону берега. Я чувствовал, как попавшая в ухо вода постепенно нагревается на солнце. Горячее полуденное солнце, словно из ведра, поливало землю и море мириадами иголок. Как только с тела испарялась вода, оно мгновенно покрывалось потом.

Я поднял лицо, не в силах больше терпеть жару — оказалось, женщина тоже приподнялась и, положив руки на колени, смотрит в небо. С нее, как и с меня, градом лил пот. Красное бикини полностью скрылось в недрах пухлого белого тела, вокруг него, словно бросившиеся на добычу насекомые, сгрудились шарики пота. Вокруг талии кольцами Сатурна свисал жир. Даже запястья и щиколотки готовы были в любое мгновение скрыться под слоем сала. На вид она была на несколько лет постарше меня. Вряд ли намного. Два, максимум три года.

Ее полнота не выглядела нездоровой. Приятные черты лица. Просто слишком много жира. Казалось, жир самым естественным образом прилип к ее телу, как металл притягивается к магниту. Начинаясь сразу за ушами, он плавно стекал по плечам и рукам. Ни дать ни взять — надувной человек с рекламы шин «Michelin». Ее полнота производила впечатление некой фатальности и предопределенности, как и любое расстройство.

— Жуткая жара, не правда ли? — обратилась она ко мне по-английски с противоположного края буя.

Как у большинства полных женщин, голос ее был высоким и приторным. Не знаю почему, но я почти не встречал полных женщин с низкими голосами.

— Ужасная жара, — подтвердил я.

— Вы не знаете, который сейчас час? — спросила она.

Я бессмысленно взглянул на берег и ответил:

— Наверное, два тридцать или около того.

— Хм, — отреагировала она довольно вяло.

Затем, словно шпателем, смахнула пальцем пот с переносицы и с пухлых щек. По-моему, ее совершенно не волновало, который сейчас час. Лишь бы что-то спросить. А время — это та независимая категория, с которой можно вот так независимо обращаться.

Я всей душой желал поскорее броситься в прохладную воду и плыть к другому бую, но не хотел, чтобы она подумала, будто я избегаю разговора, так что заплыв пришлось отложить. Сидя на буе, я ждал, пока она заговорит. Я не шевелился, глаза щипало от пота. Солнце жарило с такой силой, что кожа натянулась и местами, казалось, готова была лопнуть.

— Здесь всегда так жарко? — спросила она меня.

— Да, постоянно. Сегодня совсем безоблачно, поэтому даже чуть жарче обычного, — ответил я.

— Вы давно здесь? Вы такой черный!

— Дней девять, кажется.

— Вы и правда отлично загорели, — произнесла она с восхищением, — а я только вчера вечером приехала. Как раз гроза собиралась, было прохладно, я и не думала, что будет такая жара.

— Не стоит сразу сильно загорать — потом придется несладко. Надо иногда бывать в тени, — сказал я.

— Я живу в коттедже для семей военных, — проигнорировала она мое предупреждение, — меня пригласил в гости старший брат, военно-морской офицер. Хорошо служить на флоте. Никогда не останешься голодным, и условия хорошие. Когда я училась в школе, война во Вьетнаме была в самом разгаре, в то время стыдно было даже признаться, что в семье есть военный, — все в мире меняется.

Я неопределенно кивнул.

— Кстати, раз уж разговор зашел о военных моряках, то мой бывший супруг тоже служил на флоте, в военно-морской авиации, был пилотом реактивного самолета. Слыхали о «United Airline?»

— Да.

— Он демобилизовался из военно-морского флота и пошел туда летчиком. Я в то время была стюардессой, вот мы и подружились, потом поженились, это было в тысяча девятьсот семьдесят… в каком же это было году? Короче, примерно шесть лет назад. Обыкновенная история.

— Вот как?

— Ага. У бортпроводниц график работы беспорядочный, вот и сходимся с коллегами. К тому же нервы в нашей работе нужны немного другие, чем у обычных людей. Так что, когда я вышла замуж и ушла с работы, он нашел себе другую стюардессу. Такое тоже часто случается. Бегают от стюардессы к стюардессе.

— А сейчас вы где живете? — сменил я тему разговора.

— В Лос-Анджелесе, — ответила она. — Вы бывали в Лос-Анджелесе?

— No — нет, — сказал я.

— Я родилась в Лос-Анджелесе. Потом отца перевели в Солт-Лейк-Сити. Вы бывали в Солт-Лейк-Сити?

— No — нет, — сказал я.

— И не стоит. Закончила школу, поступила в университет во Флориде, закончила университет, уехала в Нью-Йорк, вышла замуж — переехала в Сан-Франциско, развелась — уехала обратно в Лос-Анджелес. В итоге вернулась к тому, с чего начала, — покачала она головой.

Странно, я никогда еще не видел таких толстых стюардесс. Видел стюардесс с телами хороших борцов, стюардесс с толстыми руками и усиками, но жирная стюардесса — это совсем другое. Хотя, возможно, «United Airline» на это плевать. А может, в то время она была гораздо стройнее. Я представил ее стройной — она была бы довольно привлекательной женщиной. Наверно, выйдя замуж и спустившись на землю, она резко, словно воздушный шар, начала увеличиваться в размерах. Ее белые руки и ноги тяжело раздувались, словно гиперболические образы в примитивизме.

На минуту я задумался, каково быть таким полным. Но из-за жары думать было практически невозможно. Не всякий климат на земном шаре пригоден для раздумий.

— Вы где остановились? — спросила она у меня.

Я объяснил, указав на наш отель.

— Один приехали?

— Нет, — покачал я головой, — с женой.

Она с улыбкой склонила голову:

— Медовый месяц?

— Мы женаты шесть лет, — ответил я.

— Хм, — протянула она, — а выглядите моложе.

Почему-то я почувствовал неловкость и, сменив позу, снова взглянул на пляж. Красная стойка спасателя по-прежнему пустовала. Народу купается мало, и молодой парень-спасатель скучает и постоянно куда-то исчезает. Когда он уходит, на его месте появляется табличка: «Спасатель отсутствует. Плавайте под личную ответственность». Спасателем тут — дочерна загорелый молчаливый парень. В первый день на пляже я спросил у него:

— Здесь есть акулы?

Некоторое время он молча смотрел на меня, затем развел руки в стороны сантиметров на восемьдесят, что, видимо, означало: «Если и есть, то только вот такие».

Я успокоился и плавал в одиночестве.

Матери с сыном на коляске все еще не было видно. На их обычной скамейке читал газету старик в белой рубашке с короткими рукавами. Американцы все еще играли в волейбол. У кромки воды дети строили замки из песка и обливали друг друга. Волны в том месте мелко пенились и разбивались.

Наконец со стороны моря показались два оливково-зеленых вертолета. Словно гонцы с важной вестью в греческих трагедиях, они с торжественным рычанием пролетели у нас над головами и скрылись в глубине острова. Мы молча проводили взглядами громадные машины.

— Наверное, с неба мы кажемся им очень счастливыми, — промолвила она, — мирные, счастливые, беззаботные… Такие… как в семейном альбоме, вам не кажется?

— Пожалуй, — ответил я.

Улучив момент, я простился с ней и, прыгнув в море, доплыл до берега. Пока плыл, думал только о пиве, ожидавшем меня в переносном холодильнике. Когда по пути я остановился и оглянулся на буй, она помахала мне рукой. Я тоже приподнял руку. Издали она напоминала дельфина. Казалось, вот-вот вырастут жабры и она вернется в морскую пучину.

В комнате я немного вздремнул, в шесть часов, как обычно, поужинал в ресторане, матери с сыном все не было. Вернувшись из столовой, я обнаружил, что дверь их номера вопреки обыкновению плотно закрыта. Сквозь маленькое непрозрачное дверное окошко из комнаты пробивался свет, но я не мог с уверенностью утверждать, что там все еще живут мать с сыном.

— Они что, уже уехали? — спросил я у жены.

— Даже не знаю. Я не заметила, — ответила она безо всякого интереса, сворачивая платья и укладывая их в чемодан. — Что-то случилось?

— Да нет, в общем-то. Просто немного странно, что они не появились сегодня на берегу.

— Наверное, уехали. Они ведь, кажется, здесь давно.

— Да, — ответил я.

— Все рано или поздно разъезжаются. Такая жизнь не будет длиться бесконечно.

— Это верно, — сказал я.

Она закрыла крышку чемодана и поставила его к двери. Чемодан был похож на чью-то тихо сгорбившуюся тень. Вот и наш отпуск подошел к концу.

Проснувшись, я взглянул на дорожный будильник. Зеленые люминесцентные стрелки показывали 1.20. Меня разбудило необычайно сильное сердцебиение. Словно кто-то тряс мое тело. Взглянув в область сердца, я даже в темноте увидел, как мелко трясется грудная мышца. Такое со мной было впервые. Я всегда отличался здоровым сердцем, и пульс мой гораздо реже, чем у других. Я люблю спорт и никогда не болею. Так что о приступе не могло быть и речи.

Я опустился на прикроватный коврик, скрестил ноги, выпрямил спину, глубоко вдохнул, выдохнул. Расслабил плечи, напряг область пупка — специальная растяжка для расслабления мышц. Сделав упражнение несколько раз, я почувствовал, как сердцебиение понемногу ослабевает и наконец возвращается к обычному вялому волнообразному ритму, который незаметен, если только специально не вслушиваться.

«Перекупался, наверное, — подумал я, — да еще жара, усталость, вот организм и поволновался чуть-чуть».

Я облокотился на стену, вытянул ноги, медленно подвигал руками и ногами в разные стороны. Все в порядке. Сердечный ритм полностью восстановился.

Между тем, сидя на коврике в гостиничном номере, я не мог не задуматься о том, что молодость моя прошла и я вступил в фазу физиологического отлива. Да, я все еще молод, но это уже не та ничем не омраченная молодость. Буквально несколько недель назад мне сказал об этом дантист:

— Впредь зубы будут только стираться, шататься и выпадать. Помните, все, что вы можете сделать, это лишь немного замедлить процесс. Предотвратить его вы не в силах. Только замедлить!

В белом лунном свете жена крепко спала. Я снял промокшую от пота пижаму, переоделся в свежие шорты и футболку. Затем, захватив со стола карманную бутылочку «Wild Turkey», тихо, чтобы не разбудить жену, открыл дверь и вышел на улицу.

Ночной воздух был свеж, а от земли, словно дымка, поднимался запах прелых листьев. Казалось, я стою на дне огромной пещеры. Лунный свет окрасил лепестки, листья и газон в совершенно иные, чем днем, цвета. Будто смотришь на мир через фильтр — что-то сияет ярче, чем в действительности, а что-то тонет в сером, утратившем жизненную энергию свете.

Спать не хотелось. Словно и не было сна, мое сознание стало звонким, как остывшая керамика. Я бесцельно обошел коттедж. Вокруг стояла полная тишина, никаких звуков, только шум волн. Да и их толком не слышно, если не вслушиваться. Я остановился, достал из кармана виски и отхлебнул.

Обогнув коттедж, пересек газон, в лунном свете напоминавший круглый заледенелый пруд. Прошел вдоль кустов, доходящих мне до пояса, поднялся по ступеням и вышел к открытому бару в тропическом стиле. Обычно по вечерам я выпивал здесь по две водки с тоником, но сейчас он, конечно, уже закрыт. На стилизованной под беседку стойке спущена ставня, только в саду в беспорядке стоит дюжина круглых столов. Аккуратно свернутые зонты над столами напоминают сложивших крылья гигантских ночных птиц.

Парень на инвалидной коляске одиноко смотрел на море, облокотившись на один из столов. Металлические детали коляски, напитавшись лунным светом, сверкали ледяной белизной. Издали коляска казалась совершенным металлическим механизмом, призванным служить какой-то особой ночной цели. Спицы колес, словно зубы животного с высших ступеней эволюции, зловеще поблескивали в темноте.

Я впервые видел его в одиночестве. Для меня они с матерью представляли единое целое, и видеть его одного было непривычно. Уже то, что я стал этому свидетелем, показалось мне неучтивым. На нем были его обычная оранжевая гавайка и хлопковые брюки. Он неподвижно смотрел на море.

Я заколебался, не зная, как следует поступить. Наконец решился и, как мог медленно, направился в его сторону, стараясь держаться в поле его видимости, чтобы ненароком не напугать. Когда нас разделяло два или три метра, он повернулся ко мне и кивнул, как обычно.

— Добрый вечер, — произнес я тихо, приноравливаясь к ночной тишине.

— Добрый вечер, — так же тихо ответил он.

Я придвинул кресло и сел за соседний столик. Проследил его взгляд. Повсюду вдоль берега торчали низкие зубья скал, похожих на разломленный кекс, о них бились невысокие волны. Словно нежные рюши жабо, они наскакивали белым и тут же отступали. Форма рюш причудливо менялась, но их размер оставался неизменным, словно отмеренным по линейке. Волны были монотонны и тоскливы, как маятник часов.

— Вас не было сегодня на берегу, — через стол обратился я к нему.

Он скрестил руки на груди, повернулся ко мне.

— Да, — ответил он.

Некоторое время он молчал. Дыхание тихое, как во сне.

— Сегодня я целый день отдыхал в номере, — произнес он, — мама себя неважно чувствовала. Я имею в виду не физическое самочувствие, а психологическое. Она перенервничала.

С этими словами он несколько раз потер щеку подушечкой среднего пальца правой руки. Несмотря на позднее время, на его щеках совсем не было щетины, их кожа была гладкой как фарфор.

— Но теперь все в порядке. Мама крепко спит. Ей, чтобы встать на ноги, достаточно просто вздремнуть, не то что мне. Конечно, полностью она не поправится, но в принципе придет в норму. Утром проснется здоровой.

Секунд двадцать, или тридцать, или даже минуту он сидел молча. Я уже поставил на землю задранные было под столом ноги и только выжидал удобного момента, чтобы уйти. Что-то слишком часто я выжидаю удобные моменты для ухода. Наверное, всему виной мой характер. Но прежде чем я успел раскрыть рот, он снова заговорил.

— Вам это, наверно, не интересно? — спросил он. — Говорить о болезни со здоровым человеком — настоящая дерзость.

Я ответил, что это не так, что в мире не существует полностью здоровых, без единой червоточинки, людей. В ответ он еле заметно кивнул.

— Нервные заболевания у всех проявляются по-разному. Причина одна, результатов множество. Как при землетрясении — одна и та же энергия, достигая поверхности земли, принимает самые разные формы в зависимости от места выхода. В результате может возникнуть новый остров или исчезнуть старый.

Он зевнул и извинился.

Казалось, он вот-вот заснет, и я, видя его усталое лицо, посоветовал ему поскорее вернуться в комнату и лечь спать.

— Не обращайте внимания, пожалуйста, — ответил он, — может, я и выгляжу сонным, но спать совсем не хочу. Мне достаточно четырех часов сна в сутки, к тому же засыпаю я только под утро. В эти часы я обычно сижу здесь. Не обращайте внимания.

С этими словами он взял со стола пепельницу «Чинзано» и взглянул на нее, как на нечто крайне важное.

— В случае с мамой, у нее… как бы это сказать… перестают нормально двигаться губы или глаза. Довольно странный синдром. Но не стоит относиться к этому серьезнее, чем следует. Это в принципе не опасно. Просто симптом. Поспит, и все пройдет.

Я кивнул.

— И, прошу вас, не говорите маме о том, что я вам рассказал. Она не любит, когда обсуждают ее здоровье.

— Конечно, — ответил я, — к тому же утром мы уедем. Не думаю, что нам представится случай для беседы.

Достав из кармана платок и высморкавшись, он вернул платок на место и прикрыл глаза, словно обдумывая какую-то мысль. Некоторое время стояла тишина, как если бы он куда-то вышел и через некоторое время вернулся. Я представил, как его настроение движется вверх, потом вниз.

— Нам вас будет не хватать, — произнес он.

— К сожалению, пора на работу, — ответил я.

— Хорошо, когда есть, куда уезжать.

— Зависит от того, куда уезжаешь, — усмехнулся я. — А вы здесь давно?

— Две недели примерно. Точно не скажу, но где-то так.

Я спросил, как долго они еще собираются тут быть.

— Ну… — протянул он, едва заметно покачав головой, — может, месяц, может, два месяца, как получится. Я не знаю, в том смысле, что это не я решаю. Муж моей сестры — крупный акционер в этом отеле, и номер нам обходится совсем дешево. У отца компания по производству плитки, а муж сестры фактически унаследовал ее. Честно говоря, я его не очень люблю, но ведь родственников не выбирают. К тому же в силу своей антипатии я не могу оценить, действительно ли он настолько неприятен. Зачастую нездоровые люди бывают весьма ограниченными.

Он снова прикрыл глаза.

— Во всяком случае, плитки он производит много. Это дорогая плитка, ее кладут в холлах жилых домов. Еще у него куча акций разных компаний. Одним словом, делец. Мой отец тоже такой. Так что, мы — я имею в виду нашу семью — четко подразделяемся на здоровых людей и нездоровых, эффективных и неэффективных. Остальные стандарты постепенно отмирают. Здоровые люди производят плитку, умело управляют капиталом, уклоняются от налогов, кормят нездоровых людей. Довольно грамотная система с точки зрения функциональности. — Он со смехом вернул на стол пепельницу. — Они все решают. Живи месяц там, живи два месяца тут. А я, словно дождик, иду туда, иду сюда. Вернее, я и мама.

Он снова зевнул и взглянул на берег. Волны по-прежнему механически накатывали на скалы. Высоко над морем плавала белая луна. Желая узнать, который час, я кинул взгляд на запястье, но наручных часов там не оказалось. Я забыл их на ночном столике в номере.

— Семья — удивительная штука. Неважно, хорошо в ней идут дела или нет, — промолвил он, сузив глаза и глядя на море. — У вас ведь есть семья?

Я ответил, что вроде да, а вроде и нет. Не знаю, можно ли назвать семьей бездетных супругов. В том смысле, что это всего лишь договор на определенных условиях. Я так ему и сказал.

— Да, — согласился он, — семья в принципе невозможна без определенных условий. Иначе система не будет нормально функционировать. В этом смысле я представляю собой что-то вроде сигнального флажка. Можно сказать, вокруг моих неподвижных ног закручивается целая драма… Вы понимаете, что я имею в виду?

Я ответил, что, наверное, понимаю.

— Потеря к потере, прибыль к прибыли — такова моя теория этой системы. Дебюсси, описывая, как медленно у него идет сочинение оперы, говорил: «Я искал создаваемую ею пустоту». Можно сказать, что и моя работа заключается в «создании пустоты».

Он снова надолго погрузился в свое бессонное молчание. Чего-чего, а времени у него в избытке. Поскитавшись по дальним далям, его сознание снова вернулось назад, только на этот раз оно, похоже, приземлилось в другой точке, не совсем там, откуда отправилось.

Я достал из кармана виски и выставил на стол.

— Не хотите немного выпить? Стаканов, правда, нет, — предложил я.

— Нет, — он едва заметно улыбнулся, — я не пью. Почти не употребляю жидкость. Но вы не стесняйтесь, пейте. Я спокойно смотрю, как другие пьют.

Я отхлебнул из бутылочки. В желудке разлилось тепло, некоторое время я вслушивался в него, прикрыв глаза. Из-за соседнего столика он внимательно наблюдал за мной.

— Кстати, простите за странный вопрос, вы хорошо разбираетесь в ножах? — внезапно спросил он.

— В ножах?! — переспросил я удивленно.

— Да, в ножах. Ножи, которыми режут. Охотничьи ножи.

Я ответил, что в охотничьих ножах не очень-то разбираюсь, но мне приходилось пользоваться довольно крупными туристическими и швейцарскими армейскими ножами. Но это, конечно, не означает, что я имею особые познания в этой области.

Услышав это, он, вращая руками колеса инвалидной коляски, подъехал к моему столику и устроился напротив.

— Я хотел бы показать вам нож. Он у меня уже два месяца, но я совершенно в этом не разбираюсь. Хотелось бы кому-то его показать. Узнать, какого хотя бы примерно уровня эта вещь. Если, конечно, вас не затруднит.

Я ответил, что меня не затруднит.

Он вытащил из кармана деревянный брусок и положил на стол. Великолепно изогнутый, светло-серый, он глухо стукнул о стол. Это был небольшой складной охотничий нож. Небольшой, но широкий и массивный, весьма примечательный экземпляр. В принципе, охотничьим ножом снимают даже шкуру с медведя.

— Не подумайте ничего такого, — произнес он, — я вовсе не собираюсь ранить им себя или кого-то другого. Просто однажды мне вдруг, ни с того ни с сего, захотелось иметь нож. Даже не знаю почему. Может, увидел по телевизору или прочел в книге, толком не помню. Важно, что я во что бы то ни стало захотел личный нож. Я попросил знакомого, и он купил мне вот этот в магазине спорттоваров. Конечно же, от мамы это секрет, никто, кроме того знакомого, не знает, что я хожу с ножом в кармане. Это только моя тайна.

Он взял со стола нож, подержал на ладони, словно прикидывая его внезапную тяжесть, и наконец через стол передал его мне. Нож оказался тяжелым. Пластина, которую я принял за деревянный брусок, крепилась на латунном основании, чтобы ладонь не скользила. Сам нож был почти полностью изготовлен из латуни и стали и в руке оказался гораздо тяжелее, чем на вид.

— Попробуйте вытащить лезвие, — сказал он.

Положив руку на верхнюю часть рукоятки, я нажал на углубление и поддел пальцем тяжелое лезвие. Лезвие глухо щелкнуло и прочно зафиксировалось. Общая его длина составляла, наверное, сантиметров восемь или девять. Взвесив на ладони нож теперь уже с открытым лезвием, я еще раз подивился его весу. Он был не просто тяжелым — странная тяжесть словно вдавливала его в ладонь. Я энергично покачал рукой вверх-вниз, вправо-влево — благодаря своему весу рукоятка почти не двигалась и точно следовала за движением руки. Изгиб рукоятки тоже был безукоризненным и прекрасно ложился в ладонь. Даже плотно сжав пальцы, я не почувствовал никакого дискомфорта, а когда ослабил хватку, рукоятка продолжала плотно сидеть в руке.

Форма лезвия была великолепна. Прекрасно заточенная толстая сталь впереди вздымалась красивой линией, а сзади была резко вырезана для упора. Был здесь и желобок для крови, как положено.

Я тщательно обследовал нож в лунном свете, несколько раз легко взмахнул им для пробы. Это был элитный нож, идеально сочетавший в себе красоту формы и удобство использования. Уверен, что резал он соответственно.

— Хороший нож, — произнес я. — Я не специалист, но он отлично лежит в руке, лезвие добротное — прекрасная вещь. Если будете аккуратно смазывать, прослужит всю жизнь.

— А он не слишком маленький для охотничьего ножа?

— Нет, такого вполне достаточно. Большие ножи не удобны в деле.

Вжик — я сложил лезвие ножа, вернул ему. Он снова вытащил лезвие, ловко перевернул его в руке. Тяжелая рукоятка позволяла выполнить такой трюк. Затем прицелился, прикрыв один глаз и направив нож прямо в луну. Четко очерченные лунным светом, нож и инвалидная коляска напоминали белые кости, пронзившие нежное мясо.

— Не хотите порезать что-нибудь? — спросил он.

Я не стал отказываться, взял нож и несколько раз ткнул в ствол стоящей рядом пальмы, сняв по диагонали кору. Затем аккуратно разрубил надвое валявшуюся у бассейна дешевую пенопластовую доску. Нож резал прекрасно.

Я рубил все, что попадало под руку, и неожиданно вспомнил толстую белую женщину, виденную днем на буе. На мгновение мне показалось, будто ее белая пухлая плоть, словно разлетевшееся на клочки облако, парит в небе. Буй, море, небо и вертолет разом нахлынули на меня, я утратил ощущение расстояния. Стараясь не потерять равновесия, я тихо и медленно заставил лезвие скользнуть в рукоятку. Ночной воздух был мягким как масло. Моих движений ничто не стесняло. Ночь глубока, а время подобно мягкой сочной плоти.

— Иногда мне снится сон, — промолвил он. Казалось, его голос доносится со дна глубокой ямы. — Будто прямо из моей головы в мягкие мышцы памяти под углом входит нож. Мне не больно. Нож просто вонзается. Затем все постепенно исчезает, и в конце, словно останки, остается только нож. Вот такой сон.

Примечания

1

Речь идет о романе «Сердце — одинокий охотник» американской писательницы Карсон Смит Маккаллерс (1917—1967).

2

Внебродвейские подмостки — внешнее по отношению к Бродвею, не столь блестящее кольцо нью-йоркских театров, малобюджетная экспериментальная постановка, иногда любительская.

3

Последовательный образ — в психологии зрительное ощущение, остающееся сразу после прекращения действия раздражителя.

4

Антон Брукнер (1824—1896) — австрийский композитор, органист, педагог, автор 11 симфоний, включая две, не обозначенные номерами.

5

MG — автомобиль независимой британской компании «MG Rover Holdings Limited».

6

Эдо — исторический период (1603—1868) в Японии, время правления клана Токугава.

7

Нэдзу — часть района Бункёку в центральной части Токио.

8

Коулмен Хокинс (1904—1969) — выдающийся американский тенор-саксофонист.

9

Лайонел Хэмптон (1908—2002) — великий американский вибрафонист.

10

Пит Джолли Трио — основано в 1964 г. американским пианистом и аккордеонистом Питом Джолли (1932—2004).

11

Вик Дикенсон (1906—1984) — американский тромбонист.

12

Эррол Гарнер (1921—1977) — американский джазовый пианист, его знаменитый альбом «Концерт у моря» («Concert by the Sea», 1955) был продан более чем миллионным тиражом.

13

Имеются в виду профессиональные бейсбольные матчи, проводимые ночью.

14

Мобиль — подвижная абстрактная скульптура из листового железа и проволоки, как правило, подвесная.

15

Роппонги — один из самых оживленных развлекательных районов.

16

Финансовый год в Японии заканчивается 31 марта.

17

Площадь одного татами составляет 1,62 кв. м.

Content

Мураками Харуки Ничья на карусели

Харуки Мураками Ничья на карусели

Предисловие. Ничья на карусели

Ледерхозен

Мужчина в такси

У бассейна

Почившей принцессе

Рвота 1979

Укрытие от дождя

Бейсбольное поле

Охотничий нож

Примечания