Александр Шубин

Золотая осень.

СССР в 1975–1985 гг.

Отшумели шестидесятые,

семидесятые пролетели,

восьмидесятые проросли.

Л.Зорин

Покровские ворота

16 декабря 1975 года, обсуждая с помощниками текст отчетного доклада ЦК КПСС к XXV съезду, Л.И. Брежнев отвлекся от шлифовки официальных формул, и стал рассуждать об итогах политики за десятилетие, прошедшее со времени Хрущева: «Какая была обстановка? В Большом театре мы пригласили английского посла с женой; он нам рассказывал, как Хрущев говорил, что ничего не стоит попасть в Белый дом ракетой, о том, что ему птичка нашептала… Теперь же совершенно другое. 12–й год мы ведем одну линию. В принципе все правильно изложено, но надо быть всегда осторожным. Если бы мы продолжали линию с самого начала, то, наверное, и Аденауэр не удержался бы столько, и весь процесс до 1964 года был бы лучшим, чем он остался нам в наследство. Мне это больше всех чувствительнее.

С Кубой, Бирюзов говорил, у них там пальмы есть, я под пальмы ракеты поставлю. Но если бы вы видели, что делалось на даче в Огареве, когда Америка объявила блокаду!

Вы помните, какие усилия и способности ЦК и Политбюро приложили в 1964 году. Мы разъединенную партию соединили. В 1969 году казалось невозможным провести международное Совещание, а мы его провели. Одно дело, конечно, в столовой шутить, побасенки рассказывать, а другое дело — нанизать факты и события, саму жизнь. Она самотеком не идет»[1].

В отличие от хрущевской «непредсказуемости», динамичной рискованной игры начала 60–х, политика СССР стала солидной. Это «сплотило ряды» и партийной номенклатуры, и мирового коммунистического движения (Брежнев умолчал о сохраняющемся расколе с Китаем). Эта осторожность, умеренность и аккуратность сделала обстановку в мире безопасней, что не мешает и наступать на позиции империализма, шаг за шагом отвоевывая их. Брежневу было, чем гордиться. Но его личная звезда уже была на закате. В ноябре 1974 г. здоровье Генерального секретаря резко ухудшилось, и на место пышащего энергией лидера заступил дряхлеющий на глазах старец. Перед правящей кастой встал выбор: менять лидерство и стиль руководства или сохранить все, как есть, воспользоваться нынешними успехами, чтобы дать стране отдых от перемен и рывков. Солидный брежневский стиль уже принес множество положительных плодов. Синица в руках лучше журавля в небе. В 1975 г. выбор был сделан в пользу царствования «лежа на боку». 16 апреля на Пленуме ЦК из этого органа был выведен старый конкурент Брежнева А. Шелепин. Было объявлено, что в СССР построен «развитой социализм» (что предполагало возможность подождать с объявленным Хрущевым фронтальным строительством коммунизма). Наступила «золотая осень» советской цивилизации ХХ века.

Глава I

Глобальная игра

Так я сделал еще одно важное открытие: его родная планета вся–то величиной с дом!

А. де Сент–Экзюпери.

Маленький принц.

Триумф разрядки

Важнейшим обстоятельством, которое воздействовало на социальную систему СССР, было глобальное противоборство с США.

Несмотря на то, что внутренняя структура СССР была уникальной и тщательно оберегалась от воздействий извне, Советский Союз был теснейшим образом взаимосвязан с мировым развитием, встроен в систему международной торговли, оказывал мощное воздействие на развитие мира, являясь одной из двух сверхдержав, поддерживающих самим фактом своего существования геополитический баланс. Однако большая гибкость общественного устройства стран Запада позволила им в середине ХХ века набрать более высокие темпы общественного развития. СССР все быстрее отставал от своих конкурентов, но продолжал военно–техническое соревнование с ними. В 70–е гг. СССР еще мог поддерживать военно–технический паритет с НАТО. В конце 70–х гг. ситуация стала меняться в худшую для Советского Союза сторону.

Но в середине 70–х гг. советское руководство еще не ощущало серьезных внешнеполитических проблем. СССР фактически выиграл у США войну в Индокитае.

1 августа 1975 г. в Хельсинки 35 государств Запада и Востока подписали Заключительный акт по безопасности и сотрудничеству в Европе. Это было своего рода «мирное соглашение», как казалось, поставившее точку в «Холодной войне». Действительно, в борьбе «двух миров» наступила пауза, при чем положение СССР и его союзников было устойчиво, а страны Запада продолжал терзать энергетический кризис. Тогда, в середине 70–х гг., этот кризис пошел на пользу Западной цивилизации. «Несчастье помогло» — благодаря внедрению новых управленческих систем и технологий, которые мы сегодня связываем с началом информационной революции, странам Запада удалось преодолеть первый кризис «пределов роста» и двинуться дальше, постепенно обгоняя СССР. Аналогичную задачу в 80–е гг. не смогла решить Перестройка[2]. В Кремле этой ситуации не поняли, наслаждаясь покоем и могуществом «социалистического лагеря».

В середине 70–х гг. сложился примерный паритет стратегических ядерных сил между СССР и США. Каждая сторона утверждала, что противник несколько превосходит ее по тем или иным видам ядерного оружия и его носителей. Но в условиях, когда любой из противников мог уничтожить все живое на планете, состояние паритета стало фактом, не зависящим от незначительных колебаний в числе носителей и боеголовок. По данным министра обороны США К. Уайнбергера США имели в 1979 г. 20400 боеголовок всех типов, а СССР — 3400 (данные о советских вооружениях приблизительны, другие американские исследователи дают иные цифры, обычно меньшие). Но боеголовка боеголовке рознь. По данным маршала С. Ахромеева, первого заместителя начальника Генерального штаба Министерства обороны, в 1980 г. СССР имел 8000 стратегических зарядов, а США 9700[3].

После подписания в 1972 г. договора об ограничении стратегических вооружений (ОСВ–1) продолжались переговоры об их более жестких ограничениях. Однако в 1977–1978 гг. процесс переговоров постепенно затормозился. Демократическая администрация Д. Картера выступала за более решительные действия, чем согласованные на переговорах Брежнева и Форда во Владивостоке в 1974 г. Советская сторона предпочитала придерживаться эволюционного порядка переговоров и подозревала американцев в стремлении «переиграть» СССР или добиться пропагандистского успеха. В итоге новые мирные инициативы Картера только замедлили подготовку нового соглашения ОСВ–2. 25 февраля 1977 г. Брежнев писал Картеру: «продвижение вперед к высоким целям никак не ускорится, а, наоборот, затруднится, если будем подменять взвешенный, реалистический поход к определению дальнейших конкретных шагов выдвижением заведомо неприемлемых предложений»[4]. Торможение реальных переговоров усиливалось как конфликтами в Третьем мире, так и активизацией американской кампании в защиту диссидентов. Демократический пафос выступлений Картера против советской общественной системы постепенно усилился и во многом предвосхищал последующие выступления Р. Рейгана. Но в отличие от своего преемника, Картер был достаточно принципиален, чтобы мерить одной мерой и врагов, и друзей. Для республиканцев такая честность была непонятна: «Картер сделал права человека альфой и омегой своей внешней политики и пропагандировал их столь интенсивно применительно к американским союзникам, что его призыв к праведности то и дело угрожал внутреннему единству в этих странах»[5]. Похоже, Картер был последним принципиальным президентом США в ХХ столетии. То, что для него было идеалом, для последующих президентов Америки стало инструментом. Но и такой слегка наивный идеализм позволил сделать невиданный прежде прорыв в деле защиты прав человека, когда эта проблема заняла одно из ключевых мест в отношениях сверхдержав.

В самой администрации Картера не прекращалась борьба между «голубями» во главе с государственным секретарем Вэнсом и «ястребами» во главе с советником президента по национальной безопасности Бжезинским. Отчасти пикировка двух политиков способствовала успехам американской дипломатии и напоминала игру в «доброго и злого следователя»: пока Вэнс добивался уступок от СССР, Бжезинский настаивал на более решительных антисоветских шагах. Но отсутствие единого курса администрации в конечном итоге затормозили ход переговоров по ОСВ–2, и Картер не успел провести свое с Брежневым детище через конгресс.

Договор ОСВ–2, подписанный во время встречи Брежнева и Картера в Вене 18 июня 1979 г., закрепил сложившийся паритет стратегических вооружений. Договор стал последним крупным внешнеполитическим успехом не только администрации Картера, но и администрации Брежнева. Однако этот договор не был ратифицирован американским конгрессом, и администрация США до 1986 г. выполняла его условия «добровольно» (он был заключен до 1985 г.).

Договор ОСВ–2 ограничивал количество ядерных вооружений всех видов числом 2400. Были введены и некоторые другие ограничения, а также строгий механизм контроля. По мнению посла СССР в США А. Добрынина, «Договор отличался в лучшую сторону по сравнению с Владивостокскими договоренностями. Однако эти улучшения… были оплачены дорогой ценой — потеряно было драгоценное время…»[6]

Важным недостатком ОСВ–2 было отсутствие географического регулирования распределения ядерного оружия. Сохраняя общий баланс ядерных средств, сверхдержавы могли добиваться преимущества в важных для них регионах. Прежде всего это касалось Европы. Небывалая концентрация вооружений здесь была постоянным источником военной опасности.

Удаленность Европы от Америки делала ее соблазнительным театром военных действий для США. В 1978 г. НАТО планировало разместить здесь новый тип ядерного оружия — нейтронное, которое при прежней поражающей способности обладало меньшей разрушительной силой и загрязнением. «Чистое» оружие, как казалось в американских штабах, было удачным инструментом локальной ядерной войны в Европе. Нейтронное оружие повышало угрозу ракетно–ядерной конфронтации, рассматриваясь как «не совсем ядерное». Но идея массовых убийств при сохранении материальных ценностей вызвала возмущение европейской общественности, и от нейтронного оружия пришлось отказаться. 7 апреля 1978 г. Картер приказал приостановить нейтронный проект. Однако канцлер Германии Г. Шмидт считал, что защита Западной Европы от СССР недостаточна. Позиция руководства ФРГ совпадала с намерениями американских военных провести масштабную модернизацию и наращивание своих ядерных средств в Европе. Это стало одной из причин планирования ядерного довооружения в Западной Европе[7]. Другая причина крылась в действиях СССР.

Советский Союз также пытался модернизировать свои ядерные силы в Европе. Еще в середине 70–х гг. СССР продолжал настаивать на учете в переговорах по ОСВ преимуществ, которые имело НАТО в связи с размещением в Европе передовых средств ядерного базирования. Поскольку эта позиция наталкивалась на сопротивление, руководство СССР решило действовать самостоятельно. В 1975 г. Брежнев и Устинов, даже не проконсультировавшись с Андроповым и Громыко, приняли решение о замене устаревших ракет средней дальности в Европе и в 1976 г. провели это решение на Политбюро, как вспоминал Громыко, «без серьезного обсуждения»[8]. В 1976–1977 гг. СССР начал менять устаревшие ракеты РСД–4 и РСД–5 (СС–4 и СС–5) на новые РСД–20 (СС–20). «Делалось это у нас, как всегда, в глубокой тайне (хотя западная разведслужба, конечно, засекла появление новых советских ракет) и без объяснения, что эти ракеты ставились на замену, а не в дополнение к уже существующим ракетам старого поколения»[9], — пишет А. Добрынин. Это обеспокоило командование НАТО, так как новое более совершенное оружие могло эффективнее поражать цели в Европе. В НАТО стали обсуждать план компенсации возникающего советского перевеса новыми американскими ракетами («Першинг–II» и «Томагавк»).

Эта ситуация как нельзя лучше соответствовала планам НАТО провести общую модернизацию своего ядерного потенциала в Европе, который предстояло перевести с авиационных носителей на ракетные. Даже по мнению Киссинджера «СС–20 явились скорее предлогом для развертывания американских ракет, чем его причиной…»[10]

Решение о возможности ядерного довооружения НАТО было принято на его сессии 30–31 мая 1978 г. Европейские союзники США надеялись использовать переговоры по ОСВ для сбалансирования ситуации в регионе, но Картер счел, что это еще более затруднит достижение соглашения, и не допустил европейцев к переговорам. По мнению И. Ванден Берге «западногерманский канцлер Шмидт… был возмущен тем, что Картер не захотел размещать евроракеты в рамках переговоров об ОСВ–2… Шмидт не верил, что США были готовы обеспечить эффективную защиту Западной Европы. Теперь же, чтобы доказать постоянное американское участие в обороне Западной Европы, и в НАТО, и в Пентагоне стала рассматриваться возможность размещения нового американского ядерного оружия в Западной Европе»[11].

На пути ко Второй «Холодной войне».

В 1979 г. НАТО еще не принял окончательного решения о размещении новых ракет. По воспоминаниям Г. Корниенко «Запад подавал нам соответствующие сигналы: пусть СССР «раскроет карты», из которых было бы видно, что он не станет развертывать ракет СС–20 больше (в пересчете на боеголовки), чем было ракет СС–4 и СС–5, а еще лучше — ограничится несколько меньшим их числом с учетом более высоких качественных характеристик. Тогда озабоченность западноевропейцев, как и вопрос о размещении новых американских ракет в Европе, будет снята»[12]. Об этом беседовали летом 1979 г. канцлер ФРГ Г. Шмидт с советским премьером А. Косыгиным. Но при обсуждении в Политбюро против такого варианта стал протестовать Министр обороны Д. Устинов: ”Ишь чего захотели, раскрой им наши планы. Да еще скорректируй их! А кто даст гарантии, что они после этого откажутся от своих планов?»[13] «В московском Политбюро министр обороны докладывал: зачем вести переговоры? Ведь у нас ракеты, а у них — ничего. Так чем же они могут заплатить?»[14] — пишет Г. Шмидт. Устинов считал, «что НАТО все равно, чтобы мы ни сделали, разместит в Европе свои новые ядерные ракеты средней дальности», и потому неважно, дадим ли мы им к этому поводы. «Что, снова будем плестись в хвосте?» — добавил он в разговоре с Громыко[15]. СССР не пошел на уступки. Политбюро согласилось с Д. Устиновым.

Позиция Политбюро игнорировала опасность размещения новых ракет вблизи СССР и преувеличивала влияние пацифистских сил в Европе, которым удалось в 1978 г. «завалить» размещение американского нейтронного оружия. Однако к осени кремлевское руководство с некоторым опозданием оценило масштабы угрозы — 6 октября Брежнев заявил о готовности демонтировать часть ракет СС–20 и вывести часть войск, если НАТО откажется от размещения американских ракет.

Запад не счел этот ответ удовлетворительным. Для США вопрос о размещении оружия средней дальности был не столько военным, сколько политическим. Америка стремилась усилить привязку к себе европейских союзников. В то же время Бжезинский развивал теорию, по которой атомный шантаж Западной Европы со стороны СССР может привести к ее «финляндизации»[16]. Правда, никаких признаков стремления СССР изменить послевоенный раздел Европы в это время не наблюдалось.

12 декабря 1979 г. на сессии НАТО было принято решение о размещении в Европе 108 ракет «Першинг II», способных достигать территории СССР в считанные минуты, и 464 крылатых ракет «Томагавк». Решение было «двойным» — оно оставляло возможность для переговоров с СССР, в итоге которых могло быть отменено. Однако СССР, столкнувшись с таким «шантажом» (или переговоры, или размещение ракет), выдвинуло свой ультиматум — отказ от «переговоров с позиции силы», переговоры — только после отмены «двойного решения». Одновременно пацифистское движение Европы вступило в бой с планом размещения ракет, но неуступчивость СССР ослабляла противников НАТО.

Безопасность Советского Союза оказалась под угрозой, гораздо большей, чем прежде, что подрывало одну из основ внешней политики СССР. Брежнев болезненно переживал кризис политики «разрядки». В то же время Картер в условиях предвыборной борьбы с радикально националистической альтернативой Р. Рейгана решил играть «на поле противника» и демонстрировать неуступчивость в отношении СССР. Но Рейган здесь был гораздо сильней.

В ходе предварительных консультаций по предотвращению размещения американских ракет встал также вопрос о необходимости учитывать ракеты союзников США — Великобритании и Франции. Это были суверенные страны, и они заявили о том, что имеют право на собственную ядерную самозащиту. США, в свою очередь, отрицали возможность учитывать ракеты, не находящиеся под прямым американским контролем (в первую очередь это касалось Франции, которая даже не была членом НАТО). Однако президент Франции Ж. д’Эстен не скрывал, что «независимость Франции — это вовсе не нейтралитет. Соединенные штаты были нашими союзниками, и в случае возникновения конфликта мы, конечно, выступим на их стороне, как об этом дал понять де Голль во время кубинского «ракетного кризиса»[17]. Такая позиция исключала игнорирование Советским Союзом французских и британских ракет.

Объявив все же о моратории на размещение своих ракет средней дальности, СССР при этом отказался вести переговоры без учета ракет союзников США и пошел по пути выставления предварительных условий («пока не будет отменено решение НАТО»). Это загнало ситуацию в тупик.

После ввода советских войск в Афганистан международный климат совсем испортился. Период «разрядки» завершился, начинался новый этап «Холодной войны». США объявили торговые санкции против СССР, а страны НАТО — бойкот Олимпийских игр, планировавшихся в Москве.

Однако СССР еще раз доказал свою способность концентрировать ресурсы на решающем участке: СССР поразил мир масштабами подготовки к Играм и высоким уровнем их проведения, а также образцовой чистотой города и наполненностью прилавков (каковой Москва прежде не знала). Накануне Олимпиады в Москве и окрестностях были проведены облавы на преступников, которые привели к задержанию 1262 человек (из них, правда, только 254 находились в розыске), изъято около тонны взрывчатки и 155 стволов незаконно хранившегося оружия. За время Олимпиады количество грабежей сократилось на 43%, случаев нанесения тяжких телесных повреждений — на 34%, краж — почти на 30%, автомобильных аварий — на 37%[18]. Хотя государство не могло долго удерживать такие «высокие планки», на время столица СССР превратилась в «образцовый социалистический город».

На сторону Советского Союза встал Международный олимпийский комитет, который выступал категорически против политизации Игр[19]. Агентство печати «Новости» опубликовало в зарубежной печати свыше 5 тысяч материалов об Играх. Ответная реакция западных СМИ была относительно мягкой, что позволило руководителям отделов пропаганды и внешнеполитической пропаганды Е. Тяжельникову и Л. Замятину сделать вывод о том, что «нашим органам пропаганды удалось взять инициативу в свои руки, вести пропаганду в наступательном духе, упреждать разного рода выпады, в отдельных случаях определять направление освещения Игр и интерпретацию отдельных фактов… Буржуазные средства массовой информации все больше признают тот факт, что хорошие условия, четкое проведение соревнований, а также повседневное внимание к работе журналистов не позволяют использовать Московскую Олимпиаду для развертывания новой антисоветской кампании… Средства массовой информации западных стран, в том числе США и ФРГ, под давлением общественности вынуждены расширить рамки освещения соревнований и менять его тональность. Уменьшилось количество публикаций антисоветского и антиолимпийского характера»[20].

В целом этот раунд идеологической схватки СССР выиграл, но международный климат от этого не улучшился. Новый американский президент Рональд Рейган, пришедший к власти в 1981 г., не был расположен к поиску компромисса с «коммунистами». Администрация Рейгана была более консолидирована, чем администрация Картера.

Имидж Рейгана как простоватого человека с примитивными взглядами на международную ситуацию был справедлив в том отношении, что он не был специалистом во внешней политике и смотрел на нее через призму предрассудков рядового консервативного американца. Это была прагматичная позиция с точки зрения сохранения власти, но очень опасная линия в условиях международной конфронтации. Обычно так и случается, что интересы борьбы за власть оказываются важнее судеб миллионов людей. В середине 80–х гг. Рейгану хватит политического чутья, чтобы в решающий момент почувствовать, как меняются предпочтения рядового американца, и пойти навстречу советским мирным инициативам. Один из учителей Рейгана на ниве дипломатии Г. Киссинджер так оценивал его: «Внешнее добродушие Рейгана скрывало под собой невероятно сложную личность. Он был одновременно близок всем по духу и от всех далек, любитель разделить общее веселье, но в итоге настороженный одиночка… Бытует предание, будто бы Рейган был орудием тех, кто писал ему речи, но подобные иллюзии характерны для большинства работников такого рода. Но в конце концов, ведь именно сам Рейган отбирал себе людей, которые мастерили ему речи… Знакомство с Рейганом не оставляет никаких сомнений в том, что эти речи отражали его личные взгляды… Да, у Рейгана, возможно, было всего лишь несколько основных идей, но они–то как раз оказались стержневыми внешнеполитическим проблемами того периода»[21]. По словам того же Киссинджера, «одновременно он сознавал изначальную хрупкость советской системы, а его проницательность шла вразрез с мнением большинства экспертов, даже в его собственном консервативном лагере»[22]. Из этой посылки Рейган сделал опасный вывод о необходимости подтолкнуть советский «колосс на глиняных ногах». Он верил в реальность создания систем «звездных войн» в ближайшее время, мог бросать ресурсы на алтарь противоборства, лишь через годы обнаруживая, что экономический кризис в США снова подходит к опасной черте. Советские лидеры стремились к сохранению своей системы, а не к сокрушению чужой. И это давало в руки Рейгана инициативу вплоть до 1985 г.

Наиболее умеренным в команде Рейгана «по должности» был госсекретарь А. Хейг, но и он был настроен против реальных уступок СССР. После его отставки в 1982 г. госсекретарем США стал Д. Шульц — осторожный, прагматичный политик. Жестче и агрессивнее были ориентированы министр обороны К. Уайнбергер и «большая тройка» главных советников президента. Большое влияние на определение внешнеполитической стратегии имел директор ЦРУ У. Кейси. По свидетельству сотрудника Рейгана Д. Ригана, Кейси был «просто помешан» на подрывных действиях против СССР. Кейси ставил советский режим на одну доску с гитлеровским, и потому оправдывал в борьбе с ним те же методы, которые применял против фашистов, будучи молодым офицером разведки. Взвешенные рапорты, учитывавшие как слабые, так и сильные стороны СССР, Кейси считал «белибердой» и не давал им хода к президенту. «Факты могут подводить», — говорил он, когда доклады расходились с его точкой зрения. Кейси убеждал Рейгана в том, что в СССР «ситуация хуже, чем мы представляли. Я хочу, чтобы вы сами увидели, насколько больна их экономика и насколько легкой мишенью они могут являться. Они обречены. В экономике полный хаос». Сотрудник Рейгана Д. Пойндекстер вспоминал: ”Президент любил читать материалы разведки о советском народном хозяйстве. Особенно их анекдотическую часть, о заводах, простаивающих из–за отсутствия запчастей, об отсутствии твердой валюты, об очередях за продуктами питания»[23]. Действительно, с точки зрения стандартов западной экономики в СССР царил хаос. Регулярные перебои с поставками, использование продукции не по назначению, перепроизводство, диспропорции — все это так же свидетельствовало о близкой гибели СССР, как безработица и падение производства в США в это же время предвещали гибель империализма в глазах кремлевских старцев. Но подобный «хаос» царил в советской экономике уже давно. В конце 70–х–начале 80–х гг. советская экономика вошла в период стагнации — не первой в ее истории. С точки зрения специалистов в этом не было пока ничего особенно драматичного. Вернувшись из Москвы в 1982 г. А. Шлезингер писал: ”те люди в Соединенных Штатах, которые считают, что Советский Союз находится на краю пропасти из–за кризиса в обществе и экономике и что достаточно лишь одного толчка, чтобы он развалился, занимаются самообманом… У каждой супердержавы есть свои экономические проблемы, но это не означает, что она уже лежит на ринге побежденной»[24]. Но для Рейгана подобранная ЦРУ информация была настоящим открытием — если в СССР царит такой беспорядок, то это значит, что советская экономика тяжело больна, и ее можно добить. Нужно только подыскать сильный яд. Гонка ракетных вооружений казалась неплохим средством.

Профессиональные актерские способности Рейгана делали его склонным к тому, чтобы «играть на публику», использовать каждую возможность для агитационного эффекта как в мире, так и прежде всего в своей стране. По мнению К. Эдельмана «публичная дипломатия является тем компонентом международных отношений, который он (Рейган — А.Ш.) лучше всего знает и в котором он силен больше всего[25]. Выступая в британском парламенте 8 июня 1982 г., Рейган провозгласил «всемирную демократическую революцию». «Сейчас я говорю о долгосрочной программе и вере в то, что марш свободы и демократии сметет марксистско–ленинские режимы на свалку истории, как это уже случилось с другими тираниями, подавляющими свободу народов и их право на самовыражение»[26]. Тогда это звучало как пустая декларация, однако, уже шесть лет спустя всемирная революция под демократическими лозунгами развернется от Никарагуа до Бирмы и от СССР до ЮАР. Только вызовет ее не Рейган, а начавшиеся в Москве реформы. Развивая мысль о новой мировой революции, Рейган утверждал: ”мы видим силы тоталитаризма в мире, которые подрывают стабильность и разжигают конфликты по всей планете, чтобы продолжать яростное наступление на свободное человечество». Но «по всему миру наметились признаки того, что демократия находится на подъеме, и коммунизму угрожает развал. Он должен погибнуть от неизлечимой болезни, именуемой «тирания». Он больше не может сдерживать энергию человеческого духа и врожденного стремления людей к свободе, и его конец неизбежен… Крах советского эксперимента не должен быть сюрпризом для нас»[27].

Противники Рейгана отмечали существенное противоречие в аргументации президента: «С одной стороны нас пытаются убедить в том, что русские близки к господству над миром, — писал Ф. Черч, — с другой… Рейган заверяет нас… что российская империя разваливается. Если дело обстоит именно так, то к чему беспокоиться»[28]. В действительности у Рейгана была своя логика — СССР, даже разваливаясь, мог нанести смертельный удар по Западу, и если кризис Советского Союза предоставлял шанс покончить с этой угрозой, то следовало торопиться.

Такие намерения американского лидера вызывали серьезное беспокойство в Москве. Кремлевские старцы не могли воспринимать всерьез намерение разорить СССР, его социально–экономическое положение в этот период было устойчивым. Так что риторика Рейгана переводилась как готовность к ракетно–ядерной войне. Конечно, военное соревнование также ложилось тяжелым грузом на экономику США, и американская администрация шла на грани экономических возможностей страны. В этом смысле борьба советского и американского руководств была в значительной степени борьбой нервов.

Советник–посланник посольства СССР в США А. Бессмертных вспоминал: ”Вся утечка информации и рапорты от нашей разведки в США… говорили о том, что Вашингтон серьезно подумывает об уничтожении Советского Союза с первой попытки»[29]. Рейгана устраивало, что в Кремле боятся его непредсказуемости. Советник президента Р. Аллен вспоминает о встрече с советским послом Добрыниным: «Они считали, что имеют дело с первоклассным сумасшедшим. И были смертельно напуганы… Держать Советы в уверенности, что Рейган не в своем уме, было его стратегией»[30]. Приоритетной разведывательной задачей спецслужб Советского Союза было определено выявление приготовлений к ракетно–ядерному нападению со стороны США[31]. Переписка двух лидеров показывает, что Брежнев в своей аргументации исходил из самоубийственности ядерной войны, в то время как Рейган признавал возможность ее ведения[32].

В то же время и «меры доверия», предложенные Брежневым 6 марта 1981 г. для всей территории Европы, были расценены Рейганом как результат его «твердой линии» и не заставили американского президента искать компромисса[33]. Объявление Брежневым 15 марта 1982 г. моратория на размещение новых советских ракет также не впечатлило американскую администрацию.

Рейгановская «стратегия сумасшедшего» сочеталась с «миротворческими инициативами», которые в условиях обострения международной напряженности носили пропагандистский характер и станут реальной перспективой только в период Перестройки. 18 ноября 1981 г. президент США предложил так называемый «нулевой вариант», который предполагал полный вывод ракет средней дальности из Европы, но опять же за исключением ракет Великобритании и Франции, а также ракет морского базирования. Все это сохраняло перевес потенциальных противников СССР в ядерных средствах средней дальности и не могло удовлетворить администрацию Брежнева. Впоследствии, когда ситуация в мире существенно изменилось, и опасность внезапного ракетно–ядерного нападения отпала, Горбачев принял вариант Рейгана почти полностью, заставив идти на решительное свертывание вооружений, готовность к которому была ранее декларировано американской стороной.

Вопрос о ракетах средней дальности стал одним из важнейших внешнеполитических тупиков, которые сделали невозможным продолжение политики «разрядки». Однако еще до прихода к власти Рейгана «разрядку» окончательно похоронила война в Афганистане.

Борьба в «Третьем мире» и Афганский капкан

Зависимость СССР от окружающего мира была велика, но она была все же меньше, чем зависимость стран Запада от «Третьего мира» — стран, не достигших еще стадии развитого индустриального общества. Здесь находились сырьевые источники промышленности Западной Европы и Америки. Контролируя «Третий мир», можно было диктовать свою волю Западу и по существу контролировать мир. В то же время поражения в «Третьем мире» не только наносили СССР болезненные моральные удары, не только лишали его дополнительных ресурсов, но и позволяли Западу ставить под угрозу границы страны. Ощущение «империалистического окружения», в котором находился СССР, усиливалось от того, что американские военные базы или антикоммунистические режимы существовали вдоль периметра советской границы. В ответ СССР пытался создать цепь своих опорных пунктов в регионах, жизненно важных для Запада — на Ближнем Востоке, в Африке, Латинской Америке и Юго–Восточной Азии.

Борьба за «Третий мир» была, таким образом, не менее важна для сверхдержав, чем соревнование в области ракетно–ядерных вооружений. Ситуация в Азии и Африке напоминала шахматную игру — СССР, США, Великобритания и Франция отыгрывали друг у друга клеточки стран, используя при этом свои и чужие армии, террористов и деньги. В середине 70–х гг. для СССР это была относительно безопасная игра на дальних подступах к его границам. Она помогала пропаганде рассуждать об успехах революционного процесса и затрудняла развитие Запада, во многом основанное на эксплуатации ресурсов «развивающихся стран».

В «Третьем мире» дипломатия сверхдержав не отличалась принципиальностью. Любой владыка мог провозгласить свою «социалистическую ориентацию» и рассчитывать на советскую помощь. Отказ от просоветского курса, даже без изменения внутренней политики, обычно делал того же диктатора «другом демократии» в глазах Запада. «Правила игры», стремление отыграть как можно более широкую «сферу влияния», заставляли помогать прежде всего тем странам, которые были действительно доведены до революции (либо до «революционного», то есть антизападного, переворота). Социальный кризис в этих странах помогал СССР бороться с экономическим империализмом капиталистических стран. Конкурентом Советского Союза в этом оставался Китай, пытавшийся сплотить страны «Третьего мира» как против западной неоколониальной эксплуатации, так и против «советского гегемонизма». Наличие у СССР собственных богатых ресурсов помогало до времени изображать бескорыстие в отношениях со странами «Третьего мира» и таким образом добиваться стратегических успехов. В 1981 г. СССР оказывал экономическую и техническую помощь 69 странам (включая такие «слаборазвитые», как Финляндия). Наибольший объем помощи приходился на Монголию (430 миллионов рублей), Кубу (357 миллионов) и Болгарию (332,5 миллионов)[34]. Но большинство этих стран поставляло в Советский Союз сырье по льготным ценам, так что помощь можно рассматривать не только как неизбежную плату за лояльность союзников, но и как форму расчета с партнерами. Росли поставки оружия. В 1955–1968 гг. эти поставки составили сумму в 4,5 миллиарда долларов, в 1966–1975 гг. — 9,2 миллиарда, а в 1978–1982 гг. — 35,4 миллиарда, что даже с поправкой на инфляцию доллара означает большой рост. В первой половине 80–х гг. СССР осуществлял военные поставки в 36 стран. Они составляли треть поступления оружия в страны «Третьего мира». Торговля этим товаром хорошо оплачивалась. Только Ирак заплатил за советское оружие в 80–е гг. 13 миллиардов долларов[35]. В 80–е гг. бесплатные поставки оружия заметно сократились. Это означало, что оружие все меньше воспринималось как фактор экспансии и все больше — как бизнес. В этой сфере Советский Союз был вполне конкурентоспособен. В то же время СССР не отказался от переправки оружия повстанцам в надежде с их помощью победить геополитического противника. В этом отношении Советский Союз и США мало отличались друг от друга.

Универсальным средством подрыва прозападных режимов после Второй мировой войны стала партизанская война. Блестяще осуществленная во Вьетнаме и на Кубе, партизанская война затем успешно применялась в Индокитае, в португальских колониях и в других странах. Несмотря на то, что в ряде случаев (Латинская Америка, Филиппины, Малайзия и др.) «империализму» удалось отбить нападение, борьба шла с переменным успехом.

К 1975 г. коммунистические и прокоммунистические силы добились наибольших успехов, вытеснив противника из Индокитая и придя к власти в Анголе, Мозамбике и Гвинее–Биссау (эти три страны внезапно получили независимость после «революции гвоздик» в своей метрополии Португалии). 1975 год – апогей успехов антиимпериалистического движения.

Западный истеблишмент, не склонный к самокритичному анализу причин революционного процесса в «Третьем мире», слишком многое «списывал» на происки КГБ по разжиганию подрывной активности (это касается и отношения к нонконформистским идеям в самих странах Запада). Между тем Советский Союз ничего не мог бы сделать без уже возникших движений. Революционный процесс был трудноуправляем, и нередко революционеры ставили СССР перед фактом, преподнося очередной революционный «сюрприз». Возникал шанс еще где–то потеснить глобального противника. Тогда в дело вступала советская или кубинская поддержка (латиноамериканский сателлит СССР был еще более активен в оказании интернациональной помощи).

После ухода США из Вьетнама сфера влияния Запада продолжала сужаться. Распалась колониальная система Португалии, революционная волна снова докатилась до Центральной Америки — сторонники «социалистического выбора» победили в Никарагуа и на Гренаде, гражданская война разгорелась в Сальвадоре. Под напором исламского радикализма рухнул проамериканский режим в Иране. Вьетнам разгромил полпотовский режим в Кампучии и отбил попытку Китая «наказать» его за это.

«Социалистический лагерь» развивал успех, поддерживая «очаги революций». Отказать в поддержке было нельзя — в другой раз «революционеры» могут не поверить, что СССР не оставит их в трудную минуту. Г. Арбатов вспоминает, как советник Брежнева А. Александров убеждал своего шефа продолжать военное вмешательство в Анголе, сравнивая ситуацию с Испанией 30–х гг.[36] Решение было принято, Анголу удалось удержать. Так отрабатывались стереотипы внутренней политики, которые подвели СССР к афганскому кризису.

Еще в 1977 г. советско–афганская граница была одной из самых надежных и спокойных. С 1919 г. афганские монархи демонстрировали самые добрые чувства к северному соседу и получали от него экономическую помощь и международную поддержку. Советско–афганские отношения можно было бы сравнить с советско–индийскими — разные общественные системы не мешают дружбе. Впрочем, дружба дружбой, а табачок врозь — за строительство промышленных объектов СССР получал твердую валюту, которой у Афганистана было не так много. Да и страна была одной из самых бедных — по уровню жизни она занимала 108 место из 129 стран «Третьего мира». Это заставило президента М. Дауда, пришедшего к власти после свержение монархии в 1973 г., переориентироваться на богатого соседа — Иран. Шах Ирана был готов оказывать Афганистану значительную финансовую помощь, но с одним условием — страна должна быть свободна от коммунистического влияния. В Афганистане это влияние проводила Народно–демократическая партия (НДПА), возникшая в 1965 г. и тут же расколовшаяся на три фракции — более радикальную «Хальк»(«Народ»), более умеренную «Парчам» («Знамя») и работавший в военной среде вместе с «халькистами» Объединенный фронт коммунистов Афганистана (ОФКА). Несмотря на то, что в 1977 г. «Хальк» и «Парчам» формально объединились, их члены и лидеры продолжали недолюбливать друг друга, и реальное взаимодействие фракций было не велико.

Выполняя рекомендации иранского шаха, Дауд удалил из правительства военных, считавшихся «левыми». Это вызвало недовольство в армии, где было уже немало сторонников НДПА и ОФКА, предлагавших радикальный путь преодоления отсталости страны — переворот и «строительство социализма» с опорой на помощь СССР. В декабре 1977 г. власти провели аресты среди актива НДПА. 17 апреля был застрелен у своего дома один из лидеров НДПА М. Хайбар. Это убийство возмутило общественность, и на похороны Хайбара его партийным товарищам удалось собрать около 15 тысяч человек, что для Кабула очень много. Обеспокоенный ростом влияния НДПА, Дауд опасался, что шах Ирана сочтет его политику в отношении коммунистов слишком либеральной. 25 апреля он приступил к арестам оставшихся на свободе членов партии. Однако некоторые «левые», принадлежащие к афганской элите, были посажены лишь под домашний арест. В этих условиях один из них — Х. Амин отдал приказ сторонникам НДПА в армии начать «революцию». На следующий день 26 апреля и он оказался в тюрьме, но машина переворота была запущена.

О возможности «революции» Москва узнала от лидера умеренной фракции НДПА «Парчам» Б. Кармаля, который был очень недоволен развитием событий. Председатель КГБ Ю. Андропов был с ним в основном согласен[37]. По словам заместителя Министра иностранных дел СССР Г. Корниенко ”для Москвы этот переворот был совершенно неожиданным… Позже лидер НДПА Тараки в беседе со мной откровенно говорил, что, хотя у них имелась возможность уведомить советских представителей в Кабуле о готовившемся перевороте, они сознательно не стали делать этого, так как опасались, что Москва попытается отговорить руководство НДПА от вооруженного выступления, ссылаясь на отсутствие в Афганистане в ту пору революционной ситуации»[38].

В 12 часов 27 апреля 1978 г. танки 4–й бригады под командованием майора М. Ватанджара открыли огонь по президентскому дворцу. Их поддержала авиация. После первых залпов Дауд сказал своим министрам: ”Кто хочет спасти свою жизнь, волен сделать это, покинув дворец». Сам президент решил сражаться и до вечера отбивался от наседающих коммандос, поддержанных танковыми и авиациоными атаками. Когда заговорщики наконец ворвались в помещение, в котором находился президент, и потребовали сдать оружие, Дауд спросил, кто совершил переворот. В ответ офицер, руководивший группой солдат, ответил: ”НДПА возглавляет революцию». Поняв, что в этом случае терять ему все равно нечего, Дауд выстрелил в офицера и был убит в завязавшейся перестрелке[39].

В результате переворота, провозглашенного революцией, к власти пришел Военно–революционный совет, вскоре преобразованный в Революционный совет во главе с лидером «халькистов» Н.М. Тараки. Его соперник из умеренной фракции «парчам» Б. Кармаль был избран заместителем председателя РС. Однако «революцию» совершили «халькисты», а «парчамисты» наблюдали происходящее со стороны, и теперь присутствие этих «оппортунистов» в государственном руководстве вызывало недовольство радикально настроенных военных. Тем более, что, несмотря на запрет фракционной деятельности, «парчамисты» собрали свой отдельный съезд, где обсуждали согласованную политику фракции. Вскоре Б. Кармаль и другие лидеры «Парчам» были отправлены послами подальше от Афганистана, а в августе 1978 г. начались аресты «парчамистов». Их лидеры, а также сторонники министра обороны, лидера ОФКА А. Кадыра были объявлены «врагами народа», многие были расстреляны. Самого Кадыра пытали, и только вмешательство советских представителей помогло спасти ему жизнь. «Разоблачение» Кадыра и «парчамистов» привело к чистке армии, арестам среди умеренных членов НДПА. Все государственное руководство сосредоточилось в руках Н.М. Тараки и Х. Амина. Однако внутрипартийная борьба не стихала. Молодые сторонники Тараки во главе с организатором штурма дворца Дауда М. Ватанджаром добивались отстранения Х. Амина от руководства. Своего добиться им не удалось, и в сентябре эти лидеры «хальк» ушли в подполье.

Внутрипартийная борьба сопровождалась усилением конфронтации в афганском обществе. Попытка проведения радикальной аграрной реформы вызвала сопротивление — правительственные декреты противоречили традициям страны. Излишки земли конфисковывались у традиционных владельцев в пользу государства, а затем раздавались малоземельным крестьянам. Однако крестьяне часто не брали землю, считая такой передел несправедливым и противоречащим законам ислама. «Религиозные крестьяне считали, что земля уже поделена Аллахом», — пишут А. Ляховский и В. Забродин[40]. Боялись и мести феодалов. Недовольство вызвала политика культурной унификации страны, насаждение языка и культуры национального большинства — пуштунов. В то же время попытки установить более жесткий контроль над кочевниками–пуштунами, мигрировавшими между Афганистаном и Пакистаном, поссорили новую власть и с ними. Введение контроля над ценами ухудшило положение со снабжением. Чтобы сломить саботаж и волнения, НДПА развернула террор против аристократии и торговцев, а затем и против всех, кто предпочитал слушать местного муллу или феодала, а не партийного функционера. По словам одного из лидеров НДПА Х. Амина «у нас 10 тысяч феодалов. Мы уничтожим их, и вопрос решен. Афганцы признают только силу»[41]. Репрессии приняли такие масштабы, что населению пришлось спасаться бегством. Если в 1973 г. в Пакистане находилось несколько сот эмигрантов из Афганистана, то в 1978 — уже 109900, в сентябре 1979 — 193 тысячи, в декабре — 402100 человек[42]. Этим людям нужно было чем–то жить, многие из них хотели мстить коммунистам. Такая возможность им предоставилась — в Пакистан была направлена финансовая помощь США, Саудовской Аравии и Китая, которая позволила быстро сформировать военные лагеря. Из них партизанские группы стали перебрасываться в Афганистан. На смену стихийным бунтам против новой власти, происходившим уже с мая 1978 г., в начале 1979 г. пришла гражданская война. Действия партизан, встречавшие поддержку значительной части местного населения, распространялись на все большую территорию. К концу 1979 г. численность «моджахеддинов» или «моджахедов» (борцов за дело ислама) достигла 40 тысяч человек. Влияние радикальной оппозиции распространялось и на афганскую армию.

Революционеры в этой тяжелой обстановке связывали свои расчеты с СССР. Генерал Главпура Д. Волкогонов вспоминает о встрече «вождя афганской революции» с советской военной делегацией: ”Нур Мухаммед Тараки, глядя куда–то поверх наших голов, негромко говорил: Афганистан станет социалистической страной. Но будет это не скоро. У нас почти нет образованных людей. Вся надежда на армию… Помолчав, продолжил: в армии среди офицеров много наших врагов и предателей, но солдаты пойдут за НДПА. Но нам нечем им платить. Они полуголодные… СССР будем просить помочь. Передайте Брежневу, вы получили еще одного надежного союзника…»[43] Кабульские мечтатели мыслили в тех же категориях, что и европейские революционеры XVIII в. — начала ХХ века: в отсталой стране, опираясь на военную силу и подавляя заговоры, необходимо просветить население, силой повысить культурный уровень народа, после чего создать справедливый общественный строй. Различие заключалось в том, что европейцы не могли рассчитывать на помощь «старших товарищей».

Афганским революционерам казалось, что они принесли СССР не новую головную боль, а геополитический подарок. Они уже видели себя на острие наступления «мирового социализма». На переговорах с советской военной делегацией они предлагали поднять восстание белуджей в Пакистане и прорваться к Индийскому океану. «А значит этот выход будете иметь и вы… Только помогите нам… — вспоминает об этой встрече генерал Волкогонов, — Епишев молча выслушал, не реагируя на прожекты новых афганских руководителей, твердо заметив в конце:

— Вы не о том говорите… Для вас сейчас главное — укрепить власть…»[44] СССР не планировал экспансию на Юг.

К чести советского руководства можно сказать, что оно «упиралось» изо всех сил, стремясь избежать прямого участия советских войск в конфликте. Особенно интенсивно вопрос о советском вмешательстве стал обсуждаться в Политбюро ЦК КПСС после того, как 15 марта в Герате началось мощное восстание против режима НДПА. Н.М. Тараки и Х. Амин бомбардировали Москву просьбами о помощи. 17 марта Политбюро обсуждало этот вопрос в отсутствие Брежнева. Исходную посылку сформулировал А. Громыко: ”Мы ни при каких обстоятельствах не можем потерять Афганистан. Вот уже 60 лет мы живем с ним в мире и добрососедстве»[45]. Таким образом, первоначально ставились две задачи политики СССР в Афганистане — сохранение контроля над этой страной и поддержание добрососедских отношений с ней. Члены Политбюро не допускали, что эти задачи могут противоречить друг другу.

Реакция на просьбу афганского руководства о вводе в Афганистан советских войск была в Политбюро негативной. По словам Кириленко, «нам придется воевать в значительной степени с народом»[46]. Косыгин считал, что следует усилить поставки оружия и продовольствия[47], но войска не вводить. «Религиозный фанатизм настолько бушует, — говорил Косыгин, — что они могут сплотиться на этой основе. Мне кажется, что нам надо и Тараки, и Амину прямо сказать о тех ошибках, которые они допустили. В самом деле, ведь до сих пор у них продолжаются расстрелы несогласных с ними людей. Почти всех руководителей не только высшего, но даже среднего звена из партии «Парчам» они уничтожили… Я считаю, что не следует афганское правительство подталкивать на то, чтобы оно обращалось к нам относительно ввода войск»[48]. Развязанный в Афганистане террор вызывал у кремлевских старцев неприятные воспоминания о тревожной юности, о сталинских временах. Особенно активно за давление на афганское руководство с целью прекращения расстрелов и пыток выступал Кириленко[49]. Но все же у Устинова уже был готов план ввода войск. И Косыгин, и Громыко не исключали такого исхода в крайнем случае[50].

В состоявшемся вскоре телефонном разговоре Тараки уговаривал Косыгина осуществить военное вмешательство в Афганистане в районе Герата, поставив на свои танки афганские опознавательные знаки и посадив за рычаги солдат из среднеазиатских республик. «Никто их не узнает»[51]. Косыгин «упирался», предлагая танки, но без экипажей. Тараки настаивал, уверяя, что своих танкистов в Афганистане крайне мало. «В Советском Союзе прошли подготовку сотни офицеров из Афганистана. Куда же они все делись?» — недоумевал Косыгин. «Большая часть их — мусульмане–реакционеры…» — отвечал Тараки, давая понять, что чистка прошлась и по тем кадрам, которые до этого были вполне «достойны» пройти обучение в СССР[52].

Более решительно руководители СССР выступали против вторжения на заседаниях Политбюро 18–19 марта. Видимо, отрицательное решение уже было принято узкой группой «силовых» членов этого органа. По словам Андропова, «для нас совершенно ясно, что Афганистан не подготовлен к тому, чтобы сейчас решать все вопросы по–социалистически. Там огромное засилье религии, почти сплошная неграмотность сельского населения, отсталость в экономике и т.д. Мы знаем учение Ленина о революционной ситуации. О какой ситуации может идти речь в Афганистане, там нет такой ситуации. Поэтому я считаю, что мы можем удержать революцию в Афганистане только с помощью советских штыков, а это совершенно недопустимо для нас»[53]. «Ввести свои войска, — продолжал председатель КГБ, — это значит бороться против народа, давить народ, стрелять в народ»[54]. Какой диссидент сказал бы лучше? Андропову вторил Громыко, подробно останавливаясь на внешнеполитических последствиях вторжения: ”Я полностью поддерживаю предложение т. Андропова о том, чтобы исключить такую меру, как введение наших войск в Афганистан. Армия там не надежная. Таким образом наша армия, которая войдет в Афганистан, будет агрессором. Против кого же она будет воевать? Да против афганского народа прежде всего… Конечно, Китаю будет этим самым преподнесен хороший подарок. Все неприсоединившиеся страны будут против нас… Спрашивается, а что же мы выиграем? Афганистан с его нынешним правительством, с отсталой экономикой, с незначительным весом в международных делах. С другой стороны, надо иметь в виду, что и юридически нам не оправдать ввода войск. Согласно Уставу ООН страна может обратиться за помощью, и мы могли бы ввести войска, если бы она подверглась агрессии извне. Афганистан никакой агрессии не подвергался. Это внутреннее их дело, революционная междоусобица, бои одной группы населения с другой… Полетели бы и переговоры по СОЛТ–2 (ОСВ–2 — А.Ш.), не было бы подписания договора (а как–никак это сейчас для нас самая крупная политическая акция)… С западными странами, и в частности с ФРГ, у нас отношения были бы испорчены»[55]. Кириленко сосредоточился на правозащитной теме: ”Это ведь они учинили расстрелы ни в чем не повинных людей и даже говорят нам в свое оправдание, что якобы мы при Ленине тоже расстреливали людей. Видите ли, какие марксисты нашлись»[56]. Как видим, все аргументы, выдвинутые постфактум против ввода войск публицистами и политологами десятилетие спустя, были прекрасно известны и кремлевскому руководству. Казалось бы, после такого обмена мнениями на идее вторжения должен был быть поставлен крест. «Мне думается, что правильно определили члены Политбюро, что нам сейчас не пристало втягиваться в эту войну»[57], — констатировал Брежнев.

20 марта Косыгин, Громыко, Устинов, Пономарев встретились с прилетевшим в Москву Тараки. Косыгин сообщил ему о принятом решении, привел в пример вьетнамский народ, который со всеми агрессиями справился сам, похвалил за одержанные в подавлении гератского восстания успехи, в мягкой форме объяснил возможные последствия ввода войск — в общем, вел себя как хороший педагог с учеником, начавшим исправляться[58]. Однако «ученик» продолжал препираться и просить вертолеты и бронетехнику с экипажами (не хочет дать СССР — попросим у Кубы и Вьетнама)[59]. Так возникла опасная тема переориентации Афганистана с советской помощи на какую–нибудь еще: «поищем в других странах. Мир большой»[60]. Но на прямую просьбу «разрешить» использование пилотов из других соцстран Косыгин ответил вежливым отказом: «соцстраны вряд ли пойдут на это»[61]. Покончив с одним неприятным вопросом, Косыгин перешел к другому — еще более неприятному: ”Не для обсуждения, а в порядке пожелания мне бы хотелось высказать соображение о необходимости очень осторожного и бережного отношения к своим кадрам… Ошибки в кадровой политике очень дорого обходятся. Мы это испытали на себе. При Сталине, вы знаете, многие наши офицеры сидели в тюрьмах»[62]. Тараки пришлось молча проглотить это сравнение.

Чтобы закрепить «педагогический успех» и лишить Тараки надежд на апелляцию, ему устроили встречу с Брежневым. Генеральный секретарь не только повторил информацию об отказе от ввода войск, но и более развернуто остановился на теме репрессий: ”Нельзя многого ждать от армии, если часто сменяются командные кадры. Это тем более справедливо, если смена кадров сопровождается арестами»[63].

Однако отказ от ввода войск не решал проблему стабильности южной границы. Кабульский режим продолжал агонизировать, формирования оппозиции активно действовали в непосредственной близости от границ советских среднеазиатских республик. Выход руководство СССР видело в переходе кабульского режима к более умеренной политике. Весной Громыко, Андропов, Устинов и Пономарев положили на стол Политбюро записку, где заявили о необходимости «постепенного перехода к созданию выборных органов при безусловном, конечно, сохранении и укреплении руководящей роли партии в государственной и политической структуре страны…»[64] В этой фразе содержится положение, которое дорого будет стоить СССР и его «руководящей силе». Вместо того, чтобы стремиться восстанавливать status quo, существовавший до 1977 г., а возможно — и до 1973 г. (то есть порядок, приемлемый для значительной части оппозиции), советские руководители подошли к Афганистану с европейскими, а точнее — с восточноевропейскими мерками. Считалось, что правительство, возглавляемое умеренными коммунистами, сможет умиротворить страну. Между тем для значительного большинства противников режима он был неприемлем как таковой. Крестьяне и вожди партизанских формирований видели в НДПА «руку Москвы», угрозу атеизма, разрушения традиционного общественного уклада и не вникали в тонкости внутрипартийных отношений в НДПА, которым придавали такое значение в Москве.

Таким образом, стал формироваться обреченный на неудачу план умиротворения Афганистана с помощью либерального просоветского правительства. По утверждению американского специалиста А. Арнольда, работавшего в 1979 г. в Кабуле, Тараки согласился под давлением советской стороны перейти к более умеренному курсу. Предполагалось создание коалиционного правительства с участием Б. Кармаля. Для того, чтобы страна поверила в реальность нового умеренного курса, все «грехи» прежнего террористического правления предполагалось «списать» на Амина, для чего планировалось его устранение. По мнению А. Арнольда этот план согласовывался во время визита Тараки в СССР в сентябре 1979 г.[65] Эта часть версии А. Арнольда (в отличие от его мнения о том, что устранение Амина должно было расчистить дорогу советскому вторжению в Афганистан[66]) представляется весьма правдоподобной. Но выбор «козла отпущения» исходил не от СССР, а от самого Тараки, который уже с марта пытался ограничить власть человека N 2 в НДПА, но без особого успеха. Советские представители придерживались различных взглядов на энергичного Амина, но новый курс требовал умеренного, а не радикального лидера. Амин был радикалом, поклонником Сталина и Мао[67]. Предложение «старших товарищей» перейти к новому курсу окончательно убедили Тараки в необходимости избавиться от Амина.

Однако Амину стало известно о том, что из него хотят сделать «козла отпущения». По свидетельству начальника президентской гвардии майора Джандада после возвращения Тараки из СССР «Амин был очень обеспокоен»[68]. 14 сентября 1979 г. в резиденции Тараки, куда был приглашен Амин, произошло вооруженное столкновение. Стреляли в Амина, поднимавшегося по лестнице к Тараки. Амину удалось спастись. Во время перестрелки был убит начальник охраны Тараки, в то же время близкий Амину — член ЦК НДПА С. Тарун. Охрана Тараки постоянно ожидала нападения. Многие сторонники Тараки считали Амина причиной всех зол. Настроенные враждебно к Амину Ватанджар и его группа не расставались с оружием. Любой из этих факторов мог вызвать роковые выстрелы.

Каковы бы ни были причины перестрелки, вырвавшись из дворца, Амин немедленно мобилизовал верные ему части и арестовал Тараки, который вскоре был исключен из партии по обвинению в организации террора. В момент перестрелки у Тараки находились советский посол А. Пузанов, генерал армии И. Павловский, главный военный советник генерал–лейтенант Л. Горелов, представитель КГБ генерал–лейтенант Л. Богданов. Это не добавило доверия отношениям между «новым афганским руководством» и СССР. В закрытом письме членам НДПА Амин обвинил советских представителей в причастности к случившемуся. В этом письме говорилось и о причинах конфликта Тараки и Амина: ”Х. Амин проявлял свою принципиальность, разоблачая культ личности Н.М. Тараки… Он и его группа желали, чтобы значки с его изображением носились на груди халькистов. Х.Амин решительно выступал против этого и говорил, что даже В.И. Ленин, Хо Ши мин и Ф. Кастро не допускали подобного»[69]. Конечно, причины разногласий в афганском руководстве были глубже — здесь шла ожесточенная борьба за власть между революционными бюрократическими кланами. Призом в этой борьбе была абсолютная власть, ставкой — жизнь. Амин и после 14 сентября не чувствовал себя спокойно, пока Тараки был жив и мог при поддержке СССР вернуться к власти.

Вскоре после драматических сентябрьских событий Громыко встретился с министром иностранных дел Афганистана Шах Вали.

«Громыко: Вы считаете, что это было преднамеренно организовано тогда, когда там находился советский посол, ничего не зная об этом?

Шах Вали: Дело обстояло таким образом, что когда советский посол заверил Амина в том, что ему ничего не угрожает, Амин приехал, но вместе со своей охраной» [70].

В этом диалоге чувствуется скрытая дискуссия: Громыко постулирует невиновность советского посла в покушении на Амина. Министр иностранных дел Афганистана намекает на то, что в этом вопросе еще нельзя ставить точку. Для сторонников Амина было важно поставить СССР в положение виноватого, чтобы «старший брат» не мешал расправе над Тараки. Здесь Амин ошибся в оценке психологии советских вождей. Дух ожесточенной борьбы за власть, сдобренный «азиатской» жестокостью, давно, с 50–х гг., не вызывал у них понимания.

После сентябрьского переворота Громыко считал одной из важнейших задач «всячески удерживать Амина от репрессий в отношении сторонников Тараки и других неугодных ему лиц, не являющихся врагами революции»[71]. Эта линия полностью провалилась. 8 октября Тараки был задушен. Этим Амин надеялся не только ослабить внутрипартийную оппозицию, но и покончить с попытками СССР найти ему альтернативу.

Для кремлевских стариков, привыкших считать себя революционерами–интернационалистами, а лидеров «братских партий» — товарищами по борьбе, гибель Тараки была личным ударом и даже вызовом. По воспоминаниям Громыко «дополнительную остроту обстановке придало убийство Генерального секретаря ЦК НДПА Н.М. Тараки… Этот кровавый акт произвел потрясающее впечатление на все советское руководство. Л.И.Брежнев особенно тяжело переживал его гибель»[72]. «Президент Тараки был моим другом. Он приезжал ко мне в сентябре. После его возвращения Амин его убил. Этого я ему не мог простить,”[73] — говорил Брежнев на встрече с президентом Франции в 1980 г. По советским данным с середины сентября по декабрь в Афганистане было казнено около 600 человек, в том числе — просоветски настроенные сторонники Тараки[74]. Отныне Амин рассматривался в Кремле не как товарищ, а как коварный, на все способный преступник. Убийство Тараки спровоцировало психологический перелом, который в конечном итоге привел к принятию решения о вводе войск. Но это было не единственное обстоятельство, способствовавшее изменению настроений в Кремле.

По воспоминаниям Г. Корниенко большое впечатление на руководителей СССР, особенно на Устинова, оказал ввод в Персидский залив американских военных кораблей и информация (а возможно — умелая дезинформация) о подготовке вторжения США в Иран. «Если США позволяют себе такое за десятки тысяч километров от своей территории и в непосредственной близости от границ СССР, то почему мы должны бояться защитить свои позиции в соседнем Афганистане, — так примерно рассуждал Устинов»[75]. Еще одно важное стратегическое обстоятельство, облегчившее принятие решения о вводе войск — общее охлаждение отношений с США. По словам Г. Корниенко, «подписанный в июне 1979 г. Брежневым и Картером договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ–2) в результате происков его противников в США к тому времени был уже обречен (Афганистан лишь добил его позднее). Не случайным, думаю, было и то, что окончательно решение о вводе войск было принято в конце дня 12 декабря 1979 г., после того, как в Москве стало известно о принятом в тот же день Советом НАТО решении о размещении в Европе американских ракет средней дальности. Другими словами, доводы, имевшие ранее в глазах советских руководителей большой вес, насчет отрицательных последствий ввода войск для отношений СССР с Западом, оказались подорванными тем, что эти отношения и без того обострились — терять, мол, особенно нечего»[76].

Реакция США на события в этом регионе и активное вмешательство американцев в конфликт были связаны с серией неудач, которые администрация Картера потерпела в «Третьем мире». Крупнейшим провалом были события в Иране. Но еще до их перехода в опасную фазу США резко реагировали на вмешательство СССР и Кубы в войну на Африканском роге. Здесь «танцующие поменялись местами» — в историческом конфликте Эфиопии и Сомали проамериканская ориентация Эфиопии сменилась просоветской после прихода к власти М. Мариама. Советский Союз не мог отказаться от такого приобретения и не пошел на уступки лидеру Сомали С. Барре, решившему в 1977 г. воспользоваться эфиопской смутой и захватить провинцию Огаден, где кочевали племена, этнически близкие сомалийцам. Разрыв Барре с СССР был столь резок, а ситуация в Эфиопии — столь нестабильна, что СССР не стал препятствовать Ф. Кастро в посылке экспедиционного корпуса. Советские военные специалисты в большом количестве прибыли в страну в Эфиопию. США и другие страны НАТО стали помогать Сомали, но не так демонстративно. Эфиопско–кубинские войска нанесли поражение сомалийцам. 17 марта 1978 г. Картер обвинил СССР в «зловещей склонности» применять военную силу в локальных конфликтах[77]. Сами США воздерживались от такой же «зловещей склонности» только в 1976–1980 гг., и даже миролюбивому Картеру пришлось послать военную экспедицию в Иран в 1980 г.). США увязывали решение глобальных международных вопросов с кубинской интервенцией в Эфиопии. Бжезинский выдвинул геополитическую теорию о «дуге кризисов», которую якобы создает СССР вокруг источников нефти (Ангола — Африканский рог — Йемен — Иран — Афганистан), и убеждал президента, что происходящие конфликты являются частью советского плана[78]. Во многом эта нарисованная на глобусе «дуга», вредившая советским интересам не менее, чем американским, была подражанием теории «империалистического окружения», в обосновании которой у советских идеологов было гораздо больше географических аргументов.

Еще один важный фактор, повлиявший на формирование решения о вводе войск в Афганистан, был связан с Китаем. Приход к власти в КНР нового руководства и обострение борьбы за власть в этой стране привели к резкому обострению ситуации по периферии китайских границ. В мае 1978 г. произошли столкновения на советско–китайской границе. Одновременно Китай начал кампанию беспрецедентного давления на Вьетнам, стремясь заставить его отказаться от просоветской ориентации. В качестве средств давления КНР использовал замораживание экономических отношений, призыв к возвращению «хуацяо» (этнических китайцев, проживающих во Вьетнаме), угрозу вторжения, вооруженные провокации со стороны союзника КНР Кампучии. Вьетнамское руководство решило коренным образом решить хотя бы одну проблему — в январе 1979 г. вьетнамская армия вторглась в Кампучию и разгромила террористический режим Пол Пота. Часть кампучийских войск перешла на сторону былых товарищей по оружию и составила костяк нового провьетнамского режима Камбоджи (дополпотовское название страны). Это был сильнейший удар по престижу Китая, который не смог защитить союзника.

В этих обстоятельствах США взяли курс на окончательную нормализацию отношений с КНР. В январе 1979 г. были возобновлены дипломатические отношения, страны признали друг друга. Американцы начали поставки вооружений в Китай. Несколько позднее Китай предоставил свою территорию американской разведке для сбора информации об СССР (этот факт также влиял на оценку опасности потери Афганистана). Во время визита в США 29 января — 1 февраля 1979 г. лидер КНР Дэн Сяопин убеждал Картера, что СССР планирует напасть на Китай, чтобы разрушить «слабое звено» в антисоветской цепи, возникшей вокруг границ Союза[79]. Эта идея перекликалась с геополитическими теориями Бжезинского, но объяснение обеспокоенности Дэна было проще — 5 марта Народно–освободительная армия Китая вторглась во Вьетнам. «Архитектор китайских реформ» опасался, что СССР не допустит «наказания Вьетнама» и откроет «второй фронт». Противостоять такому удару КНР не мог. Но выяснилось, что его армия настолько слаба, что не может справиться и с одним Вьетнамом. Закаленные в тридцатилетней войне с «империализмом», вьетнамские войска выиграли и тридцатидневную войну с Китаем 17 февраля – 16 марта 1979 г. Они остановили китайское вторжение и заставили их эвакуироваться. Новое поражение КНР заставляло Дэна искать возможности для реванша. Переход режима Амина в оппозицию СССР предоставил бы для этого блестящую возможность.

Как раз эволюция внешней политики Амина стала решающим обстоятельством, оказавшим влияние на позицию кремлевского руководства по Афганистану. Эта политика свела воедино все опасения, связанные с действиями США, Китая и печальным опытом Сомали и Египта. По словам американского исследователя Б. Сен Гупта, «хотя внешне отношения афганского режима и СССР продолжали оставаться дружественными, однако «новый глава Кабула» вскоре обратился к США с предложением радикально улучшить отношения между странами. Цель этого предложения состояла в оказании давления на Советский Союз»[80]. Во время встречи с пакистанскими представителями Амин критиковал СССР и просил передать США просьбу о содействии. Советское посольство было информировано о содержании этих бесед и даже о прямых неформальных контактах между Амином и американскими представителями[81]. В записке Андропова, Громыко, Устинова и Пономарева в Политбюро, внесенной сразу же после ввода войск, сообщалось: ”В то же время имели место попытки наладить контакты с американцами в рамках одобренного Х. Амином «сбалансированного курса». Х. Амин ввел в практику проведение конфиденциальных встреч с поверенным в делах США в Кабуле»[82].

Амин, судя по его дальнейшему поведению, таким образом пытался добиться большей помощи от СССР в критической внутриполитической ситуации («мир большой» — не дадите вы, попросим помощи у Запада). Но подобный дипломатический «высший пилотаж» привел к обратному результату. Для Москвы такие инициативы Амина были новым подтверждением враждебности его к СССР. КГБ вообще подозревал Амина в связях с ЦРУ[83].

Всего два года назад разногласия между Сомали и Эфиопией привели к тому, что радикальный просоциалистический сомалийский лидер С. Барре переориентировался на США, превратился в пламенного антикоммуниста и вступил с войну против просоциалистической Эфиопии. Еще раньше подобным образом Советский Союз «потерял» Египет, что как раз в 1979 г. закончилось крупным успехом США — Кэмп–Девидским соглашением о мире между Египтом и Израилем. Это соглашение раскалывало арабский антиизраильский фронт и позицию на Ближнем Востоке. Теперь драма превращения союзника в агрессивного противника, доказывающего свою лояльность Америке враждебными действиями против СССР, могла разыграться у самых его границ. Это несло угрозу стратегической безопасности страны. По мнению первого заместителя начальника Генерального штаба МО СССР В. Варенникова, «воспользовавшись ситуацией, США могли бы поставить вдоль советско–афганской границы свою контрольно–измерительную аппаратуру, способную принимать все параметры с опытных образцов нашего ракетного, авиационного и другого оружия, которое проходило у нас испытания на полигонах Средней Азии»[84]. Интерес американцев в этой области был очень велик, ведь после иранской революции возможности контроля со стороны США за пусковыми площадками в Средней Азии значительно ослабли[85].

Для Амина переориентация на США могла быть спасительной — это означало бы прекращение помощи партизанам со стороны Запада, нормализацию отношений с Пакистаном и спасение режима под новой вывеской. Понятно, что США потребовали бы за это проведение враждебного курса в отношении Советского Союза. Таким образом, у границ СССР мог возникнуть агрессивный террористический проамериканский режим, проводящий в отношении Советского Союза политику, подобную китайской политике 60–х гг. Жискар д’Эстен вспоминает об аргументах Брежнева на их встрече в Варшаве в 1980 г.: ”Если бы не вмешался ограниченный советский воинский контингент, — сказал Брежнев, — то уже в январе Афганистан превратился бы во враждебный для Советского форпост[86]. Похоже, Генсек искренне верил в правоту своих слов. В записке Андропова, Громыко, Устинова и Пономарева в Политбюро (секретной и потому откровенной) говорилось о том, что с ведома Амина распространялись «заведомо сфабрикованные слухи, порочащие Советский Союз и бросающие тень на советских работников в Афганистане». Для них были установлены ограничения на контакты с местными жителями[87]. С этого же начиналась «потеря» Египта в 1972 г.

«Сомалийско–египетский» сценарий в Афганистане стал кошмаром советского руководства, и альтернатива ему виделась в проведении операции, подобной той, которая сорвалась 14 сентября. Но возможностей устранить Амина, опираясь на внутренние силы Афганистана, уже не было. Вторжение оставалось единственным шансом избежать крупного геополитического поражения, последствия которого казались более серьезными, нежели негативные стороны военного вмешательства. На его издержки стали смотреть спокойнее. Запад следовало не умиротворять, а проучить. «Европейский» подход к ситуации создавал иллюзию возможности быстро преодолеть кризис. По мнению Ю. Ганковского, «оптимистическое предположение сводилось к тому, что Кармаль, проводя более умеренную политику, сможет без особых сложностей получить более широкую поддержку, которая была потеряна Амином при осуществлении крайне радикальных реформ»[88].

По утверждению генерала И. Павловского решение о вводе войск было принято вопреки мнению Генерального штаба, который считал, что эта операция не погасит, а активизирует действия оппозиции[89]. Что военные могли предложить взамен? Авторы подготовленной группой военных специалистов книги «Война в Афганистане» считают: ”Альтернатива (вводу войск — А.Ш.), по нашему глубокому убеждению, существовала хотя бы в силу того, что дееспособность афганского руководства зависела от размеров советской помощи. При снижении размеров этой помощи и при содействии политических факторов (открытое разоблачение Х. Амина, разоблачение его преступных действий, теоретической несостоятельности выдвигаемых им лозунгов, моральная и материальная поддержка здоровых сил в НДПА, освещение возможностей потенциального развития афганской революции и т.д.) события в Афганистане пошли бы по другому руслу»[90]. Этот перечень мер выглядит весьма наивно. Такая политика не могла не привести к результатам, которые оценивались кремлевскими стратегами как самое худшее, — она просто толкнула бы Амина в объятия США или Китая. Высшие руководители СССР считали, что военные недооценивают важность политических факторов. В конечном итоге Генштабу удалось добиться решения о том, что советские войска не должны участвовать в боевых действиях[91]. Как показали события, эта «альтернатива» оказалась утопией.

Первоначально активные действия планировались уже в середине декабря. 11 декабря Б. Кармаль был переброшен в Баграм, где по просьбе Амина уже были советские военные, а командир расквартированного в Кабуле спецподразделения «Зенит» получил приказ о штурме дворца Амина[92]. Однако рекогносцировка на местности показала, что такими силами совершить «народное восстание» против Амина не удастся. Риск был очень велик. И тогда было принято решение о вводе войск. Такое развитие событий объясняет происхождение важной военно–дипломатической ошибки, допущенной советским руководством — Амин был уничтожен одновременно с вводом войск в Афганистан, и таким образом легитимность этого шага была разрушена, что в международных отношениях имеет очень большое значение. Позднее, когда советской стороне пришлось отстранить от власти Б. Кармаля, это было сделано без особого труда — при наличии войск в Афганистане передача власти Наджибулле прошла спокойно. Если бы оккупация Афганистана и отстранение от власти Амина прошли бы поэтапно, претензий к СССР в «Третьем мире» было бы меньше — ввод войск по инициативе правящего режима имел множество прецедентов, в том числе и в практике США. Но мысль кремлевских стратегов шла по линии уничтожения Амина, который воспринимался не как неустойчивый союзник (каковым был в реальности), а как коварный противник. Казалось, что счет идет на дни, что переориентация Амина может произойти в любой момент, и ввод войск может спровоцировать обращение Амина к Западу со всеми вытекающими отсюда последствиями (особенно если учесть ввод мощной военной группировки США в Персидский залив). Поэтому советские войска, вводимые в Афганистан, должны были уничтожить Амина первым делом.

Во второй половине дня 12 декабря Брежнев, Суслов, Гришин, Кириленко, Пельше, Черненко, Андропов, Устинов, Громыко, Тихонов, Пономарев одобрили «мероприятия» по Афганистану, предложенные Устиновым, Громыко и Андроповым. Этим троим Политбюро и поручило осуществлять активное вмешательство в дела южного соседа. Окончательное решение о вводе войск было принято 24–25 декабря[93]. «Мероприятия» преследовали две цели: свержение террористического режима Амина и демонстрация решительности в противостоянии США. Возможные издержки в «Третьем мире» и социалистическом лагере предполагалось снять после скорой, как казалось, стабилизации обстановки в Афганистане, которая должна была наступить вслед за свержением антинародного режима Амина.

Со времени восстания в Герате афганское правительство направило СССР 19 просьб о военном вмешательстве. В июле советские десантники были введены для охраны аэродрома Баграм[94]. Еще 17 ноября Амин попросил направить советских военных для охраны его дворца. Эта просьба была удовлетворена 6 декабря — советские военнослужащие, переодетые в афганскую форму, заняли позиции вокруг дворца Амина. Однако «на всякий случай» они были отделены от резиденции кольцом афганцев. В декабре характер просьб изменился — Амин просил ввести войска только в северные районы страны. Возможно, к этому времени он стал опасаться полного контроля за афганской территорией со стороны СССР.

Для участия в операции по вводу войск были призваны резервисты и развернута 40–я армия, в которую вошли 5–я и 108–я мотострелковые дивизии, 103–я воздушно–десантная дивизия, 56–я отдельная десантно–штурмовая бригада, 860–й отдельный мотострелковый и 345–й отдельный парашютно–десантный полки — общей численностью в 50 тысяч человек. Вскоре в «Ограниченный контингент», как стали называть эту группировку, вошла также 201–я мотострелковая дивизия и еще два отдельных полка. Численность группировки возросла до 80 тысяч. 25 декабря эта армия пересекла границу Афганистана в полном согласии с Кабульским руководством. Амин не знал о том, что из Чехословакии уже прилетел Б. Кармаль. «Уговаривать его долго не надо было, — вспоминает офицер КГБ Н. Леонов, — он рвался к власти и жаждал мести своим обидчикам»[95].

Амин выслал навстречу советским войскам генерал–майора Бабаджана для оказания им помощи в развертывании. В это время считалось, что войска вводятся в северные районы страны в соответствии с направленной ранее просьбой. Несмотря на то, что все проходило с его точки зрения благополучно, Амин на всякий случай перебрался в хорошо укрепленный дворец Тадж–Бек (потом там будет располагаться штаб 40–й армии). Выступая на торжественном обеде днем 27 декабря, Амин проинформировал присутствующих о начале ввода в страну советских войск: ”Советские дивизии уже на пути сюда. Все идет прекрасно. Я постоянно связываюсь по телефону с товарищем Громыко…»[96] Этот обед стал для Амина последним. На нем он был отравлен. По иронии судьбы промывание желудка Амину сделали советские врачи. Но руководить он уже не мог[97]. Придя в себя, Амин попытался связаться с советским командованием. Убедившись в отсутствии связи, он проговорил: ”Я об этом догадывался, все верно»[98].

Вечером 27 декабря советский десант приступил к новому этапу операции «Шторм–333», о котором Амин предупрежден не был. Началось взятие государственных учреждений под советский контроль. В 19 ч. 25 мин. советские спецподразделения попытались занять Тадж–Бек. Однако пройти незамеченными десантникам не удалось — начался бой, в ходе которого Амин был убит. Одновременно советскими частями при незначительном содействии сторонников Ватанджара и «парчамистов» были заняты или взяты штурмом другие важнейшие объекты столицы. В начале января были подавлены последние очаги сопротивления сторонников Амина под Кабулом.

Убийство Амина (возможно, планировался лишь его арест) разрушило правовую основу ввода войск. Кем бы ни был Амин, но его режим имел международное признание, и уничтожение главы иностранного государства было воспринято во всем мире как безусловный акт агрессии. В это время Брежнев, видимо, еще праздновал победу — Западу «утерли нос» на Среднем Востоке, афганскую оппозицию деморализовали, террористический режим свергли и заменили более умеренным — во главе с Кармалем.

На Западе советская акция вызвала большие опасения. Об их причинах пишет Н. Леонов: «Само вступление 40–й армии в Афганистан состоялось в такой форме, что вызвало панику на Западе, где раздались озабоченные голоса о том, что–де русские начали прорыв к Индийскому океану, реализуя свою «вековую мечту» о выходе к теплым морям. В самом деле, 40–я армия вошла в Афганистан со всем своим штатным вооружением, включавшим и тактические ракеты… А внешне создавалась ошибочная картина, будто русские вошли в Афганистан не для оказания помощи партии своих сторонников, а для дальнейшего броска к югу, например к Ормузскому заливу, ведущему в Персидский залив, к ближневосточной нефти. Нефть Ближнего востока всегда рассматривалась Западом как жизненно важный фактор для развитого капиталистического мира. Покушение на нефть с чьей–либо стороны — это «казус белли» (причина для начала войны для США и их союзников). Без этой нефти весь цивилизованный мир сразу потеряет весь свой лоск и привлекательность, он погрузится в глубокий и опасный кризис»[99]. Но советская армия остановилась на границе с Пакистаном и Ираном, получив строгое указание не пересекать ее даже для преследования вооруженных оппозиционеров. В Кремле понимали, что «последний бросок на Юг» мог вызвать действительно непредсказуемые последствия. Оправившись от первого испуга, Запад обнаружил, что вторжение в Афганистан может оказаться ловушкой для СССР.

Первый месяц оккупации не предвещал грядущей катастрофы. В декабре 1979 г. — январе 1980 г. было освобождено 15 тысяч заключенных, повышены закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию, ослаблен контроль за предпринимательством. Широко раздавались обещания разрешить деятельность других партий. Сторонники Амина арестовывались (некоторые из них вскоре были казнены).

Первоначально афганцы встречали советскую армию в целом дружелюбно. Партизаны производили редкие и безрезультатные обстрелы. Гибель солдат происходила только в результате аварий. Войдя в Афганистан по маршрутам Термез–Кабул–Газни и Кушка–Герат–Кандагар, советские войска как бы «оградили» это государство от соседних стран. Вскоре стало ясно, что это кольцо может задержать караваны оппозиции, как сито — воду.

Таджики и узбеки, составлявшие большинство солдат 40–й армии, вступали в разговоры с населением и искренне уверяли, что не собираются воевать. Казалось, ситуация напоминает ввод войск в Чехословакию. «Приказ четко определял наши задачи: выход частей на границу Афганистана и прикрытие их со стороны Ирана и Пакистана, — вспоминает генерал Ю. Шаталин, командовавший пятой дивизией, — Кроме того, необходимо подчеркнуть, что сам расчет сил и средств вводимых войск показывал, что они не были рассчитаны на решение задач военными средствами… Это была целенаправленная политическая акция с применением вооруженных сил. Но ввод войск осуществлялся в страну, где шла уже вооруженная борьба, и в результате втягивания наших войск в боевые действия произошла эскалация войны. То есть мирный поход перешел в войну»[100]. В январе 1980 г. еще оставался шанс начать вывод войск.

К февралю 1980 г. стало ясно — «русские» уходить не собираются. И тогда 21–23 февраля в Кабуле начались массовые демонстрации. Прикрываясь толпой, боевики стреляли по советскому посольству. С марта начались систематические нападения на советские гарнизоны — развернулась изнурительная и кровопролитная война в чужой стране. Контролируемые советскими войсками центры и дороги стали интенсивно обстреливаться с окрестных гор. У командования не оставалось иного выхода, кроме наступательных действий в этих горах. В течение 1980 г. численность «ограниченного контингента советских войск» (40–й армии) была доведена до 100000 человек[101].

Ближайшие последствия вторжения в Афганистан уже в 1980 г. были охарактеризованы в аналитической записке Института экономики мировой социалистической системы. В ней, в частности, говорилось: ”В дополнение к двум фронтам противостояния — в Европе против НАТО и в Восточной Азии против Китая — для нас возник третий опасный очаг военно–политической напряженности на южном фланге СССР, в невыгодных географических и социально–политических условиях… Значительно пострадало влияние СССР на движение неприсоединения, особенно на мусульманский мир. Заблокирована разрядка и ликвидированы политические предпосылки для ликвидации гонки вооружений. Резко возрос экономический и технологический нажим на Советский Союз. Западная и китайская пропаганда получили сильные козыри для расширения кампании против Советского Союза… Усилилось недоверие к советской политике и дистанциирование от нее со стороны СФРЮ, Румынии и КНДР. Даже в печати Венгрии и Польши впервые открыто обнаружились признаки сдержанности в связи с акциями Советского Союза в Афганистане… Усилилась дифференцированная политика западных держав, перешедших к новой тактике открытого вторжения в сферу отношений между Советским Союзом и другими социалистическим странами и открытой игре на противоречиях и несовпадении интересов между ними. На Советский Союз легло новое бремя военной помощи Афганистану»[102]. Ничего принципиально нового эта записка кремлевскому руководству не сообщала — почти все эти аргументы высказывались на Политбюро еще в марте 1979 г.

Однако масштабы антисоветской кампании на Западе в связи с вводом войск в Афганистан все же удивили кремлевское руководство. В 1980 г. на встрече с президентом Франции Брежнев возмущался: ”Почему мы проявляем столько эмоций? — восклицает он. — Потому что речь идет о внутренних проблемах коммунистического мира… И почему вы защищаете Амина, этого убийцу и палача?» Ему вторил Громыко: ”На приход к власти новых руководителей и злодейское убийство президента Тараки в сентябре прошлого года западные страны никак не отреагировали и не говорили о вмешательстве во внутренние дела страны. А тут их словно муха укусила, и они заговорили об интервенции!»[103] Жискар д’Эстен убеждал Брежнева, что «вступление советских войск в Афганистан стал глубоким шоком для Запада, шоком куда более значительным, чем вы себе это представляете.» Столкнувшись с перспективой крушения политики «разрядки», Брежнев был готов идти на уступки, выражая свои намерения в довольно эмоциональной форме. «Потом он обеими руками хватает меня за лацканы пиджака, — рассказывает В. Жискар д’ Эстен об этой встрече с Брежневым, — Его лицо приближается к моему. Мне трудно смотреть на него с такого близкого расстояния, и все плывет перед глазами.

— Нужно найти политическое решение, — вновь начинает он. — …Это теперь становится моим личным долгом, и я сделаю все, чтобы его выполнить.

Брежнев утверждал: «На самом деле Амин вел страну к чудовищному насилию. Но мы не должны там оставаться»[104].

Американское руководство, консультируясь с советскими представителями, требовали гарантий отсутствия планов вторжения в Пакистан и Иран. Беседуя с послом Добрыниным, госсекретарь Вэнс «оговорился, что сами США до последнего времени не верили в наличие таких намерений у правительства СССР. Однако ввод советских войск в Афганистан, в страну, не входящую в Варшавский договор, сильно поколебал в администрации прежнюю уверенность в том, что у Москвы нет таких намерений… В сугубо доверительной форме он сказал, что согласен с Громыко, заявившим послу США в Москве, что Амин был негодяй, но он не был американским агентом. В этом он может — неофициально — дать мне слово»[105].

Таким образом, действия и контрдействия двух сверхдержав вокруг Афганистана, которые привели к вводу советских войск, отчасти были плодом взаимных недоразумений и мистификаций. Но это не означало, что после разъяснения позиций настало время для компромиссов.

Если относительно миролюбивая администрация Картера еще готова была искать реальные пути скорейшего урегулирования проблемы (впрочем, как обычно игнорирующие особенности психологии кремлевских старцев)[106], то новой администрации Рейгана вывод советских войск из Афганистана был невыгоден. В Афганистане СССР попал в геополитическую ловушку, которой умело воспользовались его стратегические противники. К концу 1979 г. СССР оказался в ситуации, в которой он не мог не потерпеть поражение. Принимая решение в этой сложной обстановке, кремлевские руководители оказались под влиянием личной неприязни к террористическому режиму Амина и недооценили некоторые малозаметные тогда обстоятельства, выбрав в итоге из двух зол большее. Победа ряда просоветских «революций» не смогла уничтожить на территории стран «социалистической ориентации» вооруженной оппозиции. Эти движения действовали такими же партизанскими методами, как и революционеры, приносившие столько проблем западному миру. В конце 70–х гг. Запад начал бить противника его же оружием, поддерживая партизанские освободительные движения в «Третьем мире», направленные против режимов соцориентации. Стороны поменялись местами (а традиционно «революционному» Китаю для этого даже не пришлось менять тактику). СССР пришлось столкнуться с партизанскими движениями в Афганистане, Накарагуа, Анголе, Мозамбике, даже в Индокитае.

Так США и Китай начали опробовать на «социалистическом содружестве» стратегию, которая была изобретена Э. Че Геварой, мечтавшим покончить с американским империализмом, подорвав его мощь в нескольких «Вьетнамах»[107]. Че Геваре не удалось разжечь «новый Вьетнам» в Латинской Америке, зато США смогли втянуть противника в несколько затяжных партизанских войн, крупнейшей из которых стала афганская[108].

Провал наступления Рейгана

В 1980 г. в связи с конфликтом из–за ракет средней дальности, вторжением советских войск в Афганистан и началом Польской революции[109] вспыхнул второй этап «Холодной войны» или, иными словами, «вторая Холодная война».

В отличие от первой «Холодной войны», которая была «встречным сражением» двух систем, и от «разрядки», сопровождавшейся экспансией прокоммунистических сил в «Третьем мире», «вторая Холодная война» была для СССР оборонительной. Лидеры коммунистической бюрократии осознали отсутствие у них ресурсов для продолжения экспансии и стремились к сохранению status quo, к равновесию. Новая динамичная американская администрация, поддержанная европейскими неоконсерваторами, надеялись не только вернуть утерянные в 1975–1979 гг. позиции, но и довести Холодную войну до «победного конца». Администрация Р. Рейгана фактически поставила перед собой задачу добиться разорения СССР.

Считается, что СССР не мог выдерживать дальше гонку вооружений. Это мнение горячо поддерживает и М. Горбачев: «Оказалось, что военные расходы составляли не 16, а 40(!) процентов госбюджета, продукция ВПК — не 6, а 20% валового общественного продукта»[110]. Однако позиция отца разоружения не вполне объективна. К тому же Горбачев не объясняет методику его советников, которые представили такие данные. Насколько в них учтена продукция двойного назначения, которая использовалась и в гражданских целях, «вытягивая», а не «глуша» экономику? Более детальные оценки собственно военных расходов все же подтверждают цифру в 16% бюджета к началу Перестройки[111]. СССР за свою историю переживал в отношении военных нагрузок и гораздо худшие времена.

Продолжая соревнование с СССР на ниве стратегических ракетных вооружений, администрация США решила резко активизировать противоборство в других сферах, одновременно нанося удары по экономике СССР. В ноябре 1982 г. вышла директива президента NSDD № 66 (Директива по защите национальной безопасности). Она провозглашала, что цель политики США — подрыв сырьевого комплекса СССР. Другая основополагающая директива NSDD–75, принятая в январе 1983 г., шла еще дальше. Она предусматривала дополнительное финансирование оппозиционного движения в странах Восточного блока в размере 108 миллионов долларов.

Внезапно «заболев марксизмом», Рейган утверждал: «постоянный спад экономического развития и рост военного производства ложатся тяжелым бременем на плечи советского народа. Мы видим, что в СССР политическая структура не соответствует экономической базе, что производительные силы общества сковываются политическими силами»[112]. Если бы Рейган верил в это теоретическое построение всерьез, ему следовало бы способствовать развитию экономики СССР, чтобы она «взломала» политические оковы. Но президент США взял курс на подрыв «производительных сил» противника, чтобы придать изменениям в СССР катастрофический или, выражаясь словами Рейгана, революционный характер.

Чтобы запугать советское руководство, в 1983 г. Р. Рейган заявил, что готов в нарушение договора о Противоракетной обороне (ПРО) перенести гонку вооружений в космос, где создать «зонтик» против советских ракет. Эта «стратегическая оборонная инициатива» (СОИ) вызвала резко негативную реакцию Кремля — у СССР не было технологий, чтобы создать свою СОИ. Впрочем, как выяснилось, таких технологий не было и у США. Они не добились заметных успехов на новом витке гонки, создать новые технологии ПРО не удалось. Поэтому и СССР мог обходиться штатными затратами на оборону. Центр тяжести противоборства сместился в сферу сырьевых ресурсов. По оценкам западных финансовых кругов валютные запасы СССР составляли 25–30 миллиардов долларов[113]. Для того, чтобы подорвать экономику СССР, американцам нужно было нанести «внеплановый» ущерб советской экономике в таких размерах — иначе «временные трудности», связанные с экономической войной, амортизировались валютной подушкой изрядной толщины. Действовать нужно было быстро — во второй половине 80–х гг. СССР должен был получить дополнительные вливания от газопровода Уренгой–Западная Европа.

29 декабря 1981 г. в связи с подавлением движения «Солидарность» в Польше Рейган объявил о серии санкций против СССР: прекращении поставок нефтегазового оборудования, что должно было сорвать строительство газопровода Уренгой–Помары–Ужгород–Западная Европа, рейсов «Аэрофлота» в США, работы советской закупочной комиссии в Нью–Йорке и др. Для строительства проектируемых газопроводов по оценкам ЦРУ до конца 80–х гг. СССР требовалось 15–20 миллионов импортных стальных труб. Таким образом, международная блокада могла принести СССР финансовый ущерб, сопоставимый с его валютными запасами[114]. «Мы и в самом деле считали, что должны остановить осуществление проекта или хотя бы задержать его, — вспоминал министр обороны США Уайнбергер. — Иначе он дал бы им стратегическое преимущество и огромный приток средств»[115]. Но эту задачу США решить не смогли. Сначала СССР использовал противоречия США и его союзников по НАТО, которые хотели заработать на газопроводе, а затем наладил производство труб сам. В 1987 г. трубопровод вступил в строй. Валютного запаса страны хватило до 1990–1991 гг., когда внутриэкономическое положение по сравнению с началом 80–х гг. значительно ухудшилось. Таким образом, осложнение международной обстановки в 1979–1984 гг. не привело к разорению СССР, хотя и стоило ему около 3 млрд. долл. в год (затраты на войну в Афганистане, поддержание относительной стабильности в Польше).

СССР выдержал натиск Рейгана.

Ситуация обострения «Холодной войны» беспокоила руководство СССР, но не до такой степени, чтобы идти на уступки Западу. В Кремле мечтали о возобновлении «разрядки» как взаимоприемлемого компромисса. Курс Рейгана на «звездные войны» планировалось парировать средствами противокосмических вооружений и другими «асимметричными» ответами.

При этом не будем забывать, что в 1984 г. США только что начали выкарабкиваться из собственного экономического кризиса. Как писал сам Рейган, ”экономику все еще лихорадило»[116]. Федеральный бюджет 1984 г. предусматривал увеличение доли военных расходов с 26,7% до 29%. Военные расходы США к середине 80–х гг. превышали расходы СССР и продолжали стремительно расти[117]. У Рейгана оставалось все меньше ресурсов для усиления конфронтации. В 1983 г. экономическое положение СССР еще было устойчивее, чем положение США. Но во второй половине 1984 г. экономический спад в Америке прекратился. Причины этого лежали далеко не только во внутренней политике Рейгана.

Американская экономика, также как и советская, теснейшим образом зависела от мировых цен на нефть. Но зависимость эта была различной. Падение цен на нефть с 34 долларов за баррель до 20 долларов уменьшало бы американские расходы на энергию на 71,5% и позволило бы закрепить наметившийся выход из сильнейшего экономического кризиса 1980–1983 гг. А для СССР, напротив, энергоносители были важнейшим источником доходов. «Придворный» историк ЦРУ П. Швейцер утверждает, что именно американская администрация обрушила цены на нефть и тем нанесла смертельный удар экономике СССР[118].

Действительно, американская администрация давила на страны ОПЕК, прежде всего на Саудовскую Аравию, убеждая шейхов понизить цены. Шейхи колебались — отказываться от нефтедолларов не хотелось.

Пока «большой насос» в песках Аравии работал по–прежнему, американцы решили начать сбивать цены на нефть с помощью «малого насоса». К. Уайнбергер вспоминал, что уже в начале 1983 г. «мы старались как могли убедить англичан, что нужно увеличить добычу и понизить цены. Вскоре Советы должны были пустить газ по газопроводу в Европу. Если цена нефти не понизится, Европа переключится на газ. Это была бы неслыханная прибыль для Советов»[119]. В 1983 г. британцы стали играть на понижение нефтяных цен. Это соответствовало либеральной политике М. Тэтчер, которая просто приватизировала британскую нефтяную кампанию и, таким образом, перестала сдерживать падение цен на нефть. Но долго Великобритания такую политику проводить не могла. Ее нефтяные возможности были не столь велики, чтобы бороться с ОПЕК.

Игра на понижение цен имела перспективу потому, что соответствовала и объективной тенденции конъюнктур. Даже без специальных усилий со стороны США цены начали бы падать.

Вопрос заключался в сроках и размерах этого падения. Дело в том, что, «ОПЕК была в тяжелом положении. Рынок ставил перед ней крайне неприятный выбор: снизить цены, чтобы вернуть себе рынки, или же сократить нефтедобычу для поддержания цены»[120]. Так что в сущности «происки Рейгана» играли в этих событиях незначительную роль.

Уже в 1983 г. ОПЕК понизила свои цены с 34 до 29 долл. за баррель. Это было тревожным сигналом для СССР, но, разумеется, совершенно недостаточным, чтобы изменить экономическую стратегию страны в целом. Некоторое оживление западных рынков также не способствовало росту цен на нефть. Во–первых, потому, что само это оживление было еще достаточно вялым и неустойчивым и, во–вторых, потому что западные экономики на время адаптировались к росту цен на нефть, и энергопотребление в этих странах было снижено. Несмотря на стремление Рейгана разорить СССР, американская элита также испытывали большие колебания в вопросе о нефти, т.к., по замечанию Д. Ергина, «у них были интересы по обе стороны водораздела»[121]. В конечном итоге на решение арабов опустить цены повлияло не столько давление американцев, сколько экономические соображения. Уже при имеющейся конъюнктуре цен доходы Саудовской Аравии упали с 119 млрд. долл. в 1981 г. до 26 млрд. долл. в 1985 г. из–за потери рынков. В результате осенью 1985 г. Саудовская Аравия фактически вышла из квот ОПЕК, что и вызвало революцию цен. Падение цен 1983–1985 гг. было неустойчивым. Так, в ноябре 1985 г. фьючерсные цены на нефть составляли более 31 долл. за баррель. Обрушение цен началось только в декабре (уже после начала преобразований Горбачева).

Американцы в этих условиях действовали противоречиво (что фактически опровергает версию, будто падение цен на нефть стало результатом сознательной политики США). Если внешнеполитические ведомства, для которых главным делом была борьба с СССР, считали необходимым падение цен, и в этом их поддерживало промышленное лобби, то нефтяное лобби сопротивлялось этому процессу, имея, в частности, такого мощного сторонника, как вице–президент США Дж. Буш. На него, однако, давили и промышленники, в том числе ВПК. Ситуация оставалась неопределенной. Именно в этот период сформировалась позиция Дж. Буша, которой республиканцы придерживались и в период правления его сына. Цены на нефть нельзя обваливать, ими нужно управлять. Именно этим определяется политика США в отношении цен на нефть и в конце правления Р. Рейгана, и во время правления обоих Джорджей Бушей, в частности их политика в отношении Ирака. Нужно иметь рычаг управления ценами на нефть, будь то иракская нефть или аравийская нефть. В 1986 г. Буш выступал категорически против низких цен на нефть, в том числе и во время переговоров с аравийцами. Таким образом, его позиция, по существу способствовала тому, что цены на нефть стабилизировались на среднем уровне, в районе 18 долл. за баррель. Американцы, по существу способствовали восстановлению контроля чуть было не развалившейся ОПЕК над рынком, что и стабилизировало цены в конце весны 1986 г. По мнению Д. Ергина, «выгоды от падавших цен на нефть (более высокие темпы роста и снижение инфляции) перевешивали потери (проблемы энергетических отраслей и промышленности и района Юго–запада)». Но при этом администрация Рейгана была вынуждена стремиться к стабилизации цен на таком уровне, при котором «также могла бы прожить и нефтяная промышленность»[122]. В июле 1986 г. положение было тяжелым для всех участников большой игры, так как цены в Персидском заливе опускались ниже 7 долл. за баррель. При этом и США, и Саудовская Аравия, и Кувейт «стремились во что бы то ни стало положить конец «хорошей встряске»”[123]. При этом в СССР даже не сразу осознали угрозу, и в мае 1986 г. один из представителей СССР по энергетике «высмеял саму идею, что Советский Союз будет когда–либо официально сотрудничать с ОПЕК. Советский Союз, сказал он, это не страна «третьего мира»…»[124] Однако уже через несколько месяцев СССР стал активно сотрудничать с ОПЕК в поддержании цен. В декабре 1986 г. ОПЕК восстановил квотное соглашение и остановил «хорошую встряску». Цены стали колебаться в промежутке между 15 и 18 долл. т.е. даже выше, чем уровень 1973–1979 гг. Это соотношение было оптимально для США. Но и для СССР оно не было смертельным.

По мнению Е. Гайдара экономический кризис СССР был рожден «сокращением нефтяных доходов, крахом экономической стратегии предшествующих двух десятилетий»[125]. В чем же заключается по Е. Гайдару крах экономической стратегии советского руководства предшествующих двух десятилетий? Все в той же ставке на нефтяные доходы и связанный с этим экономический рост[126]. Но вот в чем загадка для Е. Гайдара и подобных ему либеральных идеологов: ведь эту ставку сделал далеко не только СССР, и далеко не везде разразился столь острый кризис в условиях падения нефтяных цен. Такого социального кризиса не было ни на Ближнем Востоке, ни в Великобритании — странах, добывающих нефть. Насколько справедливо это распространенное мнение о том, что падение нефтяных цен вызвало «развал» СССР? Советский Союз в 1985–1990 гг. лишился не всех сверхдоходов от экспорта нефти, который имел после начала нефтяного кризиса в первой половине 70–х гг. Цены на нефть в 1985–1986 гг. упали не до уровня 1973 г. (2–3 долл. за баррель), а до гораздо более высокой планки, выше того уровня, на котором они находились до начала Иранской революции 1979 г. Ведь в 1973 г. цены подскочили до 11 долл., обеспечив СССР высокие нефтяные доходы, в 1979 г. — до 34 долл., а в 1986 г. упали до 15–18 долл. В итоге колебания нефтяных цен срезали советскому руководству не «сверхдоходы», а «сверх–сверхдоходы», которыми СССР пользовался лишь в 1979–1985 гг., т.е. в период, когда кризис развития СССР стал заметным даже для советских руководителей. «Сверх–сверхдоходы» СССР не были спутником быстрого роста, они действовали на советскую экономику даже угнетающе, и небольшой стимул в виде определенного снижения цен в 1985–1986 гг. был бы полезен советской экономике, если бы не другие обстоятельства уже сугубо внутреннего характера.

Е. Гайдар утверждает, что в 1985 г. падение добычи нефти «приводит к резкому падению поставок в развитые капиталистические страны». Однако данные, на которые ссылается Е. Гайдар, не подтверждают его вывод. В 1985–1986 гг. СССР экспортировал в капстраны 33,3 и 37,6 млн. т нефти, что выше, чем в 1980 г. (30,7 млн. т)[127].

СССР экспортировал пятую часть добываемой нефти, так что у него сохранялась значительная свобода экспортного маневра. Экспорт нефти сократился в 1980–1985 гг. с 119 до 117 миллионов тонн, что можно связывать с кризисом отрасли. Однако вывоз нефти за свободно конвертируемую валюту возрос с 27,4 до 28,9 миллионов тонн. СССР расширял вывоз в капиталистические страны за счет «социалистических». Возрос также вывоз нефтепродуктов, газа и особенно — электроэнергии (с 19,9 до 29,3 млрд. квт.ч, то есть в полтора раза). Советский Союз нашел таким образом еще один ответ на вызов неблагоприятной ситуации на рынке энергоресурсов.

Нынешние либералы считают политику СССР 70–х – начала 80–х гг. крайне недальновидной, так как СССР не создавал крупных золотовалютных резервов[128]. Таким образом, косвенно оправдывается политика руководителей России начала XXI в., которые, получив нефтяные сверхдоходы, продолжают экономить на социальной политике. Как иначе объяснить, что при гораздо более высоких ценах на нефть в наше время уровень жизни большинства жителей России не достиг советского уровня.

Однако финансовый крах СССР наступил в 1990–1991 гг. в результате социальных потрясений, которые создали финансовую «дыру», в которой пропадал любой бюджет. Если бы у СССР были бы еще большие золотовалютные запасы, и они исчезли бы в этой «дыре». Опыт 1998 г., когда в ходе «дефолта» исчез многомиллиардный транш, показывает, что после исчезновения СССР такие «дыры» могут возникать и поглощать любые валютные массы. Вполне возможно, такая судьба ждет и нынешние «сэкономленные» резервы РФ. СССР во всяком случае потратил эти средства на собственное население и решение внешнеполитических задач. В современном мире российские золотовалютные средства тратятся на поддержание благосостояния узкой социальной касты и ведущих экономик мира.

Итак, Рейган не сумел разорить СССР. Внутренние факторы гораздо существеннее подтачивали основы системы «реального социализма», чем обстановка «Холодной войны».

Анализ и сравнение внешнего и внутреннего комплексов проблем, с которыми столкнулся СССР, заставляет отдать приоритет внутренним причинам[129]. Действия США и их союзников, направленные против СССР в 1981–1986 гг., привели к некоторым финансовым потерям, но они не превосходили финансовых резервов страны. В 1986 г. страны Запада изменили свою стратегию в отношении СССР, и в то же время вступили в силу такие факторы, порывающие финансовую базу страны, как затратные программы «ускорения», Чернобыльская катастрофа, непродуманность рыночных реформ и др. К 1990 г. эти факторы вкупе с обострившейся борьбой между центром и регионами, подорвали хозяйство страны, что способствовало распаду СССР, но еще не предопределяло его. «Холодная война» к этому моменту фактически прекратилась. Ее не выиграл никто, она закончилась вничью[130].

Глава II

Застой или процветание?

Что представляло из себя общество 70–х гг.? По одной версии – собрание всех социальных болезней, которые только можно придумать. По другой – эпоху процветания, о которой теперь можно только мечтать. Каждая из этих версий – миф. А каждый миф – это часть правды. СССР в 70–е гг. действительно достиг значительных успехов в обеспечении нужд населения. Но чтобы оценить эти успехи, нужно сравнивать их не с ведущими обществами того времени (США и Западная Европа), а с Третьим миром. Как сказал в начале 80–х гг. турист, возвратившийся из Индии, «за социализм меня больше агитировать не надо – слишком много нищих я увидел за рубежом». Увы, либеральная интеллигенция, возмечтавшая о западных ценностях (прежде всего материальных), забывала, что от «реального социализма» возможно движение не только к западной зоне процветания, но и в Третий мир.

Правда и то, что в 70–е гг. в СССР нарастали кризисы, что Перестройка началась не на пустом месте. Однако слово «кризис» само по себе нельзя признать достаточной характеристикой. Требуется дополнение — кризис чего?

Динамичный «застой»

Сторонники взгляда на эпоху Брежнева как на «золотой век», приводят цепь достижений: статистика роста, построенные заводы, гениальные фильмы и другие непревзойденные до сих пор достижения.

Обличители «застоя» отвечают перечнем хорошо известных, можно сказать хрестоматийных фактов: низкое качество продукции, провалы снабжения населения, дефицит, разрушительные экологические последствия хозяйственной деятельности.

Потребление сырья и энергии в СССР в расчете на единицу продукции было соответственно в 1,6 и 2,1 раз больше, чем в США[131]. Но это – относительная неэффективность, результат сравнения с экономическим лидером индустриального мира ХХ века. По старой советской привычке, исследователи сравнивают эффективность советского производства с США 80–х гг. Но СССР был среднеразвитой страной. Эффективность в капиталистическом мире, даже без учета стран Третьего мира, тоже весьма различна. Приведем такой пример: в 1959 г. (время западного «застоя») выработка на одного промышленного рабочего в Великобритании составляла 45% от уровня США[132].

По расчетам В. Селюнина и Г. Ханина реальный рост продукции машиностроения в 1976–1983 гг. составил не 75%, зафиксированных в официальной статистике, а 9%[133]. Но это тоже немало. Количество рабочих в 1980–1985 гг. выросло на 2,7%, а производство продукции – на 19,7%, что даже с учетом незначительной советской инфляции означает рост производительности труда. Каковы бы ни были ухищрения, позволявшие «накручивать» статистические показатели, за эти пять лет методы приписок не изменились, и статистика «отражает тенденцию», как признает даже такой критик советской системы, как Е. Гайдар. Тем более, что производство росло и в натуральном исчислении[134].

Экономический рост в СССР продолжался в период «застоя», хотя темпы его были ниже, чем в официальной статистике. Но даже критики признают, что он составлял 2–4%[135], что по западным стандартам вообще нормально.

Суть понятия «застой» – не в прекращении развития. Это было общество со стабильной структурой. Чтобы уйти от эмоциональных оценок, можно назвать этот период «равновесием» или «стабильностью». Производство росло, благосостояние повышалось (правда, рост благосостояния переставал поспевать за ростом потребностей), но общество оставалось таким же, как и десять лет назад. Перемены были настолько медленны, что еле заметны глазу.

Централизованное индустриальное общество

Что за общество существовало в СССР? Оно называло себя «реальным социализмом». Но социализм по утверждению авторов социалистических теорий в XIX в. (и Маркса, и Прудона, и народников) и официальных коммунистических доктрин – это общество без эксплуататорских классов, без угнетения одних людей другими. Однако уже в 70–е гг. на интеллигентских кухнях и в заводских курилках втихомолку обсуждалось страшная государственная тайна – в СССР есть и эксплуатация, и угнетение человека человеком, и бюрократы представляют собой настоящий эксплуататорский класс. А уж сегодня и вовсе наивно считать, что в СССР построили то, о чем Маркс писал как о первой стадии коммунизма. Советское общество не было социалистическим. В 70–е гг. это «откровение» вызывало разочарование в идеалах, в наше время, когда идеалы те скомпрометированы, можно взглянуть на этот вопрос спокойнее: СССР не был раем на земле, но не был он и адом. Здесь не было социализма, но было социальное государство.

Никакой критики не выдерживают также идеологические схемы, по которым СССР 70–х гг. представлял из себя тоталитарную систему, где почти все люди действовали по команде сверху, мыслили в соответствии с идеологическими заклинаниями партии и при этом все время боялись репрессий КГБ. Такую картину можно увидеть в западных фильмах о советской жизни и в современной телевизионной псевдодокументалистике, но в реальности советское общество было живым, чрезвычайно многообразным, «разноцветным», и населена эта страна была обычными людьми со своими нуждами и взглядами. Кто–то, конечно, верил в официальные идеалы просто как Джордж Буш младший, но и скептиков среди нас, советских людей, было не меньше.

Может быть, СССР представлял собой средневековое общество? Ну не выбилась Россия «в люди». Осталась в каком–то «азиатском способе производства». Такой взгляд характерен для людей, которые путают признаки современности с образом жизни стран Запада. Если есть в стране биржа, многопартийность и эротика по телевизору – значит современность на дворе. Если нет – глухая архаика.

Между тем современность отличается от архаики куда более глубинными, сущностными признаками. Переход к современности, модернизация – это возникновение и утверждение индустриального общества, которое характеризуется узкой специализацией и стандартизацией. Они лежат в основе промышленного производства, преобладающего в экономике, бюрократического управления, преобладающего в политике, городского образа жизни и рационального по своей форме мышления, преобладающего в культуре. Переход к индустриальному, урбанизированному обществу завершился в СССР в 60–е гг.

Достижения индустриального общества позволяют создать систему социального государства – перераспределения ресурсов в пользу уязвимых социальных слоев, позволяющую поддерживать социальные гарантии. В основе этой фазы индустриального развития на Западе лежит государственное регулирование рыночной экономики. В СССР также возникло социальное государство, достижения которого иногда отождествляют с социализмом.

Современность наступила, но переживали мы ее в своеобразной форме, отличной и от стран Запада, и скажем, от Японии. В силу ускоренного, форсированного характера модернизации и победы в революции 1917–1922 гг. коммунистической альтернативы, в СССР возник своеобразный вариант индустриального общества с крайней степенью этатизации, монополизации и централизации. В ходе форсированной модернизации 30–х гг. общество строилось по образцу и подобию фабрики. Экономика, политика, общественная мысль и культура СССР в 30–е гг. были огосударствлены, и потому процессы, происходящие в недрах бюрократии и в отношениях между бюрократией и обществом, определяли развитие СССР. Следствием крайней этатизации стали также высокая степень монополизма, индустриализма и милитаризации страны. Модель общества, утвердившаяся в 30–е гг. в СССР может быть охарактеризована как государство–партия, сверхмонополия, единая фабрика. По замыслу это было крайнее проявление принципов индустриализма, корпорация, охватывающая огромную страну. Но коммунистический проект развивался во взаимодействии со сложной социально–культурной тканью, «стихией» социальных отношений, которые оказывали на него серьезное воздействие. Советское общество так и не стало полностью контролируемым и управляемым из центра, тоталитарным. Оно лишь приблизилось к этой модели. После того, как в начале 50–х гг. тоталитарный проект достиг апогея, «стихия» стала брать реванш, и социальные структуры СССР формировались как компромисс между коммунистическим проектом и советским обществом. Выражением этого компромисса было распределение ресурсов между задачами модернизации и обороны с одной стороны, и социального государства и народного потребления – с другой.

Своеобразие советской социально–экономической модели можно коротко охарактеризовать как централизованное индустриальное общество, имея в виду, что централизация управления в нем была максимальной среди других индустриальных обществ. Из этого вкупе с социальным государством вытекала высокая степень социальной однородности. СССР представлял собой гигантскую корпорацию, и, подобно капиталистическим корпорациям ХХ века, развивался в направлении большей автономии подразделений и элементов. В ходе процесса автономизации прежде управляемые из единого центра элементы формировали сложную систему многоуровневых горизонтальных связей (хотя сохранялись и вертикальные).

В случае сохранения равномерности этого процесса автономизации могло возникнуть общество с сетевыми связями, преобладающим средним слоем, высоким уровнем образования – оптимальные условия для решения пост–индустриальных задач. Однако в структуре советского общества было немало того, что препятствовало этому. Прежде всего речь идет о крайней степени монополизма и бюрократизации хозяйства и социальных отношений.

Во второй половине ХХ в. динамика и проблемы советской системы во все большей степени определялись противоречием между индустриальным централизмом, вертикальными управленческими связями, и растущей автономизацией, развитием горизонтальных, равноправных связей. Но чтобы «вызреть», это противоречие должно было десятилетиями развиваться подспудно.

Экономика согласований

В модели централизованного индустриального общества, стремившейся к максимальной рациональности, предприятия создавались как цеха единого государственного мега–предприятия. Это вело к технически обусловленному монополизму, где конкуренция не предполагалась в принципе – не могут же конкурировать между собой цеха одной фабрики – разве что соревноваться. Следовательно, ограничение использования товарно–денежных отношений в такой системе было предопределено самой структурой народного хозяйства. Ведь монополист может назначить цену произвольно. Чтобы избежать гиперинфляции в такой системе, цены должны быть фиксированы, «конституированы». Только такие фиксированные цены, изменяемые решениями власти, могли обеспечить нормальные, устойчивые связи между «цехами» мега–фабрики СССР, доступ граждан к привычным продуктам и услугам. Однако в силу фиксированности цен деньги не могли играть роль универсального эквивалента обмена и распределения.

Индустриальное общество основано на стандартах, так что фиксация денежных показателей и количественное распределение обычных (предполагалось – стандартных) ресурсов не мешали модернизации на этапе становления индустриализма. Но в развитом индустриальном, урбанизированном обществе все большее значение приобретают качественные показатели. Если рабочие 30–х гг. должны были быть одеты, обуты и накормлены, то новое поколение хотело одеваться модно и питаться вкусно. Стандартизированная денежная система и плановые натуральные показатели затрудняли учет качественных параметров. Государственная плановая экономика была рассчитана на производство либо массы стандартной (причем, плохо стандартизированной) продукции, либо уникальных образцов сложной высококачественной техники. В итоге часть потребностей оказывались неудовлетворенной, продукция делилась на обычную, более доступную, и дефицитную. Дефицит стал натуральной «валютой», которая позволяла уравновешивать интересы в условиях отсутствия универсального денежного эквивалента. Если проводить аналог этого обмена с рыночным – то со средневековым рынком, где одновременно действовали разные «валюты» и бартер. Значит ли это, что речь идет об откате в прошлое? Не обязательно – ведь от нынешнего рынка качественно отличается не только обмен прошлого, но, вероятно, и обмен будущего. По принципу «отрицания отрицания» будущее, отрицая настоящее, имеет сходство с прошлым.

Дефицитный эквивалент следует отличать от «экономики дефицита» — общего недостатка натуральных ресурсов, также вытекающего из монополизма советской экономики и фиксированных цен. Я. Корнаи придает этому явлению универсальное значение и сравнивает его с «насосом», откачивающим ресурсы и вызывающим дефицит всего и вся: «Предприятие при данных объемах основных фондов хочет производить больше: это стимулируется напряженными плановыми директивами, пожеланиями вышестоящих органов, а также требованиями потребителей. Для этого необходимо все больше и больше производственных ресурсов. Из–за неопределенности их пополнения предприятие стремится создать резерв. Поэтому предприятия–потребители жадно закупают сырье, материалы, комплектующие изделия, незамедлительно их используя или складируя в качестве резерва»[136]. Советский экономист В. Шубкин подтверждает отмеченную Корнаи тенденцию, но оценивает ее скромнее: «дальновидный руководитель, не ждущий милостей от природы, знает, что запас карман не тянет. Он стремится накопить как можно больше сырья, топлива, материалов, оборудования. Это его капитал, который он всегда может пустить в дело или, несмотря на запреты, обменять на нужный ему ресурс или услугу»[137]. Здесь нет «жадности» и стремления получить максимум ресурсов любой ценой, как представляет дело Корнаи. Руководитель пользуется ситуацией дешевизны ресурсов, чтобы набрать козырей в игре согласований и обмена. Я. Корнаи преувеличивает силу плановых стимулов, роль потребителей (незначительную в условиях монополизма) и стремление руководителей к росту производства (оно было, мягко говоря, не всеобщим). «Насос», втягивающий ресурсы, расширял сферу дефицита, но не мог полностью «высосать» ресурсы и тем парализовать обмен.

Ведь «придержанная» продукция не исчезала (лишь некоторая часть ржавела и гнила), а шла в дело позднее. Дефицит принял такие масштабы из–за того, что продукция, предназначенная для продажи по относительно низким ценам или для распределения по запланированным нормам, на деле распространялась по теневым каналам. То, что нельзя было купить, можно было достать. Важно было подключиться к соответствующей сети личных контактов.

Советская экономика представляла собой систему со множеством сегментов, где распределение и обмен происходили одновременно на нескольких уровнях:

1. Распределение натуральных ресурсов по плану, который сам был плодом согласований между заинтересованными сторонами.

2. Обмен натуральными ресурсами между смежниками, когда каждое предприятие было заинтересовано в том, чтобы получаемый продукт соответствовал стандартам качества, но не было склонно обеспечивать высокое качество собственной продукции. Чем проще был стандарт, тем лучше работала такая система, чем сложнее продукт – тем больше было сбоев. В финале этой цепочки оказывался рядовой потребитель, который становился все более привередливым к качеству продукта.

3. Обмен дефицитными, высококачественными продуктами, которые покупались по государственным ценам, чем обеспечивалась законность обмена. Однако реальная ценность продукта определялась не его государственной ценой, а редкостью, дефицитностью. Соответственно, такие продукты редко доходили до обычного прилавка, распространяясь по закрытым каналам личных связей и затем – выполняя роль дополнительной «валюты» в системе согласовательной экономики. Однако слово «валюта» мы ставим в кавычки, потому что в отличие от рыночной валюты параметры «дефицита» были не количественными, а качественными.

4. Теневой денежный обмен (коррупция) также наличествовал, но был ограничен возможностями легально использовать в личных целях большие денежные средства. Этим объясняется, что при широких возможностях коррупции в СССР, ее реальные масштабы были значительно меньшими, чем в РФ. Ведь коррумпированный чиновник брежневских времен не мог купить себе особняк в Лондоне и нефтяное месторождение.

Чтобы уравновесить все эти уровни, проводилось бесчисленное количество переговоров – официальных совещаний и негласных согласований.

Это была своего рода сетевая структура, но с несовершенным, медленным движением информации. Горизонтальные связи в советском обществе не были легализованы, развивались в тени, не составляя единого поля.

Советская совещательная экономика была основана как на вертикальных, так и горизонтальных, равноправных связях, что напоминало несовершенный рынок, хотя в той же степени было и несовершенной моделью информационного общества с его обменом сложными сигналами, не сводимыми к денежному эквивалентулными ационного общества с его обменом ой и горизонтальных, равноправных связях, что напоминало несовершенный рынок ()ований. .

Основное правило игры в системе советской экономики: расплатиться обычным продуктом, а получить дефицитный ресурс – обменять количество на качество. Для обычного человека это был продукт или услуги, а для представителя правящего класса – властный ресурс. Главной ценностью для чиновников были не деньги, и даже не дефицит, который играл скорее роль «доплаты», а положение в карьерной иерархии. Это положение гарантировало человеку и доступ к дефициту, и широкие возможности самореализации. До 70–х гг. карьерный рост хозяйственника обеспечивался прежде всего освоением натуральных ресурсов, успешной реализацией крупных проектов. А это требовало выгодных плановых решений, предоставления наибольших натуральных ресурсов. Таким образом, планово–административная система стимулировала индустриальный рост в связке с карьерным стимулом, а экономика согласований обеспечивала стабилизацию экономических пропорций с помощью многочисленных взаимных уступок и дополнительного обмена услугами и дефицитными продуктами.

Сфера легализованных рыночных отношений в СССР тоже существовала, но была ограничена и отделена от государственного кармана. Продовольственный колхозный рынок действовал легально под жестким государственным контролем. «Органы» следили за тем, чтобы не возникало спекуляции (перекупки товаров, ведущей к росту цен и накоплению непроизводственной прибыли). При этом государство допускало на сельском рынке более высокие цены, чем в государственных магазинах.

Существовал и теневой рынок промышленной продукции. Частные промышленные предприятия (как правило, мануфактурного типа) действовали в подполье, так как их деятельность была по определению преступной – ведь все сырье было государственным, и получение ресурсов хозяевами нелегальных цехов (цеховиками) предполагало кражу его у государства. Цеховики не могли апеллировать к правоохранительным органам, и поэтому над ними стала надстраиваться криминальная «крыша».

Паразитируя на государственном и индивидуальном хозяйстве, криминальный капитал (симбиоз мафии, теневого бизнеса и коррумпированных чиновников), этот второй после бюрократии эксплуататорский слой СССР, стремился ставить чиновников под свой контроль с помощью взяток. Влиятельные чиновники могли и сами «крышевать» теневое распределение, особенно в торговле.

Работать здесь без использования «теневых» методов становилось практически невозможно. Рассказывает следователь по особо важным делам В. Олейник: ”Я процитирую кое–что из показаний бывшего заместителя директора торга гастроном Л. Лаврова. Он перечислил 16 пунктов неизбежных «расходов директора»: за разгрузку продуктов, рубщикам мяса, за уборку магазина и еще за многие работы, без которых магазин не может функционировать, но которые никаким счетами не предусмотрены и штатными единицами не обеспечены. Ну представьте себе кристально честного человека в роли директора магазина. Чем платить? Откуда брать деньги? Из своего кармана — не хватит. Не подумайте, что я вдруг занял позицию адвоката. Нет, в тех же 16 пунктах предусмотрены взятки вышестоящим за фонды, контролерам за снисходительность и так далее»[138].

Чиновники и работники торговли были только частью этой среды нелегальных отношений. Тысячи врачей, продавцов, работников сервиса получали «дополнительную оплату» своих услуг, «отстегивая» долю вышестоящей «крыше» — руководству, позволявшему развиваться новым общественным отношениям. Описывая подобные случаи, один из читателей «Известий» резюмировал: ”у определенной прослойки людей сосредотачиваются выпадающие из оборота громадные денежные средства…»[139] Упомянутое письмо было включено с секретную сводку ЦК и возможно стало одним из сигналов, формировавших взгляды высших руководителей партии. Пройдут годы, и эти средства будут пущены в оборот. Но до середины 80–х гг. подпольные миллионеры не могли значительно увеличить свои обороты.

В 70–е гг. для централизованного индустриального общества небольшая прививка теневых структур была даже полезна, ибо они заполняли прорехи дефицита товаров широкого потребления. Но «черный рынок» становился дополнительным фактором, усиливавшим дефицит продуктов и сырья. Стоило выпустить частный капитал в открытое плавание – и он получал идеальные возможности для паразитизма на формальной дешевизне ресурсов.

Еще в 70–е гг. проводилась аналогия между советским государственным хозяйством и рынком: ”Конечно, запрещенное идеологически и юридически, рыночное регулирование по необходимости все же существует. Через толкачей, снабженцев, леваков, дельцов, черные и прочие рынки, где вместо денег действуют связи, блат, дефициты — оно все же увязывает концы с концами, плохо и с большими потерями, но все же балансирует хозяйство и как–то позволяет ему существовать», — писал в 1979 г. В. Сокирко[140].

Развивая идею В. Сокирко, В. Найшуль утверждал, что «советский бюрократический рынок устойчиво гасит действия даже таких крупных дилеров, как ЦК КПСС и Совет министров СССР… Стоит также заметить, что столь характерное для нашей страны отсутствие виноватых при наличии потерпевших является свойством именно рыночной, а не командной организации общества… Экономика развитого социализма уже не является ни строго иерархической (потому что иерархий много), ни командной (потому что командная система подразумевает единоначалие)»[141]. Аналогия неточная – ЦК КПСС, Совмин и Госплан играли роль не дилеров, а бирж. Согласование интересов осуществлялось в форме лоббирования различных социальных интересов в высших органах экономической и политической власти (ЦК КПСС, Госплан, Госснаб и др.), которые в этих условиях играли роль своеобразной биржи — центров многосторонних согласований. В отраслях аналогичную роль играли министерства и ведомства, а на местах комитеты партии и подчиненные им советы. Они и были базовыми узлами сети согласований. Но поскольку униаерсальный, слепой денежный эквивалент отсутствовал, экономика согласований действовала не точно также, как товарно–денежный рынок, и роль субъективных волевых импульсов в ней была большей. Если какая–то творческая идея получала поддержку, то на ее осуществления работала мощь государства. Отсюда вытекает, например, прорыв человечества в космос (даже на Западе – продукт государственной экономики и соревнования с СССР).

Теория затухания развития из–за «бюрократического рынка» отождествляет балансирование и паралич. «Поскольку система хозяйственного управления должна поддерживать все балансы, – продолжает В. Найшуль, – то действия представителей иерархий основаны на согласовании, консенсусе, единогласии». Это даже позволяет В. Найшулю выдвинуть версию о том, что бюрократический рынок основан на действии принципа liberum veto, при котором любое решение может быть остановлено каждым участником процесса[142]. Это все же преувеличение. Решение не должно было согласовываться со всей хозяйственной сетью. Просто в выполнении данного решения участвовали прежде всего те субъекты, которые были с ним согласны. Это приводило к накоплению противоречий в среде экономики согласований, которые не могли быть разрешены в течение долгого времени, так как для этого не было создано легитимных средств. Но экономика согласований не парализовала развитие хозяйства, а до поры балансировала его.

Затухающий стимул

То обстоятельство, что вязкость экономики согласований не привела к остановке экономического роста, доказывает, что в СССР сохранялись стимулы роста производства. Денежная прибыль была таким стимулом в наименьшей степени. Она хоть и учитывалась в плановых показателях с 1965 г., но минимально сказывалась на жизни хозяйственников и работников. Основные стимулы были другими. Наиболее очевидно было давление высшего руководства страны, выраженное в так называемой плановости. «Планы партии» определялись прежде всего с учетом двух задач — обеспечение внешнеполитической безопасности и поддержание социальной стабильности. Для этого требовалось определенное количество продукции, производство которой предусматривалось планами. Плановые задания представляли собой некоторый минимум, который следовало произвести, и их перевыполнение приветствовалось. Таким образом, плановое хозяйство препятствовало планомерности развития экономики прежде всего в распределении ресурсов, так как нарушение планов поощрялось. Сами планы составлялись на основе консультаций с руководством предприятий[143] и часто изменялись, корректируясь в ходе многосторонних согласований. В итоге они были компромиссом между теми чиновниками и директорами, которые стремились расширить дело, и теми, кто предпочитал жить поспокойнее.

Механизм «планирования» был основан на распределении стандартных ресурсов и количественном контроле над их потоками. Если производственные показатели были ниже плановых, это могло повлечь санкции в отношении руководителей. Однако планы позволяли осуществлять только количественный контроль, и предприятия быстро подстраивались под показатели, повышение которых предусматривалось планом. Если контролировалось количество единиц продукции, предприятия обращали меньше внимания на качество. Если контролировался вес — предпочтение отдавалось производству массивной продукции. Если речь шла о реализации продукции в рублях — вымывался дешевый ассортимент.

Анализируя читательскую почту весной 1979 г., заместитель главного редактора «Литературной газеты» В. Сырокомский писал: ”Промышленности, — говорится в письмах, — не выгодно выпускать дешевую продукцию, поэтому она исчезла с прилавков магазинов»[144].

Руководство страны и отраслевых ведомств не оставляло попытки усилить контроль за качеством продукции. Но для этого приходилось вводить множество показателей, которые могли бы это качество описать. В итоге контрольные органы запутывались в гигантском потоке информации о различных показателях, достигнутых тысячами предприятий в производстве миллионов единиц продукции. Страдала также стандартизация — предприятия ориентировались на разные приоритетные показатели (ведь соблюсти сразу все даже не пытались) и выпускали детали, с трудом подходившие к деталям смежников. Качество конечной продукции страдало, но плановые «цифры» при этом выдерживались.

Централизованная система планирования, контроля и стимулирования позволяла поощрять только характерные для индустриализма крупномасштабные стандартизированные технологии. Из положения попытались выйти с помощью амбициозного проекта Центральной автоматизированной системы управления (ЦАСУ), которая должна была учесть все многочисленные плановые параметры. На предприятиях были созданы специальные отделы Проектирования и совершенствования автоматизированной системы управления производства (АСУП), призванные «проводить работы по внедрению новых методов управления производством», «по информационной увязке процедур управления в единый комплекс», совершенствовать документооборот, внедрять «машинные процедуры обработки информации» с помощью ЭВМ[145]. Но попытка автоматизировать управление производством провалилась – вычислительная техника того времени (не только советская) позволяла освоить только часть контрольных показателей, а жизнь коллектива и качественные параметры продукции были гораздо сложнее. Магистраль мировой информационной революции шла в другую сторону – от централизации информационных потоков к их сетевому распределению.

На более ранних стадиях развития индустриального общества, недостатки планирования были терпимы, так как необходимое качество описывалось меньшим количеством показателей. Но по мере развития индустриальной цивилизации стандартизация уже не могла обеспечить потребности как рядовых людей, так и военного ведомства. Но если с потребностями людей в красивой и разнообразной одежде можно было бороться, обличая «стиляг», то необходимость производства уникальной аппаратуры для высокоточного оружия определялась угрозами, которые лежали вне сферы подчинения кремлевского руководства. Впрочем, и битву за моду КПСС проиграла — в 60–70–е гг. жители СССР стали одеваться все менее «строго», что приводило к катастрофическому превышению личных потребностей над возможностями плановой экономики.

Е. Гайдар видит признаки кризиса советской экономики второй половины ХХ века в том, что «падает уровень плановой дисциплины»[146]. Но это свидетельствовало прежде всего о росте гибкости системы, а значит – ее устойчивости. Е. Гайдар утверждает: «Если из экономической системы, в основе которой страх перед режимом, вынуть стержень, она начинает барахлить»[147]. Логика, выдающая близость крайнего экономического либерализма и сталинистского взгляда на экономику. Получается, что в 30–е гг. советская экономика не барахлила, работала как часы, а вот со второй половины 50–х гг. – забарахлила. И, «барахля», обеспечила значительный рост уровня жизни советских людей, начало освоения космоса, техническую модернизацию, беспрецедентную программу жилищного строительства и т.д. Если бы российская экономика так же «барахлила» в 90–е гг., к Гайдару и другим либеральным реформаторам у населения было бы гораздо меньше претензий.

Причины кризиса советской экономики крылись не в тоталитарном характере системы, работавшей «без страха, но с упреком», а в общей динамике индустриального общества. К 60–м годам советское общество осуществило индустриальную модернизацию и двинулось дальше. А ведь вся структура централизованного индустриализма была первоначально рассчитана на проведение модернизации.

Прежняя ориентация на крупномасштабные технологии (и, следовательно, на массовое стандартизированное производство) устарела. Система централизованного планирования перестала отвечать требованиям времени, потому что с трудом учитывала качественные показатели. Для технологий нового поколения, предполагающих большую сложность при малом количестве предметов в партии, количественные методы контроля в массовом масштабе в принципе не годились. Уследить за этим процессом «сверху» можно было только в очень ограниченной сфере передовых военных производств. Поэтому научно–технические достижения, которыми славился СССР (космическая техника, например) могли производиться в виде исключения.

Кроме нескольких узких приоритетных направлений планы 70–х гг. уже не могли играть мобилизирующей роли и стали механизмом все той же экономики согласования. Насколько план был согласован – он действовал, но двигать усложнившуюся экономическую среду плановое решето не могло.

И тем не менее экономика развивалась, следовательно сохранялись стимулы к движению.

Важным, хотя и второстепенным стимулом рационализации была творческая активность советского среднего слоя – интеллигенции. Армия рационализаторов атаковала чиновничьи кабинеты, а гуманитарная интеллигенция вскрывала «отдельные» недостатки. В свободное от более важных дел время чиновники нисходили до этого сообщества неравнодушных и одобряли отдельные предложения. Однако в экономике согласований внедрение предложения «из низов» было делом трудным и медленным. Быстрее двигались инновации в замкнутой системе ВПК, но в силу ее закрытости гражданский сектор получал лишь устаревшие достижения «ящиков».

Может быть, на экономику давили массы потребителей, как полагает Я. Корнаи? Но у них–то было еще меньше рычагов воздействия на предприятия, чем у плановых органов. Государственное предприятие и его руководство не могли обанкротиться, так как они, во–первых, сами как правило были монополистами на своем рынке, а во–вторых, были подстрахованы государством. Казалось бы, руководитель предприятия в этих условиях должен быть лишен стимулов к расширению производства. Однако это не так, ибо руководитель встроен в систему бюрократической иерархии, в которой статус лица зависит от масштабов доверенного ему дела. Таким образом, в бюрократизированной системе сохраняются побудительные мотивы к расширению производства, так как последнее непосредственно связано с карьерой руководителя. Карьера — ключевой принцип действия бюрократических систем, оказался и движущей пружиной бюрократического рынка.

Я. Корнаи пишет: «Основным мотивом является тот факт, что руководитель… идентифицирует себя с кругом своих обязанностей. Он убежден, что деятельность вверенного ему подразделения важна, а значит, обосновано его максимальное расширение… С ростом предприятия, учреждения одновременно увеличивается и власть руководителя, его общественный престиж, а одновременно и сознание собственной важности»[148]. Объяснение Я. Корнаи недостаточно. А почему, собственно, директор «убежден». Значительная часть чиновников и директоров была настроена консервативно, и не стремилась к рискованным свершениям. Но система была еще в 30–е гг. устроена так, что увязывала «социалистическую» предприимчивость и карьерное продвижение. Дело не только в «сознании собственной важности», но и в прямой связи показателей производства с положением его руководителя в бюрократической иерархии.

Такое стимулирование направляло капиталовложения прежде всего в наиболее легкие с точки зрения реализации и в то же время масштабные — экстенсивные проекты. В результате рационализация производства, которая также требовала средств, но не давала столь же видимой отдачи (особенно карьерной), оказывалась побочным средством экстенсивного роста.

Затраты значительных средств на строительство новых объектов вовсе не означали ускорения их ввода в действие. Экономисты В. Селюнин и Г. Ханин видели причины кризиса в том, что «хозяйственники «зевнули» затухание инвестиционного процесса»60. Однако затухания не происходило, средства продолжали поступать. Но в условиях экстенсивной ориентации вложений и «придерживания» ресурсов хозяйственниками массовый масштаб приобрело недоосвоение выделенных фондов. Для этого не хватало техники и трудовых ресурсов. Е. Гайдар пишет: «Модель развития, к которой тяготеет социалистическая система, — создание новых крупных предприятий. Если на них некому работать, вложения оказываются малоэффективными. В 1960–х годах приток рабочей силы в промышленность сократился»[149]. Эти процессы подаются как проблемы именно «социализма», хотя речь идет о естественной динамике индустриального общества. Оно тяготеет к крупным промышленным формам. Сокращение притока рабочей силы – проблема любого зрелого индустриального общества, которое уже не может черпать ее в аграрном секторе своей страны.

При прочих равных условиях сокращение притока рабочей силы может и стимулировать эффективность производства, внедрение новой техники. Однако для этого не только у высших руководителей СССР, но и в толще бюрократии должен быть стимул интенсифицировать производство. Но старые стимулы исчерпались по той же причине, по которой возник дефицит рабочей силы. Индустриальное общество приблизилось к пределам своего развития по прежнему пути.

В 30–60–е гг. система продвигала наверх, стимулировала тех руководителей, которые стремились расширять свое дело – таков был модернизационный советский проект, отождествлявшийся со строительством коммунизма. Та же система по другим ведомственным каналам выдвигала тех, кто стремился заботиться о благоустройстве территории, о нуждах трудящихся, даже о стандартах качества – если их можно легко замерить количественно. Но такая система может нормально работать, если в ней сохраняется целеполагание. И когда эта задача перехода к индустриальному обществу была решена, понадобились новые критерии вертикальной мобильности, новые цели и ориентиры. Их с успехом могла предоставить социалистическая мысль, для которой индустриальная модернизация была лишь предварительным условием для решения собственно социалистических и коммунистических задач. Но за несколько десятилетий, пока вместо социализма строили индустриализм, теоретические модели времен Маркса пылились на полках библиотек и толковались узким кругом посвященных. Официальная идеология была далека от коммунистической тематики преодоления разделения труда, бюрократического господства и самой государственности. У правящего слоя не было понимания новых целей, стоящих перед обществом, его теоретики не знала общества, в котором жили, а после всех потрясений юности ждала покоя. Проектность советского общества была погашена, Брежнев дал бюрократии покой, постепенно остановив тем самым механизм карьерного стимулирования социально–экономического развития. Социально–экономический кризис был спровоцирован как раз той самой политикой стабилизации, которую Брежнев считал своим достижением.

Купить и достать

Постепенный рост благосостояния должен был снять возможные напряжения между элитой и остальным населением. Среднемесячная зарплата в 1980–1985 гг. выросла с 168,9 до 190,1 рубля в месяц, а зарплата рабочих — со 182,5 до 208,5 рублей[150]. Доход от подсобного хозяйства составил в 1980 г. 7% от общего дохода населения, в том числе у колхозников — 27,5%[151], а в реальности возможно и больше. С добавлением различных выплат и льгот среднемесячная зарплата в народном хозяйстве возросла с 233 до 269 рублей[152]. Уровень жизни населения можно замерить и иначе. Важный показатель, характеризующий качество жизни – количество родившихся и умерших на 1000 человек. В 1975 г. рождаемость составила 15,7, а смертность – 9,8. В 1985 г. рождаемость продолжала расти и составила 16,6, а смертность – 11,3[153]. В 2005 г. рождаемость составила всего 10,2, а смертность – целых 16,1[154]. По этим показателям (как и по многим другим) Российской Федерации далеко до СССР.

Разумеется, существовало и социальное расслоение. В 1980 г. СССР 25,8% населения получали без учета льгот доход ниже 75 рублей, а 18,3% - выше 150 рублей (в РСФСР уровень жизни был выше среднесоюзных показателей на 4,9–5,2%)[155]. Таким образом, средние имущественные слои количественно преобладали, что характерно для развитого индустриального общества с социальным государством.

При этом цены не стояли на месте, хотя по нынешним меркам их рост был еле заметным. Так, в 1968–1973 гг. кило мяса и птицы выросло в цене в среднем с 1,622 до 1,673 рубля, то есть на 5,1 копеек. По копейке в год. Колбасные изделия – с 2,134 до 2,255 – то есть на 12,1 копеек. Рыба – на 4,6 копеек, сыр – на 8. Метр хлопчатобумажной ткани подорожал на 2 копейки. Быстрее дорожали шерстяные ткани (на 1,69 рублей за метр), кожаная обувь (на 1,12 рубля за пару). Но и это – за пять лет. Телевизоры и телерадиолы выросли в цене с 286,72 рублей до 316,48 рублей, то есть на 29,76 рублей, холодильники с 208,26 до 235,27, то есть на 27,01 рублей[156]. Можно вспомнить, что эти товары были дефицитными. Но ведь у большинства советских людей к началу 80–х гг. был и телевизор, и холодильник.

Этот уровень цен был отражением собственных возможностей советской экономики, такую стабильность нельзя объяснить ростом цен на нефть. Система сохраняла собственный запас прочности, а вот нефтяной допинг сопровождался некоторым ускорением инфляции. В 1980–1985 гг. цены на мясо выросли на 5%, на колбасные изделия — на 13%, на рыбу — на 2%, на сыр и брынзу — более чем на 3%, на фрукты и бахчевые культуры — более чем на 21%. В то же время цены на животное масло, яйца, сахар, крупу не изменились[157]. Инфляционным фактором стала реформа планирования 1979 г., которая стимулировала вымывание дешевого ассортимента[158].

В то время как цены на хлопчатобумажные ткани выросли почти на 30%, цены на шерстяные ткани упали почти на 5%. Если цены на радиоприемники возросли на 5%, то на цветные телевизоры упали на 9%. Средний индекс инфляции в 1980–1985 гг., рассчитанный по 37 показателям, составил 6%[159] - чуть более процента в год. Таким образом, с учетом инфляции, доходы населения в 1980–1985 гг. выросли на 5%. Однако рост доходов усиливал дефицит. Хозяйственные ведомства и предприятия предпочитали ответить на рост спроса «по рыночному» – повысив цены (а не напрягаясь на рост производства дефицитной продукции). Помощник Генерального секретаря В. Голиков писал Л. Брежневу в декабре 1974 г.: «Время от времени вопрос о повышении цен приобретает особо высокий накал. Как раз сейчас, когда верстается план 1975 г. и готовится план новой пятилетки, борьба за повышение цен приобрела особенно высокий накал.

Сошлюсь лишь на такие факты. Совет Министров СССР внес в Политбюро предложения о значительном увеличении розничных цен на все виды вин, в том числе и на плодово–ягодные (как их в народе называют, «гнилушка»), повышении тарифа на такси, а также стоимости проездных билетов в авиации. Есть сведения, что готовятся проекты об увеличении розничных цен на бензин (примерно в 2 раза), на некоторые сорта водки и все виды бальзама (тоже в 2 раза). Вынашиваются и многие другие проекты»[160].

По мнению В. Голикова, «Всякого рода комбинации с ценами выгодны лишь Госплану, Минфину, а точнее — их руководителям, которые стремятся свою бесхозяйственность, неумение руководить экономикой закрыть «добычей» одного или двух миллиардов рублей за счет повышения цен. У кого они взяли этот миллиард? Они взяли его у собственного государства, у собственного народа». Последняя фраза понравилась Брежневу, он подчеркнул ее, также как и другую: «Да, снижение цен – это здоровый путь, а повышение цен — это свидетельство нездоровья нашего хозяйственного организма»[161]. Голиков настаивал: «Повышение цен, наоборот, тормозит, сдерживает совершенствование производства, научно–технический прогресс»[162].

Руководство страны продолжало «держать цены», планы их резкого повышения, о которых предупреждал Брежнева Голиков, тогда не осуществились. Но на потребительский рынок продолжал давить неудовлетворенный спрос.

Е. Гайдар утверждает, что «уже с середины 60–х годов на большей части территории страны мясо исчезает из свободной продажи». И тут же, не замечая противоречия с предыдущей фразой, продолжает: «Купить его с этого времени можно лишь в кооперативной торговле или на колхозном рынке по значительно более высокой, чем государственная, цене»[163]. То есть – в свободной продаже. Е. Гайдар в 90–е гг. вводил систему, где вовсе нет государственных цен, а свободные цены взвинчиваются в десятки раз (в отличие от цен советских рынков, которые были в полтора–два раза выше фиксированных государственных). Рыночный сектор индивидуальных сельских хозяйств существовал параллельно с государственно–колхозной системой и был довольно развит. Индивидуальные приусадебные хозяйства, которые занимали всего 2,8% посевных площадей, давали в 1979 г. 59% картофеля, 31% овощей, 30% молока, 29% мяса и 33% яиц[164]. В СССР существовало два вида цен – более высокие рыночные (аналог нынешних цен, которые посмеиваются над зарплатами большинства трудящихся) и государственные, по которым мясо и другие дефицитные продукты можно было купить не всегда и не везде.

Чем был вызван дефицит в государственной торговле? Нехваткой продуктов? Смотря каких.

История советского сельского хозяйства представляется либеральным публицистам как перманентный кризис, обусловленный социалистической моделью индустриализации. Предположим. Но что такое кризис? С точки зрения Е. Гайдара, живописующего беспросветное кризисное развитие советского сельского хозяйства, в царской России конца XIX – начале XX вв. аграрного кризиса не было (это при нескольких голодовках и крестьянских восстаниях 1902–1907 гг.). Почему либеральный идеолог не видит кризиса? Российская империя экспортировала зерно (напомним, что и СССР делал это даже во время голода 1932–1933 гг.). В России росла средняя по десятилетиям урожайность зерна[165]. Но в СССР урожайность росла до 1987 г.[166] Забыв о предложенном им критерии, Е. Гайдар говорит об аграрном кризисе в СССР как о постоянной данности. Но тогда нужно предложить какие–то другие критерии аграрного кризиса, не столь щадящие досоветскую и пост–советскую Россию. Аграрный кризис в СССР был, спору нет. Но это явление в СССР было не столь постоянным, и оно во второй половине ХХ в. не становилось причиной голодовки (что регулярно происходило в Российской империи). Колхозное (а фактически — государственное) индустриализованное сельское хозяйство обеспечило наращивание количественных показателей производства продуктов, что тоже было достижением по сравнению с Российской империей.

Средняя урожайность зерновых в 1970–1989 гг. выросла с 15,7 до 18,9 ц. с га. Для сравнения, в США этот рост составил 31,6 – 44,8 ц. с га. Впечатляющая разница. Но если сравнить советские показатели с канадскими, выясняется, что разрыв был не столь существенным (21,1 – 21,2)[167]. В США не такой климат, как в Канаде (и в СССР). И хотя в Канаде не было колхозов и других «безобразий социализма», СССР приближался к ней по уровню урожайности.

СССР импортировал зерно. Может быть, в этом заключается кризис? Е. Гайдар даже рисует страшную картину: мол, если бы СССР был изолированной от мира экономикой, плохо бы пришлось населению. Стояло бы оно с карточками в очередях за хлебом[168]. Остается спросить – а если бы Великобритания была бы изолирована от мира – там бы лучше было? Вряд ли. Этот пример лишний раз доказывает, что проблемы СССР вытекали из особенностей индустриализма, а не недостатков социализма.

Не вполне верен и другой «хрестоматийный» факт – СССР импортировал зерно с 1963 г. Дело в том, что импортировал он его не постоянно. В 1967–1971 гг. у СССР было положительное сальдо торговли зерном, причем даже в неблагоприятные годы СССР не тратил на это больше 5 млрд. долл. (в долларах 2000 г.). Нагрузка на бюджет была вполне терпимой. А после 1973 г., когда увеличились нефтяные доходы, советское руководство уже могло позволить себе безболезненно нарастить импорт. Когда цены на нефть упали в середине 80–х гг., упал и зерновой импорт[169].

В 1976–1980 гг. импорт составил 9,9% от уровня сельскохозяйственного производства страны, в 1980 г. — 18,1%, в 1981 — 28,4%[170].

По версии Е. Гайдара только «поток валютных ресурсов от продажи нефти позволил остановить нарастание кризиса продовольственного снабжения городов» и решить другие социально–экономические и внешнеполитические проблемы. И прежде всего – временно преодолеть «ключевое противоречие советской экономики» (по Гайдару) – между растущим спросом городского населения и хроническим кризисом сельского хозяйства[171]. Но, во–первых, кризис советского сельского хозяйства в том смысле слова, который Е. Гайдаром вкладывается в слово «кризис», не был столь хроническим. А во–вторых, рост спроса на продукты питания является результатом любой урбанизации, и может преодолеваться как с помощью интенсификации сельскохозяйственного производства, так и путем роста производства промышленной продукции (включая нефть и газ), что позволяет обеспечить закупку дополнительного продовольствия. К 80–м гг. урбанизация завершилась, и необходимость количественного роста производства продовольствия стала не столь актуальной. Е. Гайдар и его последователи не замечают, что «основное противоречие» советской экономики заключалось не в количественных показателях, а в качественных.

К началу 80–х гг. СССР продолжал сохранять сильные позиции по тем видам продукции, которые могли реально оцениваться в количественных показателях, в том числе по продовольствию. Производство основных продуктов в килокалориях на душу населения составило в СССР в 1976–1980 гг. почти 3,5 миллионов ккал в год (наивысший показатель за всю историю России). Для сравнения — до революции производилось не более 2 миллионов ккал на душу в год. Американцы превзошли эти показатели СССР в конце 30–х гг.[172]

В 1981–1985 гг. почти сравнялись показатели производства яиц на душу населения в СССР и США[173]. Зато по производству молока на душу населения СССР уже в конце 50–х гг. обогнал США. В 1981–1985 гг. (а это пятилетие наихудших показателей сельского хозяйства в 70–е — 80–е гг.) СССР производил на 80 кг. больше молока на душу, чем Америка[174]. Но это не удовлетворяло потребности советского населения в той же мере, как американского — из–за потерь на пути от сельскохозяйственных предприятий до прилавков. В 1983 г. в СССР было произведено 16 миллионов тонн мяса, в то время как в США с их передовым сельским хозяйством — 27,8 миллионов тонн[175]. Суммарное производство зерна и картофеля в зерновом эквиваленте в СССР в 1981–1985 гг. составило более 200 миллионов тонн (в США — более 300 миллионов тонн)[176]. Это не может расцениваться как качественный отрыв, особенно если учесть различия в климате двух стран и в культуре потребления. «На протяжении ряда лет, по официальным данным, мы производили на душу населения около 750 кг зерна. Примерно столько же, сколько Франция»[177], – с гордостью пишет М. Горбачев. Европа отставала от СССР по производству зерна на душу населения[178].

Но как только продукт оценивался с точки зрения его качества (то же мясо, одежда или бытовая техника), выяснялось, что плановая экономика не в состоянии производить большое количество продуктов высокого качества. В этом и заключался кризис: справляясь с количеством, советская экономика проигрывала битву за качество.

Картина прилавков западных супермаркетов создавала у советских туристов иллюзию бесконечного отставания СССР и часто вызывала психологический шок, кардинально менявший взгляды человека. Но порожденная советской идеологией привычка сравнивать отечественный уровень жизни с Западом, наводящая на пессимистические размышления, не отражала реального положения советского населения в мире. Достаточно напомнить, что разрыв в личном потреблении на душу населения развитых капиталистических и развивающихся стран составлял 12,5 раз[179]. «Социалистические» страны, таким образом, занимали промежуточное положение между развитыми и развивающимися странами, приближаясь скорее к первым, чем ко вторым.

Это подтверждает и структура потребления в странах трех типов. Так, даже в начале 90–х гг. средний житель Турции (одного из лидеров «Третьего мира») тратил на питание 53% зарплаты, а средний швед — 23%[180]. Доля затрат на питание в расходах семьи в СССР снизилась в 1980–1985 гг. с 35,5% до 33,7%. Освободившиеся средства шли на приобретение предметов культурно–бытового назначения и мебель (рост с 6,5 до 7,1%), а также на уплату налогов (рост с 9,1 до 9,4%) и в семейные накопления (рост с 5,6 до 7,8%)174. Людям казалось, что некоторый рост доходов, проходивший в условиях усилившегося дефицита, позволит накопить средства, которые решат проблемы семьи позднее. Однако по мере того, как эти надежды не оправдывались, дефицит раздражал все сильнее и превращался в острейшую социально–психологическую проблему. Таким образом, сам факт роста уровня доходов населения превращался в фактор кризиса.

Насколько же реально жизненный уровень СССР отставал от западного? Наиболее обеспеченным регионом была Москва – модель возможных для «реального социализма» достижений. Сравнение Москвы с жизнью человека развитых стран Запада, предпринятое американскими социологами, дает не такие уж плохие результаты. В марте 1982 г. для приобретения 7 килограмм хлеба средний москвич, обеспечивающий четырех человек, должен был трудиться 119 минут, лондонец — 175, парижанин — 126, житель Мюнхена — 189, Вашингтона — 112. Таким образом, москвича опережал только вашингтонец. Но по остальным продуктам потребительской корзины ситуация была иной. Для приобретения килограмма говядины (с поправкой на московское качество) тем же жителям больших городов предстояло работать соответственно 123, 115, 119, 150 и 69 минут. Как видим, мюнхенец оказался даже в несколько худшем положении, чем москвич. Больше он, однако, не позволял себе отставать от советского человека – для приобретения 3,3 килограмм сахара им предстояло трудиться соответственно 191, 36, 30, 33 и 30 минут, 12 литров молока — 264, 108, 96, 84 и 72 минуты, 2 килограммов сыра — 370, 130, 118, 130, 200 минут, 9 килограмм картофеля — 63, 27, 36, 36 и 63 минут. Здесь уже американец сравнялся с москвичом. Недельная корзина, состоящая из 23 видов продуктов, стоила бы соответственно 53,5, 25,7, 22,2, 23,3 и 18,6 часов работы. Как видим, разрыв существенен, но – не на порядок. Еще меньшим он становится с учетом коммунальных платежей. Чтобы заплатить их за месяц, нашим героям предстояло трудиться 12, 28, 39, 24 и 51 час. Так что с учетом платежей месячная корзина стоила им соответственно 226, 130,8, 127,8, 117,2 и 125,2 часов[181].

При интерпретации этих фактов следует учитывать различие в качестве продуктов (хотя и западное качество преувеличивать не стоит), в наличии дефицита, который иногда затруднял получение продукта даже москвичом. В то же время ситуация, когда один москвич обеспечивает четырех членов семьи, не была типичной из–за широкого распространения женского труда и относительно высоких (по сравнению с зарплатой) пенсий.

Но если в «странах капитала» было выше социальное расслоение, то в СССР при относительно низком социальном расслоении существовали сильные региональные различия в снабжении, которые раздражали население «провинции» и настраивали его против Москвы и против «центра» вообще. «Реальный социализм» не мог обеспечить московский уровень жизни даже в крупнейших городах.

Несмотря на то, что продовольственная проблема (в понимании стран «Третьего мира», то есть большинства стран) была в СССР решена, и голод ему не угрожал, продовольственный дефицит оставался важнейшей проблемой, раздражавшей население.

Почти всегда советскому человеку были доступны хлебопродукты, крупы, овощные и рыбные консервы, молоко, хотя и в поставках этих продуктов были перебои. Доходило даже до перебоев в поставках хлеба. В сентябре 1978 г. в Йошкар–Оле, например, дошло до образования очередей за хлебом, в которые нужно было вставать с вечера, как в войну[182]. Чаще происходили перебои с хлебом в селах, что возможно только при сверхиндустриальной производственной системе, когда производитель хлеба отчужден от результатов своего труда. В январе 1979 г. в «Правду» пришло 16 писем о таких перебоях[183]. Однако, такие случаи все же считались чрезвычайными происшествиями. Затратив несколько больше усилий, советский человек запасался мясом, мясопродуктами, сыром, рыбой.

Но это уже было непросто. Читательница «Литературной газеты» Е. Соловьева из г. Коврова писала: «Хочу рассказать вот о чем. Сижу на кухне и думаю, чем кормить семью. Мяса нет, колбасу давным давно не ели, котлет и тех днем с огнем не сыщешь. А сейчас еще лучше — пропали самые элементарные продукты. Уже неделю нет молока, масло если выбросят, так за него — в драку. Народ звереет, ненавидят друг друга. Вы такого не видели? А мы здесь каждый день можем наблюдать подобные сцены»[184].

Эти сцены позволяют понять, куда пропадали продовольственные и ходовые промышленные товары, которые распределялись по плану не только в столицах. И Ковров, и Пермь, и Свердловск имели свои лимиты на мясо, масло и те же котлеты. Население имело деньги, чтобы купить продукты по относительно низким, фиксированным ценам. Но возможность получить доступ к продукту существовала далеко не всегда, и когда она возникала, человек стремился создать запас. То, что должны были получить многие понемножку, доставалось помногу тем, кто первым оказывался у кассы. Но по той же причине дефицитные товары редко доходили до прилавка, потому что первыми у кассы оказывались продавцы, их начальники и знакомые, а также начальники начальников и знакомые знакомых. Образовывались теневые сети распределения, которые окончательно иссушали и без того чахлые реки государственной торговли.

Дефицит на прилавках не совпадал с положением в холодильниках. По каналам личных знакомств дефицитные продукты расходились по стране. То, что было трудно купить, можно было достать. Это даже не было воровством – за дефицит официально расплачивались. Просто одни имели возможность его купить–достать, а другие должны были давиться в очередях, чтобы просто купить.

Снабжение Москвы, Ленинграда, Киева и ряда других городов было лучше. Эти города были центрами, откуда мясо, колбаса и т.д. развозились по стране «продуктовыми экскурсиями», своеобразной реинкарнацией мешочничества. Такой противоестественный способ компенсировать разницу снабжения разных регионов был частным случаем все того же распределения, которое шло по выстроенным в обществе нерыночным каналам.

Граждане с большим интересом следили за продовольственной «политикой партии». Когда в апреле 1979 г. Брежнев заявил о намерении удвоить производство мяса, в «Правду» немедленно пришло 43 письма с вопросом: ”За счет каких ресурсов?»[185]

Потребности людей постоянно растут по мере расширения кругозора большинства населения, и люди все чаще сталкивались с невозможностью воплотить в жизнь свои маленькие планы, в то время, как им сообщали о выполнении планов системы в целом. Это неизбежно усиливало психологическое противоречие между человеком и системой. Все эти маленькие бытовые противоречия постепенно накапливались, суммировались — и вот уже в обществе росло недовольство большинства, все отчетливее формулируемое в негативный лозунг: «Так жить нельзя».

Причина недовольства населения заключалась в недостатке качественной продукции, качества жизни. Рост валовых показателей сам по себе его не улучшает. Кризис был вызван не столько затуханием роста производства, сколько переходом количественных запросов населения в качественные. Неспособность вертикальных каналов управления и распределения справиться с этой проблемой вел к росту горизонтальных, часто теневых связей, откачивавших на себя ресурсы.

Пределы роста

Возможности количественного роста исчерпывались. Он не мог решить накапливающихся проблем. Гонка за ресурсами привела к их значительному удорожанию (Запад по другим причинам столкнулся с этой проблемой в середине 70–х гг.). Но экономическая логика продолжала тянуть хозяйство на экстенсивный путь, изымая последние средства из фондов, которые могли быть использованы для технического перевооружения уже существующей промышленности.

В 1980 г. средний срок службы оборудования составил 26 лет (при нормативе в 13 лет). Более 11 лет работало уже 35,1% мощностей, то есть каждая третья единица оборудования[186]. Износ основных фондов промышленности возрос в 1980–1985 гг. с 36 до 41% (в тяжелой промышленности — до 42%, в том числе в топливной — до 47%, в черной металлургии — до 45%)[187]. Для сравнения – в капиталистической РФ начала XXI века эти показатели хуже – 47,8–55,6% (по разным отраслям) в 2005 г.[188] При нынешних темпах обновления основных фондов оно может быть проведено только за полвека. В СССР масштабное обновление промышленности проходило раз в четверть века.

Высокий износ оборудования – вовсе не следствие особенностей «социалистической» (то есть огосударствленной) экономики. Здесь мы снова сталкиваемся с последствиями кризиса зрелого индустриального общества. США переживали свой «застой» в 50–е гг. И что же? На машиностроительных предприятиях Америки доля оборудования возрастом более 10 лет возросла в 1953–1958 гг. с 56% до 60%, причем большинство станков в металлообработке были сконструированы до 1939 г.[189]

По подсчетам В. Селюнина и Г. Ханина в 1984 г. тяжелая металлургия получила средств меньше, чем было необходимо на замену изношенных мощностей. Аналогичные процессы происходили и в других отраслях промышленности[190]. Затраты на капитальный ремонт машин и оборудования составили в 1985 г. 9,6 миллиардов рублей при общем объеме капитальных затрат — 65,5 миллиардов[191]. Промышленность продолжала расти вширь, хотя ее оборудование нуждалось в физическом и моральном обновлении. После прихода к власти Горбачева, в период ускорения лидеры СССР попытаются решить эту проблему привычными средствами – вложить как можно больше ресурсов в передовые технологии. Они не понимали, что резервы собственно индустриальной системы исчерпаны, дальнейшее развитие должно быть обеспечено качественно новой инфраструктурой, необходимо стимулировать инновации и развивать сетевые информационные системы, основанные не на вертикальных связях и монополизме, а на сетевых горизонтальных отношениях и автономии. В итоге программа «ускорения» провалилась, нанеся решающий удар по бюджету страны.

А в начале 80–х гг. вследствие все большей изношенности оборудования экономика страны стала подходить к черте, за которой предприятия уже были не в состоянии перерабатывать даже те ресурсы, которые поступали в их распоряжение. Этот процесс можно было проследить даже по открытым источникам, что позволило В. Сокирко сделать пророческий вывод: ”В 1985–1990 гг. прирост национального дохода станет меньше прироста населения, и страна начнет нищать: не относительно других стран, а абсолютно, и не по отдельным группам населения, а в целом…, что откроет эру социальных потрясений»[192].

Но у СССР была неплохая кислородная подушка – высокие цены на нефть. Они позволяли ослабить дефицит за счет импорта. Тем более, что СССР импортировал не только энергоносители, но и промышленную продукцию, которая сохраняла конкурентоспособность в странах Третьего мира. Топливо и электроэнергия составили в 1980 г. 46,9% советского экспорта (в 1985 г. эта цифра выросла до 52,7%)[193]. Е. Гайдар ссылается как на очевидный факт на неконкурентоспособность продукции гражданского машиностроения СССР на мировом рынке. Но в доказательство этой, казалось бы, очевидности, ссылается на данные торговли СССР с развитыми странами (куда советская промышленность умудрялась пристроить на 838 млн. долларов продукции)[194]. Но Е. Гайдару должно быть известно, что мировой рынок значительно шире, чем рынок развитых стран. СССР экспортировал продукцию машиностроения в страны Третьего мира. Так, например, в 1980 г. СССР экспортировал 2,5 тыс. станков.

По экспорту оружия и военной техники СССР стоял на первом месте в мире, осуществляя 28% продаж[195].

Положительное сальдо внешней торговли в 1980 г. составило 5171 миллионов инвалютных рублей (то есть более 7 миллиардов долларов). В 1985 г. положительное сальдо упало до 3235 миллионов. В 1986 г., несмотря на падение цен на нефть — возросло до 5699 миллионов. В 1980–1985 гг. экспорт вырос на 10%[196].

Е. Гайдар утверждает: «К началу перестройки нарастание внешнего долга страны приобрело лавинообразный характер»[197]. Однако цифры более скромны, чем их интерпретация либеральным экономистом: в 1984 г., т.е. в последний год «застоя», сальдо внешнего долга СССР составило 5,9 млрд. долл. Это меньше, чем в 1981 г., когда этот показатель составил 6,4 млрд. долл. Лишь в 1986 г., т.е. не к началу Перестройки, а после ее начала и после чернобыльской катастрофы сальдо составило 15,1 млрд. долл. Величина, впрочем, для Советского Союза вполне терпимая.

Нефтедоллары позволяли СССР создать развитую систему социального государства, поддерживать уровень жизни, приближающийся к странам Запада и опережающий «Третий мир». Когда советское руководство обвиняют в том, что нефтедоллары не были использованы для модернизации экономики, это не вполне справедливо — в экономику вкладывались миллиарды рублей (а значит и долларов). Проблема заключалась в неэффективности этих вложений, а также в том, что у советского руководства не было понимания задач постиндустриальной модернизации. В Кремле мыслили валовыми категориями. Но чего мы хотим от Политбюро, если и российское руководство до сих пор занимается «удвоением ВВП», вместо того, чтобы выстраивать структуры пост–индустриального общества.

Можно согласиться с С. Забелиным, который предлагает рассматривать кризис системы СССР как первый пример осуществления предсказаний авторов доклада Римскому клубу «Пределы роста» 1972 г. СССР приближался к пределам индустриального роста. В докладе, в частности, говорилось, что когда месторождения начинают истощаться, «становится необходимым использование всевозрастающих объемов капитала в ресурсных отраслях, в результате чего уменьшается доля, идущая на инвестирование и обеспечение роста в других отраслях. Наконец, инвестирование становится настолько малым, что уже не может покрывать даже амортизацию капитала, и наступает кризис промышленной производственной базы». Проявлением этой же тенденции являлся и нараставший в СССР экологический кризис[198].

Мысль Забелина нуждается в существенном уточнении. Советская система распалась не потому, что кончились ресурсы – Россия и поныне снабжает ими ближнее и дальнее зарубежье. Пределы роста заключались в том, что система не могла расти вширь, наращивать количественные показатели, сохраняя прежнюю структуру. В этом и заключался ее фундаментальный кризис – это был кризис централизованного, монополизированного индустриального общества. Изменение структуры социальных отношений СССР в 80–е–90–е гг. было неизбежно.

Советская система, пока ей хватало ресурсов, обеспечивала экономический рост и социальную стабильность. Поэтому, когда общество в своем развитии подошло к барьеру новой научно–технической революции, к решению задач постиндустриальной эпохи, правящая элита долго не решалась сделать следующий шаг. Дело в том, что любые подвижки к новым постиндустриальным отношениям были губительны для государственного «социализма». Такой переход требовал перестройки социального организма на новых основаниях, отказа от стремления к всеобщей управляемости в пользу большей автономности и творческой деятельности, горизонтальных, более равноправных социальных и коммуникативных связей. Не управляемые государством связи должны были выйти из тени так или иначе, и они вышли – полу–мафиозной экономикой с одной стороны и гражданским обществом – с другой. Если в середине ХХ в. задачи, стоявшие перед страной, требовали организации общества в виде «вертикали», то теперь требовалась «горизонталь», не пирамида, а корни травы.

Жесткость, негибкость социальной модели СССР практически исключала возможность плавных перемен. Страх перед разрушением ставил правящую элиту СССР в тупик — перемены губительны, но без них невозможно дальнейшее развитие экономики и общества. Индустриальная система достигла пределов роста, а понимания постиндустриальных задач у элиты практически не было. Не будем строго судить ее за это — теоретическое осознание проблемы информационной революции появилось в нашей стране только в ходе Перестройки. Сложившаяся в СССР система подавляла альтернативные индустриализму формы организации труда и жизни, что загоняло их в тень и не позволяло заняться современным производством. Без этого «фермента» хозяйство в целом тоже не могло преодолеть рубеж научно–технической революции и перейти к широкомасштабному производству технологий постиндустриального (информационного) общества. Проблема научно–технической революции, которая будоражила умы Андропова и Горбачева, заключалась не столько в способности советской экономики произвести экспериментальные образцы компьютерных технологий, а в том, что для их эффективного внедрения необходима горизонтальная социальная инфраструктура, способная обеспечить интенсивный обмен информацией. Отсутствие социальных условий информационно–технологической революции определяло постепенное, но неуклонное отставание СССР в международном соревновании, от итогов которого зависели не только позиции Союза как сверхдержавы, но и социальное благосостояние и безопасность его населения.

Столкнувшись с кризисом существующей в СССР социальной системы, правящая элита в лице ее ведущих лидеров и их советников не осознавала комплексности проблемы. Но поступившая «наверх» информация свидетельствовала: стимулы деятельности и работников, и руководителей гасятся, растет недовольство всех слоев населения их положением, коррупцией и привилегиями, темпы количественного роста продукции падают, а ее качество вызывает недовольство покупателей, нарастает дефицит всего от колбасы до природных ресурсов нарастает межэтническая напряженность, развиваются общественные движения, пропагандирующие необходимость перемен, возникла угроза отставания в гонке вооружений и падения международного престижа страны.

В этих условиях переход к реформам в 80–е гг. был неизбежен, кто бы не пришел к власти в середине десятилетия. От фигуры лидера зависели некоторые особенности, стиль преобразований. Но в целом все наследники Брежнева лучше знали, от чего хотят уйти, чем то, что надеются построить.

Советская социальная структура 70–х — начала 80–х гг. была достаточно прочной, могла выдерживать большие нагрузки, но боялась перемен. Отклонение от основных параметров системы на критическую величину (точного размера которой никто не знал) несло угрозу неуправляемого разрушения.

Попытки реформ

Пытаясь повысить гибкость и эффективность хозяйствования, высшее руководство страны уже с середины 60–х гг. пыталось применить суррогаты классического западного рынка. Ключевым словом реформы 1965 г. стал «хозрасчет». Предприятия должны были строить свои отношения с центром на основе показателя «прибыли». Но в реальности советская экономика работала по иным законам, нежели западная, и попытка ввести элементы рынка давали не те результаты, которые ожидались. Прибыль государственных предприятий и другие показатели, которые поощряла реформа, зависели от показателей, спускаемых плановым центром. В условиях монопольной экономики потребители по–прежнему имели мало возможностей повлиять на качество продукции. Показатели прибыли росли — действовали законы планового развития. В соответствии с ними предприятия находили возможность «накручивать» (завышать) количественные показатели, по которым определяется эффективность их труда. Осуществлялось это за счет постепенного роста цен на продукцию предприятий–монополистов. Таким образом соединение монополизма и элементов рынка (пусть и почти формальных) играло роль инфляционного фактора. Сдерживая негативные последствия реформы, центральные ведомства в то же время отбивали у директоров охоту играть в рискованные игры с «прибылью». Несмотря на то, что реформу никто не отменял, с начала 70–х гг. она фактически заглохла, дав только один ощутимый результат – директора обрели вкус к самостоятельности.

Партийно–правительственное руководство (и прежде всего Косыгин) предпринимало попытки усовершенствовать хозрасчет. Новый этап реформы наступил 12 июля 1979 г., когда было принято постановление ЦК КПСС и Совета министров «Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качество работы». Постановление предусматривало более жесткий контроль за стабильностью планов, повышение роли натуральных показателей в оценке деятельности предприятий (в частности реализованной продукции, предусмотренной договорами). Всего вводилось 17 основных показателей, по которым должны были отчитываться предприятия. Таким образом центр пытался восстановить контроль за их работой. Казалось, что будет трудно «накручивать» все 17 показателей. Однако никакая ЭВМ не смогла бы оценивать одновременно такое количество характеристик, и этот «разносторонний контроль» мало что изменил. В поле зрения плановых органов по–прежнему оставались 2–3 важнейших показателя, которые легко искажались производственниками. Но постановление 1979 г. положило начало введению одного приоритетного показателя, который оказал воздействие на экономический механизм — ”нормативно чистая продукция» (товарная продукция, реализованная по договорам минус затраты на ее производство). В распоряжении предприятий оставалось 38–40% этого своеобразного аналога прибыли. При этом 16–17% из них пополняли фонды экономического стимулирования предприятия, созданные по постановлению 1979 г., то есть попадали в карман персонала[199]. Стимулирование реализации продукции в денежном выражении привело к тому, что производители–монополисты стали навязывать потребителю более дорогую продукцию. Это были признаки явления, которое в полную мощь проявится в 1992 г. Инфляция еще более усилилась — уже в форме вымывания дешевого ассортимента. Даже сторонник введения нового показателя нормативно–чистой продукции Д. Валовой писал: ”Раньше к дефициту, как правило, относились товары, для выпуска которых сырье и производственные мощности были ограничены. В условиях экономной экономики в разряд дефицитных попадают дешевые товары, которых испокон веков у нас было полным полно, — мармелад, леденцы, пастила, сушки, иголки, нитки, зубная паста и ряд другой мелочевки»[200]. Читатели «Правды» отправляли в ее редакцию сотни писем, жалуясь на вымывание дешевого ассортимента. В качестве примеров приводились холодильники «Минск», подорожавшие в два раза при незначительных изменениях конструкции, мотоциклы «Иж»[201]. Исчезали хлопчатобумажные носки, что также волновало сотни читателей. Анализируя читательскую почту весной 1979 г., заместитель главного редактора «Литературной газеты» В. Сырокомский писал: ”Промышленности, — говорится в письмах, — не выгодно выпускать дешевую продукцию, поэтому она исчезла с прилавков магазинов»[202]. Нарастание дефицита было вызвано как исчерпанием ресурсов, обветшанием оборудования, так и хрупкой моделью экономики, в которой любой незначительный сдвиг был разрушителен. Реформа 1979 г. была именно таким сдвигом. Шаги в сторону «конвергенции» показали, что попытка привить сверхмонополизированной экономике элементы свободного рынка лишь обостряли кризис системы. Но система была достаточно устойчива, чтобы гасить слабые реформаторские импульсы. Однако попытки изменений не прекращались и в дальнейшем. Они были связаны с нарастанием внутренних противоречий в господствующем классе СССР.

Противоречия в правящем классе

Господствующим классом СССР была бюрократия. Впрочем, если вам претит классовый подход, ее можно назвать властной элитой, а точнее – кастой[203]. Бюрократия по своей природе обладает рядом имманентно присущих ей черт: неповоротливостью, накоплением некомпетентности, косностью, информационной закрытостью, стремление к постоянному количественному росту своих рядов[204]. В СССР, где бюрократия стала монопольным правящим классом, ее черты проявились в полную силу. Это стало волновать и самих лидеров бюрократического класса, которые несли ответственность за его будущее и будущее всей страны.

Брежнев говорил на Политбюро в сентябре 1981 г.: «Ведь вы помните, что XXVI съезд партии указал на необходимость улучшать работу аппарата управления, сокращать расходы на его содержание, решительно устранять излишние и дублирующие звенья. Что же у нас происходит на деле?

В десятой пятилетке имел место неоправданный, по существу неуправляемый, рост численности работников аппарата управления. В результате аппарат вырос на два миллиона двести тысяч человек, или на 14,2 процента. В то же время общая численность работающих увеличилась только на 9,8 процента.

Таким образом, темпы прироста численности управленческого персонала почти в полтора раза превысили темпы прироста общего числа рабочих и служащих. В результате удельный вес этого персонала вырос с 14,5 процента в 1975 году до 15 процентов в 1980 году и достиг 17 миллионов человек.

Если такая тенденция сохранится, численность работников аппарата управления к 1985 году достигнет девятнадцати с лишним миллионов человек, то есть увеличится на два с половиной миллиона человек. Тогда как прирост общей численности рабочих и служащих, по расчетам Госплана СССР, составит 5,7 миллиона человек.

За годы десятой пятилетки расходы на содержание аппарата управления увеличились на 30 процентов и составили в 1980 году более 32 миллиардов рублей, или 7 процентов национального дохода.

Совет Министров СССР принял решение по ограничению роста и сокращению численности работников аппарата управления в некоторых отраслях народного хозяйства. Однако эти меры не направлены непосредственно на сокращение центрального аппарата министерств и ведомств СССР и союзных республик.

В результате этого за истекшие годы общая численность центрального аппарата министерств и ведомств СССР увеличилась на пять тысяч двести человек, а расходы государства на его содержание только за последнее пятилетие увеличились более чем на 24 процента и составили в 1980 году более 330 миллионов рублей. Увеличение численности аппарата министерств и ведомств СССР сопровождается, как правило, ростом начальствующего состава. Так, например, из общего прироста численности центрального аппарата министерств и ведомств СССР одна треть приходится на начальников управлений и самостоятельных отделов и их

заместителей»[205].

Центральная олигархия партии–государства пыталась сдерживать рост численности класса, который возглавляла. Но ее лидеры не знали, как решить эту задачу. Ведь в «росте рядов» были заинтересованы сами исполнители высочайших решений. Каждый начальник был заинтересован в росте числа своих подчиненных. А в условиях резкого снижения вертикальной мобильности при Брежневе аппарат мог расти только вширь. Поскольку все стоявшие перед обществом проблемы так или иначе должны были разрешаться через бюрократию, то усложнение общества также создавало объективную необходимость в росте численности чиновников.

При Брежневе обновление кадров протекало крайне медленно. Ориентация бюрократии на покой и равновесие, полностью соответствовавшая политике осторожного Брежнева, привела к тому, что обновление кадров происходило лишь по мере дряхления и умирания вышестоящих чиновников. Такое положение подрывало основной принцип бюрократической иерархии — принцип карьеры, который гарантировал бюрократу со временем продвижение по службе. «Застой» вертикальной мобильности парализовывал и другие механизмы бюрократического общества. Без карьерного стимула чиновники и директора не только теряли желание развивать порученное им дело, но и все больше раздражались отсутствием перемен. Накопление недовольства против стариков, занимавших вышестоящие посты и не дававших дорогу следующей генерации номенклатуры, становилось мощной бомбой, заложенной под режим брежневского равновесия.

Противоречия в правящей элите имели и важную социально–экономическую подкладку — порядок доступа к собственности и власти. Стремление директората и нижних этажей бюрократии к независимости от вышестоящих инстанций было обратной стороной стремления чиновников преодолеть личное отчуждение от собственности. Народное хозяйство страны находилось в коллективном распоряжении правящего класса, но не принадлежало никому конкретно, не давало возможности «полноправно» пользоваться плодами «своей» части хозяйства. Получение номенклатурных привилегий и благ регламентировалось множеством иерархических правил, и значительная часть чиновников считала, что получает свою долю не в соответствии с собственными талантами. Официально на содержание органов власти и управления в первой половине 80–х гг. уходила относительно скромная сумма в 3 миллиарда рублей, то есть менее процента расходов бюджета[206]. Перспектива карьеры еще давала надежду дождаться своего времени, когда доля привилегий будет значительно выше средней. Но карьерная стагнация брежневского времени подрывала эти надежды и заставляла задуматься о возможности приобщиться к плодам «своего» участка экономики уже сейчас, использовать монопольную власть в личных целях. «Помимо вульгарной взятки, подношений и подарков существовали и более «тонкие» — взаимная поддержка и мелкие личные услуги различного свойства, совместные пьянки под видом охоты или рыбалки»[207], — со знанием дела пишет М. Горбачев. Кадровая стагнация способствовала сращиванию бюрократии с определенными участками экономики, которые тот или иной чиновник контролировал в течении многих лет. Такое положение способствовало развитию коррупции.

Но в то же время отсутствие легальной частной собственности ограничивали возможности вложения украденных средств (синдром миллионера Корейко), что ограничивало масштабы коррупции – во всяком случае в сравнении с нынешними. Подаренные халаты, тысячи рублей, золотые украшения. Сейчас, когда украденные средства можно вложить в украденные же предприятия, эти масштабы советской коррупции вызывают разве что грустную улыбку.

Возможности, открывавшиеся перед взяточниками, еще не доказывают распространенной версии о том, что взяточниками были чуть ли не все без исключения чиновники. В системе принятия решений были люди, по–разному относившиеся к мзде, и вокруг них складывались кланы, в которых подношения также были приняты в большей или меньшей (вплоть до нуля) степени. Психологический слой элиты, тяготевший к нулю, можно условно называть «пуританами». Поддерживая идею «очищения» социализма от наслоений коррупции и «мещанской мелкобуржуазности», «пуритане» категорически отрицали отход от каких бы то ни было официально провозглашенных принципов системы. Другой круг чиновников, которых условно можно назвать «консерваторами», действовал по принципу «живешь сам — давай жить другим». Поскольку «консерваторы» могли проводить такую политику в существующих условиях, то они и противодействовали переменам как могли. Третий психологический слой элиты — «реформисты» — был готов пересматривать «принципы социализма». Он смыкался с «консерваторами» в своем прагматизме, а с «пуританами» — в стремлении к частичным переменам. За каждым из этих слоев стояли особые социальные интересы. «Пуритане» стремились сохранить за бюрократией ее коллективную собственность — государственное хозяйство. «Консерваторы» снимали «рентные платежи» со своих участков этой собственности, реализуя стремление номенклатуры к слиянию с собственностью. «Реформисты» наиболее полно выражали стремление правящей элиты к преодолению отчуждения от собственности, но в силу сложившихся условий и опасности реформирования системы вынуждены были камуфлировать свои, путь еще смутные, планы под осторожный реформизм «пуритан» и прагматическую лояльность «консерваторов». Это усложняло и запутывало социальную расстановку в правящем слое, приводило к замысловатому переплетению интересов и группировок, которое к тому же накладывалось на противоречия чиновников, ориентированных на отраслевые («ведомственность») и территориальные («местничеством») интересы.

Широкие возможности партийного аппарата и директорского корпуса, получившего некоторую автономию после реформы 1965 г., вступали в противоречие с полномочиями ведомств. Доминирование отраслевых структур вызывало недовольство у тех слоев элиты, которая была организована по территориальному принципу, то есть у среднего партийного звена включая руководство значительной части обкомов. Все эти экономические противоречия лежали в основе формирования социально–политических коалиций — «ведомственной» и «местнической». К поддержке последней постепенно стали склоняться все более широкие слои директората, недовольного «диктатом» министерств при распределении ресурсов. Впервые с середины 60–х гг. противоречия директоров крупных предприятий со своими министерствами накапливались быстрее, чем с областным руководством.

Начиная с конца 70–х гг. в правящей элите стали усиливаться «местнические» тенденции. Региональные элиты и их лоббисты в центральных органах все в большей степени заручались поддержкой не только аграрной элиты, традиционно служившей преобладающим кадровым источником для областных руководителей, но и директорского корпуса промышленных предприятий.

Эти противоречия уже открыто проявлялись на областных и республиканских партийных конференциях, которые давно не были чисто парадными мероприятиями. Хозяйственные и партийные руководители критиковали здесь хозяйственные органы за слишком большие планы и слишком скупое выделение ресурсов, за отсутствие средств на социальную инфраструктуру (что вызывало проблемы с привлечением рабочей силы), за «канцелярско–бюрократический стиль работы»[208].

Коллегиальные органы играли важную роль как место встречи заинтересованных сторон. Кулуары пленумов и сессий играли в СССР не меньшую роль, чем парламентские и партийные кулуары в других странах мира. Общение начиналось уже в преддверии заседания. «Провинциальная элита уже вся здесь. И все как обычно: целовались взасос, громко, через ряды приветствовали друг друга, делились «новостями»: о снеге, о видах на урожай, словом, шел партийный толк между своими, чувствующими себя хозяевами жизни,”[209] – вспоминает об одном из пленумов ЦК А. Черняев. Здесь «хозяева жизни» могли предварительно согласовать решения, представляющий «взаимный интерес».

Центрами окончательного согласования интересов ведомств и функциональных ниш были высшие органы партийной и государственной власти — Политбюро и Секретариат Центрального комитета, Верховный совет, Совет министров и их «подразделения». Реальные решения «готовили» нижестоящие чиновники, согласовывали их с заинтересованными слоями бюрократии. Часто эти решения инициировали снизу — c уровня предприятий, местных партийных комитетов и советов. В центре считалось важным подкрепить проект «записками» региональных и отраслевых организаций в поддержку решения. Даже если поток таких «записок» инициировался снизу, он отражал мнение соответствующего слоя правящей элиты.

Таким образом, хотя советское государство и сохраняло авторитарный характер, в нем выработался механизм обратной связи, который делал систему внутренне устойчивой.

Национальные конфликты

Нарастание местнических тенденций в правящем классе опасно накладывалось на межэтническую напряженность в СССР[210].

Основными полюсами этнических противоречий в 70–80–е гг. были:

— русскоязычное — коренное население;

— русские — «южане» (позднее — «лица кавказской национальности») в славянских республиках;

— «титульная нация» — остальные народы (при этом следует учитывать, что «титульные» нации были еще и в автономных республиках, входивших в союзные, что порождало новое поле напряженности).

Межнациональные противоречия, нараставшие вопреки официальным заклинаниям о решенности национального вопроса в СССР прорывались даже во время санкционированных властью обсуждений.

Национально–государственное устройство СССР было сформировано под влиянием конкретных политических обстоятельств и интересов 20–30–х гг. и не отличалось последовательностью. Это вызывало большие неудобства, а иногда — и прямое национальное угнетение, когда полновластное руководство и подчиненное население принадлежали к народам с различными культурными стереотипами. Известный пример — Нагорно–карабахская автономная область (НКАО). Большинство населения автономии было армянским, но руководство назначалось из Баку. Периодически это вызывало конфликты, иногда — массовые (последние — в 1965 г.). Интеллигенция Армении при каждом удобном случае напоминала властям о нагорно–карабахском вопросе. Так, во время обсуждения Конституции 1977 г. на партийных собраниях в учреждениях науки и культуры Армении обсуждалась возможность переименования НКАО в «Армянскую НКАО» или даже передачи ее Армении. Армянские коммунисты показывали нелогичность положения, при котором исходя из экономических соображений НКАО была передана Азербайджану, в то время как отделенная от Азербайджана полосой армянской земли Нахичеванская АО также осталась в составе этой республики. Армяне настаивали на передаче Армянскиой ССР или НКАО, или Нахичевани[211]. Но руководство КПСС предпочло просто уходить от таких проблем, рассчитывая, что они «рассосутся» сами собой.

Однако уже при Брежневе национальные конфликты стали выливаться в массовые волнения. В 1978 г. в рамках конституционного строительства, последовавшего за принятием Конституции СССР 1977 г. было объявлено о предстоящем изменении Конституции Грузии. Руководители республики в согласии с Москвой решили отменить государственный статус грузинского языка. Это должно было укрепить позиции русского языка и, как казалось, снять трения с национальными меньшинствами Грузии, имевшими свои автономии. Новая конституция не упоминала о государственном статусе грузинского языка: ”Грузинская ССР обеспечивает свободное употребление грузинского, а также русского, абхазского, осетинского и других языков большинства населения в данной местности»[212], гласила ст.73. Накануне принятия Конституции по поручению ЦК КПГ его завотделом С. Хабеишвили обратился в ЦК КПСС с просьбой включить в текст Конституции дополнение, разъясняющее новацию: ”Проявляя государственную заботу о развитии родного языка и изучению русского языка, как средства межнационального общения, Грузинская ССР какие–либо языковые привилегии или ограничения не допускает». «Предлагаемая нами формулировка, — комментировал Хабеишвили, — поможет партийным организациям вести пропаганду 73–й статьи так, чтобы помочь всем гражданам республики в правильном понимании того, почему отпадает необходимость государственного языка»[213]. Просьба «грузинских товарищей» была удовлетворена, но жители Тбилиси все равно не поняли нововведение «правильно».

По инициативе студентов университета в день обсуждения конституции в Верховном совете многотысячная демонстрация пришла в центр Тбилиси. Под ее давлением депутаты были вынуждены оставить статью о языке без изменений[214]. «В руководстве республики, кстати сказать, в эти минуты нашлись люди, — вспоминает С. Хабеишвили, — которые возмущались и кричали: ”Где армия?» Все это проходило хотя и в кабинетах, но при свидетелях, в том числе и из Москвы»[215]. Однако и эмиссары Москвы, и руководство республики были полны решимости не допустить кровопролития. После этой демонстрации был всего один арестованный А. Имнадзе, снимавший демонстрацию на пленку. Реальные организаторы демонстрации из Тбилисского университета не репрессировались. По мнению Л. Алексеевой «видимо, защитило молодых энтузиастов общее сочувствие (а, возможно, и номенклатурность их родителей).» (Одна из лидеров выступления Т. Чхеидзе была дочерью директора киностудии «Грузия–фильм»)[216]. Массовые выступления интеллигенции в защиту грузинской культуры происходили и в 1981 г. Но эти выступления и сохранение гегемонии грузинского языка усилили недоверие к грузинам национальных меньшинств республики.

В 1981 г. произошла также так называемая «октябрьская революция» 24–26 октября в Орджоникидзе, когда убийство шофера–осетина вызвало массовые волнения осетин. Это было не первое убийство и не первая демонстрация подобного рода. Похоронная процессия принесла гроб убитого к обкому партии. Возмущенные люди требовали выхода руководства. На площадь вышел первый секретарь Североосетинского обкома Б. Кабалоев. Но он не нашел ничего лучше, как назвать собравшихся сборищем, после чего потребовал разойтись и ушел. Через некоторое время митингующие ворвались в обком и заставили Кабалоева по спецсвязи позвонить в Москву. Кабалоев обещал на следующий день прийти на площадь с утра и вместе с народом разобраться в происшедшем. Вечером руководство попыталось очистить обком от митингующих. Туда были введены курсанты высшего военного командного училища МВД и стали выгонять бродящих по коридорам посторонних. Те оказали сопротивление, и в обкоме завязалась рукопашная схватка. В здании был учинен погром. Выйдя из обкома «на оперативный простор», курсанты напали на митингующих. Стороны забрасывали друг друга камнями. В итоге площадь осталась за курсантами. Часть «зачинщиков» была арестована.

25 октября приехала комиссия во главе с М. Соломенцевым и Ю. Чурбановым. Был организован митинг. После официальных ораторов под давлением собравшихся к микрофону были допущены люди «из толпы», которые обличали разгул преступности, ингушей. Постепенно митингующие вытеснили начальство с трибуны. Тогда во второй половине дня, после требования разойтись, митингующие были атакованы войсками с бронетранспортерами. Толпа сопротивлялась, митингующие залезали на боевые машины. В центральных районах города развернулась городская герилья, в которой осетины использовали палки, камни, бутылки с зажигательной смесью. Повстанцев забрасывали шашками со слезоточивым газом. Часть наиболее радикальных демонстрантов атаковали тюрьму и двинулись на ингушский район, но были остановлены войсками. В городе прошла серия грабежей.

26 октября в городе началась всеобщая забастовка, столкновения продолжались с нарастающим ожесточением. Колонна военных была остановлена у гостиницы Владикавказ и не смогла продвинуться дальше. Население активно поддерживало бунтарей. Из обкома был пущен слух, что принято решение применить огнестрельное оружие. После этого беспорядки пошли на спад. К тому же многие участники событий уже были арестованы.

Начавшись как антиингушские, эти волнения, в которых приняло участие около 4500 человек, быстро переросли в выступление против власти. Решающую роль в политизации движения играли студенты. Волнения в Орджоникидзе были подавлены с помощью войск, но без применения огнестрельного оружия. Было осуждено 26 человек[217].

Характерно, что при подавлении массовых волнений в 70–е – начале 80–х гг. власти обходились без применения огнестрельного оружия – в отличие от 50–60–х гг. В этом также заключалась важная характеристика брежневского стиля правления.

Конституция и жизнь

Апогеем брежневского равновесия стало принятие новой Конституции СССР 7 октября 1977 г. Новый основной закон должен был подчеркнуть этапность достигнутых при Брежневе успехов. Фасад новой Конституции был призван подчеркнуть завершенность эпохи «борьбы» и возникновение «общенародного государства» (вызывающе антимарксистский тезис) как надстройки над «реальным социализмом» (промежуточная станция, призванная заменить отодвигавшийся в неведомые дали коммунизм).

Партийные юристы понимали, что строят фасад, идеальную конструкцию, во многом рассчитанную на импорт. Отсюда — последовательный демократизм многоступенчатой парламентской системы, ответственное правительство, тщательное перечисление гражданских и социальных прав. Возможно, участвовавшие в написании проекта шестидесятники надеялись, что рассчитанная на долгую жизнь Конституция станет воспитательным фактором и усилит правовой элемент в обществе и государстве. «На всякий случай» 6 статья документа закрепляла «руководящую и направляющую роль» КПСС, но это положение, которое через десятилетие сконцентрирует на себе гнев оппозиции, воспринималось скорее как констатация данности.

Выстраивая демократический фасад, руководство КПСС все же относилось к нормам закона серьезно. По двум причинам. Во–первых, Конституция фиксировала структуру государственных органов, и потому могла непосредственно повлиять на соотношения их влияния. Характерно такое выступление А. Косыгина при обсуждении проекта: «Я полностью согласен с тем, что сказал Леонид Ильич относительно проекта новой Конституции. Однако у меня имеются два замечания. Первое замечание касается компетенции Совета Министров В проекте Конституции (статья 128) говорится, что для решения текущих вопросов государственного управления в качестве органа Совета Министров СССР действует Президиум Совета Министров, определяется его состав и т.д. Вы знаете, что в Совет Министров входит около 160 человек. Если мы будем собирать всех этих людей для рассмотрения текущих вопросов, то получится очень громоздкий аппарат, создадутся большие трудности. У нас все вопросы, не только текущие, рассматривает Президиум Совета Министров. Поэтому мне кажется, что слово «текущие» здесь не подходит». Коллеги согласились с замечанием председателя Совета министров[218].

Во–вторых, диссиденты уже научили партию, что любая норма закона может быть прощупана на исполняемость, и новые права нужно предоставлять очень осторожно. Несмотря на то, что режим научился ограничивать записанные в Конституции права (вроде свободы слова и демонстраций), члены Политбюро следили за тем, чтобы новая Конституция не создала им новые поводы для головной боли: «ПОДГОРНЫЙ. Я полностью согласен с тем, что действительно все вопросы учтены в проекте Конституции и ее можно было бы одобрить. У меня вызывает сомнение статья 55. В ней говорится, что гражданам СССР в соответствии с законом гарантируется свобода передвижения и выбора места жительства. Если мы сейчас одобрим эту статью и разошлем на всенародное обсуждение, то это вызовет очень много трудностей. Всем известно, что сейчас поступает большое количество писем и просьб от татар, которые выселены из Крыма, от немцев Поволжья, которые переселены в другие республики, чтобы их водворить на старое место жительства. Поэтому я бы внес предложение эту статью из проекта Конституции исключить.

БРЕЖНЕВ. Видимо, следует сейчас эту статью исключить.

ПОДГОРНЫЙ. Тем более это будет целесообразным, что у нас принят соответствующий Указ Президиума Верховного Совета СССР по этому вопросу, согласно которому сняты все ограничения с граждан крымскотатарской и немецкой национальности. В Конституцию записывать этого не следует»[219].

Во время официального обсуждения проекта Конституции советское общество также отнеслось к делу серьезно и проявило себя во всем своем многообразии. Люди пытались воспользоваться случаем, чтобы пролоббировать назревшее и «наболевшее». По всей стране были проведены открытые партийные собрания, на которых в большинстве своем высказывались рядовые коммунисты и даже беспартийные. Широкие партийные массы подошли к вопросу практически. Конституция воспринималась как документ прямого действия, и поэтому на партийных собраниях постоянно предлагали внести норму о наказании виновных в нарушении тех или иных положений (об обязанности заниматься воспитанием своих детей, праве на критику, охране природы, националистической пропаганде и использовании общественной собственности в корыстных целях), часты были требования введения в конституцию конкретных норм права (например, преследования за клевету)[220]. Словно обобщая эти предложения, рабочий совхоза К. Тадевосян предложил внести в ст. 4 такое положение: «Должностные лица, не соблюдающие Конституцию СССР, освобождаются от занимаемой должности и привлекаются к ответственности»[221]. Это предложение предвосхитило требование оппозиции 80–х гг. о прямом действии конституционных норм.

Обсуждение проекта Конституции на партсобраниях обозначило границы советского плюрализма конца 70–х гг. В экономической области в центре внимания остается проблема соотношения хозрасчета и планирования. Предложения закрепить в конституции хозрасчет были типичны. Только за 10 дней 10–20 июля было высказано 64 таких предложений[222]. «Работа предприятий, объединений и организаций оценивается по конечному результату их деятельности», — предлагает уточнить ст. 15 заведующий планово–экономическим отделом издательства «Штиинца» А. Финштейн[223] (всего за время обсуждения проекта было высказано 35 аналогичных предложений)[224]. Директор И. Яшкин выступает за расширение прав предприятий[225]. Начальник цеха Н. Калиев требует закрепить взаимную ответственность предприятий за поставки продукции[226] (всего высказано 249 аналогичных предложений)[227]. И.о. главного инженера Н. Керпелевич в той же статье считает необходимым упомянуть научность планирования[228]. По мнению 74 коммунистов после утверждения план не должен изменяться[229]. При этом академическая общественность настаивает на том, чтобы при составлении «научных» планов все–таки учитывались рекомендации академической науки[230]. Эти предложения не противоречили друг другу, так как хозрасчет считался совместимым с научным экономическим планированием из центра. Но сами предложения показывают, за какую корректировку хозяйственного механизма выступали коммунисты, стремившиеся к переменам. Это была модель плановой рыночной экономики с научным планированием, четким соблюдением взаимных обязательств и оплатой «по конечному результату».

Предвосхищая будущие эксперименты в области производственного самоуправления, преподаватель Г. Бондаренко предлагает наделить коллективы не абстрактными, а конкретными правами: «Коллективы предприятий, общественные организации вносят предложения, участвуют в управлении предприятиями и объединениями, в решении вопросов организации труда и быта, повышении качества продукции»[231].

С высоты своего опыта коммунист с 1925 г. И. Маслов предлагал гарантировать свободу хозяйствования колхозам[232]. Следует множество предложений уточнить размеры личной собственности (в том числе на землю) либо с целью ограничения, либо — поощрения и расширения[233]. Одновременно выдвигались и требования к колхозникам эффективно обрабатывать землю (842 предложения за декаду)[234], не оставлять «ни одной пяди земли» необработанной, что могло подразумевать передачу пустующих земель в личное пользование[235]. Зоотехник Х. Адуллаев идет еще дальше и предлагает такую конституционную формулировку: «Государство и колхозы оказывают гражданам помощь в содержании скота в личном пользовании»[236]. «Аграрные прения» в парторганизациях приводят к тому, что даже на одном листе сводки рядом стоят предложения, продиктованные почти противоположными интересами: «Сверхнормативное содержание скота в личном хозяйстве считается средством наживы и преследуется законом», — предлагает директор совхоза Бороздов. «Государство и колхозы оказывают помощь населению страны в содержании скота в личном пользовании», — отстаивает права мелких хозяев пенсионер Н. Павлий[237]. Эту помощь, в том числе горожанам, должны организовать местные советы (53 предложения за декаду)[238]. Защита личной собственности шла и на теоретическом уровне — в письме в «Правду» доктор экономических наук Г. Шмелев настаивал на ее социалистическом характере, ссылаясь при этом на опыт Восточной Европы[239].

Участники обсуждения настойчиво требуют разъяснить термин «нетрудовые доходы», попавший в проект[240]. Возможно, это было вызвано опасениями расширительного толкования этого двусмысленного выражения. Встречаются требования наряду с прочими тайнами гарантировать и тайну вкладов[241]. Но преобладало неприятие имущественного расслоения — здесь рядовые партийцы лишь отражали общенародное настроение. Так, например, предлагалось установить контроль Советов за доходами граждан, «состояние которых свидетельствует о явно незаконных действиях»[242].

В обсуждении уже прорастает и будущая борьба за сельскохозяйственные предприятия, которая потом вызовет конфликты в верхах КПСС и серию реформ в интересах аграрных руководителей: председатель Глобинского райисполкома В. Литвиненко предлагает закрепить в Конституции «органическое единство агропромышленного комплекса»[243]. Только за десять дней июля было высказано 21 подобное предложение[244]. Аграрное лобби выступает против промышленников и по другому поводу — требует ответственности руководителей предприятий за рекультивацию земель (82 предложения за декаду)[245].

Политический плюрализм тоже был значительным. Выдвигались демократические требования выдвижения двух кандидатур при голосовании, ограничения права избрания двумя сроками[246] — преддверие реформ 1986–1988 гг. Выдвигаются и предложения, в которых упоминается необходимость борьбы с бюрократизмом. Характерно, что одно из них сформулировал председатель парткома КГБ Черепанов: «Лица, нарушающие установленный законом порядок и сроки рассмотрения писем трудящихся, допускающие при этом волокиту и бюрократизм, либо преследующие за объективную критику, привлекаются к ответственности по закону» (325 аналогичных предложений за декаду)[247]. «Пуритане» еще верили, что удержат монополию на право определять, какая критика является объективной, а какая деятельность — бюрократической.

Ортодоксальная часть партийной массы выступает за необратимое лишение гражданства тех, кто добровольно покинул страну — 185 предложений[248]. Немало было выступлений против пьянства и алкоголизма (159 предложений за декаду)[249]. Это – тоже сигнал общества, который будет услышан в 1985 г.

Часто предлагалось ограничить возраст пребывания на государственных должностях возрастом, например, 60 лет[250] — коммунистам начинала надоедать геронтократическая стабилизация кадров. С другой стороны, встречается требование закрепить в Конституции совмещение постов Генерального секретаря ЦК КПСС и председателя Президиума Верховного совета СССР (всего 201 предложение)[251]. Опередив историю на 13 лет, ветеран войны В. Богданов предложил сделать Генерального секретаря ЦК КПСС Президентом СССР[252].

Бурно обсуждались такие политические вопросы, как продолжительность депутатских полномочий, форма голосования, минимальный возраст депутата[253]. Особенно активно рядовые коммунисты выступали против допуска к власти молодежи, опасаясь ее неопытности. Линии напряжения проходят не только между социальными слоями и идеологическими группами, но и между поколениями.

Обсуждалась и новая 6–я статья о руководящей роли КПСС. Часть выступавших стремилась дополнить формальное закрепление государственного статуса партии некоторыми обязанностями «авангарда советского народа». Профработник В. Набокин предлагал вписать норму, по которой «КПСС существует для народа и защищает интересы народа»[254] (всего было высказано 26 аналогичных предложений)[255]. А если не защищает? В 1977 г. такой вопрос мог задать только диссидент. А через двенадцать лет — любой человек. Но уже в 1977 г. некоторые общественно активные беспартийные, не принадлежавшие к диссидентскому движению, считали статью 6 излишней. Так, читатель «Известий» Краморенко предлагал: «Статью 6 исключить из проекта, так как по истечении более чем полувека в СССР изменилось соотношение сил, классовой борьбы не существует, трудящиеся достаточно грамотны для самоуправления, поэтому сверхгосударственной руководящей силы не требуется»[256].

Но в целом диапазон мнений коммунистов и беспартийных во время обсуждения проекта Конституции практически не различается – сводки с партсобраний сигнализируют о тех же предложениях, что и анализ читательской почты. В это время партийная масса отличалась лишь несколько большей ортодоксальностью от общественно активных граждан. Во время обуждения проекта Конституции руководители страны не склонны были вносить в свой проект существенные коррективы, но тщательно фиксировали предложения и учитывали их при подготовке законодательных актов и партийных постановлений. Но каждый такой акт должен был быть согласован прежде всего с учетом интересов различных фракций правящей элиты, а уже потом — остальной части общества.

Обсуждение Конституции показывает, насколько многообразным по взглядам и интересам было советское общество, насколько далеко оно было от застывшего монолита, которым его иногда изображают, на сколько советские люди стремились к переменам, совершенствующим (а не разрушающим) систему «реального социализма».

Живое общество

С середины 50–х гг. советское общество становилось все более многообразным и в социальном, и в идейном отношении. Но разные социальные слои, идейные течения и структуры развивались в «тени», самостоятельно друг от друга. В отсутствие гражданского общества горизонтальные равноправные связи строились по закрытым каналам. На многочисленных кухнях люди втихую обменивались со знакомыми дефицитной колбасой, сплетнями, самиздатом.

Советская социальная структура включала в себя характерные для индустриального общества социальные классы: рабочие и примыкающие к ним полупролетарские слои (прежде всего колхозное крестьянство), относительно небольшие маргинальные слои (с одной стороны – бомжи, «жалобщики» — советские безработные, с другой – теневые предприниматели), обширный средний класс – интеллигенция и служащие; менеджерские слои (прежде всего хозяйственный директорат), правящая бюрократия (партийно–государственная номенклатура). По мере развития социальной системы СССР росли противоречия между этими слоями. Рабочие и интеллигенция стремились к росту уровня и качества жизни, приближающегося к уровню жизни правящего класса (тем более, что социальное равноправие было декларировано официальной идеологией). Всеобщее возмущение вызывали номенклатурные привилегии, неэффективность работы бюрократического аппарата, произвол и безответственность чиновников, коррупция. В то же время основные социальные слои привыкли к преимуществам развитого социального государства – доступному образованию и медицинскому обеспечению, отсутствию заметного социального расслоения. Но практически все ставили вопрос о значительном увеличении качества обслуживания людей во всех сферах советского общества. Интеллигенция была готова вступить в борьбу с номенклатурой как за места в государственном аппарате, так и за свободный доступ к информации – основному ресурсу, необходимому интеллигенции, который пока контролировался номенклатурой. Многосторонние давления, которые разные социальные слои оказывали на правящий слой, усиливали противоречия внутри номенклатуры.

После ХХ съезда КПСС в обществе, особенно в средних слоях, развивался идейный плюрализм. Наряду с официальным марксизмом–ленинизмом (в его интернационалистической и державно–националистической разновидностях), были распространены либеральное западничество, державное почвенничество и неортодоксальный демократический социализм. Эти направления вступали друг с другом в разнообразные альянсы и конфликты на ниве культурной жизни. Официальная идеология вела борьбу против всех видов неортодоксальности, но это уже давно не была борьба на уничтожение. Многократно критикуемые, деятели культуры не отказывались от своих взглядов, но и не переходили в решающие атаки на режим. Они пока лишь готовились к такому наступлению, к решающей борьбе за умы. Уже в первой половине 80–х гг. возникли ядра будущих «партий» времен Перестройки — «патриоты» и «либералы»[257] «окапывались» в толстых журналах, «народники» исследовали мыслителей прошлого и пели песни с критическими намеками, западники писали в самиздат или делали партийно–государственную карьеру[258]. Распространенным и влиятельным типажом стал «шестидесятник» или либеральный коммунист. Его мировоззрение складывалось из эклектического сочетания коммунистических мифов и либеральных ценностей индивидуальной свободы. Либеральные коммунисты не были тогда приверженцами либеральной идеологии и склонялись к демократическому социализму. Но их идеологические пристрастия были основаны на мифах, и когда в ходе Перестройки выяснится, что Ленин — не демократ, НЭП — не идеал рыночного социализма, а западные супермаркеты ломятся от продуктов — тут большинство «шестидесятников» быстро уверует в обычный либерализм, перейдет к апологии капиталистических отношений.

Социальная и идейная расстановка в советской элите и средних слоях накладывалась на поколенческую. В 50–80–е гг. в недрах слоя специалистов–интеллигентов и служащих (в условиях СССР — среднего слоя) формировались зачатки гражданского общества — системы горизонтальных, независимых от государства общественных связей. Однако пока это были изолированные друг от друга круги неформального общения, связанные с музыкальной культурой (клубы самодеятельной песни и рок–движение), литературными пристрастиями (клубы любителей фантастики), хобби, семейными и дружескими узами, и лишь иногда — с общественной активностью. Крупнейшими общественными движениями того периода были культурно–экологическое (дружины охраны природы, актив Всероссийских обществ охраны природы и памятников истории и культуры), педагогическое (коммунары, педагоги–новаторы) и правозащитное (диссиденты). Только последнее носило открыто оппозиционный характер[259].

Социальная система и экономически, и идеологически не была рассчитана на новые запросы людей (будь то желание авторов «Метрополя» публиковать аполитичные произведения, отрицающие каноны «социалистического реализма»; либо любовь молодежи к рок–музыке или повальная склонность к приобретению яркой модной одежды). Противопоставляя себя неконтролируемому художественному творчеству, режим провоцировал средние слои на переход к творчеству социальному.

Попытки наступления на общественность в первой половине 80–х гг. показали ограниченность возможностей власти — однажды попробовав вкус самостоятельного мышления и обсуждения социальных проблем, люди уже не могли от этого отказаться.

Концепции, обсуждавшиеся в неформальных кругах общественности проникали в «либеральные» круги научной и творческой элиты, советников правящей элиты, а от них – к «реформистам» в правящей группе. Приход к власти даст старт борьбе идей второй половины 80–х гг.

А между тем подрастало новое поколение, психологически слабо связанное с устоями «развитого социализма». Если раньше молодежь была надеждой, то теперь о ней заговорили с тревогой.

Все более очевидная пропасть между официально провозглашаемыми ценностями и реальностью заставляла молодежь искать собственные идеалы, далекие от тех, которые навязывались системой скучного, далекого от творческой практики «коммунистического воспитания». «Наметился, а может быть, произошел нравственный раскол поколений, — утверждал социолог Г. Забрянский, — Не желая наследовать лозунги–обманки, «принципы» и догмы, противоречащие логике развития общества, молодежь растерялась»[260]. Последнее утверждение о «растерянности» вряд ли может быть отнесено к молодежи в целом — молодые люди просто пошли разными путями, и многие — совсем не теми дорогами, которые были им предначертаны «старшими товарищами». Часть молодых людей с присущим юности радикализмом стала искать возможность преобразования общества, построенного отцами, пополняя ряды неформальных движений. Другая часть бунтовала и криминализовалась. Молодежные группировки брали под контроль целые кварталы крупных городов (например, Казани). В 1984 г., на следующий день после гибели двух девушек в результате наезда на них машины милиции тысячная молодежная толпа штурмовала Лениногорский горотдел МВД, воскрешая в памяти грандиозные антимилицейские выступления 1957–1967 гг.[261]

Массы молодых людей пытались улучшать свои условия жизни нелегальными путями. «Многие юнцы, с грехом пополам закончившие школу, уже прикидывают, на чем бы сделать бизнес, что купить и перепродать»[262], — писали читатели «Известий» в 1979 г. Юнцы повзрослеют и составят костяк новой социальной «общности» новых русских. Не очень грамотных, но очень хватких в деле теневой торговли. А пока их сверстники, отличавшиеся большей грамотностью и не уступавшие цинизмом, равнодушные ко всякой идеологии, но хорошо осведомленные о номенклатурных привилегиях, делали карьеру в комсомольских органах. Близилось время великого передела собственности.

«Омоложение» страны в результате общего роста благосостояния и последствий послевоенного роста рождаемости оказалось «бомбой замедленного действия», грозившей подорвать институты «развитого социализма», с которыми молодежь не была связана психологически.

При этом режим не мог опереться на активную поддержку рабочего класса, который все еще считался «хозяином» советского государства. Рабочий класс в лице его реальных представителей отождествлял свое благополучие с набором материальных благ и социальных гарантий, которые существовали для послевоенного поколения как бы «сами собой». Их качество часто оставляло желать лучшего, что вызывало раздражение. Любая попытка урезать их вызывала острое недовольство и лишний раз подтверждала: советские управленцы – это не слуги народа, а господствующая каста.

В конце 70–х гг. в условиях исчерпания старых возможностей развития администрация постепенно «закручивала гайки», пытаясь поставить трудовые коллективы под свой контроль, навязать ему менее выгодные условия труда. Это приводило ко все большему количеству конфликтов: ”Увеличилось количество писем о трудовых конфликтах, — писал в сводке для ЦК заместитель редактора «Литературной газеты» В. Сырокомский. — Читатели сообщают факты увольнения и преследования работников за критику. Часто от «жалобщика» пытаются избавиться любыми способами, начиная от незаслуженных выговоров и вплоть до организации товарищеского суда. Авторы писем обращают внимание на то, что некоторые руководители, чувствуя себя в роли «удельных князей», заводят свои собственные порядки, окружают себя «верными» людьми и творят свой суд и расправу над неугодными»[263]. Стремление директората к самостоятельности, укреплению контроля за «своими» предприятиями, реализовывалось не только за счет вышестоящих бюрократических структур, но и за счет любителей «качать права» на производстве. Для «рабочей оппозиции» наступали тяжелые времена.

Большую роль в разрешении трудовых конфликтов играли суды. Но их значение падало. В Ивановской области, например, судами были восстановлены на работе в 1973 г. 58,6% обратившихся, в 1976 г. — 39,2%, в 1977 г. — 27,8%, а в 1978 г. — всего 5,7%, в 1979 г. — 3,4% [264]. Вряд ли резкое падение процента удовлетворенных исков может свидетельствовать о том, что увольнения стали более оправданными. Ужесточилась позиция судов в отношении рабочих. Тысячи несправедливо уволенных продолжали ходить по судам разных инстанций, превратившись в специфический социальный типаж безработного «жалобщика». Зато миллионы рабочих теперь опасались конфликта с начальством «один на один». Но это лишь сплачивало рабочих и, если сопротивление поддерживали цеховые авторитеты, вело к коллективным акциям протеста.

Впервые с начала 60–х гг. в 1979–1980 гг. возросла забастовочная активность[265]. Вскоре этот факт признали и государственные органы (конечно, секретно): ”В 1980 г. участились случаи грубого нарушения на отдельных предприятиях трудовой дисциплины, которые выражались в самовольном оставлении работы с целью решения таким образом возникших трудовых конфликтов», — говорилось в записке Госкомтруда в ЦК[266]. Поводы к забастовке возникали из–за попыток работодателя разными способами сэкономить на рабочей силе. Например – путем снятия льготных пенсий, использовавшихся для привлечения работников на производство. Люди отрабатывали в тяжелых условиях много лет, рассчитывали получить за это льготную пенсию, но затем льготу отменяли. Можно вообразить себе возмущение обманутых рабочих. В 1980 г. это вызвало забастовки на Краснодарском заводе измерительных приборов и на Щебекинском химзаводе. Среди других причин забастовок были требования повышения зарплаты, сохранения льготных отпусков, сокращенного рабочего дня, отмены пересмотра норм[267]. Требования рабочих были консервативны, что вообще характерно для настроений пролетариата после создания социального государства. Прежде всего рабочие требовали хранить то, что есть, качественно обеспечивать «положенное», и приплатить за работу в тяжелых условиях.

В большинстве случаев производственные конфликты удавалось быстро прекращать путем переговоров между лидерами и работниками разветвленной социальной инфраструктуры предприятия (партком, профком и др.).

На предварительной стадии конфликты часто гасились благодаря посредничеству парторганизации или местных ячеек общественных организаций — профкома и комсомола. Эти структуры, создававшиеся как проводники воли высшего руководства и бюрократии, к концу 70–х гг. превратились в промежуточное звено, которое ориентировалось на интересы не только «верхов», но и «низов». Корпоративная система распределения материальных благ, покровительство администрации своим рабочим, заводской патриотизм и т.д. создавали цельный микроклимат предприятия, который далеко не всегда контролировался извне. В 1983 г. проверка показала, что около половины профкомов саботирует карательные мероприятия государства, направленные против «нарушителей трудовой дисциплины»[268]. Конфигурация социальных конфликтов и связей, решение маленьких и больших проблем зависели от конкретной позиции чиновников, директоров, мастеров, инженеров, председателей парткомов и т.д.

Социальная стабильность поддерживалась и корпоративной социально–психологической традицией, доставшейся российской индустриальной цивилизации в наследство от общинной культуры России и коллективистской коммунистической идеологии.

Голос трудовых коллективов звучал и при обсуждении проекта Конституции.

Поступали предложения о гарантированном уровне цен, об увеличении отпуска рабочих с 15 до 24 дней, о предоставлении отпуска за дополнительную работу, о дополнительном вознаграждении за стаж, о запрещении труда женщин на тяжелых работах, предоставление пенсий многодетным домохозяйкам, вытеснение ручного труда, в первую очередь — женского и др.[269] Инженер И. Кукушкина предлагала внести норму об отпуске по воспитанию детей в три года[270]. В Конституцию эта норма попасть, конечно, не могла, но со временем она попала в закон. Советское «социальное государство» было заинтересовано в стимулировании рождаемости — роста будущей рабочей силы. Активность «женского лобби» вообще была высока всего только за декаду было предложено 345 конкретных предложений по социальным льготам для женщин[271].

Токарь И. Вислоушкин предложил конституционно закрепить персональную ответственность первых руководителей предприятий «за создание в коллективах надлежащих производственных и культурно–бытовых условий»[272] (118 аналогичных предложений за декаду)[273]. Некоторые менеджеры, в свою очередь, требовали ввести статью «об ответственности работников за выпуск некачественной продукции»[274]. Директор Минишев, поддержанный за 10 дней еще 25 коммунистами, предлагал такую норму: «коллектив отвечает за каждого своего члена, а каждый член коллектива несет моральную ответственность за общее положение дел в коллективе»[275]. Это директорское требование круговой поруки не попало в Конституцию, но зато стало реализовываться (и не только морально, но и материально) руководителем Свердловской области Б. Ельциным (см. Главу III). Социальные противоречия на производстве живо проявлялись на конституционных партсобраниях. Проявило себя и профсоюзное лобби, требовавшее признания профсоюзной собственности самостоятельной формой общественной собственности наряду с государственной и колхозно–кооперативной — 64 предложения за декаду[276].

В стране продолжали сохраняться серьезные территориальные различия, пронизывавшие не только элиту, но и массу рабочего класса, составлявшего 61% населения^134. В выигрышном положении оказывались рабочие Москвы, Ленинграда, некоторых столиц «союзных республик». Здесь существовали преимущественные условия снабжения, доступа к культурной инфраструктуре. Усвоив уроки революции, власти внимательно следили за снабжением этих городов. Остальная масса пролетариата была скучена в индустриальных центрах, где условия жизни были гораздо хуже. Географическое разделение населения обеспечивалось системой прописки — ограничения права изменения места жительства. Прописка обосновывалась экономически — для получения дешевого жилья необходимо было принадлежать к числу жителей данной местности, а войти в число этих жителей можно было только имея постоянное жилье. Так дешевизна социальных услуг влекла за собой прикрепление населения к местности. Впрочем, с 60–х гг. это не было уже «крепостное право». Договорившись о новом месте работы, человек часто получал и ведомственное жилье, а затем улучшал жилищные условия на новом месте.

«Жилищный вопрос» был одной из основных социальных проблем СССР еще со времен формированной индустриализации и живо дискутировался, в том числе и на партсобраниях. Во время обсуждения проекта Конституции 1977 г. рядовые коммунисты требовали более справедливого распределения жилья, и даже при участии «общественного контроля»[277]. Высказывались требования равных жилищных прав[278]. Более реалистичный архитектор Н. Опарин, напротив, считает неуместными пропагандистские статьи Конституции и предлагает исключить ст. 44 («право на жилище»), если нельзя обеспечить всех граждан жильем за 2–3 года[279]. Статью не исключили, но руководство КПСС не забыло про «должок» и разрабатывало план ликвидации дефицита жилья. Этот план был принят в 1986 г., но не пережил Перестройки.

Стремление провинциалов войти в привилегированное сословие столичных жителей, получить московскую или ленинградскую прописку, привело к возникновению явления «лимитчиков», то есть социального слоя рабочих, нанимаемых в столицы на невыгодных условиях, но с перспективой получения московской прописки. Ради нее «лимитчики» готовы были временно работать и жить в гораздо более тяжелых условиях, чем большинство рабочих СССР. «Лимит» (возможность ограниченного ввоза рабочей силы в Москву) давал администрации предприятий возможность обходиться без рационализации производства и приводил к постоянному разрастанию столиц, усиливал в них социальную напряженность. Пытаясь смягчить проблему «лимита», администрация широко применяла на тяжелых работах также иностранную рабочую силу (прежде всего из «братского» Вьетнама, нищее население которого также было готово трудиться в любых условиях), солдат, заключенных «лечебно–трудовых профилакториев», куда попадали алкоголики. Эти слои рабочей силы, привлекаемые к труду внеэкономическими методами, находились еще в относительно выгодном положении по сравнению с заключенными тюрем и лагерей, труд которых широко использовался в провинции. Правда, эффективность этого труда была совсем низкой.

Социальная структура СССР была относительно прочна в силу того, что внутри каждой страты имущественные различия нивелировались. Так, несмотря на то, что дифференциация труда рабочих в зависимости от квалификации оценивалась социологами как десятикратная, оплата труда рабочего на одном производстве как правило различалась не более, чем в два раза[280]. При этом существовала большая разница в оплате и обеспечении социальной ифраструктуры работников различных предприятий. Наиболее квалифицированная рабочая сила концентрировалась в так называемых «ящиках» — закрытых предприятиях, связанных с военно–промышленным комплексом (но обеспечивавших не только военные нужды). За лучшие условия труда и быта рабочий вынужден был расплачиваться меньшей степенью свободы в смене рабочего места и часто более интенсивным трудом.

Интенсивность труда большинства рабочих была не очень велика. Но важной проблемой оставалась неритмичность работы. По данным Госкомтруда с 1975 по 1980 г. количество простоев выросло с 0,36 человеко–дня до 0,42 человеко–дня на одного рабочего в год. «Для обеспечения выполнения плана в конце месяца рабочие привлекаются к массовым сверхурочным работам, работам в выходные дни, зачастую в нарушение трудового законодательства», — жаловался Госкомтруд в ЦК[281].

Со времен модернизационных рывков 30–х и 50–60–х гг. СССР унаследовал низкий уровень безработицы. Официально ее и вовсе не было, тунеядство преследовалось по закону, так что любой человек мог требовать от государства трудоустроить его по специальности. Уволить работника было крайне сложно, и директора предпочитали компенсировать нерадивость части персонала наймом дополнительной рабочей силы (также – как придерживать ресурсы в запас). Так что в условиях экстенсивного развития возникал дефицит рабочей силы.

Администрация была вынуждена в условиях дефицита рабочей силы стремиться к постоянному повышению жизненного уровня своих рабочих (чтобы они не перешли на другие предприятия). Это снижало угрозу забастовок, так как в большинстве случаев можно было обходиться без них. По мнению социолога В. Заславского «право на уход по собственному желанию представляет собой могучее средство давления рабочего на администрацию»[282]. Текучесть кадров составила в 1985 г. всего 12,7% списочного состава предприятий[283]. Так что большинством работников предприятия воспринимались как «свои», на производстве складывался своеобразный общественный микроклимат с собственными авторитетными людьми, часто не занимавшими официальных управленческих постов.

Однако советский рабочий был также отчужден от принятия решений и результатов труда «своего» предприятия, как и при капитализме. Это лишало рабочего стимулов к улучшению качества своего труда. Словно спохватившись, государство стало поощрять коллективные формы материального стимулирования (бригадный подряд, щекинский метод). По сути это была форма сдельной оплаты с элементами круговой поруки — работники не получали почти никаких дополнительных прав. Соответственно и «бригадный подряд» в большинстве случаев оставался формальностью. По данным опросов в Куйбышеве самостоятельные решения по распределению коллективного заработка принимали только 43% бригад. Лишь четверть бригад принимала хоть какие–то меры к нарушителям дисциплины[284]. Cреднее звено хозяйственной бюрократии относилось к фактическому (а не декларативному) коллективизму с большим подозрением. Производственная общность должна была быть понятной управленцу, вертикальной, тесно связывающей руководителя и подчиненного.

Относительная защищенность человека на производстве контрастировала с его беззащитностью перед лицом бюрократии по месту жительства. Социолог О. Яницкий пишет об этом: ”На заводе, в любом учреждении работник все же социально защищен. При всем несовершенстве нашего трудового законодательства он — член трудового коллектива, КПСС, профсоюза, многочисленных трудовых организаций. А в микрорайоне, заводском поселке, общежитии он бесправен и безгласен, постоянно слышит «нельзя», «не предусмотрено», «зайдите завтра»[285]. Компартии удалось разрушить общину на территориальном уровне. Собственно, именно там она представляла для политическом монополии коммунистов наибольшую угрозу. Именно по месту жительства человек «отвлекается» от производственных заданий и сталкивается с проблемами качества жизни и связанными с ним более общими вопросами — экологии, бюрократизации, социальной уязвимости и т.д. Но человек территориальный был гораздо хуже организован, чем человек производственный (хотя это были одни и те же люди), и потому первый уступал второму, когда их интересы сталкивались. Отсюда — нарастание экологических проблем (приоритет интересов производства над здоровьем местных жителей), мирриады нерешенных вопросов качественного жилья, снабжения, транспорта, нараставших по мере ослабления единого обруча, сплачивавшего административную машину в сталинские времена. По мере роста сферы свободы в обществе индустриальная машина оказывалась в более выгодном положении, чем население; человек — винтик этой машины — в более выгодном положении, чем собственно человек — житель.

Конечно, это было результатом общих закономерностей развития индустриализма, которые проявляются и на Западе, и на Востоке. Но здесь было одно существенное различие — в большинстве западных стран общинность, корпоративность общества сильнее сохранилась по месту жительства, чем на производстве. Это, помимо всего прочего, обеспечило большую защищенность человека именно как потребителя, как жителя. Это позволило быстрее, чем в СССР, сформироваться современному гражданскому обществу, опирающемуся на сильное территориальное самоуправление. В СССР коммунистический «большой скачок» разрушил территориальное самоуправление и перенес корпоративные структуры на производство. В итоге — большая защищенность на производстве (по некоторым параметрам — выше, чем в большинстве стран Запада) и беспомощность по месту жительства, а точнее — по месту жизни вне производства. В 80–е гг. это вызовет мощное движение за территориальное самоуправление и возрождение демократии советов.

Глава III

Пять императоров

Старики управляют миром,

Только им по ночам не спится.

Александр Галич

Историк Ольга Райновна дает мне наставления по подготовке к вступительным экзаменам по истории в институт: не забудь повторить современную культуру, цифры пятилеток, сделать конспект постановления майского пленума ЦК… Потом задумывается и говорит:

— Ох, не дай Бог он помрет сейчас. Сколько новых постановлений тебе придется зубрить.

Брежнев: долгий закат.

Леонид Ильич Брежнев уже много раз встречался нам на страницах этой книги. Он по праву символизирует эпоху 70–х годов, и его личность как бы растворяется в неторопливом течении этого времени. Она похожа на время, а время – на Брежнева. Он относится к той категории исторических деятелей, которые занимают ведущие позиции в стране благодаря общественным ожиданиям. И Брежнев действовал, подобно Кутузову из «Войны и мира», подстраиваясь под ожидание покоя конца 60–х – начала 70–х гг. Он руководствовался принципом «сто раз отмерь, один раз отрежь», пестовал осторожность и солидность. В 70–е гг. это приносило благодатные плоды, но к концу десятилетия обстановка опережала неторопливое советское руководство, старые навыки не сработали при выборе курса в Афганистане. Но Брежневу было уже поздно переучиваться.

Искусству принимать решения и разбираться в людях Леонид Ильич учился в сталинские времена. Он родился 19 декабря 1906 г. в Каменском (будущем Днепродзержинске) – единственный из Генсеков – в семье рабочего. Леня оказался нетривиальным сыном рабочего – в 1915 г. ему удалось поступить в гимназию. По мнению официальных биографов Брежнева это свидетельствовало о его «способностях, трудолюбии, настойчивости»[286]. Добавим – и о карьерной мотивированности как самого мальчика, так и его семьи, стремившейся вывести Леню «в люди» в Российской империи.

Революция и гражданская война смешала все планы – принципы вертикальной мобильности изменились кардинально. Леонид вступил в комсомол. Разруха промышленности и связанная с этим безработица заставила Брежнева искать себе иное место в жизни. В 1921 г. он уехал из Каменского в Курск, где сначала подрабатывал на маслобойном заводе, а затем (после недолгого возвращения на родину), поступил в землеустроительный техникум. Закончив его в 1927 г., работал под Курском, в Белоруссии, на Урале. В горниле коллективизации Брежнев прошел путь от землеустроителя до зампреда райисполкома. В 1929 г. стал кандидатом в члены партии. В 1931 г. дорос до заместителя заведующего окружного земельного управления. Уже большой начальник. Но через несколько месяцев в карьере Брежнева произошел сбой. Он бросает престижную работу на Урале и уезжает в родные места. Причины этого бегства с Урала пока неизвестны, но очевидно, что молодой чиновник попал в какую–то опасную ситуацию.

В 1931 г. в Каменском Брежнев стал работать слесарем на завод им. Дзержинского, поступил на вечернее отделение металлургического института и вступил в партию (Р. Медведев подметил, что Брежнев не смог сделать этого на Урале, что также свидетельствует о конфликте по прежнему месту работы)[287]. В это время получивший первый карьерный опыт Брежнев наверстывает упущенное. Он становится парторгом факультета, председателем профкома, членом парткома института. Брежнев приобретает и педагогический опыт, став директором вечернего рабфака (педагогический опыт ему еще пригодится).

По окончании Металлургического института в 1935 г. инженер–тепловик Брежнев был назначен начальником смены. Вскоре он на год был призван в армию в бронетанковую школу (своего рода офицерские курсы), службу закончил политруком танковой роты.

По возвращении в Днепродзержинск Брежнев стал директором техникума (еще недавно – того самого рабфака). Но партии и государству требовались кадры для заполнения внезапно освободившихся вакансий. «Большой террор» расчистил ступеньки партийной карьеры для новых партийных кадров. Брежнев перешел на руководящую работу — зампредом горисполкома. Забавно читать уничижительные оценки некоторых биографов Брежнева о том, что «до 1938 года молодой Брежнев был по сути работником «перекати–поле»[288]. Хорошо «перекати–поле» — зампред горисполкома с высшим образованием и десятилетним стажем работы на производстве и в органах управления.

В мае 1938 г. товарищи Брежнева по институту П. Алферов и второй секретарь Днепропетровского обкома К. Грушевой приглашают Леонида работать в обком – руководителем торгового отдела[289].

Молодой общительный чиновник быстро продвигался по службе. В феврале 1939 г. Брежнев стал секретарем по пропаганде Днепропетровского обкома ВКП(б), в 1940 г. – секретарем по оборонной промышленности. Так Брежнев вошел в клан первого секретаря ЦК КП(б)У Н. Хрущева. Он и станет основным покровителем Брежнева вплоть до 60–х гг.

C началом войны Брежнев занимается эвакуацией промышленности области, а с 14 июля 1941 г. – в действующей армии – бригадным комиссаром. Служил при политуправлении Южного фронта, в октябре стал заместителем начальника политуправления фронта. В это время поражений судьба человека зависела от обстоятельств, от него почти независящих. Можно было оказаться в окружении с целым фронтом или на острие сокрушительного удара противника. Брежнева Бог миловал. В ноябре 1941 г. Брежнев даже принял участие в одном из первых наших наступлений под Ростовом. В апреле 1943 г. Брежнев был назначен начальником политотдела 18 армии. Брежнева критиковали за то, что он «многие вопросы решает как хозяйственник, а не как политработник»[290]. Это очень характерно: Брежнев занимается не только идеологической накачкой, но и решением многочисленных хозяйственных проблем, которые должны облегчить солдатскую долю. И в будущем Брежнев будет не идеологом, а прагматиком и покровителем «маленьких людей».

В 1943 г. Брежнев участвует в боях под Новороссийском (в том числе на плацдарме «Малая земля»), а затем — в наступлении на Украине и в Восточной Европе, закончил войну генерал–майором. Кавалер двух орденов Красного знамени, Красной звезды и Богдана Хмельницкого. Брежнев, разумеется, редко оказывался в бою, но и «безопасной» его службу не назовешь. При переправе на «Малую землю» его взрывом выбросило за борт – насилу спасли. 11–12 декабря 1943 г. Брежнев со своим политотделом оказался в районе контрудара немцев и принял участие в его отражении с оружием в руках. Сохранились документы о борьбе генерала Брежнева с мародерством офицеров[291]. В 1944 г. Брежнев познакомился с командующим чехословацкой армией Л. Свободой, и это знакомство сыграет свою роль в 1968 г. В качестве начальника политуправления 4 Украинского фронта Брежнев участвовал в Параде победы.

В августе 1946 г. Брежнев стал первым секретарем Запорожского, а в ноябре 1947 г. — Днепропетровского обкома ВКП(б). Под его руководством ударными темпами шло восстановление разрушенной войной промышленности (впрочем, как и в других регионах страны). В марте 1947 г. была пущена первая турбина Днепрогэса, в июне 1947 г. – домна Запорожстали.

На некоторое время Брежнев даже переселился на восстанавливаемые объекты[292]. Он понимал, что за срыв сроков пуска предприятий можно ответить всей карьерой. Брежнев добивается введения трехсменной работы, считает необходимым «ради дела влезать во все щели»[293], что, конечно, могло раздражать производственников. Р. Медведев утверждает, что Брежнев скорее путался у строителей под ногами, «больше мешал, чем помогал делу», и в то же время «не перегружал себя делами». Р. Медведев даже не замечает противоречия этих двух обвинений (с одной стороны автор рисует образ энергичного, но бестолкового руководителя, с другой – «ленивого»). Впрочем, «лень» имеет оборотную сторону, говорящую в пользу Брежнева – он умел распределять поручения между своими подчиненными[294]. Этого умения как раз не хватает большинству руководителей. А Брежнев был умелым «диспетчером». И после смерти Брежнева его подчиненные второй половины 40–х гг. отмечали «обаяние, доброту, общительность, открытость, дружелюбие» Леонида Ильича, что позволило даже критически настроенному Р. Медведеву признать, что в сталинские времена Днепропетровский и Запорожский обкомы при Брежневе «могли казаться партийным и хозяйственным работникам областного масштаба островками либерализма и относительного спокойствия»[295].

Но самому Брежневу спокойствие только снилось. В феврале 1948 г. обком и лично первый секретарь были подвергнуты критике, и Брежневу пришлось обещать «из этой критики сделать для себя выводы»[296]. Досталось Брежневу и за несанкционированное проведение сельскохозяйственной выставки (здесь могла сказаться и зловещая аналогия с ленинградской ярмаркой, с которой началось «ленинградское дело»). Брежнева спас Хрущев.

В 1949 г. Брежнев был избран в ЦК КП(б)У. В 1950–1952 гг. он возглавляет партийную организацию Молдавии. Люди, с которыми Брежнев сошелся во время работы в Днепродзержинске и Молдавии, составят его «кадровый резерв». Леонид Ильич ценил «своих людей», сильные и слабые стороны которых хорошо знал.

В Молдавии в период правления Брежнева развернулось создание агро–промышленного комплекса, который и поныне определяет экономическое лицо этой страны.

В 1952 г. Брежнев начинает готовится к новому карьерному подъему, разумеется – не по своей инициативе. Продвинувшийся в Кремль Хрущев стремился выдвинуть своих людей в центральное руководство. Брежнев начинает «генерировать идеи» всесоюзного масштаба. В Москву идет записка молдавского ЦК, по которой Совет министров СССР благосклонно принимает постановление о дальнейшем развитии сельского хозяйства и пищевой промышленности республики. В сентябре в центральном теоретическом органе партии «Большевик» выходит статья Брежнева «Критика и самокритика – испытанный метод воспитания кадров».

И вот на XIX съезде КПСС Брежнев был избран в расширенный Президиум ЦК (кандидатом), назначен секретарем ЦК (правда, без определенных обязанностей). Но после смерти «вождя» Брежнев теряет высокий пост. Это был второй «сбой» в его карьере. Леонида Ильича направляют работать заместителем начальника Главного политического управления Советской армии. Хотя уже тогда Брежнев умел хорошо произносить официальные речи, это место тяготило его – карьерный тупик. Генеральская синекура. Леонид Ильич считал, что достоин большего, просится на партийную работу.

Первое время Хрущеву было не до Брежнева. Но в начале 1954 г. понадобился надежный кадр, которого можно бросить в самое пекло – организовывать освоение целины. Дело было рискованное, руководство Казахстана возражало против распашки степей. Президиум ЦК КПСС заменил это руководство – первым секретарем ЦК КП Казахстана был «избран» П. Пономаренко, считавшийся человеком Маленкова. Вторым секретарем, непосредственно ответственным за целину, стал Брежнев. Кстати, если бы Хрущев считал Брежнева ленивым работником, он ни за что не поручил бы ему это дело, провал которого мог бы стоить карьеры и самому Хрущеву.

Первый год оказался неудачным для проекта целины из–за его общей непродуманности и засухи, Брежнев считал 1955 год «годом отчаяния»[297]. В текст воспоминаний Брежнева «Целина» попал эпизод, где Хрущев кричал на Брежнева: «Из ваших обещаний пирогов не напечешь!»[298]. Но можно согласиться с Р. Медведевым, что тут все же произошла вспышка раздражения Хрущева, недовольного провалами, а не принципиальный конфликт[299], который Брежнев рисует задним числом, чтобы подчеркнуть свою самостоятельность от бывшего шефа с его вспыльчивым характером. Именно благодаря поддержке Хрущева «козлом отпущения» за неудачи 1955 г. стал Пономаренко (чему способствовало и ослабление позиций Маленкова). В августе 1955 г. Брежнев стал первым секретарем ЦК КП Казахстана.

1956 год оказался успешным, целина дала хлеб. «Задание партии» Леонид Ильич выполнил и приобрел еще большее благоволение Хрущева. На ХХ съезде Брежнев был снова избран кандидатом в члены Президиума ЦК и секретарем ЦК, а в 1957 г. — членом Президиума. В ЦК Брежнев курировал капитальное строительство, тяжелую промышленность, освоение космоса, РСФСР. Хрущев был полностью уверен в поддержке Брежнева и в мае 1960 г. назначил его на высший государственный пост — председателя Президиума Верховного совета СССР.

Таким образом, Брежнев стал публичной фигурой, одним из «портретов», которые носили на демонстрациях. Он вручал ордена космонавтам и принимал зарубежные делегации как глава государства.

Однако после того, как тяжело заболел Ф. Козлов, Хрущев в 1963 г. вернул Брежнева на работу секретаря ЦК. Это свидетельствует о том, что Никита Сергеевич тогда высоко оценивал деловые качества Леонида Ильича, и не склонен был долго держать его на роли свадебного маршала.

Но Брежнев, как и другие фавориты Хрущева, включился в рискованную игру против шефа, которая увенчалась октябрьским пленумом 1964 года. Биографы ищут личные причины, которые должны были вызвать острое недовольство Леонида Ильича Никитой Сергеевичем. Но каждый конкретный конфликт, каждая вспышка гнева Хрущева ничего не объясняет – раньше Брежнев сносил и большее. Психологическое объяснение нужно искать не в Хрущеве, а в Брежневе, который на посту главы государства «перерос» роль исполнительного помощника Хрущева. Однако раньше Брежневу пришлось бы и дальше прятать свое личное недовольство. Теперь же оно было частным случаем социально–политической тенденции – общего стремления номенклатуры к стабильности, предсказуемости и плавности курса лидеров. Брежнев лучше других членов Президиума соответствовал номенклатурному идеалу середины 60–х гг.

На октябрьском пленуме ЦК 1964 г. Брежнев был избран первым секретарем ЦК КПСС (с 1966 г. — Генеральный секретарь).

Брежнев — типичный представитель своего поколения государственных руководителей. Их молодость пришлась на 20–е гг. — нэп, изобилие на прилавках и пустота в карманах, партийные дискуссии, в которых побеждает тот, кто менее остроумен и более осторожен. Это время воспитало в них классическое мещанство — жажду сладкой жизни, спокойствия и настороженное отношение к творчеству, нетривиальности.

Это поколение, воспитанное на революционных лозунгах, не было лишено некоторого революционного романтизма, унаследованного от юности. Как мирянин дает деньги на церковь, они были готовы поддерживать революционеров в других странах, тем более, что до поры это способствовало успехам в борьбе с главным внешнеполитическим противником – США.

В 30–40–е гг. это поколение государственных мужей было просеяно через сталинские чистки, ужаснулось, поглядев в зеркало хрущевских разоблачений и мысленно дало себе клятву: воздерживаться от расправ в правящей элите — машину репрессий трудно остановить. Война стала для них уроком большой политики, в которой безопасность страны – превыше всего. Они пришли к власти в возрасте под шестьдесят с твердым намерением насладиться жизнью и покоем. Им повезло — страна ждала того же — покоя и доброго, не импульсивного царя–батюшку.

Брежнев оправдал надежды. Стиль его руководства исходил из трех главных принципов: стабилизировать кадры, не трогать тех, кто не трогает тебя, обеспечить постепенный рост жизненного уровня населения и внешнеполитическую безопасность.

Люди, знавшие Брежнева лично[300], называют такие его качества, как уравновешенность, личная доброта, общительность, юмор, лояльность к собеседнику, стремление найти компромисс (что иногда вело к пересмотру уже достигнутых договоренностей).

В то же время Брежнев стремителен и непреклонен при принятии кадровых решений. Однако не мстителен, стремится найти поверженному противнику хорошее место работы или отправляет на почетную пенсию.

По мнению А. Бовина, «в тургеневские времена он был бы хорошим помещиком с большим хлебосольным домом»[301]. Но здесь дело не в Брежневе, а в быте номенклатуры, которая в большинстве своем вышла из крестьянской среды и сохраняла сельские повадки. Брежнев был, конечно, не просто «помещиком», а скорее «царем» или князем из былин и сказок, который пировал в компании своих бояр и простых людей, волею судьбы оказавшихся приглашенными. Но этот образ, уходящий корнями в толщу русской культуры и оставшийся после Брежнева в мифологии советской истории, заслоняет реальность, в которой тот же самый Брежнев оказался успешным управленцем современного индустриального общества.

Авторы–интеллигенты в один голос отмечают его неинтеллигентность (особенно в контрасте с Андроповым) при общей образованности. И дело не в том, что Брежнев предпочитал работать с секретарями, а не читать и писать самостоятельно. Брежнев был чужд интеллигенции на психологическом уровне, на той глубине, которая тянется со времен Петровских, когда образовался раскол между народной и рациональной элитарной культурой. Просветительский советский проект отчасти сблизил стороны, замазал трещину, но полностью не смог ее устранить.

Оборотной стороной неинтеллигентности Брежнева является его относительное равнодушие к схоластическим идеологическим спорам ортодоксов и ревизионистов, сталинистов и антисталинистов, западников и почвенников и т.д. Попытки вовлечь его в эти споры Брежнев воспринимал с раздражением, что сказалось и на судьбе самих споров. Но в разделении труда брежневского руководства за идеологию отвечал М. Суслов, который также выполнял социальный заказ на стабильность и охранительство.

Брежнев старался поддержать согласие между всеми уровнями элиты, что выражалось в своеобразном «демократизме». В. Печенев, один из составителей речей Генсека, вспоминает о его встрече с чиновниками: «Л.И. Брежнев вдруг спросил присутствующих: «Ну как Горбачев, не зазнался после того, как мы его в Политбюро избрали?» На что Г. Арбатов — старый, бессменный член «брежневской команды», главный составитель внутриэкономических разделов его речей — под общий рокот одобрения ответил: «Нет, Леонид Ильич, пока он ведет себя демократично, не жалуемся!» — «Ну что ж, это хорошо,” — довольно промолвил Брежнев»[302].

Брежнев здесь — покровитель маленьких (в сравнении с членами Политбюро) людей, мнение коих, доказавших свою надежность за долгие годы, может сыграть не последнюю роль в судьбе нового «вождя». Главное для Брежнева — надежность, устойчивость, неагрессивность. Брежнев предпочитал поощрять, а не наказывать. Если высокопоставленный товарищ по партии становился вреден или опасен, его тихо отправляли на хорошую пенсию или подыскивали синекуру – например, отправляли с глаз долой послом в маловажную страну.

Брежнев – сибарит, любитель охоты и хороших автомобилей. Его обвиняют в тщеславии из–за болезненного пристрастия к наградам и прославлениям. Но необходимо учитывать, что Брежнев отождествлял свой престиж с престижем государства (что в тех условиях было понятно). Этим объясняется, например, скованность на официальной части международных переговоров, в то время как в отсутствие телекамер становился непринужденным и раскованным. Брежнев не забывал, что он, как император – символ государства, выражающий согласованную в Политбюро позицию, от которой нельзя отступать по своей воле.

Брежнев обладал сильным чувством долга, и ради своего понимания престижа страны мог идти даже на физические мучения. В этом отношении характерен эпизод, произошедший с ним в Ташкенте, когда на него обрушились заводские леса. Советологи любят относить этот случай к акциям КГБ, но возможно и более простое объяснение: человеческое любопытство, желание посмотреть на живого Генсека согнало на леса, под которыми он должен был проходить, слишком много людей — и конструкция не выдержала. Вместо того, чтобы вернуться в Москву, Брежнев, «ради престижа державы», чтобы никто не догадался о происшедшем, провел несколько выступлений со сломанной рукой. «Надо отдать должное его выдержке, если хотите — мужеству. Он осторожно перелистывал страницы доклада, и из всего огромного зала только мы знали, что каждое мало–мальское движение вызывает у него нестерпимую боль»[303]134. Эти несколько дней вывели Брежнева из политической жизни на месяцы и в конечном итоге предопределило его кончину уже в 1982 г.

Брежнев искренне считал, что служит всему советскому народу, а не только его верхним слоям. «Двум вопросам Леонид Ильич уделял всегда приоритетное внимание — аграрному сектору и военным делам… — вспоминает Горбачев, — Помню, как–то в Ореховой комнате перед началом заседания Политбюро зашла речь об очередном выделении армейских автомашин на уборку урожая. Устинов посетовал на то, что каждая полевая страда выводит из строя значительную часть техники. Тем самым он заранее нацеливался на то, чтобы выжать из Госплана новое пополнение автопарка вооруженных сил.

Толкуя об этом, Дмитрий Федорович как бы между прочим заявил, что понимает значение жатвы, ибо «оборона и хлеб — это главное и это неразделимо». Я счел нужным внести свои коррективы и заметил, что больше склоняюсь к формуле: «хлеб и оборона». Брежнев поддержал меня и улыбаясь сказал:

— Наверное, тут Горбачев прав. Но Устинов стал говорить:

— Леонид Ильич, уж вы–то знаете, что оборона — это жизнь.

— А хлеб? — посмеиваясь, ответил Брежнев. — Разве это не жизнь?

Так что вроде бы действительно получалось — «хлеб и оборона». Увы, это была лишь видимость. Из года в год военно–промышленный комплекс усиливал позиции и наращивал свою мощь. И дело тут было не только в личных пристрастиях Брежнева, Устинова или других членов Политбюро. Железная логика развития биполярного, расколотого надвое мира, смертельно опасная для человечества гонка дорогостоящих вооружений делали свое дело»[304].

Выше мы видели, что своим главным внутриполитическим достижением он считал именно сплочение партии – не за счет репрессий, как Сталин, а за счет отказа от «шараханий» в ту или иную сторону, а по сути – от перемен, от движения. В счет своих заслуг Брежнев мог отнести и «разрядку», которая принесла больше успехов СССР, чем хрущевский этап «Холодной войны». Так что свой орден Победы он по своему заслужил.

Поощрение в условиях нерыночной экономики было статусным – повышение по должности, вручение орденов. Брежнев любил вручать ордена еще при Хрущеве, ценил их как свидетельство общественного признания и считал справедливым, когда очередной раз награждали его самого. Раз дела идут хорошо – заслужил. Брежнев не замечал, что эта комичная нескромность дискредитирует его.

Распространенное мнение о Брежневе продолжает транслировать публицистика: «Ордена, почет, аплодисменты – это ему нравилось, он любил произносить доклады и принимать иностранные делегации, а заниматься чем–то конкретным ему не хотелось»[305]. Как и любое крайнее мнение – это миф. Во–первых, чтение многочасовых докладов, фиксировавших официальную позицию по десяткам проблем – это тоже нелегкое дело. Тем более, что Брежнев внимательно обсуждал тексты докладов со своими помощниками. Во–вторых, документы, с которыми работал Брежнев, касаются как раз конкретных проблем, таких как нюансы выступлений лидеров разных стран, судьба Олимпиады (не дорого ли ее проводить), недовольство интеллигенции планами реконструкции столицы, конституционное строительство, рост численности аппарата управления и др. [306] Так что даже забавно читать о Брежневе, что «Все его основные интересы лежали вне сферы государственных дел»[307]. Такие крайние мнения продиктованы чисто идеологическим обличительством.

Брежнев был жизнелюбивым человеком, любил комфорт, а после усиления болезней в середине 70–х гг. — и покой. Но он продолжал внимательно следить за ходом государственных дел, особенно за людьми, занимающими важные государственные посты.

Нужно отдать Брежневу должное – он почти всю свою жизнь подбирал людей, с которыми потом будет работать. Перечислим наиболее видных представителей брежневских кланов, указав в скобках посты, которые они получат при Брежневе). Днепропетровск дал Брежневу Н. Тихонова (председатель Совета министров), Н. Щелокова (министр внутренних дел), Г. Цинева (заместитель председателя КГБ), В. Щербицкого (первый секретарь ЦК КП Украины), К. Грушевого (начальник Политуправления Московского военного округа), Г. Цуканова (глава личного секретариата Генерального секретаря), Г. Павлова (управляющий делами ЦК КПСС). Молдавия добавила К. Черненко (член Политбюро, глава общего отдела ЦК), С. Цвигуна (заместитель председателя КГБ) и С. Трапезникова (завотделом науки и учебных заведений).

Брежнев обязательно направлял своих людей на руководящие посты в силовые ведомства, чтобы подстраховать «первое лицо» заместителями.

Однако ошибочно было бы думать, что Брежнев опирался только на днепропетровский и молдавский кланы. Он выдвинул таких членов Политбюро, как Андропов, Гришин, Романов.

Не всех лидеров СССР вывел наверх сам Брежнев. М. Суслов, А. Косыгин, Д. Устинов и А. Громыко уже занимали высокие государственные посты к моменту свержения Хрущева. Но они (в отличие от А. Микояна, А. Шелепина, В. Семичастного, Н. Егорычева, Н. Подгороного, Г. Воронова, П. Шелеста, Д. Полянского и К. Мазурова) остались на вершине власти потому, что вписались в разделение труда, где окончательное слово принадлежит именно Брежневу. Решения может готовить любой из членов Политбюро или секретарей ЦК (точнее – их помощников). Но в случае разногласий должен быть человек, который может своевременно сделать выбор. К началу 70–х гг. все признали это право Брежнева. Но добиться такого результата Брежнев смог путем напряженной аппаратной борьбы. И в дальнейшем он ревниво оберегал это достижение, внимательно следя за кадрами, перемещая тех, кто стал сомневаться в благотворности брежневской системы (но не уничтожая, как Сталин), но сохраняя лояльных чиновников на их уровне власти. Ведь замена кадров – это всегда риск.

В 1965 г., ликвидировав Комитет партийно–государственного контроля, Брежнев ослабил Шелепина. Тогда же на пенсию был отправлен А. Микоян. В 1967 г. с отставкой Семичастного и Егорычева группа «комсомольцев» прекратила существование, а Шелепин был отправлен «на профсоюзы». Однако до 1975 г. Брежнев должен был учитывать присутствие в ЦК критически относящихся к нему и вполне энергичных деятелей Шелепина, Шелеста, Воронова (до 1973 г.) и Мазурова (последним из могикан он был отправлен на пенсию в 1978 г.).

Сам Брежнев занял нишу координатора, за которым остается принятие окончательного решения, и успешно справлялся с этой важной миссией до конца своих дней. Другие Генеральные секретари обычно совмещали эту функциональную нишу с другими, что снижало эффективность работы всей системы[308]. Брежнев не стал этого делать. Но в распределении обязанностей на кремлевском олимпе отсутствовала одна важная ниша – стратега. Идеология режима была охранительной, консультанты членов Политбюро были скованы рамками заданий – по сути тактических. Никто кроме Брежнева не мог взять на себя роль стратега открыто – это было бы воспринято как претензия на высшую власть, на разрушение системы стабильности. Последующие события показали, что у членов Политбюро не было и достаточной подготовки к выполнению роли стратега, когда такая возможность появилась. Система «прополола» высшие кадры номенклатуры от потенциальных стратегов. В итоге возник паралич стратегического мышления, который способствовал нарастанию кризиса системы в конце 70–х – первой половине 80–х гг.

Брежнев был хорошим психологом и модератором клуба высших руководителей страны. До середины 70–х гг. Брежнев мог позволить себе стиль относительно свободного обсуждения, где он принимал сторону большинства. В 1973 г. Брежнев говорил на Политбюро: «Я, например, подписываю некоторые решения, хотя с ними не согласен. Правда, таких решений было очень немного. Так я делаю потому, что большинство членов политбюро проголосовало «за»»[309]. Разумеется, у Брежнева была возможность воздействовать на мнение большинства членов Политбюро и в большинстве случаев продавливать те решения, которые считал верными. При Брежневе эти решения готовил секретариат ЦК. Секретари и приглашенные первые секретари обкомов поддерживали «согласованную» позицию, оттесняя «аутсайдеров» Шелепина, Воронова и др. Но главы влиятельных ведомств, особенно связанных с внешней политикой (Косыгин, Устинов, Андропов, Громыко, Подгорный) могли отстоять свою позицию, убедительно обосновав ее. Политбюро оставалось местом окончательного согласования интересов.

В важнейших случаях решения принимал узкий круг наиболее влиятельных членов Политбюро, в который входили Л. Брежнев, М. Суслов, председатель КГБ Ю. Андропов, министр обороны Д. Устинов, часто — секретарь ЦК, глава общего отдела К. Черненко, председатель Совета министров А. Косыгин, министр иностранных дел А. Громыко. Решение узкого круга утверждалось Политбюро.

Но после того, как решение состоялось, его озвучивал Брежнев, а по вопросам хозяйственного развития – также Косыгин. Нюансы позиций членов Политбюро оставались строжайшей тайной. Единство партии ставилось превыше всего.

Соратники Брежнева были людьми многоопытными. Мы запомнили их глубокими стариками. Но не будем забывать, что виной тому – длительность стабильности. Эта команда пришла к власти, когда им в большинстве было до шестидесяти лет. Далеко до дряхлости. Собственно, когда в середине 70–х гг. сначала Брежнев, а потом и остальные геронтократы стали дряхлеть – система стала неотвратимо приближаться к своему концу. Потому что перемена людей приближала преобразования, а серьезные преобразования в этой системе были необратимыми.

Сама жизнь удачно распределила обязанности на кремлевском ареопаге, и Брежневу предстояло лишь шлифовать совершенное строение. Суслов следил за тем, чтобы бурно развивающаяся советская культура своим потоком не размывала устоев системы.

Устинов был докой в области вооружений, Щелоков – в сыскном деле, Андропов обеспечивал руководство разведывательной информацией и отслеживал диссидентов, Громыко вел дипломатическую текучку, в которой «съел собаку», находясь на посту с 1957 года. Вопросы внешней политики, требовавшие стратегических решений, решались ведущими членами Политбюро коллективно.

Ритмичная работа центрального партийного аппарата обеспечивалась четко налаженным документооборотом. Ее обеспечивал Общим отделом ЦК, который возглавлял Константин Устинович Черненко. Этот будущий глава партии и государства был идеальным чиновником с типичной для брежневских соратников биографией. Он родился 24 сентября 1911 г. в деревне Большая Тесь в Енисейской губернии. С 1929 г. – на комсомольской и государственной работе. Карьера сначала развивалась почти идентично брежневской. Черненко участвовал в проведении коллективизации, служил на границе. В 1931 г. вступил в КПСС. В 1941 г., пройдя многочисленные ступени партийной лестницы, стал секретарем Красноярского обкома КПСС. На партийной работе Черненко пережил войну. Не хватал звезд с неба и после нее. В 1945 г. окончил высшую школу парторганизаторов при ЦК КПСС и стал секретарем Пензенского обкома.

В 1948–1956 гг. завотделом пропаганды и агитации ЦК КПСС Молдавии, где близко познакомился с Брежневым и стал одним из его ближайших помощников. В 1956 г. Брежнев переводит его в аппарат ЦК – завсектором Отдела пропаганды и агитации, в 1960 г. — начальником секретариата Президиума Верховного совета (когда «парламент» возглавлял Брежнев). В 1965 г., после победы Брежнева в борьбе за власть, возглавляет Общий отдел ЦК — главную канцелярию Брежнева. В 1966 г. стал кандидатом в ЦК КПСС, в 1971 г. — членом ЦК, в 1977 г. — кандидатом в члены Политбюро, в 1978 г. — членом Политбюро. Черненко стал символом партийного аппарата, а затем и его лидером.

«Причину его влияния, помимо многих лет совместной работы с Леонидом Ильичом, я вижу в том, что именно Черненко сделал больше всех для создания имиджа Брежнева, его образа как выдающегося незаменимого политика. Вокруг Константина Устиновича сложилась группа людей, которая ориентировала соответствующим образом средства массовой информации, идеологические структуры партии, партийные комитеты»[310], — считает Горбачев. Но было и более существенное обстоятельство. Черненко был мастером организации документооборота. Именно он обеспечивал ритмичное рассмотрение дел, разделение их на более и менее срочные. Его служба – общий отдел – была информационным центром партии, а Черненко – главным аппаратчиком страны.

Черненко, долгое время игравший роль тени Брежнева, тем не менее, иногда высказывал оригинальные идеи о роли воспитания, о недопустимости засилья партийных органов над хозяйственными, о необходимости большей гласности.

Управление хозяйством было возложено на «незаменимого» А. Косыгина, с которым у Брежнева были сложные отношения, периодически обострявшиеся из–за ведомственных разногласий хозяйственников с другими секторами бюрократии, которым покровительствовал Брежнев, отвечавший за окончательное согласование интересов.

Конфликты с Брежневым и косыгинская реформа 1965 г., заглохшая в первой половине 70–х гг. породили легенду о Косыгине как антиподе Брежнева. Согласно этой легенде Косыгин как человек более компетентный, должен был бы занять пост первого секретаря, а Брежнев, понимая это, его «ревновал». Согласно легенде о Косыгине, не исполнялись именно его «справедливые и разумные предложения» (при этом как правило без разъяснения, в чем их разумность в сравнении с предложениями оппонентов). Еще интереснее утверждение Р. Медведева о том, что «в аппарате Косыгина бюрократизм хотя и существовал, но не господствовал»[311]. Что «господствовало» в бюрократическом по сути аппарате Совета министров, остается загадкой.

Стиль работы Косыгина отличался неритмичностью, которая далеко не всегда объясняется внезапными сбоями в хозяйственном механизме. Косыгин то тратил свое время, чтобы лично заняться производством строительных перчаток (правда, преодолеть дефицит перчаток нового образца ему так и не удалось), то с раздражением снимал с обсуждения на правительстве вопрос о качестве песка как малозначительный[312].

Жесткий технократ, Косыгин конфликтовал не только с Брежневым, но и с руководителями сельского хозяйства (от Полянского до Горбачева), культуры, профсоюзов (в том числе с тем же Шелепиным). Другие ведомства раздражали его своей бессмысленностью, и он стремился сокращать бюрократический аппарат за их счет, а не за счет хозяйственных ведомств. Косыгин с радостью говорил: «Вот недавно мы ликвидировали Комитет по культурным связям с зарубежными странами. Кто–нибудь заметил? Никто. И я тоже не заметил»[313]. Разумеется – заметили лишь те, кто занимался укреплением культурных связей с зарубежными странами.

До 1978 г. хозяйственная бюрократия, группировавшаяся вокруг председателя Совета министров А. Косыгина, противостояла центральной партийной и военной бюрократии, имевшей приоритет в распределении ресурсов. После принятия конституции 1977 г. в Совете министров были усилены начала коллегиальности, что ослабило позиции Косыгина. По мере ослабления клана Косыгина в 1978–1980 гг. ведомственно–местнические противоречия проступали все более рельефно.

Косыгин со своим титаническим хозяйственным аппаратом сводил балансы хозяйства, давая общие ориентиры для экономики согласований, которая уже стихийно замазывала оставшиеся прорехи. Это была сложная работа, и Косыгин справлялся с ней в целом успешно. Важнейшую роль в сведении балансов советского хозяйства играли работавшие в тесной связи с Совмином Госплан (Н. Байбаков) и Госкомфин (В. Гарбузов).

Когда Косыгина все же пришлось в октябре 1980 г. отправить в отставку из–за тяжелой болезни (которая всего через два месяца сведет его в могилу), экономический механизм не рухнул, а продолжил в 1980–1982 гг. все также работать под руководством Тихонова, как в конце 70–х гг. – под руководством Косыгина. Оказалось, что Косыгин все же не является «незаменимым».

Косыгинская легенда – один из элементов идеологической модели, в соответствии с которой время от времени возникала возможность передать власть КПСС в пользу государственных структур. Шанс такой декоммунизации связывают то со Сталиным, то с Берия, то с Маленковым, то вот с Косыгиным[314]. Одновременное существование партийной и государственно–хозяйственной систем управления государственники видят «вредный параллелизм»[315]. Но вот мечта сбылась, КПСС разгромлена, и в 90–е гг. «вредный параллелизм» возродился: одни и те же вопросы согласуются аппаратом правительства, министерств и администрации президента, которая разместилась на Старой площади, унаследовав и помещения, и функциональную нишу ЦК. Бесконтрольность чиновников – верный путь к галопирующей коррупции и развалу работы. Партийный и иной административный контроль – это, разумеется, плохая замена демократическому контролю, но раз уж его нет, то наивно надеяться на эффективность работы чиновников только потому, что они «непартийные».

Однако, как и Сталин с Берией и Маленковым, Косыгин не оставил нам достоверных свидетельств своего стремления разрушить существовавшую в СССР систему партийно–государственного управления в пользу власти государственной и хозяйственной бюрократии, совсем освобожденной от контроля партийных структур. Реальность скромнее – в СССР всегда шло соперничество различных секторов бюрократии за увеличение своего влияния, и Косыгин тоже вел «позиционные бои» в пользу своих ведомств. Если бы он волею случая стал бы первым секретарем ЦК, то кому–то пришлось бы поручить текущее руководство хозяйством (эту роль сам Косыгин выполнял при Хрущеве), и первый секретарь Косыгин неизбежно стал бы вступать с ним в конфликты по текущим вопросам. Такова непреложная логика взаимодействия функциональных ниш.

По той же причине Брежнев, при всех разногласиях и личной неприязни с Косыгиным, предпочитал сохранять разделение постов главы партии и правительства. Однако для активного участия во внешнеполитической деятельности Брежневу нужен был государственный пост (зарубежные партнеры не признавали верховную власть главы партии). В зарубежные вояжи отправлялся и Подгорный, чтобы в качестве главы государства поставить подпись под соглашением. Более того, аппарат Подгорного вносил коррективы в законодательные инициативы ЦК, в результате чего советский парламент перестал быть чисто декоративной структурой[316]. Важнейшие переговоры вместе с Громыко вели Брежнев и Косыгин. Ведь они должны были брать на себя окончательную ответственность, возглавляя партию и правительство.

Должность главы государства (Председателя президиума Верховного совета СССР) Подгорный превратил из почти формального аналога английского короля в важную позицию. Подгорный активно участвовал в принятии внешнеполитических решений, а его аппарат работал надо всеми законодательными инициативами ЦК, внося важные коррективы.

После резкого ухудшения здоровья Брежнева в 1974–1975 гг. он предпочел отказаться от прежнего стиля руководства «первого среди равных». Среди уволенных соратников оказался и Подгорный, которому пришлось освободить пост главы государства для Брежнева в 1977 г.

Так сложилась новая система власти, где в качестве безусловного авторитета, подкрепленного комическим культом личности, зиждился Брежнев, а реальная власть была разделена между его соратниками, безусловно поддерживавшими это равновесие.

«Дорогой Леонид Ильич» был символом равновесия, и когда в 1979 г. он поставил вопрос о перспективе своего ухода на пенсию, то соратники без труда убедили Генсека продолжить работу.

Андропов: осторожность и аккуратность

Юрий Владимирович Андропов своим кратким правлением внушил нашим соотечественникам надежды на Порядок с большой буквы. Чекист у власти – соединение суровой справедливостью с холодной эффективностью прагматика. Вскоре после смерти Андропова к власти пришел Горбачев, началась Перестройка со всеми ее потрясениями, распался СССР. Соответственно, Андропов превратился в антипода Горбачеву. Если бы не смерть Андропова, вот мы бы зажили…

Свой трудовой путь Андропов начинал не с КГБ. Он делал карьеру, как миллионы других партийно–государственных чиновников сталинского призыва. Сначала работал служащим телеграфа. В 1936 г. окончил техникум водного транспорта. В 1936–1944 гг. — на комсомольской работе. В 1939 г. вступил в КПСС. В 1938–1940 г. возглавлял Ярославский обком ВЛКСМ, в 1940 г. встал во главе ЦК ЛКСМ новоиспеченной Карело–Финской республики. Участвовал в организации партизанского движения в Карелии в 1941–1944 гг., что давало основания записывать Андропова в участники боевых действий. Эта точка зрения стала канонической и в современной России. «В некоторых мемуарах можно найти упоминание о том, что именно в годы войны в холодном и болотистом Карельском крае Андропов приобрел ту болезнь почек, которая так осложнила его жизнь»[317], — пересказывает легенду Р. Медведев. Если «можно найти», то почему не процитировать указания на конкретные операции, в которых принимал участие Андропов. Только в 1970 г., возглавляя КГБ, Андропов получил удостоверение ветерана партизанского движения. Понятно, чекисты не стали требовать от своего шефа доказательств его участия в боевых действиях, как требуют сейчас от ветеранов, претендующих на подтверждение своих прав. Но где конкретно Андропов ходил за линию фронта и мог застудить свои почки, осталось загадкой.

Уже в наши дни были опубликованы фрагменты воспоминаний первого секретаря партийной организации Карелии Г. Куприянова, который в годы войны был непосредственным начальником Андропова, руководя штабом партизанского движения. Он утверждает, что Андропов уже тогда ссылался на больные почки, если речь заходила о возможности покинуть тыл. Куприянов так и не послал Андропова за линию фронта: «Как–то неудобно было сказать: «Не хочешь ли повоевать?» Человек прячется за свою номенклатурную бронь, за свою болезнь, за жену и ребенка»[318]. Прямо скажем, недобрые воспоминания Куприянова связаны с поведением Андропова не только во время войны (все же комсомольский «вожак» так и не получил прямого указания поруководить партизанами на месте действия), но и после нее. Когда в 1949 г. в связи с «ленинградским делом» начались и чистки в парторганизации Карелии, под удар попала группа партработников – бывших организаторов «партизанщины», которых Маленков счел связанными с ленинградской группировкой. Когда началась травля Куприянова и партизан, Андропов публично отмежевался от участия в партизанском движении[319]. Мол, не участвовал, не состоял, не руководил. Осудив Куприянова и заручившись поддержкой влиятельного даже в Кремле Председателя президиума Верховного совета Карело–Финской ССР О. Куусинена, Андропов избежал репрессий. Биограф генсека Р. Медведев никак не отреагировал на эти свидетельства о партизанском прошлом Андропова в своей книге о нем – это не вписывается в легендарный образ смелого и аскетичного «чекиста».

После войны Андропов поработал вторым секретарем Петрозаводского обкома КПСС, а затем вторым секретарем ЦК КП Карело–Финской ССР. В 1951 г. его перевели в Москву, в центральный аппарат ЦК.

Покровительство Куусинена сыграло свою роль и в дальнейшем продвижении Андропова. Куусинен имел хорошие отношение с Молотовым, и когда после смерти Сталина тот занял пост Министра иностранных дел, в МИДе появился новый высокопоставленный сотрудник. Хотя прежде проблемами внешней политики Андропов не занимался, но, как мы видели – дипломат был отменный.

В 1953 г. Андропов возглавил 4–й европейский отдел МИД (курировал политику в отношении Польши и Чехословакии). В 1954–1956 гг. — посол СССР в Венгрии. Таким образом Андропову пришлось в непосредственной близости наблюдать развитие Венгерской революции 1956 г. и участвовать в ее подавлении. Этот опыт произвел на него сильное впечатление, породив страх перед реформами. Одно неосторожное движение – и они могут сорваться в «контрреволюцию».

В 1957–1967 гг. Андропов был завотделом ЦК КПСС по связям с социалистическим странами и их компартиями. В отделе Андропов собрал группу консультантов, среди которых были многие интеллектуалы, формировавшие стратегию Перестройки: Ф. Бурлацкий, А. Арбатов, Г. Шахназаров, А. Бовин, О. Богомолов, Г. Герасимов, Н. Шишлин и др. С 1961 г. Андропов – член ЦК КПСС. В 1962–1967 гг. он был также секретарем ЦК КПСС. В 1967 г. Андропов возглавил КГБ и стал кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. В 1973 г. Брежнев ввел Андропова в Политбюро вместе с Громыко и министром обороны Гречко.

Важная сторона андроповского образа – три магические буквы – КГБ. Они вселяют страх перед репрессиями, загадочность советской бондианы, уверенность в том, что «компетентные органы» были на деле самыми компетентными, все про всех знали и потому могли поправить сложившуюся ситуацию, основываясь на объективном, чуть ли не научном анализе. Имидж КГБ как «мозга партии» переносится и на самого Андропова, который как раз и был организатором пиар–кампании КГБ 70–х гг., призванной создать образ чекиста–интеллектуала. А пиар для того и нужен, чтобы прикрыть красивой формой недостатки содержания.

Андропов был интеллектуалом в той степени, в которой высокопоставленный чиновник вообще может им быть, так сказать, в свободное от текучки время. Ему было приятно обсуждать гуманитарные и социальные вопросы с высокопоставленными представителями интеллигенции – тоже, впрочем, зашоренными, живущими в рамках шестидесятнических или великодержавных мифов. Результативность этих бесед была не велика. Придя к власти, Андропов вынужден был публично признать, что «мы» все еще не изучили того общества, в котором живем, и потому перспективы движения вперед туманны.

Это признание вызвало прилив энтузиазма у авторов многочисленных марксистско–ленинских схем общественного развития. Однако эти схемы не вдохновляли Андропова. Его признание было призывом к прагматизму, по сути – утверждением безыдейности, свидетельством отсутствия стратегии развития страны в будущее.

Г. Шахназаров, который вел более–менее откровенные беседы с Андроповым в 60–е гг., вспоминал о таких его словах: «Машина, грубо говоря, поизносилась, ей нужен ремонт… Может быть и капитальный, но не ломать устои, они себя оправдали… Начинать надо с экономики. Вот когда люди почувствуют, что жизнь становится лучше, тогда можно постепенно и узду ослабить, дать больше воздуха. Но и здесь нужна мера. Вы, интеллигентская братия, любите пошуметь: давай нам демократию, свободу! Но многого не знаете. Знали бы, сами были бы поаккуратней»[320]. Андропов на всю жизнь сохранил эту философию, несущую на себе следы его венгерского опыта. Ей пытались следовать и продолжатели его дела. Эта последовательность — сначала экономические, потом — осторожные политические преобразования, соблюдалась Горбачевым до 1988 г., когда под давлением экономического кризиса и вышедших на улицу людских масс лидер Перестройки был вынужден отступить от алгоритма Андропова.

В период пребывания Андропова на посту председателя КГБ он отличился тремя группами свершений. Во–первых, с переменным успехом шла закулисная борьба шпионов. Здесь были свои провалы и успехи, о которых сегодня снимают занимательные фильмы, где романтический вымысел перемешан с реальными обстоятельствами. Что бы там ни было на самом деле, судьба мира определялась не тем, удалось ли шпиону украсть чертеж запчасти ракетного двигателя. Политбюро и президенты США переходили от «Холодной войны» к разрядке и назад, и Андропову приходилось следовать логике международных тенденций, маневрируя между кремлевскими «ястребами» и «голубями».

Во–вторых, Андропов держал в голове возможность когда–нибудь сесть в кресло Генерального секретаря, и потому по мере возможности подсиживал других членов Политбюро. В–третьих, он принадлежал к группе противников коррупции, и считал, что это социальное зло можно победить, время от времени сажая отдельных чиновников.

Аресты более или менее высокопоставленных «стрелочников» – самое распространенное, но и самое неэффективное средство борьбы с коррупцией. Ведь коррупция порождается общественными отношениями, а не аморальностью чиновника. Если он имеет широкие полномочия, может произвольно решать дело в ту или другую сторону, распределяет значительные ресурсы, не принадлежащие ему лично, то соблазн «отстегнуть» в свою пользу прямо пропорционален полномочиям. Коррупцию порождает не сам чиновник, а его место, обширность его власти. «Посадив» одного чиновника и усадив на его место другого, государство лишь создает нового потенциального коррупционера. Уровень коррупции могут снизить только структурные изменения, направленные на уменьшение полномочий чиновника в пользу четко сформулированного права.

Андропов предпочитал запугивать чиновников, надеясь, что посадки отдельных представителей касты заставят остальных держать себя «в рамках». То есть он боролся не с коррупцией, а с ее неконтролируемым разрастанием. При этом степень виновности арестованного волновала следователей далеко не в первую очередь. Кого «назначили» виновным, тот и будет отвечать по всей строгости. Если виновным назначили коллегу – молись, чтобы он не назвал тебя на допросе. Одновременно Андропов не забывал и о возможности использования «борьбы с коррупцией» в борьбе за власть.

В 1977 г. Прокуратура и КГБ занялись расследованием деятельности Министерства рыбного хозяйства СССР. По подозрению во взяточничестве были арестованы заместитель министра Рытов и начальник Рыбпромсбыта Рогов. Министру А. Ишкову пришлось уйти в отставку и внести в доход государства более 50 тысяч рублей, получение которых вменялось ему в вину. Но на этом дело «Океан» (название фирменных магазинов рыбной продукции) не закончилось. Нити потянули в Грузию и Краснодарский край. В Грузии дело не получило большого развития – там сидел Э. Шеварднадзе, с которым у Андропова были хорошие отношения. А с первым секретарем Краснодарского крайкома С. Медуновым отношения были плохие. Так что в Сочи прошла волна арестов чиновников торговли. После нескольких неудач прокуратуре удалось наконец арестовать сочинского предисполкома, серьезно поколебав позиции его покровителей. Удалось собрать компромат и на первого секретаря сочинского горкома А. Мерзлого и секретаря крайкома А. Тараду. Тарада, курировавший торговлю в крае, был арестован. У него обнаружили значительные денежные средства и ценности. До Медунова оставался один шаг, но тут Тарада скончался в тюрьме[321].

Тогда Медунов сделал удачный ход. Он сам обратился в секретариат ЦК с просьбой провести проверку деятельности Мерзлого. Таким образом в следствие вмешались партийные органы, где влияние Медунова было сильнее. 9 апреля 1981 г. Секретариат ЦК и Комиссия партийного контроля (КПК) поручили провести проверку на месте. Созданной ими комиссии «в процессе проверки не удалось получить достаточно убедительных доказательств того, что Мерзлый брал взятки. В то же время установлено, что он допускал факты неразборчивости в своих связях с торговыми работниками, использовал служебное положение в личных целях»[322]. Арестованный заместитель управления сочинской конторы «Курортпродторг» А. Скубиенко на следствии показал, что после содействия Мерзлого своему назначению на должность бесплатно снабжал первого секретаря горкома деликатесами. Те же обвинения исходили от руководителей оптовой базы рыбпромсбыта и рыбозавода. Мерзлый прием деликатесов подтвердил, но утверждал, что за все заплатил. Его версию опровергнуть не удалось. Крупным нарушением Мерзлого считалось строительство садового домика размером целых 25,8 квадратных метров (несколько меньше однокомнатной квартиры)[323]. На этом примере можно сравнить, что считалось непозволительной роскошью в «погрязшем в коррупции» брежневском СССР и в нынешней России.

В ходе проверки КПК выдвинула обвинения в адрес следственных органов: ”считаем необходимым доложить, что в ходе проверки ряд товарищей, приглашенных на беседу, указывали на факты неправильных действий отдельных работников прокуратуры, которые заставляли давать компрометирующие данные на секретарей городского комитета партии т.т. Гавриленко В.Ф., Тронова В.П., Мерзлого А.Т., председателя горисполкома Удотова А.И., его заместителей, секретарей районных комитетов партии и председателей райисполкомов г. Сочи»[324]. Сегодня уже нельзя установить, было это заявление вызвано давлением местной «мафии», или следователи на самом деле «перегнули палку». Во всяком случае в первой половине 80–х гг. они «перегибали палку» сплошь и рядом. Тайная война следствия и регионального партийно–хозяйственного руководства была тесно связана с насилием против свидетелей. Эта ситуация будет в массовых масштабах повторяться в Средней Азии и других регионах. Следователи «выдавливали» показания на виновных и невиновных, защищавшиеся чиновники жали на свои рычаги как могли. 16 июня 1981 г. дело Мерзлого рассмотрел секретариат ЦК, который принял решение отстранить первого секретаря сочинского горкома от должности и привлечь его к партийной ответственности[325]. Однако для Медунова это была победа: следствие было серьезно скомпрометировано.

В августе 1981 г. замминистра рыбного хозяйства Рытов был приговорен к смерти. Одновременно был арестован замминистра торговли РСФСР Лукьянов. Но материалы о злоупотреблениях следователей уже пошли в ход. Призрак 1937 г. неприятно будоражил память кремлевских старцев. В ноябре 1981 г. начальник следственного отдела Генеральной прокуратуры В. Найденов был снят с должности, и расследование курировавшихся им дел притормозилось.

После прихода Андропова к власти Мерзлый был арестован и осужден (также как и его жена Валентина – начальник управления общественного питания). А вот глава парторганизации Геленджика Погодин исчез – то ли сбежал, то ли пал жертвой подельников. Но до Медунова следователи добраться так и не смогли. Доказать его причастность к делам осужденных не удавалось.

С борьбой Андропова за власть принято связывать высокую смертность среди партийных руководителей в это время. В 1978–1981 гг. погибли или внезапно умерли Министр внутренних дел Азербайджана Гейдаров и его заместитель Кязимов, председатель совета министров Грузии Патаридзе, председатель совета министров Киргизии Ибрагимов, первый секретарь ЦК КП Белоруссии Машеров, Якутии — Черняев, Татарии — Мусин, Таджикистана — Расулов, секретарь Президиума Верховного совета Георгадзе, вторые секретари ЦК КП Украины Соколов и Ленинградского обкома Суслов. Но не будем забывать, что речь идет о четырех годах в условиях, когда руководители не отличались молодостью. Так что без некоторой смертности не обойтись. П. Машеров погиб в результате несчастного случая, и несмотря на все попытки, не удалось доказать, что авария была подстроена. Но иногда насильственный характер смерти можно считать установленным. Так, Ибрагимов был застрелен у себя дома (по официальной версии — ”маньяком»), Гейдаров и Кязимов — у себя в кабинете («недовольным» сотрудником МВД). Однако вряд ли Андропову могли мешать эти фигуры. Грядущим исследователям предстоит выяснить, в какие местные клановые конфликты были вовлечены эти люди.

Попытка представить советскую политическую жизнь в виде боевика, где Андропов выдает своим агентам лицензии на убийства чиновников, а те в ответ «заказывают» следователей – это очередной идеологический миф. Андропов, конечно, был жесток, но это свое качество он реализовывал в рамках обработанного механизма государственных репрессий.

Андропов считается аскетом и в этом видят мотив его борьбы с коррупцией. Он не любил застолий (здоровье не позволяло), редко принимал дорогие подарки. Рассказы об аскетизме Андропова перерастают в миф таких размеров, что уже не умещаются в рамки известных фактов. Так, публицист Л. Млечин утверждает, что Андропов не мог насладиться гостеприимством Рашидова, так как «не ездил по стране»[326]. Но хорошо известно, что Андропов позволял себе насладиться гостеприимством Горбачева на Северном Кавказе.

Антиподом «компетентного и аскетичного» Андропова предстает «коррумпированный сибарит» Николай Щелоков – глава МВД. Соперничество глав двух ведомств вполне естественно, хотя его напряженность и драматизм обычно преувеличивают.

Противоборство Андропова со Щелоковым обострялось время от времени. Так, в декабре 1980 г. произошло убийство майора КГБ группой пьяных милиционеров на станции метро Ждановская. Считается, что этот случай вызвал вспышку враждебности Андропова и Щелокова. Но убийцы были найдены силами самого МВД, так что этот конфликт уладился.

Андропов и Щелоков недолюбливали друг друга и в силу ведомственного соперничества, и по различию характеров, взглядов на жизнь, которые в условиях авторитарного режима заменяли идейные конфликты. Щелокову был чужд андроповский пуританизм, он позволял себе «жить широко» (в отличие от Андропова – и здоровье позволяло). Конечно, по сравнению с нынешними «новыми русскими» роскошества Щелокова были относительно скромны, но по советским меркам существенны. Когда Щелокова «разоблачат», и следователь будет осматривать антиквариат и ковры Щелокова, торопливо сволоченные в квартиру с ведомственной дачи, растерянный экс–министр будет выглядеть алчным накопителем, всю энергию потратившим на приобретение шмоток. Но это будет через два года, когда Щелоков потерпит жизненную катастрофу. А при жизни Брежнева, пока Щелоков чувствовал себя уверенно, он все же был преимущественно занят заботами по поддержанию правопорядка (куда как более надежного, чем при честнейших министрах РФ) и светской жизнью, привычной для политика брежневской эпохи: концерты, меценатство приемы, охота. «Живешь сам – давай жить другим».

Пока Щелоков был министром, он сумел добиться результатов, для нынешнего российского МВД остаются недосягаемым идеалом.???

Министр лично вникал в детали важнейших дел, так что основная часть его времени была занята все же борьбой с преступностью.

Отношения между Андроповым и Щелоковым до предела обострились в последней год жизни Брежнева. Об этом говорит тот факт, что Андропов считал отстранение Щелокова от должности делом срочным, одним из приоритетных дел после прихода к власти. Чего он боялся?

В 1982 г. расследование уголовных дел предельно близко подошло к семье Генсека, что может быть и не случайно.

Эта страница истории окутана множеством легенд и домыслов, так что остановимся на канве событий, нашедших подтверждение в проверяемых источниках.

В декабре 1981 г. произошли два преступления, связанные темой бриллиантов. 10 декабря 1981 г. погибла известная артистка З. Федорова, по версии следствия занимавшаяся перепродажей драгоценностей, в том числе – за рубеж. Под новый 1982 год у артистки цирка И. Бугримовой украли коллекцию бриллиантов. Милиция активизировала расследование сети подпольной торговли драгоценностями. За причастность к ней был арестован артист цирка Б. Буряце. Он был близко знаком с Галиной Брежневой. Но по свидетельству начальника ГУВД В. Трушина, ни Щелоков, ни Андропов не собирались санкционировать допрос Галины. Ограничились тем, что сообщили мужу — генералу милиции, заместителю Министра внутренних дел Ю. Чурбанову[327]. Возможно, семья Генсека попала в поле следствия потому, что это был самый надежный способ заблокировать расследование. По чьей инициативе оно было свернуто – не ясно, но почему при Андропове эти два дела раскрыты не были? Могла ли контрабанда бриллиантами долгое время проводиться без ведома КГБ? Судя по материалам, опубликованным генералом КГБ А. Стерлиговым[328], это маловероятно. А вот если бы расследование вскрыло чекистский канал нелегальной торговли бриллиантами (пусть и в интересах коммунистического движения), противники Андропова в самый неподходящий момент могли получить решающие козыри.

Важно учитывать, что расследование бриллиантовых дел вело не КГБ, а МВД. Так что главным борцом с бриллиантовыми злоупотреблениями в это время был недруг Андропова Щелоков. Учитывая срочность и суровость, с которой Андропов отстранил Щелокова от поста министра вскоре после прихода к власти, напрашивается вопрос: а не боялся ли Андропов, что соперник выйдет на какие–то незаконные операции КГБ?

Можно было бы поверить, что «дело замяли» Брежнев и Щелоков, если бы при Андропове преступление было бы раскрыто. Но, похоже, как раз он не стремился ворошить это дело. Во всяком случае версия о том, что Андропов был главным разоблачителем бриллиантовых махинаций «семьи Брежнева» – не более, чем исторический анекдот. И не единственный об этом времени.

19 января 1982 г. покончил с собой заместитель Андропова С. Цвигун. Какая удача для мастеров детективного жанра! Ведь Цвигун ориентировался на Брежнева и «присматривал» за Андроповым. Правда, у Цвигуна были и медицинские мотивы для отчаянного поступка (он тяжело болел, возможно считал, что смертельно). Так или иначе, у Брежнева оставался в КГБ другой заместитель Андропова Цинев. Так что «устранять» следовало обоих сразу. Получился бы боевик. Но Андропов на пути к власти обошелся аппаратными комбинациями.

Решение Брежнева

25 января «безвременно скончался» от глубокой старости М.А. Суслов. Стало ясно, что не за горами выборы приемника Брежнева – ведь тот, кто займет освободившееся кресло, значительно усилит свои позиции при дряхлом Генсеке.

В «верхах» обсуждался даже вариант, по которому мог быть избран новый Генеральный секретарь при живом Брежневе, который в этом случае переместился бы на специально для этого созданный пост Председателя ЦК[329].

Брежнев как–то сказал Капитонову, что место генсека может занять первый секретарь компартии Украины Щербицкий[330]. Но это не значит, что Брежнев принял такое решение. Щербицкий находился в Киеве, а спокойно «досидеть» в Москве Брежнев мог, давая «перспективу роста» именно Кремлевским соратникам. Учитывая дальнейшие события, в качестве альтернативы Андропову можно назвать и Черненко, но после осторожной попытки противостояния в середине 1982 г. многоопытный Константин Устинович пропустил вперед Юрия Владимировича.

В апреле 1982 г. уже открыто проявились претензии Андропова на место Суслова. Шеф КГБ «вдруг» выступил с речью, посвященной годовщине со дня рождения Ленина — с чисто идеологическим документом. Это не могло произойти без санкции Брежнева, который в это время отлеживался после травмы, полученной в Ташкенте.

Именно выдвижение Андропова гарантировало Брежневу спокойную жизнь. Человек с претензиями на высшую власть получал желанную перспективу, и в то же время терял позицию главы КГБ, что гарантировало политический, а не силовой характер передачи власти.

Когда Черненко стал саботировать выдвижение Андропова, продолжая вести заседания Политбюро в отсутствие Генсека, Брежнев вмешался и активно поддержал Андропова: ”По свидетельству А.Бовина, он был как раз в гостях у Андропова, когда раздался сигнал правительственной связи, и Юрий Владимирович поднял трубку. Говорил Брежнев. «Кто сейчас ведет Политбюро? — неожиданно спросил Леонид Ильич. «Сейчас ведет заседания Черненко,” — ответил Андропов. — «Для чего же мы избрали тебя секретарем ЦК? — сказал Брежнев. Теперь уж ты должен вести все эти заседания». Повернувшись к Бовину, своему ученику и другу, Андропов сделал неопределенный жест, выражающий явное удовлетворение. «Власть меняется», — сказал он»[331]. Горбачев, которому об этом эпизоде говорил сам Андропов, комментирует: ”Видимо, как это бывало не раз, кто–то стоял рядом и, как говорится, «нажимал». Таким человеком мог быть только Устинов»[332].

Горбачев здесь пытается представить Брежнева совсем уж безынициативным. Но что Брежнев с сентября 1982 г. заметно активизировался, и никакой Устинов не заставлял его это делать.

По свидетельству зятя Брежнева Ю. Чурбанова, Брежнев плохо относился к Черненко[333]. Это расходится с большинством свидетельств, касающихся более раннего периода, но в конце жизни отношения могли испортиться. Причины этого остаются неизвестными, но могут быть связаны и с раздражением от перегрузок, и подспудным сопротивлением Черненко выдвижению Андропова.

После звонка Брежнева Андропов решился действовать более решительно. Вспоминает Горбачев: ”Хотя Юрия Владимировича после Пленума посадили в сусловский кабинет, поручение ему вести Секретариат ЦК так и не было зафиксировано. Преднамеренно это сделали или нет, не знаю, но, воспользовавшись данным обстоятельством, Черненко, а иногда и Кириленко по–прежнему вели заседания Секретариата. Так продолжалось примерно до июля 1982 года, когда произошел эпизод, поставивший все на свои места. Обычно перед началом заседания секретари собирались в комнате, которую мы именовали «предбанником». Так было и на сей раз. Когда я вошел в нее, Андропов был уже там. Выждав несколько минут, он внезапно поднялся с кресла и сказал:

— Ну что, собрались? Пора начинать. Юрий Владимирович первым вошел в зал заседаний и сразу же сел на председательское кресло… Этот Секретариат Андропов провел решительно и уверенно — в своем стиле, весьма отличном от занудной манеры, которая была свойственна Черненко…»[334]

Характерно, что активность Генсека в последние месяцы жизни была направлена на поддержку реформистских инициатив. Генсек начинает критиковать бюрократию. 9 сентября 1982 г. он заявил на Политбюро: ”Хозяйство у нас гигантское. Взять любое министерство — это почти целая армия. Управленческий аппарат разросся. А вот просчетов и разного рода неувязок чересчур много…»[335] В сентябре 1982 г. Брежнев говорил на Политбюро: «И еще одно. В организации экономики социалистических стран сейчас наблюдаются значительные изменения. Наши союзники стремятся лучше сочетать директивные формы управления хозяйством с использованием экономических рычагов и стимулов, отказываются от чрезмерной централизации руководства.

Результаты усилий, предпринимаемых братскими странами, на практике еще не полностью выявились, и многое, вероятно, не подойдет. Но ко всему полезному мы должны присмотреться. Говорю об этом потому, что мы сами занимаемся совершенствованием управления экономикой…

Хозяйство у нас гигантское. Взять любое министерство — это почти целая империя. Управленческий аппарат разросся. А вот просчетов и разного рода неувязок чересчур много. Регламентировать все и вся из Центра становится все труднее и труднее…

Полагаю, что мы должны еще и еще раз основательно подумать, как поднять инициативу и хозяйственную предприимчивость трудовых коллективов. Вряд ли этого можно достигнуть без наделения предприятий и объединений большей самостоятельностью, большими правами. Если у предприятий будет больше прав в технико–экономической и коммерческой областях, то соответственно на них ляжет и большая ответственность. Стоит подумать и о повышении роли республик, краев и областей в народнохозяйственном планировании, в решении крупных региональных проблем.

Едва ли не ключевая проблема для нас сегодня это укрепление дисциплины — и государственной и трудовой»[336].

В этих словах – программа экономических преобразований Андропова (а значит – и начального этапа горбачевских реформ).

Для одних это мнение Брежнева – свидетельство его политической мудрости, для других – доказательство безальтернативности преобразований, проводившихся в середине 80–х гг. Не только Андропов и Горбачев, но и Брежнев понимал, что дальше так жить нельзя. Но страх неуправляемого разрушения системы сковывал кремлевских старцев.

Тогда же Брежнев обсуждал с Горбачевым возможность создания влиятельного органа по разработке проектов экономических преобразований. В этом вопросе Брежнев оказался даже несколько решительней Горбачева: «Еще летом, когда Брежнев находился в отпуске, мною была подготовлена записка по вопросам экономической политики… Они взяли мою записку, на дальше дело не шло. Вскоре до меня дошел слух, что кое–кто опять усмотрел в моем предложении претензии Горбачева через комиссию прибрать к рукам правительство… После этого ее передали Леониду Ильичу. Он позвонил мне из Крыма:

— Здесь вот записка твоя. Все правильно пишешь, но конец не тот — опять комиссия. Я их терпеть не могу, болтовня одна. Их уже черт знает сколько, и ты туда же. Так вот, у меня такое предложение: давай создавать в ЦК экономический отдел, и подумай, кого поставить. Надо, чтобы возглавлял толковый человек, который только этим бы и занимался»[337].

В последние два месяца жизни активность Брежнева возрастает — он едет в Баку, часто показывается на телеэкране. В. Соловьев и Е. Клепикова объясняют этот взрыв активности кознями Андропова, который мечтает довести Брежнева и потому составил для Генсека напряженное рабочее расписание, которое с трудом бы вынес и здоровый человек[338]. Однако рабочее расписание для Генсека составлял не Андропов, а аппарат Брежнева — Черненко. И. Земцов считает, что это было нужно Черненко для укрепления позиций «консерваторов» (то есть его собственных) — «ценой его (Брежнева — А.Ш.) здоровья и вопреки болезни»[339]. Трудно поверить, что Черненко мог заставить Брежнева ездить по стране вопреки его воле.

Избрав в связи с поддержкой Андропова определенную политическую линию, Брежнев не собирался назавтра помирать, и пытался показать своему окружению, что у него еще достаточно сил. Но окружение не дремало. В Баку Брежнева поставили в глупую ситуацию, подложив ему не тот текст речи. Обнаружив ошибку, Брежнев произнес историческую фразу: «Это случилось не по моей вине, товарищи. Я должен начать сначала.» Так телезрители лишний раз убедились, что руководитель государства лишь озвучивает кем–то написанные тексты, да и то не без накладок. Советологи и этот случай часто «списывают» на КГБ. Но тексты Брежневу готовило ведомство Черненко, и более логично предположить, что этот случай следует рассматривать в связи с их отношениями.

Все попытки Брежнева изобразить из себя полноценного политического деятеля были обречены на провал. 27 октября Генеральный секретарь встретился с руководителями армии. «В 10 часов утра, когда маршалы и высший генералитет, среди которого находился и автор этих строк, заняли свои места, в зал из–за кулис ввели Брежнева. Рядом с ним шел маршал Д.Ф.Устинов — министр обороны, с другой стороны — крупный молодец со стаканом чая. Одной рукой он держал чай, а другой — более крепко — поддерживал за локоть генсека. Так его неспешно довели до трибуны в зале… Его глаза перескакивали через отдельные строчки, и генералы слышали сплошную абракадабру…» — вспоминал об этом совещании Д. Волкогонов[340].

7 ноября несмотря на холодную погоду, Брежнев встал на трибуну мавзолея, чтобы приветствовать трудящихся, вышедших на праздничную демонстрацию. Это празднование было последним событием брежневской эпохи.

К моменту смерти Брежнева 10 ноября 1982 г. Андропов занимал место второго человека в партии, так что его избрание на пост Генерального секретаря было предопределено. Но это был важный момент в продвижении к власти не только Андропова, но и Горбачева.

Кто привел Горбачева к власти?

Михаил Горбачев стоит в ряду ведущих персонажей отечественной истории. Его личность уже окружена мифами, будто бы речь идет не о живом человеке, а о стародавнем правителе. Впрочем, иногда приходится убеждаться, что и нынешний Горбачев уже не очень хорошо помнит, что конкретно делала на заре своей карьеры та историческая личность, которой был Михаил Сергеевич двадцать лет назад. А для мифотворцев правитель Горбачев — настоящая находка. Возможность порассуждать о мировом добре и зле, о слабом правителе и заговоре глобальной закулисы.

Во всяком случае для нас важно, каким образом новый «царь–освободитель», он же «разрушитель державы» прокрался на вершины власти.

Михаил Сергеевич Горбачев родился в 1931 г. в семье тракториста, сына председателя колхоза в ставропольском селе Привольное. Если один его дед был раскулачен, то другой стал активистом колхозного движения. Несмотря на арест в 1937 г., он не был осужден.

Горбачев навсегда останется крестьянином. Но крестьянином с «кулацким» психологическим наследством, с жаждой выбиться в люди из нищеты и забитости, не смирившимся с бедностью. Если нельзя заработать, то можно выслужиться. Это — урок двух дедов.

Будущий генеральный секретарь с детства был приучен к труду. В тяжелые послевоенные годы Михаил работал с отцом в МТС во время каникул. В 1948 г. отец Михаила был выбран руководством для проведения рекорда, который мог символизировать важность продолжения трудовых традиций отцов их детьми (в это время молодежь стремилась вырваться из села в город). Организация рекордов была одной из важнейших опор агитационной работы партийных органов. Рекордсменов вне очереди обслуживали смежники, им без задержек поставляли горючее, заранее ремонтировалась техника. В результате выработка получалась гораздо выше средней, и рекорд становился аргументом для повышения производительности труда простых тружеников. Конечно, во время рекорда и самим его участникам приходилось попотеть. Но зато затем следовали награды, открывалась возможность начать карьеру, вырваться из крепостного состояния, в котором находилось крестьянство. За ударный труд М. Горбачев был награжден орденом Трудового красного знамени и в 1950 г. отправился учиться на юридический факультет Московского университета. Горбачев вспоминает: «приходит уведомление: «зачислен с предоставлением общежития», то есть принят по высшему разряду, даже без собеседования. Видимо, повлияло все: и «рабоче–крестьянское происхождение», и трудовой стаж, и то, что я уже был кандидатом в члены партии, и, конечно, высокая правительственная награда»[341]. В университете Горбачев преуспел на ниве комсомольской карьеры, войдя даже в университетский комитет ВЛКСМ.

В 1952 г. Горбачев вступил в партию. В 1953 г. он женился на Раисе Максимовне Титаренко, учившейся на философском факультете университета на курс старше. Раиса Максимовна будет всю жизнь оказывать большое воздействие на его политическую деятельность. Ее помощь и советы Горбачев очень ценил, даже тогда, когда они шли во вред его политике.

В 1955 г., по окончании Университета, плавное восхождение Горбачева по ступенькам иерархии нарушилось. Несмотря на успехи в учебе, Горбачеву не удалось задержаться в органах столичной юриспруденции.

Уже в 1956 г. Горбачев занимает пост первого секретаря Ставропольского горкома ВЛКСМ, затем следует карьера в крайкоме ВЛКСМ.

У Горбачева сложились хорошие отношения с первым секретарем Ставропольского горкома ВЛКСМ В. Мироненко. При Горбачеве он будет «командовать молодежью». Карьера Горбачева развивалась успешно. В 1961 г. он стал первым секретарем крайкома ВЛКСМ.

На этом посту жизнь столкнула молодого бюрократа с его будущим «ангелом хранителем» — первым секретарем крайкома партии Ф. Кулаковым. Первый секретарь крайкома ценил инициативных, и что немаловажно — покладистых чиновников. Горбачеву предложили сменить комсомольскую карьеру на партийную. В 1962 г. он становится парторгом колхозно–совхозного управления края. Судьба снова связала его с сельским хозяйством. Уже в декабре Горбачев был назначен завотделом партийных органов крайкома КПСС. В его руках оказалась кадровая работа Кулакова.

Кулаков после антихрущевского переворота был переведен в Москву, чтобы продолжить свой марш к вершинами власти. О Горбачеве он не забывал, постепенно продвигая своего человека по ступенькам карьерной лестницы. В августе 1968 г. Горбачев стал вторым секретарем обкома, а в апреле 1970 г. возглавил Ставропольский край. Назначение Горбачева было связано как с поддержкой Кулакова, так и с тем, что второго секретаря крайкома заметил Брежнев. Генеральному секретарю понравились инициативы Горбачева по орошению Ставрополья.

Казалось, Горбачев добился вершины своей карьеры, крестьянской мечты. Он — первое лицо. Над ним — далекое начальство. Но вскоре он почувствует — плох тот генерал, который не хочет стать маршалом.

В это время в стиле Горбачева чувствуется стремление «ухватиться» за самые разные сферы и темы. Еще с комсомольских времен для него были характерны всплески энтузиазма по тому или иному поводу, после чего следовало охлаждение к теме. И позднее на это непостоянство часто указывают в своих воспоминаниях сотрудники Горбачева[342]. Но в разносторонности, инициативности, готовности к переменам был важнейший политический ресурс Горбачева.

Столкнувшись на своем посту с комплексными проблемами советского общества, в поисках их решения Горбачев стал проявлять интерес к «ревизионизму» — нетрадиционным социалистическим взглядам: ”Как член ЦК КПСС, я имел доступ к книгам западных политиков, политологов, теоретиков, выпускавшимся московским издательством «Прогресс». По сей день стоят на полке в моей библиотеке двухтомник Л. Арагона «Параллельная история СССР», Р. Гароди «За французскую модель социализма», Дж. Боффы «История Советского Союза», вышедшие позже тома фундаментальной «Истории марксизма», книги о Тольятти, известные тетради Грамши и т.д. Их чтение давало возможность познакомиться с другими взглядами и на историю, и на современные процессы, происходящие в странах по обе стороны от линии идеологического раскола»[343]. Конечно, нельзя преувеличивать степень согласия Горбачева с «идеологическим противником». Но инакомыслие все же проникало в сознание советской правящей элиты разными путями – через тамиздат, песни бардов, беседы с «либеральными» сотрудниками, вращавшимися в тех кругах интеллигенции, которые соприкасались с диссидентским и неформальным движением.

В начале 70–х гг. Горбачев впервые посетил Западную Европу — Италию. Горбачев вспоминает о своих впечатлениях: ”Многое, о чем мы узнали, вызвало у меня неприятие. Например, сравнивая, я укрепился во мнении (и сейчас его придерживаюсь), что народное образование и медицинское обслуживание были организованы у нас на более справедливых принципах. И наша ставка на общественный транспорт казалась предпочтительней перед другими способами решения транспортной проблемы в городах. Но вот что касается функционирования гражданского общества, политической системы, то априорная вера в преимущества социалистической демократии перед буржуазной была поколеблена. И пожалуй, самое важное, вынесенное мной из поездок за рубеж, — вывод о том, что люди живут там в лучших условиях, более обеспечены. Почему мы живем хуже других развитых стран? Этот вопрос неотступно стоял передо мной»[344].

Но, пожалуй, наиболее глубинным слоем политического сознания Горбачева была его психология сельскохозяйственного руководителя, привившаяся еще в семье. Сельскохозяйственному руководителю любого ранга от председателя колхоза до первого секретаря крайкома не нравилось, когда «верхи» вмешивались в дела его «вотчины». В своих выступлениях Горбачев, прикрываясь принципами экономической реформы 1965 г., выступает против «мелочной опеки» работы коллективов: «Постоянная, излишняя опека и подмена сродни суховею, который губит посевы»[345].

От помещиков времен Российской империи сельскохозяйственная номенклатура СССР отличалась прежде всего своим индустриализмом, стремлением превратить аграрное производство в фабричное. Это, казалось, решит все трудности на селе. Горбачев был активным проповедником такого подхода: «Опыт показывает, что рационально осуществляемая специализация содействует увеличению выхода продукции на единицу земельной площади, росту производительности труда, снижению себестоимости, повышению рентабельности и товарности производства»[346].

Усиление специализации на полях вело к монокультурности, разрушающей почву. Индустриализация уродовала землю, ухудшала ее качество. Выход бюрократия искала на путях экстенсивного расширения посевов за счет орошения. Орошение становится экономическим кредо Горбачева — оно упоминается почти во всех его выступлениях, посвященных сельскому хозяйству. Не удивительно, что Горбачев в начале 80–х гг. поддержит план «поворота рек».

Была еще одна «радикальная» мера, составлявшая мечту советских «помещиков», которая проявляется до 1978 г. лишь подспудно. Дело в том, что на земле территориальных «вотчин» находились многочисленные агропромышленные предприятия, не подчиненные местному руководству. Между тем именно эти предприятия производили конечную продукцию — тот самый «дефицит», который давал в СССР дополнительную власть и влияние. Отсутствие прямого подчинения этих предприятий райкомам и сельскохозяйственным руководителям затрудняло получение находящегося «под рукой» «дефицита». Это обстоятельство усиливало противостояние между местным партийным руководством и промышленными ведомствами. «Помещикам» казалось, что предприятия смежников (прежде всего мясомолочной промышленности), почти не затрачивая усилий, получают баснословные прибыли, «наживаются» на труде крестьян. Среди сельскохозяйственных руководителей зрело требование подчинения им предприятий смежных отраслей. Это требование станет лейтмотивом аграрной программы Горбачева начиная с 1978 г. Ее выполнение означало усиление районной номенклатуры. Районные руководители, в свою очередь, «давили» на областное начальство, пропагандируя его в поддержку Горбачева. В итоге областные секретари, большинство которых традиционно было более тесно связано с сельской номенклатурой и противостояло министерствам, также симпатизировало курсу Горбачева и готово было поддержать его. Сам Горбачев был активен в установлении контактов с областными руководителями, что помогло ему впоследствии.

Горбачев вошел в историю как блестящий коммуникатор, подкупающий своим обаянием, вызывающий на откровенность и в то же время не позволяющий «схватить себя за язык». Автору этих строк довелось общаться с Горбачевым через два десятилетия после описываемых событий. Все присутствовавшие, с кем я потом говорил, признали, что Горбачев их «обаял». Лицо «Михал Сергеича» (только так его называли присутствующие) светилось персональной заинтересованностью в делах собеседника. Окончив разговор с одним из них, Горбачев повернулся, и мне случайно удалось перехватить его взгляд. Лицо еще сохраняло форму приветливости, но взгляд уже «переключился», точнее «отключился» — в нем уже не было поражавшего нас тепла, а остался лишь металлический блеск. Михаил Сергеевич обладал редким свойством — не только лицо, но и глаза его были маской, и кроме экстремальных ситуаций никакой собеседник не мог сказать, как на самом деле относится к нему Горбачев. Многие его соратники только на закате политической карьеры приходили к выводу, что они были ему не друзьями и соратниками, а инструментами. И сыпались обвинения в предательстве.

В таких случаях Горбачев тоже убежденно говорил о том, что его предали. Так бывает, когда люди не понимают друг друга, называя одними словами совершенно разные вещи. До поры они считают друг друга единомышленниками, а затем расходятся. Каждый в глазах другого предал «наши идеи».

Аппаратная жизнь приучила Горбачева формулировать свои взгляды осторожно, «округло», чтобы в случае чего никто не смог бы придраться к «острым углам». Горбачев прятал важные идеи за обилием слов. Сначала эта манера была эффективной, но в условиях революционного процесса 1988–1991 гг. вела к падению авторитета. Горбачев так и не смог перестроиться.

Критически настроенные соратники вымывались из круга общения Горбачева, и он продолжал оставаться среди «единомышленников», людей, находившихся под влиянием его личности. Но большинство граждан по мере развития страны в 1988–1991 гг. выпали из сферы действия личного обаяния Михаила Сергеевича. Обратная связь была утеряна. Страна становилась все менее управляемой, но люди вокруг Горбачева по–прежнему демонстрировали преданность.

Вероятно, ситуация в стране на грани 80–90–х гг. все больше удивляла Горбачева. Оппозиционеры, обличавшие его на митингах, при личных встречах расслаблялись под влиянием горбачевской «ауры». Они договаривались, не подозревая, что на самом деле вкладывают в неопределенные слова разный смысл. Горбачев видел вокруг себя только тех, кто относился к нему с пониманием. Но в стране таковых оставалось все меньше…

«Подлесок»

В середине 70–х гг. Горбачев стал входить в круг общения членов Политбюро. Ставрополье было одним из излюбленных мест отдыха партийной элиты. Наиболее важными гостями были «земляки» Горбачева М. Суслов и Ю. Андропов. Горбачев познакомился с Андроповым в 1969 г., а с Сусловым — в 1970 г. Оба партийных «небожителя» интересы номенклатуры в целом ставили выше интересов отдельных чиновников. Их раздражало стремление руководителей пользоваться благами жизни в обход официальных каналов. Но если Суслов, будучи твердым консерватором, стремился держать равновесие разных номенклатурных группировок, то Андропов мечтал вытеснить брежневскую «старую гвардию» с кремлевского Олимпа своими выдвиженцами. Горбачев становился одним из них.

В 1977 г. в беседе с Арбатовым Андропов очень высоко оценивал Горбачева[347]. «Несмотря на различия в характерах да и в возрасте, они потянулись друг к другу. Теперь отпуск Горбачевы приурочивали к отпуску Андроповых и проводили его вместе на Кавказских Минеральных Водах – в Железноводске, Кисловодске…»[348] – вспоминает ставропольский партработник В. Казначеев.

«Андропову не просто нравился молодой ставропольский лидер, — в середине 1970–х годов председатель КГБ был просто увлечен Горбачевым и не раз говорил о нем с восхищением тем людям, с которыми у него были добрые и доверительные отношения»[349], — пишет биограф Андропова Р. Медведев. Генерал КГБ В. Кеворков вспоминает, как Андропов говорил ему: «Подросла целая плеяда молодых коммунистов, понимающих необходимость внести коррективы в нашу жизнь. Уже сформировался где–то в глубинке лидер, способный взять на себя тяжелейшую ношу перестройки самого главного для нас – запущенного сельского хозяйства. Надо в первую очередь накормить народ.

Тогда я впервые услышал слово «перестройка» в том смысле, в котором ему было суждено войти в мировой лексикон…»[350]

Аналогичные мысли Андропов высказывал и Г. Арбатову, уже прямо называя Горбачева. Но здесь важно еще и то, что Андропов произносил слово «перестройка» задолго до начала соответствующих реформ. Позднее именно в его правление будут разработаны основные направления первого этапа Перестройки.

Горбачев оказался на хорошем счету и благодаря сохранявшемуся покровительству секретаря по сельскому хозяйству Ф. Кулакова. Их совместным детищем стал «ипатовский метод». «Суть, сердцевина ипатовского метода, — писал Горбачев, — заключается в организации работы уборочно–транспортных отрядов не просто в отдельных хозяйствах, а в масштабах целого района»[351]. Задача заключалась в том, чтобы организовать уборку урожая как часовой механизм. Ни один комбайн не должен был простаивать, все должно было быть рационализировано настолько, чтобы техники хватило для работы в две смены. Попытка превратить сельское хозяйство в рациональную фабрику подкреплялась традиционными методами организации рекордов — Ипатовский район получил «зеленую улицу» при снабжении его горючим, запчастями и самой техникой.

Результат поразил кремлевскую олигархию — целый район удвоил сбор урожая путем рационализации и наведения порядка — метода, не затрагивающего общественное устройство. Ставрополье в целом тоже перевыполнило план — край «прикрывался» самим Кулаковым. В результате Кулаков и Горбачев оказались триумфаторами.

В феврале 1978 г. торжественно отмечается 60–летие Ф.Кулакова, он награждается звездой Героя социалистического труда. Казалось бы, может предстоять выдвижение Кулакова в первый ряд советского руководства. Но это не могло понравиться всем членам политбюро. 3–4 июля проходит пленум по сельскому хозяйству. Однако Кулаков был отстранен от руководства подготовкой материалов пленума — главой комиссии был назначен его противник Косыгин[352]. Брежнев зорко следит за тем, чтобы никто в его окружении не приобрел излишнего влияния. Вскоре позиции Косыгина тоже ослабнут. Но положение Кулакова оказалось еще хуже: постановление пленума раскритиковало результаты сельскохозяйственной политики, отметив недостаточную урожайность, высокие потери при переработке и транспортировке продукции, недостатки в освоении капитальных средств и др. Критическая часть постановления составила треть его текста, значительно превысив комплиментарную[353].

17 июля 1978 г. Ф. Кулаков скончался после внезапно обострившейся болезни. С. Медунов позднее как–то сказал, что его убили[354], но никаких доказательств этого никто не привел. Жена Кулакова категорически утверждает, что ее муж умер от паралича сердца[355]. Если не ориентироваться на домыслы, то максимальная вина недругов Кулакова заключается в том, что они огорчили человека со слабым здоровьем, и тот не выдержал нервного потрясения.

Место секретаря по сельскому хозяйству, оставшееся после Кулакова, было вакантным до ноября. Р. Медведев считает, что на этот пост кроме Горбачева «не было другой кандидатуры»[356]. Это неточно. В качестве резервной кандидатуры рассматривался первый секретарь полтавского обкома партии и др.[357] Андропову пришлось проталкивать своего протеже.

Лишившись Кулакова, руководители партии вовсе не желали отказываться от надежд, связанных с сельскохозяйственными успехами 1975–1977 гг. Ипатовский метод был связан с именем Горбачева. К тому же он продолжал генерировать административные идеи.

Еще в мае 1978 г., по итогам ипатовского успеха, Горбачев направил в ЦК записку, в которой изложил свою аграрную программу. В случае, если бы Кулаков пошел в это время «на повышение», его инициативный выдвиженец мог снова занять освободившееся кресло шефа. Надо было «проявлять себя». Записка целиком продиктована интересами номенклатурных «помещиков». Горбачев рисует душераздирающую картину эксплуатации («неэквивалентного обмена») сельского хозяйства промышленностью и предлагает: ”надо рассмотреть вопрос о возможности перераспределения прибылей в рамках самого агропромышленного комплекса»[358].

Эта идея выражала сокровенную мечту «помещиков» об «экспроприации экспроприаторов», об установлении своего контроля над сельскохозяйственной промышленностью и заполнении финансовых прорех за счет смежников.

Горбачев привлекал членов Политбюро не только инициативностью, но и молодостью. Стареющие властители решили ввести в Политбюро «юнца» (всего 47 лет), который еще долго не сможет претендовать на верховную власть. Горбачев и сам намекал руководителям страны на необходимость «омоложения кадров»:

— Нельзя Политбюро ЦК формировать только из людей преклонного возраста, — говорил Горбачев Андропову — У хорошего леса всегда должен быть подлесок. — рассказывает В. Болдин.

— Потом, — вспоминал Горбачев, — когда избрали меня в Политбюро ЦК, Андропов, поздравляя, сказал:

— Ну что, «подлесок», давай, действуй»[359].

Назначению Горбачева предшествовала инициированная Андроповым встреча с Брежневым во время его проезда через Минеральные воды 19 сентября. Здесь, на платформе прогуливались Четыре Генеральных секретаря, один нынешний — Брежнев, и три будущих — Андропов, Черненко и Горбачев.

Взвесив все за и против, Брежнев остановился на Горбачеве. Восхождение будущего реформатора на кремлевский Олимп состоялось.

В 1979 г. Горбачев был избран кандидатом в члены, а 21 октября 1980 г. — членом Политбюро. «На заседаниях он как правило отмалчивался, — вспоминает о поведении Горбачева на Политбюро В. Гришин, — поддакивал Генеральному секретарю ЦК, со всеми предложениями соглашался… Складывалось впечатление, что он ни с кем не хотел портить отношения»[360].

Несмотря на относительно пассивный стиль поведения на Политбюро в 1979–1981 гг., Горбачев импонировал старикам своей деловитостью. Постепенно он становился одной из ключевых фигур в партийном руководстве. Сам он вспоминает о значении своего поста: «В структуре ЦК секретарь по сельскому хозяйству — ключевая должность, поскольку он постоянно связан со всей страной, с первыми секретарями республиканских ЦК, крайкомов и обкомов. А корпус первых секретарей — вотчина и опора генсека»[361]. Горбачев мог легко найти с ними общий язык, а антиминистерская направленность его планов могла помочь и Брежневу, и Андропову в борьбе с кланом Косыгина. Стоило Косыгину прилюдно дружески побеседовать с Горбачевым, как ему сделал замечание Андропов: «А то я смотрю — тебя уже Алексей Николаевич начал обхаживать. Держись»[362]. Новая фигура в Политбюро должна была укреплять коалицию, стоявшую за Брежневым и заинтересованную в сохранении равновесия. Андропов поучал Горбачева: ”Мне бы хотелось, Михаил, ввести тебя немного в курс дела. Ты понимаешь, единство сейчас — самое главное. И центр его — Брежнев. Запомни это. Были в руководстве… как бы тебе сказать … я имею в виду, к примеру, Шелеста или Шелепина, того же Подгорного. Тянули в разные стороны. Теперь такого нет и достигнутое надо крепить»[363]. Однако из контекста было ясно, что Косыгин с хозяйственниками тоже «тянет в разные стороны».

С самого начала ветераны Политбюро, ответственные за хозяйственные вопросы, пытались «ставить на место» «молодого» секретаря по сельскому хозяйству, пытавшегося «с места в карьер» добиться новых вложений в сельское хозяйство. «Нахапали лишней техники… — сетовал Кириленко, — Или на металлолом сдавать будете?.. Деревня на июльском Пленуме отхватила треть капитальных вложений. В село уже столько набухали… Прорва какая–то, все как в дыру идет»[364].

Вскоре Горбачев в присутствии Брежнева «схлестнулся» и с Косыгиным: ”Леонид Ильич, как обычно, поинтересовался урожаем. Я ответил, что надо срочно добавить автомашин Казахстану для перевозки хлеба и центральным областям на уборку свеклы. В разговор вмешался Алексей Николаевич Косыгин, довольно резко стал выговаривать мне: хватит, мол, попрошайничать, надо обходиться своими силами.

— Послушай, — прервал его довольно миролюбиво Брежнев, — ты же не представляешь себе, что такое уборка. Надо этот вопрос решать»[365].

Косыгин не отступал, продолжая критиковать Горбачева: ”Он и его отдел пошли на поводу у местнических настроений, а у нас нет больше валюты закупать зерно. Надо не либеральничать, а предъявить более жесткий спрос и выполнить план заготовок»[366]. В этом конфликте выявилась линия противоречий, в центре которой оказался Горбачев. С одной стороны отраслевики («ведомственность»), с другой — региональные элиты, опирающиеся прежде всего на аграриев («местнические настроения»). С последними Горбачев действительно «либеральничал», поскольку защищал их интересы. В этом Брежнев сочувствовал Горбачеву. Ощущая за собой поддержку, секретарь по сельскому хозяйству «заявил, что если предсовмина считает, что мною и отделом проявлена слабость, пусть поручает вытрясти зерно своему аппарату и доводит эту продразверстку до конца»[367]. Брежнев потом говорил Горбачеву:

— Ты правильно поступил, не переживай. Надо действительно добиваться, чтобы правительство больше занималось сельским хозяйством[368].

Звезда Косыгина закатывалась – в декабре 1980 г. его не станет.

Оказавшись во главе сельскохозяйственного сектора ЦК, Горбачев начал с усиленного внедрения «ипатовского метода», который еще недавно принес такой успех. Это вызвало недовольство части аграрных руководителей. Бывший работник министерства мясомолочной промышленности Ю. Шумахер вспоминает: «От внедрения ипатовского метода крестьяне просто застонали. Дело в том, что в каждой области выбирался свой «ипатовский район», руководитель которого сумел найти «ключи к сердцу начальства». Туда с соседних районов сгонялась техника, там обеспечивалось перевыполнение планов, а соседние хозяйства не могли убрать свой хлеб из–за отсутствия мощностей. В результате одни получали ордена и повышения, а у других хлеб осыпался. Да, если бы в ипатовском методе было бы рациональное зерно, после прихода Горбачева сельское хозяйство бы расцвело. Но ипатовский метод пришлось тихо спустить на тормозах и забыть»[369].

В 1978 г. стали проявляться признаки кризиса экономической системы, затрагивающего и сельское хозяйство. Горбачев вспоминает: ”Могу с абсолютной убежденностью утверждать, что ни я, ни мои коллеги не оценивали тогда общую ситуацию как кризис системы»[370]. Но многое руководителям государства было ясно уже тогда. Выступая на ноябрьском пленуме ЦК, Брежнев сказал: ”ряд материальных балансов составлен с напряжением. Сохраняется дефицитность некоторых видов ресурсов… Потери зерна, картофеля, овощей и фруктов остаются весьма значительными…»[371] Здесь Брежнев и его консультанты обращают внимание на два наиболее уязвимых узла отечественной экономики. Продолжая критиковать ведомства за нерасторопность, они намечают стратегию выхода из кризиса: ”Центральные хозяйственные органы, министерства и ведомства медленно осуществляют перевод всей экономики на рельсы интенсивного развития. Они не сумели добиться нужного улучшения качественных показателей работы, ускорения научно–технического прогресса»[372]. Начиная с XXV съезда КПСС в 1976 г. в партийные документы все увереннее входило новое устойчивое словосочетание — «ускорение НТП», которое позднее даст название стратегии «ускорения», просуществовавшей до 1986 г.

Между тем на сельское хозяйство надвигался кризис. «В 1978 году объявили о небывалом урожае — 237 миллионов тонн, – вспоминает Горбачев, — Первые же оценки государственных ресурсов, однако, опрокинули эти цифры… Когда его подсушили и довели до нормы, зерна оказывалось много меньше, как минимум на 20–25 миллионов тонн»[373]. Тяжелое положение сельского хозяйства было тесно связано с общим экономическим кризисом. В 1979 г. Горбачев столкнулся с грандиозной транспортной неразберихой. Овощи не разгружались в течение недель и гибли тоннами из–за нехватки и неритмичной работы транспорта. В результате, как говорилось в одной из секретных записок, подготовленных ведомством Горбачева, «даже в Москве овощи продаются с перебоями, качество их низкое»[374].

1979 г. стал первым годом затяжного аграрного кризиса, на фоне которого удивительной кажется головокружительная карьера Горбачева, отвечавшего за состояние «провального» сельского хозяйства. Однако будущего Генерального секретаря защищал ряд обстоятельств. Во–первых, он стал «человеком Андропова», карьерные успехи и поддержка которого играли гораздо большую роль, чем неудачи сельскохозяйственной политики Горбачева. Во–вторых, секретарь по сельскому хозяйству вовремя нашел «объективную причину» кризиса — «эксплуатация» со стороны промышленности и плохая работа министерств. Он предлагал выход и мог ссылаться на то, что его предложения пока не реализованы. В–третьих, кремлевские старцы понимали, что кризис имеет более глубокие причины, нежели деятельность секретаря ЦК. В–четвертых, неудачи объясняли погодой — 1979 г. действительно выдался необыкновенно дождливым[375]. И, наконец, в–пятых, Горбачев показал себя как энергичный руководитель. В 1981 г., когда план поставок продовольствия оказался на грани серьезного срыва, и Брежнев лично приказал добиться выполнения плана, Горбачев так «насел» на руководителей регионов, что дело удалось немного поправить[376]. Но все же урожаи 1981–1982 гг. были необычайно бедными???.

Истощение дотационных возможностей экономики СССР в конце 70–х гг. сказывалось на состоянии сельского хозяйства. А Горбачев предлагал, как казалось, выход — «раскулачить» эксплуататорские министерства, с помощью мощной техники создать мелиоративные каналы, по–фабричному упорядочить полевые работы. Но на все это нужно время и средства.

Первая реформа Горбачева

В 1979–1982 гг. Горбачев продолжает упорно внедрять свои идеи в официальное общественное сознание. Даже в тех речах, которые не имели прямого отношения к сельскому хозяйству, Горбачев ухитрялся ввернуть какую–нибудь из своих сельскохозяйственных идей: «Известно, каким тяжелым и изнуряющим был труд литовских земледельцев в прошлом. Всю жизнь крестьянин рыл канавы, пытался осушить болота, корчевал пни, стаскивал с полей камни, но ему так и не удавалось по–настоящему улучшить свой клочок земли. Это стало по силам только социалистическому хозяйству. Государство взяло на себя почти все расходы, связанные с мелиорацией земель»[377], — говорил Горбачев в речи, посвященной 40–летию присоединения Литвы к СССР.

Но главной темой Горбачева остается борьба с «засильем» аграрных министерств, которая привела секретаря по сельскому хозяйству к идее объединения всех предприятий агропромышленного комплекса в единое «суперминистерство». Понятно, что при таком объединении агропромышленный центр просто не может контролировать все обилие связей и процессов, которые окажутся в его ведении, и реальная власть перейдет на областной уровень, где господствует аграрная элита. Идея разрушения ведомственных барьеров, за которой стояли планы ликвидации самих ведомств, все отчетливее звучит в выступлениях Горбачева: «Надо по–настоящему отладить все звенья механизма, связывающего сельское хозяйство с потребителями, обеспечить четкое взаимодействие всего агропромышленного комплекса»[378]. «Формирование агропромышленного комплекса — это объективный, закономерный процесс, который обуславливается потребностями развития страны на современном этапе… Тенденция такова, что доля сельского хозяйства в материальных затратах на производство конечного продукта постепенно снижается, а доля перерабатывающих, фондопроизводящих и обслуживающих отраслей неуклонно возрастает… Как показывает опыт, нынешняя практика планирования развития и функционирования отраслей АПК не всегда обеспечивает их сбалансированность, что приводит к снижению эффективности производства или к потере части уже полученной продукции на той или иной стадии прохождения до потребителя»[379].

В 1980 г., после того как американское эмбарго на торговлю с СССР напомнило о зависимости страны от экспорта зерна, Горбачев добился от руководства решения о разработке специальной Продовольственной программы. Горбачев вспоминает: «В январе 1980 года Брежнев пригласил к себе Громыко, Устинова и меня. Впервые я оказался в столь узком кругу, где фактически принимались важнейшие решения, определявшие судьбы страны. Вначале Громыко и Устинов подробно и весьма оптимистично изложили свои оценки положения в Афганистане. Мне же пришлось докладывать о весьма тревожной продовольственной ситуации. Сообщение обеспокоило всех присутствовавших. Мне дали поручение подготовить конкретные предложения о том, какой минимум необходимо иметь для нормального жизнеобеспечения и какие директивы в этой связи должны быть даны МИДу и Внешторгу. Тогда же впервые я поставил вопрос о необходимости разработки программы, которая освободила бы нас от импорта зерна. Я еще не называл ее «продовольственной», но речь шла именно о ней»[380].

Продовольственная программа — первая реформа Горбачева. Первый блин комом. Не та сковорода, не то тесто. Не важно, что в Кремле уже чувствовали необходимость что–то менять.

Над Продовольственной программой работало несколько ведомств. К работе над проектом Продовольственной программы привлекались специалисты–прагматики, известные своими относительно свободными взглядами — в частности академики А. Аганбегян и Т. Заславская из Сибирского отделения АН. Взгляды Горбачева об освобождении местных аграрных кланов от опеки сверху были созвучны идеям либеральных ученых об освобождении местной инициативы и сведении роли министерств к минимуму. Однако, по воспоминаниям Заславской, Горбачев «дал понять нам, что он не в состоянии сейчас продвинуть что–либо более радикальное», чем то, что уже достигнуто. В ответ на одно из предложений ученых Горбачев сказал: «Неужели вы думаете, что если я запишу это в проекте программы, я еще буду сидеть в этом кабинете»[381].

Результаты в соответствии с основными идеями Горбачева обобщались под руководством академиков В. Тихонова, И. Лукинова и А. Никонова, бывшего директора Ставропольского сельскохозяйственного института, где Горбачев получил второй диплом — специалиста–аграрника. Под влиянием либеральных экономистов сельскохозяйственный отдел ЦК стал уделять большое внимание также проблеме личных и подсобных хозяйств[382]. Уже в 70–е гг. КПСС отошла от прежнего преследования индивидуального сектора. Личная инициатива дала хороший, и главное — бесплатный эффект. Но дальнейшее расширение этого сектора могло оставить колхозы без рабочих рук. Разрушение колхозного сектора означало бы резкий рост цен и серьезную социальную дестабилизацию. «Но ведь эти люди пользуются всеми благами и привилегиями колхозников», — писал в «Правде» противник расширения индивидуальной инициативы Д. Новоплянский[383]. Но все же Горбачев добился принятия постановления ЦК и Совета министров «О дополнительных мерах по производству сельскохозяйственной продукции в личных подсобных хозяйствах граждан».

Продовольственная программа, это детище секретаря по сельскому хозяйству, должно было стать его политическим триумфом и превратить организационные идеи Горбачева в реформы. Замысел заключался в подчинении всех сельскохозяйственных предприятий единому суперведомству. Горбачев вспоминает: ”Во главе АПК должен был стоять общесоюзный Агропромышленный комитет, но ключевая роль должна была принадлежать областным и районным объединениям, призванным собрать «под одной крышей» колхозы и совхозы, предприятия Сельхозтехники, молокозаводы, мясо–и птицекомбинаты, заводы по производству комбикормов и т.д. Предполагалось, что эти территориальные объединения получат достаточные полномочия, чтобы не испрашивать у Москвы разрешения на каждый свой шаг»[384]. Таким образом аграрная элита получала зависимые от нее органы с широкой автономией, которым подчинены перерабатывающие предприятия — производители «дефицита».

Сельскохозяйственный отдел ЦК, возглавляемый Горбачевым, организовал в 1981–1982 гг. целую кампанию в пользу агропромышленной реформы. Даже в предложениях Академии наук к проектам документов XXVI съезда КПСС значилось: «С целью улучшения снабжения населения продовольственными товарами образовать как единое целое агропромышленный комплекс отраслей и ведомств с единым аппаратом управления и плановыми органами»[385]. Затем в ответ на публикацию в «Нашем современнике» статьи И. Васильева «Рассветное поле» 11 обкомов прислали в ЦК свои «отклики», в которых требовали интеграции агропромышленного комплекса[386]. В итоге 20 августа 1981 г. было принято решение Политбюро «Записка товарища Л.И. Брежнева по важнейшим проблемам развития сельского хозяйства», в котором предусматривалась разработка путей совершенствования управления АПК[387].

Ведомственные хозяйственники (прежде всего Министр финансов В. Гарбузов, министр мясной и молочной промышленности А. Антонов) категорически воспротивились плану Горбачева, тем более, что он предполагал новое перераспределение ресурсов в пользу колхозов и совхозов.

Горбачев считал, что «появилась возможность вновь поставить вопрос о введении справедливых закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию. Оставалось решить — за счет чего?…

— Денег у государства нет, — упрямо твердил Гарбузов в ответ на все мои доводы. — Бюджет на пределе. Откуда их брать, не знаю. Если знаете вы — подскажите. А до этого никакого согласия на повышение закупочных цен не даю. Только через мой труп.

— Дорогой Василий Федорович, — отвечал я ему, — наша задача дать анализ и предложения. А решать будут Политбюро и правительство.

— Нет, — упирался Гарбузов, — это моя работа. Политбюро и правительство меня поставили стоять на страже…

— Я тебе все сказал, — раздражался он. — И больше в дискуссии вступать не желаю. Только через мой труп…

— Такая постановка вопроса для нас неприемлема, — напирал я. — К тому же, Василий Федорович, трудно нам будет через твой труп перешагнуть, — последние слова потонули в хохоте присутствующих, уж очень объемистым был Гарбузов…

— Ну а представьте себе, что будет, в том числе с продовольствием, если начнутся перебои с электроэнергией, горючим, металлом, — парирует Байбаков и рассказывает, как обстоят дела с добычей нефти в Сибири, на Севере. Новые, неосвоенные районы, труднейшие условия, колоссальные затраты…

Кстати, он первым дал мне понять, что многие проблемы страны, в том числе финансирования сельского хозяйства, имели бы решение, если б не «заповедные зоны», доступ в которые запрещен.

Такой заповедной зоной являлся прежде всего оборонный комплекс. Вот уж где действительно можно было поджимать, урезать и выскребать, ибо темпы увеличения военных расходов намного опережали общий рост национального дохода»[388]. Так в сознании Горбачева и его единомышленников формировалась увязка реформ и процесса разоружения.

Продвижение проекта Продовольственной программы ускорилось в начале 1982 г. Весной 1982 г. Брежнев, как мы видели, решил выдвинуть вперед Андропова и несколько активизировать преобразования системы экономических отношений. Брежнев стал употреблять слово «перестройка»[389]. Продовольственная программа оказалась кстати. К тому же ее принятие было благовидным поводом для созыва Пленума, на котором должен был быть перемещен Андропов.

Но тут серьезное сопротивление планам Горбачева оказал министр мясной и молочной промышленности Антонов, ведомство которого планировалось включить в Агропром. «Антонов пользовался очень большим авторитетом и имел огромный опыт управления мясомолочной промышленностью, — вспоминает бывший работник министерства Ю. Шумахер, — он руководил ею еще до Хрущевской реформы, ликвидировавшей министерства. Тогда его направили послом в Китай, где положение было совсем не простым. Антонов показал себя умелым политиком, сумел тогда избежать открытого разрыва. Как только министерства были восстановлены, Антонов вернулся на свое привычное место. При нем министерство мясомолочной промышленности стало организующим фактором не только своей отрасли, но и всего сельского хозяйства. Авторитет Антонова был так велик, что он мог прилюдно указать Горбачеву на его некомпетентность, как мальчишке. Естественно, что Горбачев терпеть его не мог»[390].

Практичные министерские управленцы не впервые встречались с «крестьянским эгоизмом» партийных боссов и противостояли ему как могли. Хозяйственники не без оснований считали себя более компетентными работниками, чем выходцы из деревни, которые руководили из партийных штабов. Горбачевские идеи не выдерживали их критики уже потому, что модернизация перерабатывающей промышленности требовала не меньших затрат, чем развитие сельского хозяйства. Руководители большинства смежных с сельским хозяйством отраслей не расходились с Горбачевым в необходимости индустриализации сельского хозяйства. Но их концепция исходила не из одномоментного переустройства управления сельским производством на началах всеобщей рационализации и «стирания различий между городом и деревней», а из обратного — превращения сельскохозяйственных предприятий в организующие анклавы на селе, постепенно упорядочивающие сельскую жизнь в соответствии с ритмом налаженного промышленного производства. Такой «эволюционизм» не устраивал Горбачева по двум причинам. Во–первых, он не соответствовал его политическим планам, так как не предусматривал реформ и перестроек. Во–вторых, осуществление планов промышленников подрывало господство «помещиков» в регионах, что могло лишить Горбачева его социальной базы.

Если отвлечься от конкретной ситуации начала 80–х гг., то в этой первой реформе Горбачева можно заметить формирование уже в этот период основной стратегической линии будущей Перестройки — ее антиведомственной направленности. Антиведомственность, проявлявшаяся первоначально спонтанно, затем станет стержнем антибюрократической революции 80–х гг., в которой горбачевская группа в высшем руководстве страны окажется одним из инициаторов наступления на бюрократические структуры. Другая сторона этого же направления политики Горбачева — поддержка региональных интересов против центральных, что также будет иметь далеко идущие последствия. В этом смысле события, связанные с принятием Продовольственной программы, имели важное политическое значение. И не случайно, что здесь не обошлось без борьбы.

Вспоминает бывший работник Министерства мясомолочной промышленности И. Федорус: «Незадолго до пленума Горбачев прислал нам записку с требованием рассмотреть предложения к этому пленуму и одобрить их. Фактическая ликвидация министерств, предложенная аппаратом Горбачева, заставила нас немедленно обратиться к Антонову, который находился в больнице. А тот, в свою очередь, вышел на Брежнева»[391]. Сопротивление раздражало Горбачева: «Поверь, — сетовал он, — ведь главная борьба заключается в том, что знаю, могу, разработал четкую и эффективную программу вывода села из кризиса, но пробить, реализовать эти идеи невозможно. Круговая порука, стремление ничего не менять повязали всех накрепко», — вспоминает В. Воротников о беседе с Горбачевым[392]. Только в 1985 г. Горбачев получит возможность реализовать свою программу полностью, но ожидаемых результатов она не даст.

Брежнев стал искать компромисс между рассорившимися соратниками. Горбачев вспоминает: «Уязвимым местом программы оставался вопрос об источниках ее финансирования… Состоялась встреча Тихонова, Байбакова и Гарбузова, на которой Председатель Совета Министров довольно жестким тоном заявил:

Никаких обещаний по финансированию и ресурсам под Продовольственную программу Горбачеву не давать.

…Поиски вывели на такой феномен, как безвозвратный кредит… Ежегодно хозяйства аккуратно получали их, но отдавать полностью никто не собирался… Заменить безвозвратный кредит на закупочные цены. Итак, безвозвратный кредит есть не что иное, как прямое финансирование колхозов и совхозов… Так почему же мы не можем выделить такие суммы для повышения закупочных цен?»[393]

В «денежном» вопросе Горбачева поддержал Брежнев, который заботился о своем имидже благодетеля села:

“ — Пленум проводить надо. Только вот одно — вы все меня уговаривали, утвердили докладчиком, а сами по финансированию не договорились. Что же, я пойду на трибуну с пустым карманом?

— Что вы, что вы, Леонид Ильич, — вскочил с места Черненко.

— Все будет в полном порядке, договоримся, — поддакнул и Тихонов, хотя прозвучало это у него не очень искренне»[394].

Уступку по вопросу финансирования председатель Совета министров Н.А. Тихонов обусловил отказом от идеи создания АПК, против которой подчиненные премьера стояли «насмерть». Горбачев вспоминает:

— Я все это возьму, посмотрю еще раз, но давайте сразу исключим из документов создание Государственного агропромышленного комитета. В районах пусть будут, а в центре — нет. Что же, это у нас второе правительство? «Надо же, — подумал я, — сидеть четыре часа и молчать о главном… Вот такой торг произошел, как сказали бы сейчас — «бартер»[395]. Взвесив «за» и «против», Горбачев не стал возражать. Он и так сделал для своей социальной «базы» немало.

Стенограмма совещания не сохранила этих драматических подробностей. Авторизуя текст, члены Политбюро были склонны «сглаживать острые углы». Горбачев продвинул основную идею, а Тихонов взялся за доведение деталей, что позволило ему предстать соавтором проекта с вытекающими отсюда правами: «Я каждый день занимаюсь с товарищами продовольственной программой. На 1985 год у нас заложены конкретные цифры. Из них будет видна динамика улучшения снабжения населения продовольствием. Затем мы берем 1985–1990 годы. Там показано, что и как мы делаем»[396].

По инициативе Андропова, которому также предстояло стать именинником на этом Пленуме, основным оппонентам Тихонову и Горбачеву слово на Пленуме решили не давать – чтобы не затягивать обсуждение (и чтобы никто не заметил само наличие разногласий)[397].

Результатом утомительной борьбы «под ковром» вокруг Продовольственной программы стал компромиссный доклад Брежнева на Пленуме ЦК 24 мая 1982 г. То, что доклад прочитал именно Генсек, надежно закрепляло результаты достигнутого компромисса — не случайно Тихонов так настойчиво убеждал больного Брежнева идти на пленум: «Это настолько крупный вопрос, что его отсоединить от Вашего имени, Леонид Ильич, невозможно. Это второй по своему значению после мартовского Пленума^357 импульс для подъема сельского хозяйства»[398].

Но Брежнева продолжали томить некоторые сомнения: «Я смотрю на это дело так: проблема настолько важная, что выступать на Пленуме надо мне. Значит, Брежнев — докладчик. Но меня смущает одно обстоятельство: люди будут думать — раз товарищ Брежнев выступает, значит, завтра будут и мясо, и молоко, и колбаса в достатке. А ведь быстро мы эту проблему не решим.

К.У. ЧЕРНЕНКО. Каждый советский человек прежде всего будет думать, что ЦК, лично Л.И. Брежнев заботится о народе, думает, как улучшить его благосостояние.

Ю.В. АНДРОПОВ. В Вашем выступлении должна быть заложена мысль, что это начало большой работы, что до конца нам далеко, что придется возвращаться к этому вопросу.

М.С. ГОРБАЧЕВ. И сама программа рассчитана на 10 лет. Чтобы выйти на те показатели, которые закладываются, должна быть проведена большая работа»[399]. Что же, раз результат спросят через 10 лет, то не с Брежнева.

Доклад Брежнева содержал долю горькой правды, которая могла вызвать сопереживание у внимательного читателя: «Мы все чаще сталкиваемся с таким положением, когда узким местом становится не производство, а хранение, переработка продукции, доведение ее до потребителя»[400]. Эта проблема была хорошо известна жителям городов. Они постоянно отрывались от своей работы для того, чтобы служить бесплатной рабочей силой на гигантских хранилищах продуктов. Штатные работники сельского хозяйства не были заинтересованы в результатах своего труда также, как и присылаемые городскими учреждениями временные работники, мобилизованные партийными органами. Горожане перебирали гниющие продукты и понимали, почему на прилавках так трудно найти свежие овощи. Переработка и хранение продуктов не могла не быть узким местом экономического организма, в котором вертикальные связи доминируют над горизонтальными. Но осознание необходимости укрепления горизонтальных связей в экономике на основе рынка придет к Горбачеву позднее. А пока задача укрепления связей между промышленностью и сельским хозяйством должна была решаться на путях административных переподчинений. По идее Горбачева, проблему потерь продуктов на стыке отраслей и учреждений должно было решить объединение субъектов агропромышленного комплекса (АПК) под одной управленческо–планирующей «крышей»: «Программа воплощает целевой, комплексный подход к решению продовольственной проблемы. Важнейшая особенность такого подхода состоит в том, чтобы увязать, объединить работу как самого сельского хозяйства, так и обслуживающих его отраслей промышленности… Впервые агропромышленный комплекс выделяется как самостоятельный объект планирования и управления»[401], — заявляет Горбачев устами Брежнева.

Впрочем, Брежнев доводит до ЦК и жалобы другой стороны — оппозиционных Горбачеву министерств: «Мне уже приходилось говорить о больших потерях, связанных с тем, что мощности перерабатывающих отраслей не соответствуют объемам заготовок скота, птицы, молока»[402]. Брежнев успокаивает противников Горбачева: «Чтобы исправить положение, проект нацеливает на подъем пищевой и мясомолочной промышленности»[403]. Значит, Горбачев сам не смог «исправить положение».

Перечень мер, прозвучавших в речи Брежнева, продиктован обоими враждующими сторонами — мастер компромисса вовсе не собирался ссориться с аграрниками, которые стояли за Горбачевым, и готов был предоставить им обширные льготы, лишь бы они не затрагивали прав министерств. В речи предлагается считать стройки агропрома ударными, расширить возможности приусадебного хозяйства (власть периодически шла на это, когда хотела поправить положение с продовольствием), списать задолженности с нерентабельных колхозов и совхозов, заставить промышленные предприятия всех отраслей тоже производить сельскохозяйственную продукцию на подсобных хозяйствах (такая натурализация аграрного производства означала своего рода «агропром наоборот» и касалась даже воинских частей).

Но главной проблемой оставалась реорганизация управления, вокруг которой, собственно, и кипели страсти. Брежнев не был особенно многословен на этот счет. Он заявил о создании агропромышленных объединений на местах, а также агропромышленных комиссий с большими полномочиями в центре и в республиках. Эти структуры должны были координировать работу соответствующих министерств. «Основное значение придается районному звену»[404], — специально подчеркнул Генсек. Таким образом «помещики» получали частичный контроль над агропромышленными предприятиями небольшого размера, которые переходили в двойное подчинение, а министерства, в свою очередь, подчинялись специальным комиссиям — параллельной агропромышленной власти. Это открывало новые возможности для сторонников Горбачева и значительно запутывало систему управления. Горькой насмешкой звучали слова Брежнева: «Параллельно будет упрощаться и удешевляться аппарат, чтобы избавиться от излишних звеньев, обеспечить большую оперативность и эффективность управления»[405]. Именно эта идея сокращения и упрощения аппарата продолжает все увереннее звучать в самой «продовольственной программе» и постановлениях ЦК к ней. Эти документы были составлены уже аппаратом Горбачева и носят менее компромиссный характер[406].

Таким образом, «Продовольственная программа» представляла собой не просто компромисс между агропромышленными министерствами и аграрной верхушкой, которую возглавлял Горбачев. Это был документ, рассчитанный на дальнейшее развитие и в конечном счете на разрушение министерской структуры в пользу «аграрного лобби». Горбачев получил дополнительные рычаги для борьбы с влиянием ведомств, и равновесие между «помещиками» и «промышленниками» нарушилось в пользу первых.

В результате принятия Программы Горбачев занял нишу главного генератора перестроечных идей в Политбюро. А такие идеи вскоре понадобились новому Генеральному секретарю – Андропову.

Ельцин: человек–таран

А тем временем смелые инициативы проявлялись не только в Москве. Приближение эпохи перемен чувствовали на местах. Вот и в Свердловской области показал себя инициативный лидер, готовый постучать в ворота Москвы.

Ровестник Горбачева еще не знал, что сменит его на московском престоле всего через десятилетие.

Борис Николаевич Ельцин родился 1 февраля 1931 г. в селении Бутка Свердловской области в крестьянской семье. Дед и отец подвергались репрессиям в 30–е гг. «Социальное происхождение» похоже на горбачевское — довольно типичное для того времени. Затем отец стал инженером–строителем.

Истоки необычайной «пробивной энергии» Ельцина часто ищут в его детстве. Такой подход не лишен оснований. Тяжелая жизнь маленького Бориса воспитала в нем выносливость и способность к аскетическому образу жизни.

Тяжелое детство еще в раннем возрасте привело Ельцина, как и Горбачева, к мысли о необходимости делать карьеру: «Уже в первую военную зиму к нам вернулся голод. Бывало, Боря возвращался домой из школы, садился в угол комнаты и начинал безысходно стонать: «Есть хочу–у, не могу–у–у»… В Березниках в большинстве магазинов распределителей, где отоваривались продуктовые карточки, существовало по два отдела — для раздельного обслуживания рядовых работников и представителей администрации. Мы получали продукты в общем отделе. Нам давали непросеянную муку, прогоркшее масло, иногда — рыбу. В соседнюю секцию нас, естественно, не пускали. Но Боре каким–то образом несколько раз удалось туда проникнуть (мальчишеское любопытство преград не знает). Там, как он позднее рассказывал, имелись сыр, пшеничный хлеб, мясные консервы и многое другое, нам недоступное. Именно тогда довелось мне услышать от него признание: «Мама, несмотря ни на что я буду начальником». Да, да, «начальником», я хорошо запомнила это слово," — вспоминала Клавдия Васильевна Ельцина[407].

В детских впечатлениях можно найти истоки и неуклонного продвижения Ельцина по карьерной лестнице, и «борьбы с привилегиями», и стремления к ним. В это же время маленький Боря, почти одновременно с маленьким Мишей, стал самостоятельно читать Ленина, что по тем временам было необычно для школьника[408].

Кроме сходства между начальными этапами биографий Ельцина и Горбачева есть качественное различие — Ельцин рано оторвался от сельской среды — семью бросило в горнило индустриализации. Ельцинский характер был типичным продуктом «барачной России», скученности людей в еле пригодных для жизни общежитиях. «Борис Ельцин, — пишут его биографы В. Соловьев и Е. Клепикова, — представитель первого поколения тесной барачной общины, еще пробавлявшейся революционной героикой и ярым патриотизмом военного времени. Его барак — до сотни человек — самозабвенным хором выводил по случаю любого семейного праздника песни времен гражданской войны… Барак для него — родина, традиция, народ. Особая физиология барачного бытия — это отсутствие личной потаенной жизни, быт, совместный интим, жизнь на виду у всех. Как комментирует сам Ельцин: «Ссоры, разговоры, скандалы, секреты, смех — весь барак слышит, все все знают»"[409]. Здесь люди становились одной семьей, впитывая коллективисткие и уравнительные идеалы, вместе преодолевая невзгоды. В бараках формировался коммунистический характер Ельцина — человека, первоначально чуждого «мелкособственническому мещанству». Для него долгое время очень большое значение играли идеалы справедливости, он не мыслил себя без шумного многолюдия вокруг, привык постоянно бороться за лидерство в коллективе — сначала в барачном, затем в студенческом, затем в строительном.

Лидерство Ельцина часто дорого обходилось «ведомым» – авторитарный склад ума и конфронтационный характер часто заставляли лидера вести себя по принципу «Главное ввязаться в драку, а там увидим». Ельцин предпочитал действовать в экстремальных условиях. Характерна такая история о летнем приключении группы школьников, в которой лидировал Ельцин: «Плывем мы, вдруг вверху, в горах, заметили пещеру, решили остановиться и посмотреть. Вела–вела она нас, вела, и вдруг вывела куда–то вгубь тайги. Туд–сюда, не можем понять, где мы. Короче говоря, заблудились, потеряли нашу лодочку. Почти неделю пробродили по тайге… Болотную жижу вместе со мхом складывали в рубашку, отжимали ее, и ту жижу, что текла из рубашки, пили. В конце концов мы все–таки вышли к реке, нашли нашу плоскодонку, сориентировались, но из–за грязной воды у нас начался брюшной тиф. У всех. Температура — сорок с лишним, у меня тоже, но я на правах, так сказать, организатора, держусь… Около одного железнодорожного моста решил, что все равно нас заметят, пристал к берегу и сам рухнул. Нас действительно заметили…»[410]

Это событие, о котором мы знаем только со слов самого Ельцина, символично: лидер сначала ввергает людей в «приключение», затем героически преодолевает вместе с ними трудности и, наконец, спасает подопечных. Такой стереотип вождя был типичен для пропагандистской мифологии того времени. И неудивительно, что происходящее воспринималось Ельциным через призму такого алгоритма. Впоследствии, став руководителем, Ельцин часто будет действовать подобным же образом — возникновение экстремальной ситуации (часто по вине самого Ельцина), концентрация своих и чужих усилий на грани возможного, нетрадиционный выход из положения. Комментируя многочисленные примеры катастрофических ситуаций в автобиографии Ельцина, О. Давыдов пишет: «просто диву даешься — как это человеку удается все время влезать в такие ужасные гибельные ситуации… Трудно сказать, отдает ли Ельцин себе отчет в том, что сквозной «темой» его судьбы является эта тесная связка гибели и чудесного спасения от нее… Однако на будущее имеет смысл четко и ясно понять, что те нелепые ситуации, в которые Борис Николаевич имеет обыкновение попадать, не только от злокозненности каких–то враждебных сил возникают. Многие из этих ситуаций Борис Николаевич создает своими собственными руками»[411]. Но если уж ситуация действительно стала катастрофической, Ельцин – в своей стихии.

Ельцин — сторонник блицкрига, с детства он учился наносить удары по противникам. Его первый «политический» конфликт начался на выпускном вечере семилетки, где молодой Ельцин подверг разгромной критике педагогический стиль своей классной руководительницы. Ельцина было выгнали из школы, но он пошел протестовать в городской отдел народного образования. Аргументы ученика были признаны убедительными, повлияла и позиция работников горкома партии[412]. Видимо, выступление ученика сочли удачным примером «критики» или «бдительности».

Иной пружиной ельцинского стремления к выдвижению была потеря пальцев руки в результате опасной детской шалости. Преодолевая комплекс неполноценности, Ельцин должен был быть первым физически, чтобы никому не могло прийти в голову насмехаться над этим физическим недостатком. Ельцин занимался волейболом и стал капитаном сборной института. Юношеское стремление Ельцина к самоутверждению принимало подчас довольно агрессивные формы: «Скажет: садись — а сам выбьет из под тебя стул. Или — приспособит на веревке ведро над дверью; кто первый сунется — промокнет насквозь», — вспоминает сокурсник Ельцина Я. Ольков[413].

Другое веяние времени, оказавшее сильное воздействие на характер и взгляды Ельцина — это жесткий технократизм растущего индустриального общества. Ельцина воспитывался на сообщениях о свершениях промышленного строительства. Выбор перед ним стоял только в том, что строить — корабли или здания[414]. Инженерные профессии явно доминировали над гуманитарными. Казалось, что все можно организовать и всем можно управлять. В этой организационной деятельности Ельцин видел для себя и возможность самореализации, и карьерного роста, избавляющего от общесоветской нужды, и постоянного общения с множеством людей. По данным В. Соловьева и Е. Клепиковой «давным давно, еще в пору работы строительным мастером, он составил для себя каторжное расписание, так что рабочий день непременно заканчивался где–то к полуночи — будто ему было боязно или, скорее, скучно оставаться с самим собой»[415]. Нелишне напомнить, что каторжные психологические нагрузки для Ельцина оборачивались такими же нагрузками для его подчиненных. Впрочем, это будет потом.

В 1949 г., скрыв «компрометирующие факты» своего «происхождения», Б. Ельцин поступил на строительный факультет Уральского политехнического института (по меткому наблюдению А. Горюна, из недр этого института вышло множество руководителей партии и государства 80–х гг.[416]). В 50–60–е гг., когда начиналось восхождение этих инженеров к вершинам власти, строительный комплекс был в центре внимания руководства. Страна переживала время строительного бума. Однако Б. Ельцин из–за своего «проклятого прошлого» немного опоздал с выдвижением. В партию он вступил только в 1960 г., когда репрессированные родственники уже не считались компрометирующим обстоятельством. Единственным замечанием «молодому коммунисту» было: «Иногда грубоват с рабочими. Он должен учесть это и никогда не допускать подобного»[417].

Однако ко времени вступления в КПСС Б. Ельцин уже сделал заметную хозяйственную карьеру. Он не стеснялся предлагать себя в качестве кандидатуры на повышение[418]. Конечно, это не вызывало энтузиазма у начальства, и «выскочку» направляли на «провальные» участки. В этой экстремальной среде Ельцин чувствовал себя как рыба в воде. Молодой руководитель нашел способ выхода из «прорывов» — жесткие меры против «нерадивых» рабочих (это припомнили Ельцину и при вступлению в партию). Ельцин лично вникал во все детали, подгонял, штрафовал, увольнял, сам нарушал ненужные по его мнению инструкции, но объект сдавал. Необычным нововведением Б. Ельцина была угроза рабочим привлечь для сдачи дома его будущих жильцов. По воспоминаниям работавшего тогда с Ельциным С. Переутова, «в это время Борис Николаевич работал буквально на износ»[419].

И эта кипучая деятельность была вознаграждена. В 1963 г. Ельцина назначили руководителем крупного строительного подразделения. Комментируя карьеру Ельцина, его биограф А. Горюн пишет: «Сегодня многие склонны утверждать, что Б.Н. Ельцин чистолюбив, что он весьма неравнодушен к славе. С подобным утверждением трудно не согласиться. Но можно ли эти качества сами по себе подвергать безапелляционному осуждению?.. По всей вилимости, нет. Ведь едва ли найдется хоть один человек, который будет совсем равнодушен к собственному престижу. Другое дело — каким путем он пытается его достичь»[420].

Показательный штрих к портрету Ельцина: «Свою деятельность в новой должности новый руководитель начинал с того, что демонстративно переставал здороваться с подчиненными, стараясь тем самым подчеркнуть дистанцию»[421]. Несмотря на то, что затем Ельцин был вынужден отказаться от «подобной бестактности», «с подчиненными он всегда держался подчеркнуто сухо… Он не принимал никакие оправдания, и потому кое–кому казался излишне жестоким»[422]. Потом официальная вежливость Ельцина сильно контрастировала с покровительственным «тыканьем» Горбачева и вызывала уважение.

Однако даже в те годы такой жесткий командно–административный стиль для продвижения по службе был явно недостаточен. Нужен был покровитель. По мнению А. Горюна выдвижению Ельцина способствовало то обстоятельство, что пост завотдела строительства Свердловского обкома занял его институтский товарищ Б. Киселев: «Именно в это время их прежняя дружба, несколько ослабевшая с годами, возобновилась по инициативе Бориса Ельцина. Они стали часто встречаться в неслужебной обстановке, общаться семьями, бывать друг у друга в гостях»[423].

Об успехах управляющего комбинатом должен был быть осведомлен не только Киселев. Ельцин уже тогда знал цену рекламе: «Ему было важно какое–то конкретное достижение обязательно превратить в подлинное событие», – вспоминает работавший с Ельциным в те годы Е.Копылов. Ельцин не был равнодушным исполнителем, всегда пытался придумать что то свое, будь то декор зданий или организация рекорда[424]. Мы уже упоминали, какую роль в развитии экономики СССР играли рекорды. В 60–е гг. время повсеместных рекордов уже ушло, но отдельные акции время от времени предпринимались по инициативе тех или иных начальников, желающих выделиться на общем фоне. К таким руководителям относился и Ельцин. Он сумел сконцентрировать ресурсы на одной из подчиненных ему бригад и добиться в ней резкого роста производительности труда. Начавшаяся шумиха сделала Ельцина одним из героев «нового метода». По замечанию А. Горюна, «всеобщее внимание к собственной персоне сбило шкалу его самооценки. Ему теперь не нравилось, когда кто–то отказывался славить организованный им «рекорд»". Произошел резкий конфликт с управляющим комбинатом А. Микунисом. Управляющего поразил сердечный приступ, а Ельцин занял его место (1965 г.). Через три года это открыло Ельцину дверь в партийную иерархию — в 1968 г. он занял место заведующего строительным отделом Свердловского обкома. «Б.Н. Ельцин оставался сыном своего времени, в общем–то несправедливого и антигуманного»[425] - резюмирует Ю. Горюн. Добавим, однако, что в каждом времени можно быть гуманным и негуманным человеком. Выбор, в сущности, остается за каждой личностью. Человек, делавший в то время карьеру руководителя, врядли мог быть гуманистом.

Однако продвижение «вверх» путем «свержения» вышестоящего начальника было редким исключением во времена брежневской кадровой стабилизации. Владея нестандартным «революционным» методом продвижения по службе, Ельцин не забывал и о поиске «патрона». Утверждение биографов Ельцина В. Соловьева и Е. Клепиковой о том, что Борис Николаевич не имел «ни одного сиятельного покровителя»[426] очень сомнительно. Как раз с «сиятельным покровителем» Ельцину повезло. Еще в середине 60–х гг. Ельцину стал благоволить первый секретарь Свердловского горкома, а затем и обкома Я. Рябов. В 1976 г. Я. Рябов стал секретарем ЦК КПСС. Благодаря поддержке Я. Рябова, которому импонировал стиль Ельцина, последний к 1976 г. сделал головокружительную карьеру, став первым секретарем Свердловского обкома КПСС (Ельцина назначили на пост «через голову» второго секретаря Коровина). Назначению предшествовала встреча протеже Рябова с Генсеком Брежневым, который был настроен к кандидату благодушно, и, по воспоминаниям самого Ельцина, позволил себе пошутить: «Так это он решил в Свердловской области власть взять?»[427]

«Взяв власть», Ельцин впервые в жизни стал руководителем не отраслевого, а территориального организма. Первое время знаний не хватало — жизнь не сводилась к строительству. При этом Б. Ельцин, по воспоминаниям работавшей с ним тогда Л. Худяковой, не доверял консультантам и предпочитал во все вникать сам[428]. Б. Ельцин предпочитал, подобно древнерусскому князю, лично объезжать свои владения и на месте «вершить суд и расправу». А. Горюн пишет: «Как–то мне довелось беседовать с одним из его личных шоферов. И тот искренне признался, что время Ельцина было одним из самых беспокойных периодов в его жизни — за баранкою порою приходилось проводить по десять и более часов кряду»[429]. Однако надежда на собственные познания первоначально подвела Ельцина. Уже в 1978 г. ему пришлось публично признать ошибки в сельскохозяйственной политике[430].

Начало работы Ельцина в качестве первого секретаря было трудным не только для него, но и для всего аппарата — началась пока небольшая, но по масштабам «застоя» довольно внушительная чистка — Ельцин решительно расставался с теми функционерами, которые препятствовали реализации его решений. Новому первому секретарю удалось сформировать собственную команду, как потом говорил сам Ельцин — «мощное бюро»[431]. Стиль работы Ельцина того периода описывает работник Свердловского обкома В. Баев: «Борис Николаевич всегда имел некоторую склонность к вождизму. Опытный, талантливый руководитель, он нередко в буквальном смысле навязывал нам свои взгляды. С ним можно было спорить, и порою он принимал доводы оппонента. Но подобное случалось лишь тогда, когда он убеждался в большей компетентности оппонента, в его абсолютной уверенности в собственной правоте… Если поначалу он казался нам открытым, добродушным человеком, то потом у него появилась какая–то ожесточенность, меньшая терпимость к людям… Он, допустим, мог накричать на подчиненного, мог в ярости ударить по столу, швырнуть бумаги, принесенные ему на подпись. Однако эмоциональные всплески были непродолжительными. Остыв, Борис Николаевич всегда остро переживал, что в какие–то моменты был несдержан»[432].

Жесткий режим отношений с подчиненными позволял Ельцину избежать протекционистских отношений в аппарате, характерных для «застоя», но претивших убеждениям Ельцина того времени. Он оставался классическим «пуританином».

Вообще в период правления Ельцина для обкомовских работников наступили трудные времена. Рабочий день был значительно расширен, но и свободное время теперь не принадлежало чиновникам — Ельцин занялся их спортивным воспитанием — обязательные походы на лыжах, волейбол раз в две недели[433]. «Мне рассказывали его коллеги по обкому, что выходные дни были для них самым трудным испытанием. Хозяину хочется играть — играют, стрелять — стреляют, пить — пьют! — пишет Ф. Бурлацкий, — Сам Ельцин, как он пишет в книге, видел в этом демократизм своего стиля — всегда вместе с народом. Но для обкомовского народа это была демьянова уха — ему бы отдохнуть от начальства хотя бы денек»[434].

Ельцин не мог позволить себе оставаться рядовым руководителем области, тем более отстающим. Первые шаги Ельцина в области сельского хозяйства были раскритикованы комиссией ЦК. Свердловский руководитель позволил себе не согласиться с частью критики, что вызвало недоумение в Москве — тогда это было не принято. Однако серьезных последствий для Ельцина эта «оппозиция» не имела — ведь к нему благоволил сам Брежнев. В 1978 г., частично признав первоначальные ошибки в области сельскохозяйственной политики, Ельцин выступил с инициативой ускорения развития сельского хозяйства в регионе. Это не случайно — в 1978 г. сельское хозяйство страны стал курировать новый перспективный член Политбюро М.С. Горбачев. С Горбачевым у Ельцина установились доверительные отношения: «Когда я заходил в его кабинет, мы тепло обнимались. Хорошие были отношения. И мне кажется, он был другим, когда только приехал работать в ЦК, более открытым, искренним, откровенным»[435]. Горбачев помог Ельцину «сгладить острые углы» в его конфликте с комиссией ЦК[436].

Однако Ельцину с сельским хозяйством снова не повезло — несмотря на хороший урожай, сельскому хозяйству области угрожала катастрофа — осенние дожди залили поля. И тогда Ельцин пошел на нестандартный ход — он обратился по телевидению к народу. Обрисовав ситуацию, он попросил людей помочь убрать урожай.

И люди откликнулись. Просьба Ельцина о помощи настолько контрастировала с обычным снобизмом коммунистической бюрократии, что неудача лишь прибавила Ельцину популярности. Свердловчане услышали в его выступлении правду, которая была столь необычна в то время. Опыт прямых обращений к народу за помощью вошел в арсенал политических методов Б. Ельцина. А. Горюн так комментирует это событие: «Десятки тысяч жителей области откликнулись тогда на его призыв. Возможно, и сам Б.Н. Ельцин не ожидал тогда подобной реакции, ведь никогда прежде такие методы не применялись в партийной работе. Позже он написал о своем эмпирическом открытии: «Мало еще… используют руководители самых разных уровней возможности радио и телевидения для информирования населения по важным экономическим, политическим и другим вопросам. Микрофон и телекамера позволяют четко и оперативно разъяснить волнующие население проблемы, предупредить недоуменные вопросы, а порой и ненужные толки вокруг трудностей и недостатков»[437]. Ельцин предлагал партийным бонзам, которые с трудом связывали слова, чаще общаться с народом.

Прямая апелляция к народу стала с этих пор главным политичесим «коньком» Ельцина. Соответствующим образом строилась теперь и «внутренняя политика» руководителя области. Если другие обкомы думали прежде всего о валовых показателях, то Ельцин стал обращать первостепенное внимание на социальные программы, даже если они реализовывались в ущерб планам экономического развития. Это соответствовало и сфере компетентности Ельцина — он гораздо лучше разбирался в строительстве жилья, чем в сложных экономических проблемах. Однако на фоне повсеместных экономических нестыковок и остаточного принципа удовлетворения интересов простых тружеников, Свердловская область смотрелась «очагом социализма», где принципы социальной справедливости соблюдались чуть последовательнее, чем в остальных регионах. В принципе удерживать такой социальный «уклон» было не легко. Руководство страны ценило руководителей за другое: «Положение первого секретаря обкома может быть сравнимо с положением между молотом и наковальней, — вспоминает сотрудник Ельцина В. Баев, — С одной стороны над ним довлеет вышестоящая власть, указания которой он обязан выполнять, а с другой — реальные нужды населения. И нередко приходится делать выбор между ними.

Взять, к примеру, жилищное строительство, где наши успехи несомненны. Без Бориса Николаевича они едва ли были бы возможны. Дело в том, что различными правительственными постановлениями нас ежегодно обязывали строить столько промышленных объектов, сколько мы не смогли бы одолеть и за пятилетие. Никто в столице даже не пытался рассчитать все как следует. Начав выполнять все, что от нас требовали, мы навсегда свернули бы наши социальные программы»[438].

Однако дело было не столько в недостатках советского планирования, сколько в борьбе различных областных руководителей вокруг вопроса о том, где что будет строиться. Свердловские социальные программы могли развиваться только за счет других областей, которые принимали на себя дополнительный пресс военно–промышленного комплекса и продовольственной повинности. Но областные «князья» обычно боролись за дополнительные капитальные вложения, за право на строительство крупных объектов, а не жилья. Эти объекты и успехи в сдаче зерна гарантировали одобрение Кремля. Ельцин одним из первых почувствовал, что популярность в своем «княжестве» может быть не менее важной.

В этот период будущее «секретное оружие» Ельцина — борьба за социальную справедливость — еще сочеталось с искренним стремлением к соблюдению ее. Он даже направлял свои личные деньги на счета детских домов[439].

«Пробивать» свою политику в корридорах власти Ельцину удавалось. Брежнев благоволил этому неамбициозному (не претендовал на проведение в своей области «строек века»), но инициативному руководителю. Ельцин так описывал свои отношения с Генсеком: «Если надо было что–то мне решить для области, то я приходил, добивался приема. Заранее бумагу готовил. «Диктуй, — говорит, — какую резолюцию написать.» Я продиктую. Он все слово в слово запишет, распишется, отдаст»[440]. Характерно, что брежневское благоволение сочеталось с пренебрежением — в 1978 г. поезд Брежнева, проезжавший через Свердловск, даже не остановился. Это, видимо, сильно задело Ельцина — он даже отказался делать музей Брежнева в районе, где Генсек когда–то работал землеустроителем[441]. Однако этой «строптивости» не придали большого значения. Тем более, что когда «музейный вопрос» был связан с более серьезными политическими проблемами, Ельцин подчинялся приказам ЦК беспрекословно — именно в правление Бориса Николаевича в Свердловске был уничтожен Ипатьевский дом — место расстрела царской семьи.

Готовность Ельцина сочетать собственную инициативу с лояльностью и невмешательством в кремлевские политические игры обеспечивало свердловскому руководителю благополучные условия работы. Доверие Генсека помогало постепенно повышать жизненный уровень свердловчан. Однако успехи социальной политики Ельцина 1976–1985 гг. не следует переоценивать — удалось лишь ликвидировать отставание области в этой сфере, но не более[442].

Как и почти во всех «провинциальных» областях, достаточно острой оставалась продовольственная проблема. Одним из механизмов обеспечения относительного равенства в распределении продуктов стали карточки. Впоследствии введение карточек в области было использовано политическими противниками Ельцина. На XIX партконференции Е. Лигачев говорил, обращаясь к нему: «Ты, Борис, работал девять лет секретарем обкома партии и прочно посадил область на карточки. Вот что значит политическая фраза и реальность.»[443].

Комментируя этот упрек Лигачева, А. Горюн пишет: «Действительно, Свердловская область оказалась в числе первых, где были введены талоны на продукты питания. (Теперь они, правда, существуют практически повсеместно, в том числе и в Москве) (написано в 1990 г. — А.Ш.). В начале 1981 г. каждый свердловчанин получил право приобретать по 400 граммов сливочного масла, 800 граммов вареной колбасы ежемесячно, дважды в год — по 1 килограмму говядины или свинины. Кроме того, родители, имевшие грудных детей, ежедневно могли покупать по одному литру молока… Это трудно понять тем, кто не пережил подобного! Но не стоит спешить с выводами. Ведь прежде, до Б.Н. Ельцина, ситуация была еще хуже.

Старожилы помнят, как в начале 70–х годов в Свердловске организовывались «однодневные экскурсии» (их так стыдливо называли) в соседние областные центры. Они пользовались неизменной популярностью среди населения, поскольку для многих представляли практически единственную возможность приобретения мяса птицы, куринных яиц, других продуктов… А спустя десятилетие все это в избытке производилось в области. Свердловская птицефабрика стала лучшей среди аналогичных предприятий страны»[444]. Обратим внимание, что это свидетельство свердловского жителя опровергает расхожую версию о полном отсутствии, скажем, мяса птицы на прилавках провинциальных городов. Ведь свердловские «однодневные экскурсии» проводились не в Москву, а к соседям по Уралу. К концу правления Ельцина продовольственное снабжение в области улучшилось, были отменены карточки на молоко, в свободной продаже стала иногда появляться колбаса, потребление продуктов питания в свердловской области превысило среднесоюзные показатели[445].

Руководители обкомов, боявшиеся ввести таллоны и признать таким образом нехватку продуктов, обрекали жителей на битвы в очередях, где победитель получал кусок заветного продукта.

Жители оценили новации нового руководителя. Популярность первого секретаря обкома возросла. Тем более, что он не забывал объяснять свои действия в телевизионных выступлениях и на встречах с трудящимися. Однако социальные программы Ельцина противоречили установкам промышленного лобби, так как ложились дополнительной нагрузкой на бюджет. Система не могла выдержать и ВПК, и колхозно–совхозную систему, и высокие темпы жилищного строительства. Жилье создавалось за счет новых промышленных предприятий, и потому это строительство способствовало усилению кризиса системы, которая могла существовать только вводя новые и новые производства, поскольку не была приспособлена к эффективной реконструкции старых.

В 1979 г. в области произошли события, которые могли заметно ухудшить отношение Ельцина к ВПК. «13 апреля 1979 г. в Чкаловском районе Свердловска стали привозить в больницы людей, которые еще утром выглядели вполне здоровыми, а вечером попадали в морг, — пишет в своем журналистском расследовании А. Пашков». Причиной автор считает сибирскую язву искусственного происхождения, которая «родилась в микробиологическом центре (19–й военный городок), структурном подразделении Научно–исследовательского института микробиологии Министерства обороны СССР». Эта версия, хотя и весьма вероятна, но не может считаться окончательно доказанной. Погибло 64 человека, причем не только в Чкаловском районе. Долгое время партийные и советские работники не могли понять, что происходит. Вспоминает председатель Чкаловского райисполкома В. Задорожный: «Каждое утро после тринадцатого приходили сообщения: умер, умер, умер… Я видел много умерших. Помню ощущение полного бессилия. Сначала грешили на среднеазиатское сырье для керамического завода. Выяснилось: не то. Занялись скотом. Люди в поселке Рудном сбрасывали животных в отработанные шурфы. Их доставали, жгли напалмом… Перекрыли дорогу на Челябинск. Ужесточили контроль на дорогах. А болезнь не утихает! Врачи говорят: нужна вакцинация населения. Обрабатывали тротуары, крыши, дома — считается, что это делалось по совету военных. Впрочем, они себя в эти дни особенно не обозначали… Словом, боролись с болезнью методом «тыка» — врачи отмечали много непонятного в той сибирской язве.

Действительно, родственники умерших и врачи выделяют три обстоятельства: мясо употребляла вся семья, а язва, как правило, поражала мужчин в расцвете сил. Заболевание чаще всего происходило через дыхательные пути, течение болезни было стремительным»[446]. Документы по этому делу были вывезены из Свердловска.

Трагедия в Чкаловском районе была не единственной катастрофой в правление Ельцина, связанной с могущественными центральными ведомствами. В ночь на 1 января произошел пожар на Белоярской АЭС. Несколько часов область находилась на грани жизни и смерти, а первый секретарь мобилизовывал силы на предотвращение глобальной катастрофы.

В политических схватках первой половины 80–х Ельцин не участвовал. Он аккуратно следовал курсу победителей, чутко реагировал на смены идейных веяний. Вот как реагировал Борис Николаевич на «идеологические заморозки» андроповского периода: «Специальные службы империализма все больше внимания уделяют идеологической диверсии, расширяют ее географию, используют разные каналы: радиовещание, культурный и научно–технический обмен, туризм, религию, засылку антисоветской литературы…

Критический анализ произведений литературы и искусства, созданных в последние годы, показывает, что среди них появился ряд произведений без четко выраженной классовой позиции…

Предметом художественного исследования становятся маленькие, неинтересные люди, искусственно выпячиваются теневые явления. За камерностью сюжетов, бытовыми мелочами нередко вырисовывается широкий социальный фон, в котором превалируют в гипертрофированном виде негативные черты, возводимые в общественное явления»[447].

Однако «давая отпор чуждым веяниям», Ельцин лишь отстаивал монополию партии в грядущих преобразованиях, необходимость которых была для него очевидна. Такая позиция вполне устраивала и реформистов, и «пуритан». У последних Ельцин был на хорошем счету после того, как ему удалось «отличиться» с «инициативой трудящихся» по введению круговой поруки на производстве. 4 декабря 1981 г. Ельцин («Свердловский обком») обратился в ЦК КПСС с запиской «о развитии инициативы трудящихся Свердловской области по коллективной ответственности за состояние трудовой дисциплины и общественного порядка». Суть предлагаемой Ельциным системы заключалась в том, что рабочая бригада «добровольно» брала на себя обязательства соблюдать трудовую дисциплину. Если за год бригада не допускала ни одного нарушения дисциплины, то она получала дополнительную премию в 10% от заработка. Но если хотя бы кто–то из рабочих бригады допускал нарушение, то все в ней лишались значительной части премиальных (тоже до 10%). Понятно, что бригады, заключившие такой договор, оказывались в большей зависимости от администрации — любой конфликт, независимо от степени участия в нем рабочих, вел к «добровольному отказу» от денег. Впервые такой метод круговой поруки был опробован еще в 1969 г. на Северском трубном заводе, но теперь первый секретарь обкома занялся его массовым внедрением. Круговую поруку под давлением обкома поддержали 188 предприятий. Всего на новую систему перешло 192337 рабочих. По отраслям это составило 10,9–25,5% занятых. Потери рабочего времени сократились в таких бригадах в 2–3 раза, но все же сохранились[448].

Инициатива встретила сопротивление министра черной металлургии П. Казанца и руководителей профсоюза металлургической промышленности А. Димитревского и В. Лапшина. Они запретили распространение «передового метода», поскольку он грубо нарушал трудовое законодательство. Законы не позволяли наказывать одних рабочих за прегрешения других[449]. Но Ельцин не привык отступать. Тем более, что успех в конфликте с отраслевиками позволил бы ему выйти со своей инициативой на просторы Союза, получить дополнительные очки нетрадиционным образом. В записке Ельцина говорилось, что обком КПСС «считает, что коллективная ответственность по своему существу не противоречит трудовому законодательству». Но это только по существу. А букве закона она все же противоречит. Поэтому «представляется целесообразным внести в трудовое законодательство дополнение, отражающее инициативу трудящихся по коллективной ответственности за состояние трудовой дисциплины и общественного порядка»[450]. Ельцин прямо ставил вопрос о распространении свердловского опыта на другие регионы[451].

Однако в это время руководство страны не было расположено дразнить рабочих рискованными экспериментами в социальной сфере. Ельцину «популярно объяснили», что он со своей инициативой «не ко времени». В конце декабря «Свердловский обком» вынужден был проинформировать ЦК о снятии своих предложений[452]. Но это вовсе не означало, что Ельцин отказался от идеи круговой поруки. Она продолажала сохраняться на многих предприятиях Свердловска. Ельцин ждал, когда в Кремле утвердятся люди, готовые более благосклонно рассматривать «крутые меры» по укреплению трудовой дисциплины.

Снова к своей «инициативе» Ельцин вернулся через пару лет Председатель ВЦСПС С. Шалаев рассказывает: «была такая инициатива Свердловского областного комитета партии: «Трудовой дисциплине — гарантию трудового коллектива». Прекрасный, как видите, смысл, лозунг. Но, как всегда у нас бывает, хорошую идею можно опорочить каким–то неправильным осуществлением. И в Свердловске начали из этой хорошей идеи развивать массовое движение, чтобы каждый трудовой коллектив поддержал. Надо за дисциплину отвечать всему трудовому коллективу, в том числе и материально. Давай возьмем обязательство, подпишем его — если в нашем цехе кто–то прогулял, то мы все несем ответственность. Моральную (что мы его не воспитали) и материальную: обязуемся отказаться ото всех премиальных вознаграждений за этот месяц. Кстати, эти обязательства были отпечатаны типографским способом — только фамилию свою ставь.

Это было грубейшее нарушение законодательства. Лишать рабочего заработанных денег нельзя. А у Бориса Николаевича была идея распространить этот почин на весь Советский Союз. И мы не поддержали эту инициативу. Мы ему это объяснили». Но объяснение Шалаева не убедило Ельцина и Лигачева, поддержавшего инициативу введения круговой поруки не только в Свердловской области, но и во всей стране. Пришлось собирать совещание по этому вопросу, на котором против свердловского почина выступили представители прокуратуры, Верховного Совета и министерства юстиции. Решили ограничиться «моральной ответственностью»[453]. Ельцин потерпел поражение в столкновении с «бюрократией», заботившейся о соблюдении законности. Но главный результат был достигнут — Ельцина еще раз «заметили».

В январе 1984 г. в область прибыл Е. Лигачев, который провел ее доскональную инспекцию. В 1984 г. Ельцин был избран членом Президиума Верховного Совета. Встал вопрос о переводе свердловского секретаря в Москву.

Горбачев утверждает, что кандидатура Ельцина вызывала некоторые сомнения, связанные с его неадекватным реагированием на критику, а также с состоянием здоровья. Однажды Ельцин внезапно покинул заседание Верховного Совета, «опираясь на чью–то руку. Многие заволновались — что произошло? Доброхоты успокоили: ничего, мол, особенного, подскочило давление. А земляки улыбались: с нашим первым случается, иной раз перехватит лишнего. Поскольку в памяти всплыли эти факты, я решил побеседовать с Рыжковым, он ведь в бытность руководителем Уралмаша был членом Свердловского обкома…

— Наберетесь вы с ним горя, — ответил Николай Иванович. — Я его знаю и не стал бы рекомендовать»[454]. Но Горбачев уже привык опираться на психологически чуждых ему «пуритан», расчищавших дорогу реформам. Поэтому судьбу Ельцина решило заступничество Лигачева, которому в этот момент нужен был человек–таран. Горбачев вспоминает о беседе с Лигачевым после его возвращения из Свердловска:

— Я здесь пообщался, поговорил с людьми. Сложилось мнение, что Ельцин — тот человек, который нам нужен. Все есть — знания, характер. Масштабный работник, сумеет повести дело.

— Уверен, Егор Кузьмич?

— Да, без колебаний[455].

С приходом Горбачева к власти Ельцин был вызван на работу в Москву, что во многом определило и дальнейшую судьбу страны.

Глава IV

Завинчивание человеческих гаек

10 ноября 1982 года был День советской милиции. Мы ждали традиционного и объявленного заранее праздничного концерта. Обычно он радовал зрителей относительной смелостью острот и обилием эстрадных звезд — могущественное ведомство могло позволить себе подобное меценатство. Но концерта не было. Вместо него дали революционный фильм «Человек с ружьем». Зашедшая к нам соседка объявила последнюю новость — концерт отменили в связи с самоубийством члена Политбюро Кириленко, который не смог пережить перебежку своего сына к американцам.

У Кириленко действительно были в это время неприятности, но стреляться он из–за них не стал, а просто ушел на пенсию. Истинную причину изменений незыблемой в те времена телевизионной программы мы узнали на следующий день.

Погода была хорошая, и мы с приятелем прогуливались по необъятным пространствам Выставки достижений народного хозяйства. Репродуктор не переставал передавать классическую музыку. Я рассказал спутнику о вчерашней новости. В этот момент стали передавать траурное сообщение. Сначала следовала длинная череда чинов и званий покойного. Что–то многовато для Кириленко. Неужели Сам.

Имя Брежнева, прозвучавшее из репродуктора, означало, что старой жизни приходит конец. Хорошей ли, плохой ли — но размеренной и стабильной — ее уже не будет. Мы спускались вниз по эскалатору метро, глядели в лица пассажиров и наполнялись странным чувством причастности к страшной государственной тайне, которую встречный поток народа еще не знал. Был нажат спусковой механизм, смысл и направление движения которого нам был неведом.

В институте, мы застали, естественно, всеобщее обсуждение случившегося. Обсуждался, по существу, один вопрос — «Кто будет?».

— Андропов, — уверенно ответил студент Боря Еременко.

— Почему?

— Потому что в истории побеждает тот, за кем стоят большие батальоны.

17 ноября Интернэшнл Херальд Трибюн поведала: чиновники администрации Рейгана сообщают, что эксперты разведок и специалисты по советским делам были удивлены, как далеко шагнул Андропов на путях установления своего доминирующего влияния. Еще за несколько дней до смерти Брежнева разведслужбы доложили Рейгану, что после смерти Брежнева к власти придет триумвират. То, чего не знали американские аналитики, знал простой советский студент–историк.

Автор «ускорения»

22 ноября Андропов собрал Пленум ЦК, чтобы провозгласить новый курс. Успокаивая партийную элиту, привыкшую к стабильности брежневских времен, Андропов говорил о преемственности курса, но подчеркивал в словах предшественника критические нотки: «Члены Центрального Комитета хорошо помнят последние выступления Леонида Ильича Брежнева, его записки в Политбюро ЦК по вопросам экономического развития. Вопрос им ставился так: на съездах партии и пленумах ЦК мы выработали научно–обоснованную экономическую политику, взяли курс на повышение эффективности производства, его интенсификацию. Но перевод на эти рельсы нашего хозяйства, поворот к эффективности, осуществляются все еще медленно»[456].

Андропов довольно далеко зашел в разборе причин торможения интенсификации. Среди них назван и святая святых — механизм планового хозяйства: «чтобы внедрить новый метод, новую технику, нужно так или иначе реорганизовать производство, а это сказывается на выполнении плана. Тем более, что за срыв плана производства спрашивают, а за слабое внедрение новой техники — ну самое большое, что пожурят»[457].

Андропов решился наконец занять пустующую нишу стратега, так как советское общество уже не могло развиваться по инерции. Ему была жизненно необходима стратегия. Уже при Брежневе стало заметно техническое отставание СССР от Запада, где проходила новая научно–техническая революция. Ее характер, связанный с ускорением обмена информацией, внедрением гибких сетевых структур, не был осознан советским руководством. Оно пока не было склонно менять социальную структуру, систему управления, а надеялось централизованно «внедрить» современную технику. В итоге СССР уперся в НТР как в барьер, который не мог преодолеть. А без этого отставание СССР становилось все более очевидным даже в главном — в военной технике. Андропов считал, что необходимо напрячь все силы, мобилизовать все резервы, чтобы преодолеть кризисную черту. Фактически уже в этой речи была сформулирована политика ускорения: «Намечено ускорить темпы развития экономики, увеличить абсолютные размеры прироста национального дохода,… напряженные задания должны быть выполнены при сравнительно меньшем увеличении материальных затрат и трудовых ресурсов»[458].

Но за счет чего выполнить эту задачу? Реформы? О них в докладе не говорится. Покритиковав механизм планирования, Генсек резюмирует: «Соединению науки и производства должны способствовать методы планирования и система материального стимулирования»[459]. Но над этой алхимической формулой хозяйственники СССР бились уже не один десяток лет. По мнению Андропова любым преобразованиям должны предшествовать эксперименты. Рассуждая о необходимости расширения самостоятельности предприятий, Андропов рекомендовал пока расширить самостоятельность лишь территориальных плановых органов. Это был первый со времен Хрущева толчок к «местничеству», усилению региональных элит, которое получит бурное развитие при Горбачеве.

Андропов рассчитывал, что эксперименты позволят найти наилучший путь экономических преобразований. Но они дадут результат через несколько лет. А за счет чего Андропов рассчитывал осуществить свое ускорение в ближайшие годы? «Необходимо усилить ответственность за соблюдение общегосударственных, общенародных интересов, решительно искоренять ведомственность и местничество.» «Следует решительно повести борьбу против любых нарушений партийной, государственной и трудовой дисциплины.» «Значит, не хватает другого — инициативы, решительной борьбы с бесхозяйственностью, с расточительством»[460]. «Усилить ответственность», «решительно искоренять», «дисциплина» — эти слова станут лейтмотивом правления Андропова. Но в то же время в разговорах с подчиненными он ориентировал их и на другое: ”Надо быть откровеннее, правдивее. Объяснять людям, что может, а что не в силах дать страна»[461]. В этих словах сквозит ощущение того, что экономическая система не может удовлетворить потребностей населения. Людей надо снова просить потерпеть, пока не найдется выход.

В ожидании прагматических преобразований, которые намечались в далекой перспективе, предполагалось подтянуть все разболтавшиеся гайки экономической машины и заставить ее сделать новый рывок. Но осуществить эту трудную задачу могли только кадры, беззаветно преданные руководству, не погрязшие в коррупции, готовые к переменам: «нужно правильно расставить кадры, с тем чтобы на решающих участках стояли люди политически зрелые, компетентные, инициативные, обладающие организаторскими способностями и чувством нового, без чего нельзя в наше время успешно руководить современным производством»[462].

«Чистка» кадров должна была решить важную задачу: заинтересовать среднее звено чиновников в повышении эффективности работы ради продвижения по службе. Во время брежневской стабилизации кадров карьерные стимулы ослабли, так как чиновники срослись с креслом. Теперь начинались перемещения. Проявляешь инициативу, борешься за дисциплину – получи карьерное повышение. А поскольку на всех мест не хватает, часть чиновников надо уволить и даже «посадить». Кнут и пряник прямо увязаны. «Юрий Владимирович заявил нам, что не пойдет на Пленум до тех пор, пока в его выступлении не будет говориться об ответственности конкретных руководителей тех министерств, где дела идут особенно плохо, — вспоминает Горбачев. — Поэтому в текст и были вписаны резкие критические пассажи о работе транспорта, о состоянии металлургии и строительства, которые из года в год не обеспечивали нужд народного хозяйства. А в скором времени руководителей этих министерств — Павловского, Казанца и Новикова — вообще отстранили от работы… Вопрос о Новикове был поставлен в связи с тем, что в Волгодонске на недавно выстроенном «Атоммаше» вдруг началась просадка зданий и сооружений, которая показала, что при предварительных расчетах и самом строительстве проявили вопиющую безответственность»[463]. Как показали последующие события, крупнейшие катастрофы были еще впереди, и дело было не столько в министре, сколько в системе. Но конкретные «оргвыводы» во всяком случае убеждали людей в серьезности намерений Андропова. И это было только начало «чистки».

Народ встретил нового Генсека с надеждой на перемены. Дело было не в том, что большинство жителей СССР поддерживали КГБ или идею «закручивания гаек». Просто безвременье позднебрежневского правления надоело людям. Хотелось видеть на вершине власти человека, способного что–то менять. Андропов казался именно таким лидером. Правда, он не знал, что делать. Предыдущая карьера, требовавшая всемерной осторожности, породила у Андропова стратегическую близорукость. Он был тактиком до мозга костей.

Новый Генсек даже сделал сенсационное для того времени признание: «если говорить откровенно, мы еще не изучили в должной степени общество, в котором живем и трудимся… Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, путем проб и ошибок»[464].

Первая после прихода к власти попытка Андропова разобраться в вопросе «где мы?» была предпринята в статье «Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР». Основная идея статьи, которая была замечена всеми, ставила крест на обещаниях скорого пришествия коммунизма, которые лишь дискредитировали официальную доктрину. Говоря о переходе к коммунизму в ходе совершенствования развитого социализма, Андропов заявил: «Наша страна находится в начале этого длительного исторического этапа, который, в свою очередь, будет естественно, знать свои периоды, свои ступени роста»[465]. По утверждению Г. Корниенко в частном порядке Андропов высказывался еще более радикально: «по крайней мере дважды в моем присутствии он говорил примерно так: какой там, к черту, развитой социализм, нам до простого социализма еще пахать и пахать»[466].

В. Печенев, работавший над текстом статьи, вспоминает: «Помню, как вернувшись однажды с Лубянки, В.В. Шарапов, который вместе со мной руководил работой над докладом, сказал мне, что Андропова очень заинтересовала эта мысль о длительности развитого социализма, о его собственных ступенях роста, и он спрашивает: нельзя ли найти где–либо подтверждения сформулированной мной идеи и соответствующую аргументацию?»[467] Коммунистический идеал отодвигался в необозримое будущее. Андропов призывает к большему прагматизму и милой его сердцу осторожности: «Идеологи буржуазии и реформизма по сей день толкуют, что реальность, мол, разошлась с идеалом. Но сознательно или по неведению упускают из виду, что сам Маркс, разрабатывая свое учение, меньше всего руководствовался требованиями некоего отвлеченного идеала, чистенького, приглаженного социализма»[468]. Сложившееся в СССР общество вовсе не обязательно подгонять под идеологические схемы. И форсировать социалистическую трансформацию общества не надо: ”Говоря о превращении «моего» в «наше», нельзя забывать, что это длительный, многоплановый процесс, который не следует упрощать»[469].

Более того. Андропов, который, конечно, сам определял ключевые положения статьи, подписанной его именем, сделал еще один заметный шаг по пути прагматизации идеологии: «Концепция развитого социализма означает, что понадобится определенное время, чтобы подтянуть отставшие тылы и двинуться дальше. Нам надо трезво представлять, где мы находимся…»[470] Идея «подтягивания тылов» вполне соответствовала тактике «завинчивания гаек», которой следовало заниматься, пока эксперименты не покажут, что делать дальше.

Но это был не единственный ресурс. «Возрастает роль представительных органов в осуществлении главнейшей, хозяйственно–организационной функции социалистического государства. Нельзя не отметить и такую найденную самими массами первичную форму хозяйственного управления, какой стала хозрасчетная бригада. Разумеется, нам глубоко чужда такая трактовка самоуправления, которая тянет к анархо–синдикализму, к раздробленности общества на независимые друг от друга, конкурирующие между собой корпорации, к демократии без дисциплины, к пониманию прав без обязанностей»[471].

Андропов понимал, какую опасность системе может нести самостоятельность трудовых коллективов, их рыночное соревнование. Но без определенной автономии производственных ячеек заставить работников проявлять необходимую инициативу было невозможно, и Андропов задумывается над возможностью создания экономической модели, сочетающей всевластие государственной машины в регулировании экономических отношений с некоторой внутренней автономией производственных коллективов.

Но как конкретно будет выглядеть новая экономическая модель, где грань между самоуправлением и управлением, которая позволит пробудить «творческий потенциал» производителя и в то же время не приведет к «анархо–синдикалистскому» своеволию? У Андропова не было ответов на эти вопросы. Ему были нужны советчики.

Команда Андропова

Линия Андропова в кадровом вопросе была осторожной. «Подтянув к руководству Алиева, Воротникова, Чебрикова, Рыжкова, Лигачева, он серьезно укрепил свои позиции. Но одновременно Юрий Владимирович старался избегать обострения отношений и недовольства со стороны Черненко, Тихонова, Гришина, Щербицкого, добиться того, чтобы у всех членов руководства было ощущение сопричастности, соучастия в проводимом политическом курсе»[472], — вспоминает Горбачев. Гришин подтверждает, что его влияние при Андропове не уменьшилось, а даже увеличилось. Он даже вошел в узкую группу Политбюро, принимавшую важнейшие решения[473]. Миф, создавшийся уже при Горбачеве и Ельцине, делает из Гришина мафиози, перед которым меркнет Аль–Капоне. Но Андропов был вполне благосклонен к московскому первому секретарю. Тот вписался в команду и в духе времени пытался зачистить коррупцию в московской торговле. По утверждению сотрудника МГК Ю. Изюмова, попытки подобного рода Гришин предпринимал и ранее, но они блокировались московским предисполкома В. Промысловым, которого прикрывал Брежнев. Поскольку МВД запретило московскому УВД расследовать дела торговцев, поставлявших товары лицам, пользовавшимся протекцией высшей номенклатуры, Гришин еще в 1982 г. попросил заняться этим делом управление госбезопасности (с санкции Андропова)[474]. Это утверждение сотрудников Гришина противоречит версии о том, что сам Гришин доставал товары с «черного крыльца». Авторы подобных слухов забывают, что как член Политбюро Гришин пользовался широчайшими возможностями легального номенклатурного снабжения. Вероятно, инициируя показательные дела в своей епархии, Гришин пытался хорошо зарекомендовать себя в глазах Андропова и не предполагал, как далеко может зайти расследование.

Произошли разоблачения в Главторге Мосгорисполкома. Однако расследования КГБ пошли гораздо дальше, чем хотелось бы Гришину. Под подозрение попал начальник Главторга Н. Трегубов, которого Гришин считал невиновным во взяточничестве[475]. Дело Трегубова компрометировало уже и самого Гришина. Но оно получило развитие уже при Черненко.

Главой КГБ был назначен В. Чебриков. Кандидатом в члены Политбюро стал В. Воротников, занимавший пост посла на Кубе. Быть послом в этом форпосте социализма значило координировать тайную и явную активность СССР в Латинской Америке. Это предполагало теснейшую связь с КГБ.

Но кадровые перестановки нельзя однозначно отождествлять с «чекизацией». Сам Андропов вовсе не стремился расставить на все посты своих «рыцарей плаща и кинжала». Осведомленный аппаратчик В. Печенев вспоминает: ”когда один из наших известных подхалимов, который служит сейчас Горбачеву, предложил на ответственную работу в ЦК работника КГБ, желая угодить Андропову, тот раздраженно ему сказал: «Послушайте, знайте меру! В народе анекдоты уже рассказывают, что при Андропове «ЦК» переименовали в «ЧК КПСС»…»[476] В 1983 г. Комитет партийного контроля возглавил М. Соломенцев, ставший к тому же и членом Политбюро (кандидатствовал с 1971 г.). На ноябрьском 1982 г. Пленуме секретарем ЦК по вопросам промышленности был назначен Н. Рыжков, слывший способным организатором, готовым на проведение преобразований.

В июне 1983 г. секретарем ЦК был назначен также Г. Романов который стал курировать отдел административных органов ЦК (правоохранительные органы и юстиция), оборонный отдел (ВПК, космос, передовые технологии), отдел машиностроения. Романов стал в дальнейшем одним из основных конкурентов Горбачева в качестве продолжателя дела Андропова.

Выдвиженцы Андропова примут активное участие в проведении политики «ускорения» и в горбачевский период. Лишь Перестройка покажет, насколько различны их взгляды.

Укрепление позиций андроповского клана в высших органах власти сопровождалось интенсивной чисткой партийного руководства. Главным орудием Генсека в этом деле стал назначенный в 1983 г. завотделом организационно–партийной работы ЦК КПСС Е. Лигачев. Он энергично принялся за дело, объезжал страну, беседовал с местными партийными руководителями. Результатами этих бесед были «организационные выводы». Сам Лигачев не без удовольствия цитирует строки финского политолога Й. Иивонена, посвященные этому периоду: «Первостепенной задачей Лигачева было осуществление «революции Андропова” среди руководителей областных и краевых партийных организаций. К концу 1983 г. было сменено около 20% первых секретарей обкомов партии, 22% членов Совета Министров, а также значительное число высшего руководства аппарата ЦК (заведующие и заместители заведующих отделами)»[477]. По утверждению В. Гришина, «в 1983–1984 гг. ему удалось расставить первых секретарей обкомов и крайкомов КПСС около 70 процентов своих людей, которые готовы были выполнить любое его указание, обеспечить арифметическое большинство при голосовании на пленумах ЦК по любому вопросу»[478]. Эти кадры позднее поддержат продвижение к власти Горбачева, которого будет поддерживать Лигачев.

В Москве было сменено до 31% партийных руководителей, на Украине — до 34% (в том числе 9 секретарей ЦК), в Казахстане — до 32%[479]. Более 200 человек было арестовано к середине 1983 г. по обвинению в хозяйственных преступлениях в Краснодарском крае, что позволило наконец «свалить» хозяина края С. Медунова, который, по словам Андропова, «создавал трудности для следствия»[480]. 14 июня на пленуме ЦК из этого органа были выведены Медунов и Щелоков.

В то же время чистка, ударившая по хозяйственным кадрам и по региональным кланам, пока не особенно сильно сказывалась на центральном партийном руководстве. Наиболее серьезным шагом здесь была отставка управляющего делами ЦК КПСС Павлова. В беседе с Арбатовым Андропов, «согласившись, что множество работников, занимающих ответственные посты, несостоятельны, ответил, что пока их менять не будет. Ибо не хочет иметь враждебный к себе Центральный комитет… У меня сложилось впечатление, что Андропов просто не знал и не видел людей, которые могли бы заменить тех, кто достался ему по наследству»[481].

В чистках 1983–1985 гг. формировалась команда руководителей, которая затем начнет Перестройку. Уже после ухода в отставку в 90–е гг. видные деятели горбачевской команды Е. Лигачев и Н. Рыжков не хотели, чтобы историки зачисляли их в команду Горбачева. Их команду создал Андропов.

Эта версия верна лишь отчасти. Вскоре после прихода Горбачева к власти команда Андропова раскололась (в частности, из нее выпал Г. Романов). Так что команда Горбачева – это не команда Андропова, а ее производное. Лигачев, Рыжков и большинство высших руководителей КПСС увидели в Горбачеве продолжателя дела Андропова и были правы. Первые годы своего правления Горбачев следовал курсом, основы которого были выработаны именно при Андропове.

Дефицит идей и желание что–то менять в сложившейся ситуации заставили Андропова устраивать «мозговые штурмы» по разным вопросам, «гонять проблему», как он выражался[482].

Решающее участие в совещаниях у Генсека играли хозяева военно–промышленных и внешнеполитического ведомств Устинов, Громыко и Романов. Но особое значение приобретает фигура Горбачева. Молодой, но уже достаточно влиятельный, богатый на идеи член Политбюро становится практически правой рукой Андропова. «После пленума ЦК, избравшего Андропова генсеком, М.С. Горбачев ходил веселый и торжественный, как будто избрали его. – вспоминал его помощник В.Болдин. — А вечером, когда я зашел к нему с документами, не удержался и сказал:

— Ведь мы с Юрием Владимировичем старые друзья, семьями дружим. У нас было много доверительных разговоров, и наши позиции совпадают»[483].

Горбачев сохранял неприязнь к ведомственной бюрократии. Вспоминает А. Черняев, работавший тогда в аппарате ЦК: ”Когда Горбачев стал вести иногда заседания Секретариата, те, кто по очереди из нас, замов, там бывали, возвращались в восторге: наконец–то появился умный и честный человек, озабоченный состоянием страны и готовый что–то делать. Особенно нравилось, как он «вызывал на ковер» министров, разоблачал их некомпетентность, близорукость, а то и обман, который стал обычной и простительной практикой. Но замечали и другое: оргвыводов даже в отношении явных бездельников и паразитов не следовало. Это, наверное, было бы превышением «компетенции», Политбюро не поддержало бы»[484]. Горбачев пытался не столько напугать кадры, сколько связать их с собой: ”Когда речь шла о назначениях, о выдвижениях, то с этой целью людей приглашал к себе Горбачев, именно он объявлял им приятную новость»[485].

Теперь Горбачев тяготился своим аграрным профилем. Его тянуло к более глобальным проблемам. Попытки Горбачева, который теперь иногда вел Секретариат ЦК, вмешиваться в дела «чужих епархий» вызывали сопротивление. Главным оппонентом Горбачева был Тихонов. Премьер ревниво оберегал экономическую сферу от вторжений извне. «Давайте так, — сказал он в те дни Юрию Владимировичу, — ты хорошо знаешь административные органы, идеологию, внешнюю политику. А уж экономику я тебе обеспечу… — вспоминает Горбачев. — Но когда Андропов поручил мне, Рыжкову и Долгих составить перечень неотложных проблем, связанных с совершенствованием управления экономикой, планирования и расширения самостоятельности предприятий, Тихонов забеспокоился не на шутку»[486]. На заседании Политбюро 18 августа произошел конфликт: «Тихонов возмущен, что Секретариат ЦК, в частности Горбачев, уже не первый раз берет на себя хозяйственные вопросы. (Небольшая перепалка. Горбачев: «А что делать, если вы не решаете?» Тихонов: «Не пытайтесь работать по проблемам, в которых вы некомпетентны»)»[487]. Это столкновение было не случайным — промышленники как могли сопротивлялись установлению контроля над ними со стороны чисто партийных структур (и стоявших за ними реформистов, опиравшихся на «местнический» блок), признавая суверенитет только Политбюро. Андропов старался поддерживать равновесие сил в этой сфере. Он сказал Горбачеву:

— Михаил, я тебя прошу, сделай как–то так, чтобы не портить отношения с Тихоновым. Ты же понимаешь, как мне это сейчас важно[488].

Несмотря на подобные проблемы, Горбачев не упускал возможность развернуться в качестве теоретика. Даже рассуждая о сельскохозяйственной политике, он не забывает блеснуть какой–нибудь философской идеей, о роли человеческого фактора, например.

Сам Андропов поощрял упражнения в идеологии своего относительно молодого протеже, стремясь таким образом укрепить его авторитет в партии. Горбачеву было поручено читать доклад к юбилею Ленина. Прошлый такой доклад был ступенькой к власти самого Андропова.

Один из руководителей кремлевских спичрайтеров Г. Смирнов вспоминал, что Горбачев не захотел, чтобы доклад целиком писали за него, как это делалось всегда. «Он сразу же дал мне свои первоначальные заготовки. Самое заметное место в них занимали положения, относящиеся к последним ленинским работам. Докладчик хотел, чтобы прозвучала мысль о том, что Ленин в конце жизни намеревался переосмыслить сложившиеся представления о социализме. Однако эти задумки Михаила Сергеевича были осуществлены не полностью: помнится, что были какие–то рекомендации членов Политбюро сократить эти мотивы»[489]. По тем временам обращение к последним ленинским статьям было довольно смелым решением. Последние письма — результат поиска путей выхода из того состояния, в которое страну вверг «военный коммунизм», они связаны с критикой Сталина. Обращение к ним в начале 80–х гг. – уже намек на позицию.

В последних письмах и статьях Ленин поставил практически все проблемы, которые придется решать архитекторам Перестройки в начальный ее период — индустриальный скачок, дебюрократизация, кооперативное движение, сочетание государственного регулирования с развитием товарно–денежных отношений. По существу, в своих последних статьях Ленин дал наметки конструктивной программы, которой так не хватало андроповской группировке. Однако эта программа была сформулирована Лениным бегло и абстрактно. Он лишь наметил направление теоретического поиска. Недаром Горбачева продолжают мучить те же вопросы, на которые не удалось ответить руководителям нэповской России: «В особенности это касается такого важного вопроса управления, как определение оптимального сочетания централизованного планирования и хозяйственной самостоятельности предприятий, местных органов, их инициативы и предприимчивости с экономической ответственностью перед обществом»[490]. Несмотря на смелый замысел, апрельская речь 1983 г. в целом не удалась Горбачеву. Он не смог преодолеть аграрного «флюса», возникшего из–за желания выпятить роль своего ведомства. Это не способствовало успеху Горбачева–теоретика.

Но подконтрольные Горбачеву службы продолжали проталкивать идеологические новации. Так, министр сельского хозяйства В. Месяц впервые употребил в августе 1983 г. слово «перестройка» в качестве самостоятельного термина: ”Темпы, качество полевых работ ныне лучше прошлогодних. Это во многом — плоды перестройки»[491]. Такие слова выглядели бы банальностью в 1986 г., но сказаны они были за три года до того. Аграрии прощупывали почву для будущей идеологии Горбачева.

А пока роль главного идеолога берет на себя второй по силе человек в партии — Черненко. Находившийся в тени с начала 1983 г., Черненко в июне властно выходит на политическую арену. Первые полгода андроповского правления он с успехом использовал для укрепления своей кадровой базы — изрядно напуганного клана Брежнева. На июньском идеологическом пленуме, который должен был ответить на вопрос Андропова — где же мы все–таки находимся? — Черненко играет центральную роль, что нельзя сказать не только о Горбачеве, но и о самом Генсеке. Напрасными были и надежды Горбачева на то, «что Черненко предложит мне, как минимум, принять участие в окончательной доработке его выступления»[492].

Советники Черненко потрудились на славу. Закрепив основные «теоретические достижения» Андропова, Черненко дал всестороннюю картину официального взгляда на общество, в которой содержалось несколько положений, ставших привычными только в период Перестройки. Оратор поставил перед присутствующими задачу «революционного обновления общества», заявил, что национальный вопрос еще рано снимать с повестки дня, призвал к веротерпимости и произнес настоящий панегирик в защиту гласности: «Гласность, открытое обсуждение успехов и промахов, участие руководителей всех рангов в политико–воспитательной работе, создают тот общественный климат, в котором люди хорошо трудятся»[493].

Несмотря на прочность политических позиций Андропова, июньский Пленум показал, что правление нового Генсека будет недолгим: «он говорил, часто запинаясь, перебирая текст (что было ясно видно) старчески дрожащими руками»[494]. Силы на глазах оставляли грозного владыку, хотя абсолютная власть его была неприкосновенной. Андропов мог даже прервать доклад Черненко, чтобы напомнить «разболтавшимся» партийцам о всевидящем оке КГБ: «Шло все рутинно, как вдруг, в том месте доклада Черненко, где речь шла и контрпропагандистской работе, о «необходимости давать принципиальную, партийную оценку действиям тех лиц, которые сознательно или несознательно, что называется, поют с чужого голоса, распространяя всякого рода сплетни и слухи», — Андропов прервал его. И при гробовом молчании удивленного зала жестко сказал примерно следующее: «Да, кстати. Мне известно, что в этом зале находятся люди, которые позволяют себе в беседах с иностранцами распространять ненужную и вредную для нас информацию. Я не буду сейчас назвать фамилии — товарищи сами знают, кого я имею в виду. И пусть они запомнят — это последнее предупреждение им»…

Черненко невозмутимо выслушал эту реплику и продолжал чтение своего доклада,”[495] — вспоминает В. Печенев. О другом шаге Андропова на этом пленуме рассказывает Горбачев: ”По мере того как Константин Устинович с большим трудом продирался сквозь зимянинскую схоластику, лицо Юрия Владимировича мрачнело. В какой–то момент он подозвал меня и сказал:

— После перерыва садись сюда, будешь председательствовать.

Надо знать, что это означало в те времена, чтобы понять, сколь тяжелым был удар для Черненко. Он сидел после перерыва в стороне, не слушая прений»[496]. Все же докладчик спокойно воспринимал бестактности самодержца. Болезнь Генсека с точность математического закона приближала Черненко к трону.

Правда, после пленума произошел инцидент, который серьезно подорвал здоровье «человека № 2». В отпуске в Крыму Федорчук угостил Черненко ставридой собственного копчения. Вскоре член Политбюро был госпитализирован с диагнозом «вирусная инфекция». Именно после этого случая Черненко превратился в разбитого болезнью старца, каким его и запомнили миллионы людей. Обращая внимание на странность этого происшествия, помощник Черненко В. Прибытков пишет: «Ну и дела! Все члены семьи живы и здоровы. У Анны Дмитриевны ни малейших признаков недомогания. А Константин Устинович в кремлевской реанимации. Просто удивительная ставрида «точечного бомбометания»[497]. Помощник Лигачева М. Легостаев считает, что имело место покушение, организованное КГБ с целью расчистить путь к власти Горбачеву[498]. Однако именно тот факт, что ставрида не вызвала отравления у других людей, которые ее ели, показывает, что подарок Федорчука скорее всего не был причиной болезни. Все это ослабляет версию о покушении. Нет никаких доказательств причастности к этим событиям Горбачева. Черненко мог мешать многим. Но в любом случае работа в высших эшелонах власти плохо сказывается на здоровье.

Андропов, который сам был тяжело болен, воспользовался болезнью главного идеолога для выдвижения новых людей. В ноябре 1983 г. сделать идеологический доклад к годовщине октябрьской революции было поручено уже не Черненко или Горбачеву, а Романову. Доклад оборонного секретаря был выдержан в прагматических тонах, и некоторые его мысли звучали просто еретически: «Вместе с тем после победы Октября он (Ленин — А.Ш.) не уставал подчеркивать, что мы ценим коммунизм только тогда, когда он обоснован экономически»[499]. Можно подумать, что Ленин в каких–то ситуациях высказывался против коммунизма под предлогом его экономической необоснованности. Но после того, как Андропов «отодвинул» коммунизм в неопределенное будущее, такая мысль (тем более с неконкретной ссылкой на Ленина) звучала вполне оправданно. Красной нитью сквозь всю историю СССР в изложении Романова проходит техническая мощь страны, отраслей, «определяющих научно–технический прогресс». Педалирование этой темы в идеологическом докладе выглядело уместней, чем «аграрный флюс» в апрельской речи Горбачева. Романов здесь занимал более выгодные позиции. Но некоторые пассажи его речи, вполне созвучные курсу Андропова, не могли не обеспокоить аппаратную массу: ”упрощение и удешевление аппарата, его укрепление компетентными кадрами, способными с полной отдачей действовать в условиях научно–технической революции, повышение уровня работы всей системы управления по–прежнему остаются актуальными»[500]. Реорганизация управления как условие осуществления научно–технического рывка не было открытием Романова, но в его устах эта формула была высказана предельно ясно.

Однако Горбачев оставался основным генератором идей, так как он сформировал для этого соответствующую структуру, «интеллектуальный штаб», часть участников которого была выдвинута еще Андроповым в 60–е гг. Уже в 1981 г. Горбачев начал собирать ученых и специалистов различных ведомств и советоваться с ними по различным, не только подведомственным ему вопросам[501]. При Андропове Горбачев и Рыжков стали проводить частые совещания в ЦК, на которых обсуждалась модель предстоящей экономической реформы. В команду экономистов, участвовавших в этих обсуждениях входили интеллектуалы-»шестидесятники» — академики А. Аганбегян, А. Арбатов, В. Тихонов, О. Богомолов, Т. Заславская, доктора наук Л. Абалкин, C. Ситарян, Р. Белоусов, Е. Петраков и др. Они примут непосредственное участие в разработке концепции Перестройки.

Один из документов, который был подготовлен в недрах Сибирской академии наук под руководством А. Аганбегяна и Т. Заславской, попал в руки Итальянской коммунистической партии и вызвал на Западе сенсацию. Новосибирский документ приходил к выводу, что советское общество «представляет отныне устаревшую систему производственных отношений и управления народным хозяйством, порождающую постоянный спад производства, постепенную утрату заинтересованности трудящихся в результатах своего труда, неспособность обеспечить полное и адекватное использование трудового и умственного потенциала общества…

Процесс модернизации социалистических производственных отношений сложнее, чем это представлялось, так как существующую систему должны изменять социальные группы, занимающие довольно прочные позиции в системе и, следовательно, связанные с ней сильными интересами…» Необходимо «мобилизовать заинтересованные в изменениях группы и одновременно нейтрализовать группы, потенциально выступающие против реформ»[502].

При Андропове произошло возвращение на родину из «дипломатической ссылки» будущего «архитектора Перестройки» А. Яковлева, который вскоре стал координатором «мозгового треста» Горбачева. С подачи Горбачева в мае 1983 г. Яковлев был назначен директором Института мировой экономики и международных отношений. Андропов санкционировал это назначение, хотя осторожно относился к Яковлеву и отвечал на заверения Горбачева в интеллектуальных способностях посла: ”Это верно, голова у него есть, и даже не одна»[503]. Возвращение в Москву не изменило Яковлева. По наблюдению А. Черняева он был «настроен по–прежнему зло, саркастически»[504]. Но такой человек и был нужен Горбачеву.

Созданный Горбачевым и Рыжковым «мозговой трест» был призван нащупать основные направления экономических преобразований. «Считаю, — утверждал несколько лет спустя Н. Рыжков, — что истоки перестройки относятся к началу 1983 г., к тому времени, когда Андропов поручил нам — группе ответственных работников ЦК КПСС, в том числе мне и Горбачеву, подготовку принципиальных положений по экономической реформе»[505]. Что подготовили, то потом и провели. Здесь и кроется ответ на вопрос: какие бы экономические реформы провел Андропов, проживи он дольше? Да те же, что и Горбачев в 1985–1986 гг. – до первого кризиса Перестройки.

Микро–реформы

Андропов вошел в исторический пантеон как потенциальный реформатор. Но его биографы бегло останавливаются на его реформаторской деятельности 1982–1983 гг., а то и вовсе проходят мимо нее. Мол, не успел. Если бы судьба отмерила больше… Между тем реформаторские эксперименты Андропова показательны.

Андроповцам казалось, что они уже научились, выражаясь словами новосибирских академиков, «нейтрализовывать группы», выступающие против их политики (вряд ли они осознавали себя представителями социального слоя, в целом противостоящего серьезным преобразованиям). Но вот с «мобилизацией заинтересованных в изменениях групп» дело обстояло сложнее. Приходилось учитывать опасность того, что джинн социальных интересов, выпущенный из бутылки, уже не будет контролироваться властями (не случайно упоминание Андроповым анархо–синдикалистской угрозы, которая, как казалось в 70–е гг., потеряла актуальность еще в 1921 г.). И все же в осторожной форме Андропов следует и этому совету социологов. Уже в своей статье о Марксе он позволяет себе положительно отозваться о самоуправлении — механизме преодоления отчуждения труженика от средств производства, который прежде критиковался как мелкобуржуазный. Большие надежды возлагались на активизацию производственных совещаний — своего рода «кружков качества» по японскому образцу, призванных находить новые технологические возможности и внедрять их в производство[506]. Но для этого тружеников нужно было как–то заинтересовать в технологических инновациях.

Уровень предприятия Андропов считал пока оптимальным для экспериментов и реформ, о чем говорил на Политбюро[507]. В этом осторожном подходе была одна уязвимая сторона — законы микроэкономики и макроэкономики различны, и то, что хорошо показало себя на уровне предприятия, может привести к печальным последствиям в масштабе всего общества.

17 июня 1983 г. был принят Закон о трудовых коллективах. Им позволялось теперь участвовать в обсуждении планов, коллективных договоров, определении принципов расходования фондов оплаты труда. Голос трудовых коллективов в большинстве случаев определялся как совещательный. Предполагалось, что в ходе обсуждений может проявляться инициатива людей, новые идеи. Однако конкретный механизм мотивации и осуществления даже совещательных прав коллективов не был прописан. Закон гласил: «Полномочия трудовых коллективов осуществляются непосредственно общими собраниями (конференциями) трудовых коллективов, предприятий, учреждений, организаций»[508]. Понятно, что в условиях абсолютного господства администрации на предприятии конференция полностью находится в руках директора. Тем более, что в перерывах между собраниями и конференциями полномочия коллектива поручалось реализовывать администрации, парткому, профкому и комсомольской организации. Таким образом, закон о трудовых коллективах предоставлял дополнительные полномочия уже существующим на предприятии органам управления, не создавая никакого самоуправления. Интересно, что Горбачев при обсуждении проекта закона на Политбюро осторожно высказался против него из–за очевидной мертворожденности этого акта[509]. В дальнейшем реформаторы продолжали проявлять осторожность к изменению производственной микроструктуры, рекомендуя действовать «без лишней поспешности»[510]. Но само направление реформы – расширение прав директоров за счет министерств – получит продолжение в период Перестройки.

Принятое 14 июля 1983 г. постановление правительства «О дополнительных мерах по расширению прав производственных объединений (предприятий) промышленности в планировании и хозяйственной деятельности и по усилению их ответственности за результаты работы» также несколько расширяло права руководителей предприятий в расходовании фондов (прежде всего — фонда развития производства и фонда развития науки и техники) и усиливало зависимость зарплаты от реализации продукции.

Эти меры решили сначала опробовать в широкомасштабном эксперименте. С 1 января 1984 г. на новые условия работы перевели министерства тяжелого и транспортного машиностроения и электротехнической промышленности, а также республиканские министерства пищевой (Украина), легкой (Белоруссия) и местной (Литва) промышленности (всего около 700 предприятий, а затем 1850 предприятий). Здесь вводился более широкий хозрасчет, некоторая самостоятельность предприятий и объединений в формировании планов, ограниченное число контрольных показателей и (экспериментировать — так экспериментировать!) сюда в приоритетном порядке направлялись ресурсы. Поступление средств, которые направлялись в фонды предприятий, ставилось в зависимость от выполнения ими контрольных нормативов. Устанавливалась дополнительная ответственность предприятий за выполнение договорных обязательств, но зато администрация получала широкую автономию внутри предприятия[511].

1 февраля 1983 г. была проведена скромная «подстройка» цен под рынок — были повышены цены на продукты, находившие спрос, и снижены — на те, что пылились на полках. В апреле 1983 г. прошло совещание в ЦК, на котором обсуждались возможности поддержки подсобных участков и личных приусадебных и подсобных хозяйств. В условиях монопольной экономики эти подвижки были весьма скромными, но само направление государственной мысли достаточно симптоматично. О направлении дальнейших преобразованиях, задуманных Андроповым, сообщает Н. Рыжков: ”Его интересовали проблемы хозяйственного расчета и самостоятельности предприятий, концессий и кооперативов, совместных предприятий и акционерных обществ. Помню, он поручил нам подобрать все, что у нас написано о концессиях и совместных предприятиях»[512]. Таким образом, речь шла о возвращении к политике НЭПа 20–х гг., включая допуск иностранного капитала к разработке ресурсов страны. «Нэпманские» мотивы звучали и в словах Горбачева. Руководитель Отдела науки и учебных заведений ЦК В. Медведев пишет: «Я вспоминаю, что именно тогда обговаривались идеи применения принципа продналога между центром и регионами по продовольственным вопросам, о необходимости большей свободы хозяйствам…»[513] Путем осторожного «освобождения инициативы», использования иностранных капиталов и технологий Андропов и его команда надеялись решить проблему нехватки ресурсов и технического отставания, с которой столкнулась отечественная экономика. Впрочем 28 июля, через две недели после постановления «по расширению прав» было принято постановление «Об усилении работы по укреплению социалистической дисциплины труда», в котором говорилось: ”Неспособность руководителя обеспечить надлежащую дисциплину труда на полученном участке работы должна расцениваться как несоответствие занимаемой должности»[514]. Одновременно постановление запрещало проведение в рабочее время «различных собраний»[515], которые, таким образом, переносились на свободное время работника. 18 августа «пакет» решений дополнился постановлением «О мерах по ускорению научно–технического прогресса», которое предписывало снимать с производства изделия, которые не пройдут аттестацию по высшей либо первой категории качества[516].

Также, как и Горбачев в первые годы своего правления, Андропов надеялся на силу разнообразных «контрольных показателей», которые должны были держать в ежовых рукавицах экономическую стихию. Воля государства довлела над волей потребителя, но усиливавшиеся директора быстро находили способы обходить «цифры».

Чистилище

В деле репрессивной политики Андропов был решительнее, чем в экономическом реформаторстве. Пока пекли пряник, в дело пошел кнут.

Если при Брежневе советские ценности равноправия сдерживали аппетиты элиты, заставляли ее скрывать свои привилегии, то Андропов был намерен превратить эти ценности в карающий меч. Правда, отменять номенклатурные привилегии он при этом не собирался.

В декабре 1982 г. был смещен и позднее отдан под следствие министр внутренних дел Щелоков. На его место Андропов поставил ретивого, но не вполне «своего» председателя КГБ Федорчука, который приступил к чистке ненавистных органов МВД. На место бывалых, хотя и не безгрешных работников милиции приходят «проверенные кадры» КГБ. Такое «укрепление» милиции изрядно дезорганизовало ее деятельность, прежде всего потому, что КГБ отправляло на работу в милицию тех работников, которых было не жалко. Да и в целом квалификация сотрудников госбезопасности не годилась для милиции. Специалисты по борьбе с разведкой и инакомыслием оказывались беспомощными перед лицом бандитизма.

Однако Андропов ориентировал милицию на выполнение новых для нее функций, где особой квалификации не требовалось. Выступая на встрече с секретарями ЦК, Генеральный секретарь говорил о том, что «ослабла дисциплина труда. По Москве, например, в рабочее время бродят тысячи бездельников, как правило управленцев, сотрудников НИИ и т.д.»[517] Началась кампания борьбы за трудовую дисциплину. Пик этой операции «Трал», ставшей визитной карточкой андроповского правления, пришелся на декабрь 1982 г. Милиция устраивала облавы на людей, оказавшихся в рабочее время на улице, в магазине или парикмахерской. Если не находилось уважительных причин их отсутствия на рабочем месте, «праздношатающимся» грозили административные взыскания. Государство стало воистину полицейским, что, однако, не мешало действовать преступникам, на которых у милиции осталось меньше времени.

Но это была только часть кампании по «наведению порядка», ядром которой стала «борьба с коррупцией».

Центральная партийная номенклатура во главе с Андроповым не могла смириться с тем, что средства, предназначенные для общегосударственных задач, уходят в карманы подчиненных. Обозначившееся в период брежневского правления стремление части номенклатуры перекачать власть в собственность противоречило интересам правящей олигархии, распоряжавшейся народным хозяйством в целом.

Коррупция действительно представляла собой серьезную проблему для СССР, но методы борьбы с ней в первой половине 80–х гг. не позволяли эту проблему решить. Речь не шла о преодолении социальных причин коррупции, прежде всего — монополизма бюрократии, широких полномочий чиновника при принятии решений. Политика «борьбы с нарушениями социалистической законности» была призвана нанести выборочные удары по отдельным звеньям системы коррупции (иногда второстепенным) с тем, чтобы умерить аппетиты остальной части аппарата.

В центральных ведомствах было решено арестовать по несколько чиновников – дабы остальные трепетали. При этом жертвы выбирались достаточно произвольно, и не всегда из числа тех людей, которые действительно играли значительную роль в коррупционной сети.

«В 70–х и начале 80–х годов было произведено большое количество арестов, возникло множество судебных дел, очевидной особенностью которых было общее снижение уровня требований к соблюдению начал объективности, законности и одновременно — заметное усиление репрессивных тенденций в оценке действий обвиняемых по этой категории дел,” — считает адвокат И. Кисенишский[518].

Наиболее громкое дело в Москве было связано с разоблачением злоупотреблений в торговле – были арестованы директор «Елисеевского» магазина (гастронома № 1) в Москве Ю. Соколов и его сотрудники. По утверждению замминистра внешней торговли В. Сушкова, расследование его дела велось с нарушениями норм законности. Это подтверждается и процессом частичного пересмотра дела Соколова, прошедшим уже в 90–е гг.[519] В ноябре 1983 г. Соколова, которому обещали мягкий приговор в случае сотрудничества со следствием, расстреляли. Директор гастронома № 2 застрелился сам. По делу Главторга проходили сотни сотрудников. Начались аресты в Ростовской области, в Одессе, Краснодарском крае и других регионах.

В августе 1983 г. министр внутренних дел В. Федорчук сообщал о разоблачении злоупотреблений на транспорте: «в итоге умелых действий оперативных работников МВД СССР разоблачена группа взяточников во главе с начальником ревизионного отдела Министерства путей сообщения Путинцевым и его заместителем Берченко, которые вместе с сообщниками привлечены к уголовной ответственности… Велики приписки на транспорте. На иных из проверяемых объектов они достигают 40 процентов. В подмосковном Ногинске, например, за счет систематических приписок списано за три года с подотчета одного из водителей 36 тысяч литров бензина и ему незаконно выписано 11 тысяч рублей, а служащие автопредприятия получили 80 тысяч «премиальных». В прошлом году госавтоинспекция выявила значительное количество грузовиков с неработающими спидометрами.

Немало расхищается железнодорожных грузов, причем зачастую самим работниками транспорта. На станции Курск группа машинистов и их помощников совершила несколько краж на общую сумму более чем 93 тысячи рублей, а бывший начальник грузового двора станции Самтредиа (Грузинская ССР) похитил 1300 мешков сахара»[520].

Массовые репрессии прокатились по сфере обслуживания, где врачам, электрикам, продавцам и т.п., давно стало принято «доплачивать за качество» подарками от «благодарного клиента».

Андроповские репрессии, оставшиеся в мифе как народная борьба против проворовавшихся чиновников, на деле своим острием обернулись против водителей, железнодорожников и прочих «стрелочников», покушавшихся на монополию партийно–государственного руководства распоряжаться «общенародной» собственностью. При этом усиление контроля за распоряжением государственной собственностью только укрепляло коррупционный механизм в целом. Дело в том, что коррупция в СССР опиралась на разветвленную систему приписок, ставшую своего рода реакцией общества (в том числе и руководящей элиты) на оторванные от жизни экономические планы. Вводя новые контрольные показатели, Андропов усиливал социальную почву коррупции.

Приверженный политике локальных экспериментов, Андропов и для «искоренения коррупции» решил выбрать образцово–показательный полигон. Им стал Узбекистан. По мнению следователя по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР К. Майданюка, возглавлявшего расследование «хлопкового дела» (приписок в хлопковой отрасли Узбекской ССР), «Узбекистан пал жертвой планового экстремизма, преступного по сути, ибо физически не мог дать столько хлопка, и это была народная трагедия: пирамида приписок начиналась с поля, с бригады, потом — хозяйство, район и т.д. (участвовали все — получали по разному)…»[521]

В Средней Азии (и не только в Узбекистане) коррупция была к тому же вплетена в систему традиционных отношений, что придавало всей конструкции не только всеобъемлющий, но и почти легальный характер. Без взятки многие чиновники и хозяйственники просто не могли работать, взятка считалась нормальной доплатой, молчаливо санкционированной сверху. Соответственно, легко было «выйти на след» преступления, которое не очень–то и скрывали.

Андроповский удар пришелся по базису и среднему звену пирамиды коррупции. Волна арестов захватила массу рядовых взяткодателей и взяточников. Следователь Т. Гдлян вспоминает: «в организованные руководством Узбекистана и Центра преступления было втянуто огромное количество трудящихся. Из них тысячи и тысячи уже осуждены к различным мерам наказания. В их числе бригадиры, агрономы, председатели колхозов, директора совхозов и другие специалисты низшего звена управления, чьим трудом и знаниями выращивался хлопок. Справедливо ли это? Из многих взятки вымогались фактически насилием… Вместо того, чтобы разобраться в первопричинах этих преступлений с феодальным душком, отличить матерых организаторов от бессловесных рядовых исполнителей и дифференцировано подойти к судьбе каждого человека, ставшего винтиком коррупционного механизма, формально–бюрократическая машина правоохранительных органов без особого разбора, с хрустом прошлась по их судьбам»[522].

Борьба с коррупцией в Средней Азии позволяла «убить двух зайцев». С одной стороны — ослабить и припугнуть консерваторов и коррупционеров в СССР в целом, а с другой стороны — проводить образцово–показательные чистки вдали от центра, удовлетворяя справедливый гнев населения и не очень нервируя центральную партийную бюрократию.

В апреле 1983 г. арестом начальника ОБХСС УВД Бухарского облисполкома А. Музаффарова началась операция по искоренению коррупции в Узбекистане. При подготовке операции КГБ Узбекистана учитывало клановые противоречия первого секретаря ЦК КП Узбекистана Ш. Рашидова и Бухарского первого секретаря А. Каримова[523]. У Музаффарова было изъято 1 131 183 рубля[524], монеты и золотые изделия. Нажить такой капитал, откладывая деньги из зарплаты, офицер милиции не мог. Музаффаров счел за лучшее давать показания. Вскоре было арестовано еще 7 милицейских и хозяйственных руководителей областного уровня, хотя здесь улик было обнаружено меньше, чем в случае с Музаффаровым. Одновременно были проведены операции КГБ в Ташкенте. К делу подключилась союзная прокуратура. В сентябре 1983 г. группу прокуратуры СССР, расследующую дело о коррупции в Бухарской области, возглавил старший следователь по особо важным делам Т. Гдлян.

Гдлян подключился к уже во всю «раскручиваемому» делу. Но за то он придал ему более широкий размах, соответствующий масштабам политики Андропова.

Группу Гдляна интересовали «верхи» коррупционного механизма. Постепенно следственное кольцо стало сжиматься и вокруг руководителей областного уровня. В декабре 1983 г. был освобожден от должности руководитель Бухарской области А. Каримов, ушел на пенсию министр внутренних дел Узбекистана Эргашев, фамилия которого стала фигурировать в материалах следствия.

Перед группой Гдляна стояла трудная задача. По словам начальника управления по борьбе с организованной преступностью МВД СССР В. Гурова, «каждому юристу известно, что доказать взятку «постфактум» практически невозможно. Нужно либо «выбивать» чистосердечное признание, либо находить еще какие–то доказательства. Мне запомнились слова одного профессионального работника БХСС МВД СССР М. Аверкова (Аверков сейчас возглавляет одно из управлений МВД РФ), который сказал: ”Я с Гдляном работать отказался, и не потому, что побоялся чего–то, а просто не привык издеваться над людьми»[525].

Если верить материалам проверки Прокуратуры СССР 1989–1990 гг., Гдлян и Иванов пошли по пути, который, как казалось, мог бы существенно «ускорить» их работу, повысить «производительность труда». Для этого на вооружение была взята «царица доказательств», выражаясь словами Вышинского — признание обвиняемого. По утверждению проверяющих, Гдлян начинал не с обысков, а с арестов подозреваемых, а затем добивался признания с помощью различных методов, среди которых специалисты комиссии, проверявшей деятельность группы, называют избиения, угрозы преследования родных (многие из них также арестовывались), обман, издевательства рецидивистов и т.д.[526] Следователи добивались от обвиняемого показаний на него самого и «лиц наверху», постепенно выстраивая нужную руководителям из ЦК КПСС «пирамиду», в которую включались всё более высокопоставленные руководители республики. Группе под руководством Гдляна была доверена миссия нанесения сокрушительного удара по узбекскому чиновничьему клану.

Первый успех был особенно важен для Гдляна, поскольку это позволяло ему получить в дальнейшем чрезвычайные полномочия. После «выхода» на Бухарский обком в Москве решили, что Гдлян — как раз тот человек, который сможет «разворошить муравейник» узбекской номенклатуры. Генеральный прокурор СССР А. Рекунков замкнул работу группы на себя, наделив Гдляна дополнительными полномочиями.

«Правоохранительные» органы не владели действительно правовой методикой борьбы с коррупцией, когда доказательства в большинстве своем собираются до ареста подозреваемого. И потому им приходилось «создавать» доказательства, опираясь прежде всего на рабочую гипотезу: в условиях тотального характера коррупции практически любой руководитель нарушает закон. К. Майданюк утверждает: «Следователь может фамилии не знать, но заранее предполагает, какая должность откуда и что «черпает». А раз так, то и доказательства найдутся. Возникает презумпция виновности, человека арестовывают, а уж потом… Отсюда — произвол, беззакония, ошибки»[527].

Расследование в Бухарской области привело следователей к выводу о том, что в системе коррупции участвует почти все общество. Все виновны, но посадить следует тысячи, а не миллионы. Таким образом преследования приобретали произвольный характер. Следователей интересовали только люди, которые могли вывести их на ЦК КПУ, который они сочли «штабом мафии». В этом выводе была своя логика, естественная для человека, воспитанного в СССР: за все в республике должен отвечать ЦК Компартии. ЦК — организатор всех социальных явлений. Если социальное явление признано законом преступным, значит преступен ЦК КПУ. Теперь оставалось только найти доказательства. Для этого нужно было «пройти» цепочку от уже арестованных людей до руководства Узбекистана.

Усиливалось давление на Узбекскую парторганизацию и по партийной линии. По инициативе завсектора среднеазиатских республик Г. Смирнова и с одобрения Андропова Лигачев провел жесткую беседу с первым секретарем ЦК КПУ Ш. Рашидовым[528]. Через два месяца, 31 октября 1983 г., хозяин Узбекистана скоропостижно скончался, что породило легенду, будто он был убит при аресте, как Амин в Кабуле.

Маховик раскручивался все быстрее после смерти Андропова. Если в 1980 г. было выявлено 6024 взяток, а в «андроповском» 1983 г. — 8568, то в 1985 — уже 10561. Близкая картина наблюдается и по более распространенному преступлению «хищение». Если в 1980 г. было зафиксировано 67410 преступлений, охарактеризованных как «хищение государственного или общественного имущества, совершенное путем присвоения, растраты либо злоупотребления служебным положением», то в 1983 г. таких преступлений было выявлено уже 79594, в 1984 г. — 85087. При этом коэффициент преступности в большинстве республик, включая Узбекистан, где деятельность правоохранительных органов приобрела наибольшую известность, укладывался в показатель 20–26 разоблаченных преступлений на 100 тыс. жителей. Больше этого были показатели в России (38,2) и Белоруссии (31,7), а безусловным рекордсменом был Казахстан (57,7)[529]. Таким образом реальная статистика преступности не соответствовала географии публичных разоблачений. Понятно, что среди тысяч арестованных высокопоставленные чиновники составляли считанные единицы, а остальные были простыми советскими людьми. Ведь взяткой могли счесть и коробку конфет, и доплату за работу электрика или зубного врача в пять рублей.

???

??? Герулайтис ???

Вопреки распространенному мифу о «возвращении к застою» после смерти Андропова, при Черненко кампания по борьбе с коррупцией продолжала нарастать. Черненко «дал добро» на арест бывшего первого секретаря Бухарского обкома КПСС А. Каримова. По словам следователей Т. Гдляна и Н. Иванова «это был очень важный прецедент — за несколько десятилетий первый случай привлечения к уголовной ответственности партийного руководителя столь высокого ранга»34. Слова «за несколько десятилетий» можно читать: «впервые с 1953 г.»

К концу следствия по делу Каримова в июле 1986 г. у него (и его родственников) было изъято более 6 миллионов рублей (основная часть — в золотых монетах)40. Эта сумма была для подавляющего большинства жителей СССР совершенно запредельной, не укладывающейся в сознание. По данным Майданюка руководителям Министерства хлопкоочистительной промышленности Узбекской ССР и их сообщникам, севшим на скамью подсудимых в августе 1986 г., удалось украсть из казны свыше 2 миллиардов рублей. В 1979–1983 гг. приписки составили свыше 4 миллионов тонн хлопка[530]. После работы следственных групп в Бухарской области 11 первых секретарей райкомов были исключены из партии и в большинстве своем отправлены на скамью подсудимых, 5 чиновников разного уровня, в том числе первый секретарь обкома — приговорены с расстрелу[531]. Каримову смертную казнь все же заменили заключением, и он до сих пор сидит в комфортабельной тюрьме. По утверждению Т. Гдляна «За четыре года, с июня 1984 по сентябрь 1988, в многострадальном Узбекистане смещены 58 тысяч ответственных работников»[532].

Одновременно с чисткой Андропов усиливал нажим и на всю толщу бюрократии. Чтобы сохранить место, чиновник должен был «крутиться». 7 апреля было принято постановление ЦК, затруднявшее корректировку плана и лоббирование ведомств в плановых органах[533]. В июле 1983 г., когда в ряде отраслей произошел очередной экономический «сбой» — отставание от плановых показателей (как считали многие хозяйственники — нереальных), Андропов устроил «разнос» на Политбюро: «Почему же сейчас сбои? Нужно прекратить демобилизующие разговоры о невыполнимости плана второго полугодия и года… Требуется конкретная работа. Какая? Это дело Совмина, Госплана, Госснаба, министров… Не дело Политбюро заниматься частностями, водить вас за руку»[534]. Как хотите, так и выкручивайтесь. Политическое руководство не знало, как конкретно добиться выполнения поставленных им планов. Об этом голова должна болеть у хозяйственников, если они хотят сохранить место. Универсальным решением подобных проблем Андропов считал подтягивание дисциплины: ”Дела идут неважно, а руководители министерств, отраслей в отпусках, лето — самая лучшая пора! Отозвать немедленно тех, у кого плохо идут дела. Повышение дисциплины, ответственности, это, прошу учесть, не кампания, это постоянные факторы. Предупреждаю всех! Кто сорвет планы — будет объясняться в ЦК. Посмотрим, надо ли держать такого министра»[535]. Показатели после этого поползли вверх. Какую роль в этом сыграли приписки — сказать сегодня трудно.

Андроповский нажим на бюрократию показал чиновникам, что их положение неустойчиво, что в любой момент они могут быть выброшены из правящей элиты. Это усилило готовность бюрократии к системным переменам и расширило социальную базу реформистской группировки.

Завещание Андропова

Страна продолжала двигаться курсом Андропова, хотя его пальцы на руле страны начали разжиматься. Но это был массивный руль. В августе 1983 г. увидело свет постановление ЦК и Совета министров «о мерах по ускорению научно–технического прогресса в народном хозяйстве», предопределившее политику ускорения 1985–1986 гг. В 1985–1986 гг. планировалось произвести массированную модернизацию производства. Более того, было «признано необходимым осуществить в 1985–1987 гг. перевод объединений, предприятий и организаций сельского хозяйства, строительства, транспорта, связи, геологии и материально–технического снабжения на хозрасчетную систему организации работ по созданию, освоению и внедрению новой техники»[536]. Кремлевские мечтатели всерьез собирались «исходить из того, что в ближайшие годы промышленностью должен быть обеспечен выпуск продукции, отвечающий по своим показателям лучшим мировым образцам…»[537]

Пиком государственной мысли Андропова стал его доклад к декабрьскому 1983 г. пленуму ЦК. Ко времени пленума кресло Андропова пустовало. После 1 сентября Генсек уже не вел Политбюро. Он отправился в отпуск, где простудился. Хрупкое здоровье Андропова не выдержало этого удара — болезнь стала смертельной. Дальнейшее руководство Андропов уже будет осуществлять из больницы. Черненко, недавно вернувшийся оттуда же, уверенно брал в руки рычаги управления — ведение Политбюро.

По влиятельности с начала 1984 г. никто из членов Политбюро уже не мог соперничать с Черненко. Горбачев в этот период реально мог претендовать лишь на роль человека № 2 в Политбюро. Только желанием поддержать Горбачева в достижении этого положения можно объяснить так называемое «завещание Андропова”, возможно предложенное Андроповым руководителям партии в декабре 1983 г.

По воспоминаниям советника Андропова А. Вольского, закончив работу над материалами Пленума, Андропов сделал к ним приписку: «По понятным вам причинам в ближайшее время я не смогу вести заседания Политбюро и Секретариата ЦК КПСС. Поэтому я прошу рассмотреть вопрос о поручении вести заседания Политбюро и Секретариата ЦК М.С. Горбачеву»[538]. Эта приписка по Вольскому означала ни много ни мало, как завещание.

Комментируя утверждения Вольского, бывший советник Черненко пишет: «мы, советские люди, естественно, остались в плену полумонархических представлений о том, что власть в государстве передается то ли по наследству, то ли по завещаниям наших правителей…

Я сомневаюсь… в том, что А. Вольский будто бы не знает, что сама по себе эта запись в тот период не могла сыграть сколько–нибудь решающей роли в назначении после смерти Андропова на должность Генсека М.С. Горбачева…»[539] Пытаясь теснее связать Андропова и Горбачева с помощью нехитрого сюжета с «завещанием», Вольский стремится заставить нас забыть о том, что монархия в СССР была все же не наследственной, а электоральной. В «конклаве кардиналов» Политбюро позиции Черненко после усиления болезни Андропова были непоколебимы. Приписывать подобные «завещательные» абзацы к такому документу, как доклад на Пленуме, было вообще бессмысленно — это совершенно разные жанры. Возможно, имела место записка в Политбюро, которая должна была укрепить авторитет Горбачева, но не более. Эту же цель могло преследовать пожелание Андропова о том, чтобы секретарь по сельскому хозяйству выступил с вступительной речью на пленуме[540]. Все это должно было помочь Горбачеву в борьбе за второе место в партии.

В сентябре 1983 г. Горбачев уже оставался «на хозяйстве», но это было возможно лишь благодаря болезни Черненко, которому позднее «полегчало». Андропов рассматривал возможность отстранения Черненко от власти под предлогом болезни, но для этого, как и для дальнейшего укрепления позиций Горбачева, у Андропова не было времени. Поэтому реально он мог противопоставить Черненко только Устинова, которому в последние месяцы жизни и стал передоверять решение политических вопросов, относящихся к компетенции Генсека. Вопрос о том, кого Андропов мог бы реально сделать своим преемником, важен потому, что в конце 1983 г. Генеральный стал обсуждать вопрос о своем уходе с поста по болезни[541]. В этом случае его голос имел бы значение при определении кандидатуры преемника. Но, учитывая слабое здоровье Устинова, эта альтернатива вряд ли имела бы долгосрочные последствия. Следующим на очереди был Черненко.

Доклад Андропова на декабрьском Пленуме, который был зачитан от его имени, представлял собой действительно политическое завещание умирающего владыки. В докладе сквозит тревожное ощущение. План 1984 г. «сбалансирован с определенным напряжением». Малейший сбой может разрушить всю инфраструктуру готовящейся модернизации. Отсюда ужесточение наказаний за нарушение плановых поставок, критика нерасторопности и пассивности плановых органов, обещания дать небольшой простор инициативе на местах и надежды, что результаты экономических экспериментов «послужат основой для подготовки соответствующих предложений в целом по народному хозяйству»[542].

Программа реформ по Андропову должна была предусматривать: «Совершенствование организационной структуры управления на всех уровнях и во всех звеньях народного хозяйства, включая четкое определение функций, прав и ответственности органов управления и предприятий, органическое сочетание интересов государства и трудовых коллективов; улучшение системы планирования… повышение действенности… хозяйственного механизма, включая ценообразование, кредитно–финансовую систему, методы оценки результатов хозяйственной деятельности и т.д.»[543] Это – набор благих пожеланий, который лежал в основе плана Перестройки на ее начальном этапе. Но они выражены еще в предельно размытой форме.

Андропов (как и Горбачев до 1987 г.) возлагал основные надежды на дисциплинарные способы «повышения эффективности общественного производства» — многосменная работа и партийный нажим на трудовые коллективы с целью «добиться сверхпланового повышения производительности труда, скажем, на 1% и снизить себестоимость продукции дополнительно на 0,5%”[544]. Андропов как бы упрашивал экономику: «напрягись еще капельку».

После декабрьского Пленума Андропов уже никак не проявлял себя. Но политика его продолжалась. Ее продолжал и Черненко, не имевший альтернативной программы выхода из кризиса, и команда Андропова, значительно усилившаяся на декабрьском пленуме (Воротников, Соломенцев и Чебриков избраны в Политбюро, Лигачев — секретарем ЦК).

Р. Медведев считает, что Андропов «был более осторожным и умным политиком, чем Горбачев»[545]. Осторожным – безусловно. Вся жизнь Андропова делала из него тактика, боявшегося крупных политических шагов и преобразований. Что касается ума, то свои «продуманные» реформы Андропов так и не успел явить миру. Он оставил после себя миф о том, что, как уверен генерал КГБ Р. Красильников, Андропов «методично и последовательно вел дело к серьезным преобразованиям в нашем государстве и обществе, которые должны были вывести СССР из застойного периода и обеспечить ему достойное место в мире»[546]. Разумеется, генерал не пояснил, что такого Андропов делал последовательно, кроме экспериментов, выборочных арестов начальников и массовых посадок «стрелочников». И что за план преобразований предложил Андропов, кроме тех мер, которые в 1985–1988 гг. осуществлял Горбачев со всеми вытекающими последствиями. Более цинично выразился другой руководитель Комитета: «…мы пришли бы к тому же, но спокойнее и заплатив меньшую цену за счет народа»[547]. Они хотели «того же», что имеют сейчас — олигархический капитализм, соединение власти и собственности, крыши и бизнеса. Но только поспокойнее, без народных волнений. И вообще как–то «не за счет народа». Чтобы и овцы целы, и волки сыты.

В своей внутренней политике Андропов показал крайнюю нерешительность перед лицом сложных проблем, от которых он предпочел отгородиться с помощью выборочных, но жестоких репрессий. Если бы Андропов был более решителен или, прожив дольше, столкнулся бы с необходимостью все–таки что–то менять в системе, он действовал бы в тех же направлениях, что и Горбачев (возможные варианты андроповского курса мы рассмотрим, когда речь пойдет о конкурентах Горбачева в борьбе за власть). Во всяком случае «ускорение» Горбачева полностью продиктовано идеями андроповского периода и осуществлялось его командой. Когда андроповское ускорение в исполнении команды Горбачева зашло в полный тупик, началась Перестройка. В этом отношении Андропов – дед Перестройки в той степени, в какой Горбачев – ее отец.

Глава V

Выбор пути

Лежи и смотри,

Как ядерный принц

Несет свою плеть на трон

Александр Башлачев

Раздел власти

На трибуну взобрался седой, как лунь, старец, глянул в экран несчастными глазами и принялся, жадно хватая ртом воздух, читать доклад. Я напряг сознание, чтобы уловить в этом сплетении словесных штампов какую–либо свежую мысль. Некоторое время мои усилия были тщетны. Наконец, как бывает, если ждешь чего–то, всматриваясь вдаль, и начинает казаться… мне тоже показалось: «Каждым крупным своим достижением наша экономика в той или иной мере обязана творческим починам трудовых коллективов…» Действительно, если дать полную самостоятельность этим коллективам, их творческая инициатива будет реализовываться беспрепятственно. Важно только, чтобы трудовые коллективы согласовывали через советы свои планы. Надо будет подумать, как это конкретно можно было бы организовать… Так Константин Устинович Черненко невольно внес вклад в развитие неформальной социалистической мысли.

9 февраля 1984 г. умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов. 13 февраля на состоявшемся в Москве внеочередном пленуме ЦК КПСС Генеральным секретарем ЦК КПСС был избран К.У. Черненко.

А.Черняев, присутствовавший на февральском пленуме ЦК, вспоминает: ”Ровно в 11 в проеме дверей показалась голова Черненко. За ним — Тихонов, Громыко, Устинов, Горбачев и др. Зал отреагировал молчанием. Не встали, как это было, помнится, когда также первым вошел Андропов после смерти Брежнева”[548].

Приход К.Черненко к власти определялся его положением в Политбюро. Он был «первым среди равных» геронтократов. Предлагая Черненко на пост Генсека, Тихонов говорил: «Наша партия располагает большим количеством хорошо подготовленных кадров. Я считаю, что в Политбюро ЦК у нас также есть достойные товарищи… Я думаю, что все мы едины, что Константин Устинович Черненко — достойная кандидатура на пост Генерального секретаря ЦК КПСС… Товарищ Черненко К.У. уже давно занимается вопросами работы Политбюро и Секретариата ЦК»[549]. Последнее обстоятельство было ключевым — Политбюро и Секретариат были центрами согласования интересов всех секторов бюрократии СССР, и для этой работы был необходим очень специфический аппаратный опыт, действительно имевшийся у Черненко.

Горбачев, вплетая свой голос в хор одобрения кандидатуры Черненко, обратил внимание на необходимость учета разных течений, существовавших в руководстве: «Заседания Политбюро и Секретариата, которые он ведет в последнее время, проходят в духе единства, в духе учета мнений всех товарищей…»[550] Во время предварительных консультаций, предшествовавших пленуму, Горбачев поддерживал другую кандидатуру: «Наиболее подходящей кандидатурой на роль преемника Андропова я считал Д.Ф.Устинова, хотя ему в то время было уже 75 лет». Этот вариант гарантировал бы самому Горбачеву пост «человека № 2». Устинов будто бы даже выступал за избрание Генсеком Горбачева: «Устинов при этом будто бы заявил, что Политбюро придется самому сделать выбор, а что касается его личного мнения, то он будет выдвигать Горбачева… Андропов и Устинов делали ставку на Горбачева, заявил мне спустя некоторое время сам Дмитрий Федорович»[551], — вспоминает Горбачев. Этот слух опровергает Е. Чазов, которому Устинов прямо сказал, что сам предложил кандидатуру Черненко на узком совещании в составе Устинова, Черненко, Громыко и Тихонова. Устинову нужна была компромиссная фигура, он опасался выдвижения кандидатуры Громыко[552].

Устинов «двигал» Горбачева в более далекой перспективе. Сам Горбачев считает: «я тогда еще не был готов»[553].

Пиетет, существовавший в Политбюро по отношению к «первому эшелону» команды Брежнева был достаточным основанием для назначения Генсека именно из этой среды. К тому же никто из молодых не обладал достаточной информированностью о делах страны, чтобы противостоять «старикам».

В то же время сами «старики», сохраняя пока за собой власть, понимали необходимость готовить молодую смену. Этим объясняется перемещение Горбачева на место № 2 в знаменитых кремлевских «ранжирах» перед фотокамерами. Если бы Горбачев был соперником «стариков» в борьбе за власть, его карьера быстро пошла бы на убыль. Ссылки на численное соотношение сторонников и противников «консерваторов» и «либералов» в Политбюро вовсе не убедительны — конклав коммунистических «кардиналов» — это не парламент. Там все определялось не большинством голосов, а силой кадровых связей членов Политбюро. Связи Черненко, Громыко и Тихонова могли перевесить любое голосование. Только противостояние равносильных с этой точки зрения фигур могло поставить в повестку дня вопрос о численном соотношении сторонников и противников.

Период правления Черненко — время, когда решался вопрос: кто возглавит процесс преобразований в СССР. Разумеется, весы истории колебались не просто между Горбачевым и его соперниками, а между разными стратегиями дальнейшего развития страны. Но в чем заключалось это различие? Сами соперники тогда не могли не только сформулировать, но и понять этого различия. Оно определялось не программами, а характером социальных сил, группировавшихся вокруг членов Политбюро.

Черненко, который в силу состояния здоровья воспринимался всеми как переходная фигура, обеспечил паузу, необходимую для завершения борьбы за власть. Приход К. Черненко к власти определялся его положением в Политбюро. Он был «первым среди равных» геронтократов. Вторым по влиянию геронтократом был министр обороны Д. Устинов. Но ему было уже 75 лет, и он не собирался становиться у руля партии. Устинов поддержал Горбачева — человека энергичного, соратника Андропова, как считал Устинов, «продолжателя дела» покойного Генсека. В кругах военного руководства единства не было. Одни, вслед за Устиновым, ориентировались на Горбачева, другие — на Романова, курировавшего ВПК. С точки зрения ведомственных интересов правы были вторые. Характер социально–политических сил, пришедших к власти в 1985 г., привел к быстрому оттиранию военных от принятия стратегических решений во второй половине 80–х гг.

«Старики», сохраняя пока за собой власть, понимали необходимость готовить молодую смену. Новый раздел власти был осуществлен на заседании Политбюро 23 февраля 1984 г. Это историческое заседание Черненко начал с небольшой уступки Тихонову: «Министерства нередко тащат на Политбюро вопросы, минуя Совмин»[554]. Эта практика должна быть прекращена. Экономические перспективы страны также следовало разрабатывать Совмину, но при участии Горбачева, Алиева и Рыжкова. Таким образом, уступка Тихонову была взята назад, поскольку «молодежь» была допущена в его епархию.

Затем Черненко предложил, чтобы Горбачев вел секретариат, а в отсутствие Генсека — и Политбюро. Об этом с новым Генеральным договорился Устинов[555], выполняя, возможно, пожелание Андропова, раздутое позднее в версию о «завещании». Вспоминает Е. Лигачев: «Черненко был избран Генеральным секретарем, как говорится, без проблем. На Пленуме его кандидатуру выдвинул председатель Совета Министров Тихонов, она была поддержана, и все прошло гладко. Заминка произошла несколько позднее, когда на организационное заседание Политбюро Константин Устинович внес предложение поручить проведение заседаний Секретариата ЦК Горбачеву. Черненко, видимо, понимал, что тут нужен человек энергичный, молодой, физически крепкий. Однако не все члены Политбюро придерживались столь здравой точки зрения. На предложение Генсека немедленно откликнулся Тихонов:

— Ну, Горбачев превратит заседания Секретариата в коллегию Минсельхоза, будет вытаскивать туда сплошь аграрные вопросы…»[556]

В протоколе заседания акценты выступления Тихонова потом были намеренно сдвинуты, чтобы затушевать возникшую в Политбюро трещину: «Выходит, что М.С. Горбачев, руководя работой секретариата, будет одновременно вести все вопросы сельского хозяйства. Я ничего не имею против Михаила Сергеевича, но не получится ли здесь определенного перекоса»[557]. Выходит, что Тихонов возражает не против ведения Горбачевым секретариата, а против сохранения за ним при этом сельскохозяйственных вопросов. Такое возражение в реальности было лишено смысла, так как за «человеком № 2» всегда закреплялось большое количество вопросов. В конце того же заседания Горбачеву поручили даже руководство комиссией по Польше[558]. Суть возражения Тихонова касалась именно личности Горбачева, которого премьер обвинил в недостаточной компетентности. Это подтверждается несколькими независимыми друг от друга свидетелями–мемуаристами: Лигачевым, Воротниковым, Медведевым. В протокол столь резкое замечание решили не заносить, и формулировка (видимо с согласия Тихонова) была смягчена. Архивные источники Кремля (как и многие другие архивные источники) далеко не всегда бесстрастно фиксировали происходящее.

Тихонов сам рассчитывал на второе место в партии. Он только что способствовал восшествию на престол Черненко, а тут столкнулся с такой неблагодарностью: «Ленин поступил бы иначе»[559], — бросил премьер горькую реплику. Воротников так передает слова Тихонова: ”А правильно ли отраслевому секретарю, который занимается вопросами сельского хозяйства, поручать ведение Политбюро? Не приведет ли это к определенному перекосу при рассмотрении вопросов на Политбюро? И вообще, — продолжал он, — обязательно ли вести Политбюро секретарю ЦК, ведь В.И. Ленин вел заседания Политбюро не будучи секретарем»[560]. Ссылка на Ленина выглядела неубедительно — структура партии за несколько десятилетий изменилась весьма существенно. «Тихонову возразил Устинов, — вспоминает В. Медведев, — «Но ведь Горбачев уже имеет опыт ведения Секретариата, да и вся предыдущая практика говорит, что ведущий секретариат всегда имел какой–то участок работы, и это не оказывало негативного влияния на работу Секретариата»[561].

«И тогда, — вспоминает Лигачев, — используя свой дипломатический опыт, слово взял Громыко. Чтобы снять возникшую напряженность, он предложил соломоново решение:

— Давайте подумаем, не будем сейчас торопиться, и позднее вернемся к этому вопросу»[562]. По воспоминаниями Воротникова Громыко предложил назначить Горбачева временно[563]. Это предложение поддержал и Гришин[564]. Вообще, вопреки распространенной версии, Гришин занимал в отношении Горбачева скорее нейтральную, чем враждебную позицию. А в 1985 г. его действия, как и позиция Громыко, даже способствовали приходу Горбачева к власти.

Деловые качества Горбачева Гришин оценивал скептически[565]. Однако это означало, как казалось, что команда «молодых» не сможет обойтись без старых специалистов. Геронтократы не подозревали, что Горбачев способен вести «революционную» политику, отрицающую сами основы прежнего политического стиля. Они видели в «молодом» члене Политбюро человека, который будет вынужден слушаться их советов.

К тому же Гришину было известно, что на московскую парторганизацию собирает «компромат» Лигачев[566]. В этих условиях первый секретарь Московского горкома предпочитал нейтралитет, а в 1985 г. принял сторону сильного.

Баланс сил между «стариками» и «молодыми» был необходим и Черненко, и при разделе власти 23 февраля он вставил свое веское слово:

«Однако несколько флегматичный, слабый здоровьем Черненко неожиданно проявил характер и твердо сказал:

— Я все–таки настаиваю, чтобы вы поддержали мое предложение доверить ведение Секретариата товарищу Горбачеву»[567].

Окончательное решения так и не приняли, Горбачев был вынужден на заседаниях сидеть на своем прежнем месте, что сильно переживал. Встретившись в конце февраля с Черненко, он говорил ему, «что позиция Тихонова внесет разлад в Политбюро… Можно ли допустить такое, чтобы к председательству на Политбюро придет сегодня один, завтра другой и… Это же хаос, — рассказывал сам Горбачев об этом разговоре Воротникову. — Разговор повлиял на Черненко, и тот успокоил меня: позиция де ясная, не переживай»[568]. Де факто Горбачев стал ведущим секретариата ЦК, и в мае по настоянию Устинова его также и формально пересадили на место второго секретаря[569].

Так сложилась формула черненковского правления: власть «старой гвардии» плюс «реформизм», динамичное начало Горбачева и связанного с ним крыла андроповской команды.

Горбачев и соперники

При Черненко андроповские чистки продолжались, и генсек вовсе не собирался их останавливать. При нем был арестован Каримов, 13 декабря 1984 г. покончил с собой под угрозой ареста Щелоков – Черненко отказался ему помочь.

Черненко хотел править спокойно и для этого иметь Горбачева в союзниках и преемниках. Казалось, человек № 2 был достаточно молод и мог не торопиться, не «ускорять» кончину Генсека. Да и сам Горбачев стремился действовать осторожно, в спорных вопросах склонялся к компромиссам[570]. В. Воротников вспоминает о его первоначальном стиле ведения Политбюро: ”На первых порах робко, как–то неуверенно. Все обращается к «старикам» — их мнение. Явно подчеркивает свой демократизм, коллегиальность»[571].

Несмотря на успехи Горбачева, он напоминал застоявшегося коня, бил копытом, но шансы приступить к масштабным преобразованиям еще не были стопроцентными.

Лигачев и Шеварднадзе вспоминали, как Горбачев рассказывал им, что в МВД существовала группа, собиравшая «компромат» на Горбачева по ставропольскому периоду его работы[572]. Не прекращалось соперничество Горбачева и Романова. До самой смерти Андропова Романов надеялся стать фигурой № 2, тем более, что он был ближе к «геронтократам» по возрасту и контролировал наиболее мощные ведомства. Назначение Горбачева на место ведущего заседания Секретариата и Оргбюро было для Романова неприятным сюрпризом, что вызвало толки «при дворе»: «Черненко, когда Романов находился, кажется, в отпуске, пересадил Горбачева на первое место за столом заседаний Политбюро по свою правую руку перед Романовым… Увидев в один прекрасный день это, один из моих бывалых коллег… злорадно прошептал: «Ну, Романов, вернувшись из отпуска, будет очень «доволен» таким соседством»[573], — вспоминает помощник Черненко В. Печенев. Однако успехи Горбачева не охладили пыл Романова — Шеварднадзе прямо называет его в качестве соперника Горбачева^85. Серьезно опасался Романова и сам Горбачев. Много лет спустя он пишет об однофамильце императоров с нескрываемой враждебностью: ”ограниченный и коварный человек с вождистскими замашками…»[574]

Горбачев опасался также растущего влияния В. Долгих, отвечавшего за топливно–энергетический комплекс и машиностроение. При переходе к научно–техническому рывку положение Долгих в Политбюро могло стать ключевым. Пока его позиции были слабее горбачевских, но за спиной Долгих стоял Тихонов. Если бы удалось сохранить традицию избрания на место Генеральных секретарей геронтократов (хотя бы в качестве переходных фигур), то линия «престолонаследия» отклонилась бы от Горбачева в пользу Долгих и Романова. Они могли прийти к власти после Тихонова — уже глубокого старца. Впрочем, несмотря на свой 79–летний возраст, Тихонов после этих событий жил еще долго, став свидетелем падения Горбачева в 1991 г. Раздражение самого Горбачева Тихоновым сохранилось на многие годы и прорывается в мемуарах фразами вроде «Тихонов бесновался»[575]. Премьер видел в Долгих своего преемника, о чем как–то сказал прямо. Это обеспокоило Горбачева. «Теперь основное время Долгих проводил в епархии премьер–министра на бесконечных встречах и беседах[576].

Противоречия между Долгих и Горбачевым усилились после создания экономического отдела ЦК, курировавшегося Горбачевым: «Начались разговоры о формировании экономического отдела ЦК, и Владимир Иванович не сомневался, что станет его руководителем. Кому же еще! Он стал развивать бурную активность, к каждому Пленуму готовил либо выступление, либо обширную записку. И вдруг — осечка, назначили Рыжкова. Долгих воспринял это как удар по себе лично, тем более что ранее они с Николаем Ивановичем достаточно тесно сотрудничали»[577]. Дело, конечно, не в карьерных претензиях. Экономический отдел без Долгих превращался в параллельную структуру, в которой хозяйственники видели угрозу несогласованных с ними преобразований.

Сближение Долгих и Тихонова создавало сильный тандем, который нес угрозу претензии Горбачева на высшую власть. «Опять Тихонов зовет Долгих на совещания в Совмин, — возмущался Горбачев. — Вождя из него хотят сделать,” — вспоминает В. Болдин[578]. Когда Воротников заступился за Долгих в разговоре с Горбачевым, тот возразил: ”Ты всего не знаешь»[579]. Среди соперников Горбачева иногда называют Гришина, но события 1985 г. не подтверждают эту версию.

Сила Горбачева объяснялась прежде всего тем, что он опирался на партийные кадры, а Романов, Тихонов и Долгих — на хозяйственно–бюрократические и отчасти военные. Тихонов был очень стар, Долгих занимался только своими ведомственными проблемами, редко вмешиваясь в решение вопросов, не связанных с его компетенцией. Романов, отличавшийся суровым нравом, казался опасным человеком. «Большие батальоны» и решительный характер однофамильца императоров внушали Черненко беспокойство: «Черненко понимал, что Романов, оседлав Министерство обороны, сосредоточит в своих руках такую силу и власть, что станет опасен не только для своих коллег, но и для него», – пишет биограф Черненко И. Земцов[580]. Горбачев со своим широким кругом интересов (в котором Тихонов усматривал признак дилетантизма, а Андропов и Устинов — разносторонности) и демонстративной лояльностью, казался пока большинству Политбюро наиболее подходящей кандидатурой наследника Черненко. Но ситуация могла перемениться в любой момент.

В середине 1984 г. по мере ухудшения здоровья Устинова оборонный отдел секретариата ЦК стал позволять себе оттеснять министра в сторону. Постепенно ведомство Романова стало выходить непосредственно на начальника генерального штаба Н. Огаркова. Одновременно Романов пытался повысить роль военных в принятии политических решений, в важных партийных совещаниях. Почувствовав поддержку, военные стали требовать резкого роста расходов на оборону. СССР не должен был проиграть гонку вооружений.

Усиление роли военных в политической структуре вызывало в партийно–государственной элите противоречивую реакцию. Основная масса номенклатуры боялась решительности генералов. Милитаризация общества и так была слишком велика. ВПК грозил разрушить гражданское производство. В то же время часть военных воспринимала Романова как выскочку, забирающего власть в министерстве обороны при живом министре. Поскольку отношения Горбачева и Устинова были теплыми, то и значительная часть военных предпочитала динамичного и остроумного ставропольца суровому питерцу.

В свою очередь руководство КГБ видимо еще при Андропове сделало ставку на Горбачева (по сообщению перебежчика О. Гордиевского, например, КГБ проявило необычное рвение при подготовке визита Горбачева в Великобританию[581]).

Таким образом, вокруг лидеров Политбюро стали складываться уже не просто социальные, но и политические коалиции, противостояние которых должно было решить вопрос о власти. На стороне антиведомственной коалиции Горбачева были большая часть обкомов (а значит — большинство ЦК), аграрная верхушка — почва местной номенклатуры, КГБ, идеологический аппарат, большая часть политически активных военных и директората, настроенного против «диктата ведомств». Опорой его противников были ведомственная бюрократия и притесняемые Горбачевым хозяйственники, часть парторганизаций крупных военно–промышленных центров.

В то же время отношения Горбачева со «стариками», которым в конечном итоге и предстояло решать «вопрос о власти», оставались неровными. Тихонов откровенно демонстрировал свое презрение, отношения с Черненко у Горбачева были далеки от идеальных: «По прежнему повестка заседания Секретариата апробировалась в аппарате К.У. Черненко. Не все вопросы выносились на обсуждение, на многих документах уже стояли визы Генсека, определяющие, в каком направлении нужно решать те или иные проблемы, — вспоминает помощник Горбачева В. Болдин. — Во всем этом он сильно грешил на помощников Константина Устиновича и никому из них не простил переживаний тех дней… М.С. Горбачев, прилагавший немало сил, чтобы продемонстрировать свое влияние, чувствовал нараставшую отчужденность в отношениях с генсеком»[582]. Помощники нашли относительно эффективный способ противостояния Горбачеву — они готовили проекты решений, визировали их у Черненко, а затем направляли их в Политбюро уже как предложения Генсека. Возражать в этих случаях было невозможно[583].

Тем временем активная деятельность Романова в военной области сыграла с ним злую шутку: Д. Устинов почувствовал, что его оставляют не у дел. Вместо патрона секретарь ЦК получил могущественного противника. В сентябре Романов на время исчезает с политической авансцены.

Осенью 1984 г. состояние здоровья Черненко резко ухудшилось. Его, человека, страдавшего заболеванием легких, направили на отдых в высокогорную дачу «Сосновый бор» под Кисловодском. «Чазов с Горбачевым очень рекомендуют», — говорил Черненко своему помощнику[584]. «Даже люди со здоровыми легкими и сердцем трудно переносили разреженный воздух местности, где располагалась дача,” — утверждает В. Легостаев[585]. Уже когда Черненко почувствовал себя плохо, он беседовал по телефону с Горбачевым. Вспоминает помощник последнего В. Болдин: «Я в это время находился у Михаила Сергеевича и слышал разговор по усиленной правительственной связи. Голос у К.У. Черненко был слаб, прерывист. Он произносил несколько слов и замолкал, набираясь сил. Затем вновь быстро и невнятно говорил. Смысл всего разговора был тревожный. Константин Устинович не скрывал, что чувствует себя плохо, и советовался, что делать дальше. Михаил Сергеевич успокаивал Черненко, считая, что это обострение болезни быстро пройдет, и не надо делать поспешных шагов»[586]. Несмотря на мнение Горбачева, Генсека пришлось срочно госпитализировать. В. Легостаев задает риторический вопрос: «почему с лидером СССР случилось осенью то, что случилось. Явилось ли это результатом вопиющей врачебной некомпетентности, грубой халатности или точно рассчитанной, хорошо подготовленной и осуществленной умельцами целенаправленной акции»[587]. Не то, чтобы Чазов забыл о клятве Гиппократа… Впрочем, как мы увидим, он был готов оказывать Горбачеву услуги в его продвижении к власти.

Чтобы обезопасить себя от молодых «кронпринцев», геронтократы стали возвышать их по очереди, противопоставляя друг другу. Звездный час Романова наступил после смерти Устинова в декабре. Министром обороны был назначен связанный с ним еще по ленинградским временам маршал С. Соколов. С трибуны мавзолея Романов читал траурную речь, посвященную памяти его покровителя и противника. Все это очень напоминало церемонию смены власти и, возможно, многих настораживало.

Тем временем Горбачев направился на землю туманного Альбиона. Этот визит скромно освещался в советской прессе, где заметней был Романов, что лишь наводило кремлевских старцев на мысль о необходимости очередной раз несколько «задвинуть» Романова в пользу Горбачева. Визит в Великобританию, тщательно готовившийся, показал способность Горбачева договариваться с Западом в то время, когда гонка вооружений угрожала выйти на новый виток. Это должно было укрепить поддержку Горбачева со стороны ветерана Политбюро А. Громыко, руководителя внешнеполитического ведомства. Громыко понимал, что романовская решительность и тихоновский консерватизм могут оказаться опасны в трудных международных условиях середины 80–х гг. Новый Генсек должен уметь договариваться с Западом.

Британцы отнеслись к визиту со всей серьезностью — они понимали, что имеют дело с вероятным наследником кремлевского престола. Тэтчер консультировалась с учеными–советологами, уже в это время изучавшими Горбачева. По мнению одного из них, А. Брауна, Уайтхолл никогда не проявлял такого интереса к его исследованиям[588].

В Лондоне Горбачев позволил себе беспрецедентную раскованность. Он даже пошутил на неприкосновенную тему: «Кому не нравится марксизм, тот должен предъявлять претензии к Британскому музею». Запад внезапно увидел члена Политбюро с человеческим лицом. Выступая в британском парламенте, Горбачев наметил несколько положений, которые выделялись на фоне обычных пропагандистских штампов советской дипломатии: «Едва ли кто станет оспаривать, что судьбы народов Европы неразделимы… Ядерный век неизбежно диктует новое политическое мышление… Наша страна в ясной и недвусмысленной форме определила свой подход: преодолеть напряженность, решать разногласия и спорные вопросы не силой и угрозой, а путем переговоров с учетом законных интересов друг друга, не допускать вмешательства во внутренние дела»[589]. Так мировому общественному мнению был представлен лозунг «нового мышления», который был выдвинут в книге А. Громыко (младшего) и В. Ломейко «Новое мышление в ядерный век» (М., 1984). Концепции «нового мышления» предстоит стать ядром внешнеполитической доктрины СССР после 1985 г. Позднее, беседуя с преемником М. Тэтчер Д. Мэйджором, Горбачев вспоминал: «Я бы отнес начало перестройки нашей внешней политики и ее новые подходы к декабрю 1984 года, когда я с бывшим премьер–министром Тэтчер встречался в Чеккерсе. Именно там я «прокатал» некоторые принципы общеевропейской политики — и в более широком плане — политики отношений между Западом и Востоком. Так что рождение нового мышления надо относить к декабрю 1984 года»[590].

«Железная леди» заявила о готовности иметь дело с Горбачевым. Громыко мог быть доволен.

Предвыборная кампания

К началу 1985 г. схватка за власть в Кремле вступила в решающую фазу. Исход этой борьбы по–прежнему зависел от медицинских факторов. Результат противостояния «антиведомственной» и «ведомственной» коалиций и, следовательно, направление реформ, зависели от того, кто из претендентов на трон окажется сильнее в момент смерти Черненко.

Горбачев признает, что «желающих» занять пост Генерального секретаря «даже после того, как ушел Андропов, ушел Черненко вслед за ним, было даже внутри Политбюро (а где же еще — А.Ш.) немало. Но мне думается, ситуация была такова, что эти их амбиции были абсолютно уже нереальны. Общество уже просто не могло. Подошло время смены генерации политиков. Думается, все они это хорошо понимали»[591].Однако, как мы видели, некоторые влиятельные члены Политбюро не были дряхлыми старцами. Да и апелляция к тому, «могло» ли общество, выглядит не очень убедительно — народ не принимал участие в выборе руководителя страны. Для выяснения реальных альтернатив, стоявших перед страной в начале 1985 г., важно их персонифицировать. Однако на просьбу автора «хотя бы десять лет спустя» назвать имена других претендентов на пост Генсека, Горбачев ответил приведенной выше фразой. Прямого ответа на этот вопрос нет и в мемуарах Горбачева. Вероятно, он не хочет давать материала для обсуждения вопроса об альтернативе не очень удачному курсу «отца Перестройки». Но само признание факта существования альтернативы даже после смерти Черненко само по себе важно.

Усиление Романова в конце 1984 г. и, соответственно, ослабление Горбачева, не могло продолжаться долго. Колебания влияний привели к новой смене политического вектора. «Примерка» Романовым на себя поста Генсека, которую можно было усмотреть в его роли на похоронах Устинова, не осталась незамеченной. Этот «наглядный пример» романовского властолюбия качнул чашу весов номенклатурного противостояния, после чего фигура Романова уже не рассматривалась в качестве альтернативы Горбачеву вплоть до кончины Черненко. (О том, что ни Романов, ни Гришин в 1985 г. не рассматривались как кандидатуры на пост Генсека, Михаил Сергеевич рассказывал своему помощнику Черняеву)[592]. По мнению А. Брауна Романов сделал ставку на Гришина[593]. Эта гипотеза не получила достаточных подтверждений. Если она верна, Романов совершил большую ошибку, поскольку, как мы увидим ниже, сам Гришин не был независимой фигурой в придворной борьбе. В качестве промежуточной фигуры мог выдвигаться также Тихонов, поведение которого позволяет предположить, что он также стремился занять пост Генерального секретаря. Но очевидно, что даже партийная элита устала от глубоких старцев во главе партии, и шансы казавшегося немощным Тихонова (в действительности он проживет еще долго) были малы.

9 января состоялось внеочередное заседание Политбюро. Черненко, ссылаясь на плохое состояние здоровья, предложил обдумать вопрос о его отставке. Громыко, Тихонов и Гришин протестовали. Это соответствовало партийной традиции. Да и расстановка сил была еще не ясна. Решили отправить Черненко в отпуск на лечение.

Горбачев следил за состоянием здоровья Генсека особенно внимательно. Министр здравоохранения СССР Е. Чазов вспоминает, что Горбачев интересовался здоровьем Черненко чаще других[594]. Осведомленность Горбачева о состоянии здоровья Генсека сочеталась с усиленной дезинформацией других наблюдателей. Горбачеву было важно дезориентировать тех членов Политбюро, которые находились вдали от Москвы и могли выступить против кандидатуры «кронпринца» в решающий момент. Прежде всего это касалось Д. Кунаева и В. Щербицкого, руководителей крупнейших после России республик СССР — Украины и Казахстана.

Никто из участников номенклатурной «борьбы под ковром» не питал иллюзий относительно недолговечности Черненко. Однако многое зависело от того, окажутся ли Щербицкий и Кунаев в Кремле в момент выборов. Для того, чтобы убедить республиканских руководителей в том, что Черненко «протянет» еще не один–два, а несколько месяцев, Генсека несколько раз подняли с постели. 7 февраля он даже вел заседание Политбюро[595], а 24 и 28 февраля было разыграно телевизионное «явление народу» полумертвого Генсека.

Это событие выглядело столь странным, что даже породило версию о том, будто телевизионные передачи, в которых больной Черненко произносил краткие речи и даже голосовал (проходили очередные безальтернативные выборы в Верховный Совет), были организованы руководителем Москвы В. Гришиным с целью саморекламы[596]. По этой версии Гришин проводил свою собственную «предвыборную кампанию», демонстрируя миру свою близость Генсеку и влияние на него. Это, якобы, доказывает, что Гришин составлял альтернативу Горбачеву и действовал против него.

Сам Гришин уже в 1991 г. протестовал против версии, в соответствии с которой он «якобы возглавил заговор»: «Все это неправда, все это выдумки, все это чушь»[597]. Несмотря на то, что высшие руководители КПСС редко говорят правду, на этот раз с В. Гришиным нельзя не согласиться. Действительно, чушь. К политической механике СССР 1984–1985 гг. никак нельзя подходить с мерками западноевропейских предвыборных кампаний. Телевизионное «шоу» никак не могло повлиять на мнение о Гришине «избирателей», каковыми являлись члены Политбюро. Скорее наоборот — это могло быть воспринято как неуместная демонстрация. Вызывает большие сомнения и утверждение Б. Ельцина о том, что в архивах Московского горкома «нашли список состава Политбюро, который Гришин подготовил, собираясь стать лидером партии»[598]. Интересно было бы ознакомиться с текстом и подписью под этим документом. Может быть это и не подделка — список, состоящий из части партийных руководителей, мог быть составлен по любому поводу. Если бы Гришин составлял список своей команды, он уж во всяком случае не оставил бы его в архиве МГК до прихода Ельцина.

Играя здоровьем Черненко, Гришин действовал не против Горбачева, а в его пользу. Этим объясняется и то «странное» обстоятельство, что именно Горбачев председательствовал при зачтении Гришиным «предвыборного обращения» Черненко[599]. Следующим «актом» стало голосование Черненко, снятое прямо в больнице. Спектакль удался. Рассчитывая на то, что в ближайшие один–два месяца смерть Генерального не ожидается, Щербицкий отправился с визитом в США. Кунаев спокойно руководил Казахстаном из Алма–Аты. В то же время Горбачев оставался «в полной боевой готовности».

Что заставило Гришина участвовать в комбинациях Горбачева (как мы увидим, это не последний случай)? Снятие Гришина с поста через девять месяцев после прихода Горбачева к власти дало основания отнести московского руководителя к числу противников «нового курса». Однако отсутствие у Гришина реформаторских склонностей вовсе не означало того, что он должен был предпочесть Горбачеву Романова, Долгих или Тихонова. Горбачев зарекомендовал себя как более лояльный руководитель. Г. Алиев говорил позднее о мотивах, которыми руководствовалась часть сторонников Горбачева: «Знаете, тогда никто не считал, что он будет реформатором. (Имеется в виду именно радикальное реформаторство, так как умеренные преобразования проводились и при Андропове, и при Черненко — А.Ш.) Горбачев оказался моложе всех, он был вторым человеком в партии, власть, как говорится, уже была в его руках»[600]. Утверждение на троне «нового Андропова» в лице Романова могло дорого стоить Гришину, в епархии которого недавно было разоблачено несколько «мафиози».

Еще в начале 1984 г. Е. Лигачев заявил, что москвичи «зазнались, работают плохо, даже снег с улиц города убирать не умеют, что они заелись, им надо поучиться работе у сибиряков». Летом 1984 г. Лигачев организовал проверку садоводческого кооператива работников московского обкома КПСС, в котором состояло и несколько подчиненных Гришина из МГК. Были обнаружены незначительные нарушения, и чиновников заставили сдать участки. Затем «по указанию Лигачева в печати (особенно на страницах газеты «Советская Россия», редактировавшейся Ненашевым), была развернута беспрецедентная критика положения в торговле, жилищном и бытовом обслуживании населения в Москве, недостатков в сельском хозяйстве Московской области»[601] - вспоминал В. Гришин. Начались аресты среди ответственных работников Мосмебельторга (его директор Сосновский уже был приговорен к расстрелу)[602].

Это обстоятельство могло дать возможность сторонникам Горбачева взять Гришина «на крючок» и заставить играть по своим правилам. Если Лигачев был в этой ситуации «злым следователем», то Горбачев играл в заступника. Интересно, что осенью 1984 г. Гришин именно Горбачева уверял в том, что разоблаченные преступники не имеют к нему отношения. «Горбачев успокаивал Гришина, говорил, что это расследование — не попытка нанести ущерб авторитету городского комитета, его секретарей, но истину надо установить, — вспоминает В. Болдин.

— Забеспокоился, — положив трубку, сказал Горбачев, — наверняка там не все чисто. Надо дело довести до конца.

К завершению дела подключился Е.К. Лигачев. Постепенно стали всплывать все новые факты нарушений и приписок. Лигачев стал раскручивать вопрос о приписках в жилищном строительстве»[603]. В этих условиях Гришин счел за лучшее не «связываться» и подыгрывать Горбачеву.

Тем временем вернувшийся из заграничной поездки Горбачев сумел удержать за собой право вести Политбюро в отсутствии Генсека. Эта ключевая позиция сохранялась за Горбачевым не только из–за его деловых качеств, которые выгодно отличали «кронпринца» от менее лояльного Романова и теряющего работоспособность Тихонова, но и благодаря поддержке последнего из ключевых руководителей партии в 70–е гг. — А. Громыко. А. Громыко и В. Гришин стали ключевыми фигурами при решении вопроса об избрании нового Генерального секретаря ЦК КПСС после кончины К.У. Черненко, последовавшей 10 марта 1985 г.

Генсек умер – да здравствует генсек!

10 марта в 19.40 Генсек К.У. Черненко скончался. Министр здравоохранения Е. Чазов вспоминает: «Последние дни перед этим Черненко находился в сумеречном состоянии, и мы понимали, что это — конец. Сердце остановилось под вечер. Помню, что уже темнело, когда я позвонил Горбачеву на дачу, так как это был выходной день, и сообщил о смерти Черненко. Он был готов к такому исходу, и лишь попросил вечером приехать в Кремль на заседание Политбюро, чтобы рассказать о случившемся»[604].

Итак, Горбачев узнал о случившемся первым, что давало ему возможность удерживать инициативу в своих руках, тем более, что «кронпринц» «был готов к такому исходу» благодаря регулярным консультациям с Чазовым. Необходимо было срочно приниматься за дело, так как, по более позднему признанию Горбачева, «был готов другой кандидат»[605].

Сторонники Горбачева действовали стремительно, несмотря на глухое недовольство части секретариата ЦК: «Когда я заявился в «предбанник» перед залом заседаний Политбюро, там уже толклись взволнованные секретари… — вспоминает Н. Рыжков, — Помню, кто–то спросил неуверенно: не слишком ли быстро собираемся, может, стоит хотя бы из приличия выждать денек? А кто–то ответил: нельзя терять ни минуты, надо такие вопросы решать с ходу, промедление смерти подобно»[606].

Пока вожди второго сорта толклись в «предбаннике», полные члены Политбюро не торопясь беседовали отдельно. Эта процедура неформального общения кремлевских олигархов в ожидании кворума была обычной и не предполагала согласованного решения до официального заседания[607]. Утром 11 марта Горбачев сообщил прилетевшему из Югославии В. Воротникову, что вопрос о Генсеке не обсуждался на Политбюро. Но по телефону Горбачев обсуждал свою кандидатуру с несколькими членами ареопага[608].

В 9–30 вечера собралось Политбюро, на котором сторонники Горбачева разыграли изящную комбинацию, закрепившую преимущество антиведомственной коалиции в этот решающий момент. После доклада Чазова о смерти Черненко и решения о проведении назавтра пленума ЦК стали обсуждать вопрос о председателе похоронной комиссии.

«Горбачев, как бы советуясь, сказал:

— Ну, если мы комиссию утвердили, надо бы избрать и председателя…

В зале заседаний ПБ вдруг повисла тишина, — вспоминает Лигачев, — Сейчас мне трудно вспомнить, сколько времени длилась та явно нервная и ненормальная пауза, но мне она показалась бесконечной. Вопрос, поставленный Горбачевым, в некотором смысле был ключевым. Все понимали, что избрание председателя похоронной комиссии — это как бы первый и весьма недвусмысленный шаг к избранию Генерального секретаря ЦК КПСС»[609]. По установившейся в 80–е гг. традиции на похоронах Генсека председательствовал его преемник. По словам Гришина Горбачев предложил возглавить похоронную комиссию ему: «Мне предложил председательствовать. Я сказал, что это было бы неприлично. Комиссию должен возглавить тот, кто замещал прежде Генерального секретаря»[610]. После этого Гришин добавил: «А почему медлим с председателем? Все ясно. Давайте Михаила Сергеевича»[611]. После этого Громыко провозгласил, что комиссию возглавит Горбачев.

Теперь партия была уже почти выиграна, и можно было подумать о грядущем правлении. Р. Горбачева вспоминает, как на прогулке с ней 10 марта Горбачев говорил, что «реализовать что–то крупное, масштабное, назревшее — невозможно. Как будто стена. А жизнь требует, и давно. Нет, — услышала я, — так дальше жить нельзя»[612]. Но по традиции Горбачев делал вид, что ничего еще не решено. Долгих, встретивший Горбачева на заседании Политбюро, спросил, готова ли «тронная речь». «Горбачев засмеялся и ответил, что он назначил людей писать речь для того, кто будет назначен, чтобы ее произнести»[613].

Отсутствие Щербицкого и Кунаева «вежливо учли: назначили вторичное заседание ПБ — перед пленумом, который состоялся на следующий день, в понедельник»[614]. Кунаев приехал, но изменить соотношение сил было уже невозможно. Н. Рыжков даже утверждает, что уже 10 марта было принято принципиальное решение избрать Горбачева Генеральным секретарем[615]. Однако воспоминания четы Горбачевых, Воротникова, Гришина и протокол заседания Политбюро от 11 марта подтверждает, что судьбоносное решение было официально принято в этот день. 11 марта, упомянув о присутствии на заседании всех членов Политбюро, кроме Щербицкого (следовательно, Кунаев уже приехал), Горбачев поставил на обсуждение «вопрос о Генеральном секретаре ЦК КПСС». В первый день решили вопрос о назначении Горбачева председателем похоронной комиссии, что традиционно делало его той кандидатурой, с которой следовало начать обсуждение «вопроса о Генсеке». Первое решение во многом предопределяло второе, и поэтому Рыжков мог совместить в памяти оба события и отнести их к одному дню.

На решающем характере событий 11 марта настаивает и Е. Лигачев: «Опять Горбачев сел в торцевой части стола заседаний, но не по центру, а сдвинувшись в сторону от места председательствующего. Он понимал, что сейчас разговор пойдет именно о нем, и именно ему предстояло этот разговор начать.

После небольшой паузы Михаил Сергеевич сказал:

— Теперь нам предстоит решить вопрос о Генеральном секретаре. В пять часов назначен Пленум, в течении двух часов мы должны рассмотреть этот вопрос.

И тут поднялся со своего места Громыко.

Все произошло мгновенно, неожиданно. Я даже не помню, просил ли он слова или не просил… Все сидели, а он стоял! Значит — первое слово — за ним, первое предложение о кандидатуре Генсека внесет именно он.

Крупная фигура как бы нависала над столом, я бы даже сказал — подавляла. Андрей Андреевич заговорил хорошо поставленным, профессиональным так называемым дипломатическим «голосом»:

— Позвольте мне высказаться, — начал он. — Я много думал и вношу предложение рассмотреть на пост Генерального секретаря ЦК КПСС кандидатуру Горбачева Михаила Сергеевича»[616].

Право Громыко назвать кандидата определялось его статусом в Политбюро. Только он, Тихонов и Гришин были ветеранами ареопага и по неписанной традиции могли взять слово первыми. Но Тихонов не имел на тот момент подготовленной кандидатуры, кроме собственной. А его самого мог предложить лишь кто–то другой. Но влиятельный член брежневского клана Щербицкий, с которым можно было договориться, так некстати уехал в США. Гришин оказался «на крючке» у «молодежи». Громыко, после некоторых колебаний, решил остановить свой выбор на Горбачеве, предопределив исход борьбы за власть 1984–1985 гг. Накануне Горбачев позвонил Громыко:

— Андрей Андреевич, надо объединять усилия: момент очень ответственный.

— Я думаю, все ясно.

— Я исхожу из того, что мы с вами сейчас должны взаимодействовать[617].

Решив поддерживать Горбачева, Громыко мог только лично предложить кандидатуру. Поручить такую ответственную задачу менее влиятельной фигуре означало поставить все дело под угрозу.

«Не исключаю, что именно выступление Громыко и предрешило предельно спокойный ход заседания: никто из стариков даже слова против не сказал»[618]. «Были и те, кто не хотел Горбачева. Как–то незадолго до кончины генсека Чебриков, возглавлявший в то время КГБ, поделился со мной содержанием своей беседы с Тихоновым, пытавшимся убедить его в недопустимости моего избрания на пост Генерального секретаря. Чебрикова поразило, что Тихонов никого, кроме меня, не упоминал:

— Неужели сам претендовал на это место? — подумал он, — рассказывает Горбачев»[619]. Но, взвесив соотношение сил, Тихонов не решился на борьбу. Не стал он и готовить выдвижение Романова, которого кремлевские старцы опасались больше, чем Горбачева. Если кто–либо выступил бы против, то при сложившемся соотношении сил в Политбюро можно было превратиться в «антипартийную группу». Отсюда и единогласие.

Среди положительных качеств Горбачева Громыко назвал «неукротимую энергию», «умение налаживать отношения с людьми» и большой опыт партийной работы[620]. Чуткость к кадрам и в то же время способность вдохнуть в партийный механизм новую энергию — это то, что «последний из могикан» ждал от Горбачева.

Когда Громыко получил слово, наиболее нервно вел себя Тихонов[621]. Заранее блокируя возможные (но маловероятные) возражения, Громыко напомнил: «мы не имеем права допустить никакого нарушения нашего единства. Мы не имеем права дать миру заметить хоть какую–то щель в наших отношениях»[622]. Раз уж кандидатура Горбачева названа, альтернатива ей возникнуть уже не должна — иначе образуется «щель».

«Щель» не возникла. Выступавшие один за другим поддерживали кандидатуру Горбачева, акцентируя внимание лишь на разных ее положительных качествах. Тихонов указал на «контактность» и на то, что «это первый из секретарей ЦК, который хорошо разбирается в экономике» (год назад Тихонов категорически утверждал обратное). Гришин обратил внимание не только на знания, принципиальность и опыт, но и «терпимость». Московский руководитель не забыл напомнить Горбачеву о своей роли в его восшествии на престол: «Мы вчера вечером, когда узнали о смерти Константина Устиновича, фактически предрешили этот вопрос, договорившись утвердить Михаила Сергеевича председателем комиссии по похоронам»[623].

За избрание Горбачева выступил и Романов. Но в его речи сквозили нотки, которые вряд ли понравились Михаилу Сергеевичу: «Николай Александрович Тихонов говорил здесь о работе Михаила Сергеевича Горбачева в Комиссии по совершенствованию хозяйственной деятельности. Тон в этой комиссии задает т. Тихонов, а Михаил Сергеевич, опираясь на отделы ЦК, тактично вносит свои предложения, которые в большинстве своем поддерживаются комиссией». Тихонов «задает тон» в обсуждении такого ключевого вопроса, как совершенствование хозяйственного механизма, а Горбачев выступает у него в роли советника, младшего партнера. Но, по мнению Романова, Горбачев сумеет всему научиться, если конечно будет и дальше слушать старших товарищей.

Выслушав длинную череду выступлений, в которой члены Политбюро и секретари ЦК с разной степенью энтузиазма говорили о его положительных качествах, Горбачев с удовлетворением отметил, что «наше сегодняшнее заседание проходит в духе единства». Дабы не нарушать этот дух, в ответном слове Горбачев заявил: «Нам не нужно менять политику. Она верная, правильная, подлинно ленинская политика. Нам надо набирать темпы, двигаться вперед, выявлять недостатки и преодолевать их, ясно видеть наше светлое будущее»[624]. Эта речь была рассчитана на консерваторов, сторонники перемен понимали, что цена слов о неизменности курса не велика.

На пленуме ЦК КПСС, где должно было быть утверждено решение Политбюро, Горбачева снова представлял Громыко. Высшая партийная элита встретила решение Политбюро овацией. Речь Громыко была выдержана в превосходных тонах: «Показал он себя блестяще, без всякого преувеличения». Рассказывая об «обмене мнений» на Политбюро, Громыко сообщил, что «наряду с партийным опытом, а это бесценный дар, подчеркивалось, что это человек принципов, человек сильных убеждений,… человек острого и глубокого ума». Упомянув о принципах, Громыко подробнее остановился на гибкости: «Ведь часто бывает, что вопросы — «внутренние» и «внешние» — трудно очень рассматривать, руководствуясь законом «черное и белое». Могут быть промежуточные цвета, промежуточные звенья и промежуточные решения. И Михаил Сергеевич всегда умеет находить такие решения, которые отвечают линии партии… Я сам часто поражался его умению быстро и точно схватывать суть дела, делать выводы, правильные, партийные выводы»[625]. Наступало время «промежуточных цветов».

На всякий случай Громыко и здесь предупредил о недопустимости возражений: «Да, мы живем в такое время, когда на Советский Союз наведены, фигурально выражаясь, разные телескопы… И смотрят, как бы это в советском руководстве найти какие–то трещины. Единодушное мнение Политбюро: и на сей раз мы, Центральный комитет партии и Политбюро, не доставим удовольствие нашим политическим противникам на этот счет. (Аплодисменты)». Но чтобы противники «полутонов» были спокойны, опытный министр добавил: «Очень много раз Михаил Сергеевич высказывался, в том числе на Политбюро, относительно необходимости нам, как говорится, держать порох сухим»[626]. На Запад попала еще одна фраза из речи Громыко, которая не была опубликована в СССР: «У этого человека хорошая улыбка, но у него железные зубы»[627]. Возможно, Громыко переоценил зубы Горбачева.

Никаких возражений по поводу избрания Горбачева не возникло, о чем честно и было сообщено миру. Несмотря на это и десять лет спустя авторы некоторых публицистических произведений продолжали сетовать на то, что «советские граждане были оставлены в неведении относительно перипетий и дискуссий, имевших место на пленуме, соперничества различных претендентов на высочайший пост, который сам Горбачев впоследствии сравнивал с монаршиим»[628]. Однако никаких «перипетий» на пленуме не произошло.

Выступая с «тронной речью», написанной (по указаниям «самого») Медведевым, Яковлевым и Болдиным[629], Горбачев заявил: «Стратегическая линия, выработанная на XXVI съезде, последующих пленумах ЦК, была и остается неизменной. Это — линия на ускорение социально–экономического развития страны, на совершенствование всех сторон жизни общества»[630]. Ссылка на XXVI съезд носила скорее ритуальный характер — концепция ускорения была в большей степени плодом андроповской эпохи.

Социально–политические силы, считавшие себя победителями в марте 1985 г., в действительности преследовали весьма различные цели, что очень скоро приведет к горьким разочарованиям части элиты, ликовавшей по поводу избрания «молодого Генсека». Прежде всего это касается военных. Им казалось, что динамичный Генсек поведет решительное наступление на фронте внешней политики, что именно ВПК встанет в авангард проповедовавшегося Горбачевым научно–технического рывка. Однако стратегия Горбачева исходила из других приоритетов, и вскоре военные почувствуют себя обманутыми. В итоге коалиция, приведшая Горбачева к власти, стала распадаться на глазах. Из нее выделилось ядро победителей, которое просуществует до 1988 г.

Так кто же привел Горбачева к власти? Кулаков, Андропов, Устинов? Во всяком случае, не западные спецслужбы. Горбачев, также как Брежнев, Андропов и Черненко, был выдвинут советской системой вертикальной мобильности, которая позволяла человеку из низов оказаться во главе государства. Горбачев был поддержан широкой коалицией правящей элиты, опиравшейся на еще более широкое настроение в обществе: «Так жить нельзя». Программа прогрессистов была размыта и в целом сформировалась уже при Андропове. Но у Горбачева была своя особенность взглядов по сравнению с Андроповым, выработанная его собственным жизненным путем – негативное отношение именно к ведомственной бюрократии. И эта особенность была характерна не только для Горбачева, а для большинства граждан страны. Не мы привели его к власти. Но немногие из нынешних критиков Горбачева осуждали его курс в 1985–1987 гг. А сегодня тысячи «мудрецов» критикуют свои собственные былые заблуждения, считая их чужими.

Примечания

1

Л.И. Брежнев. 1964–1982. Вестник Архива Президента. Специальное издание. М., 2006. C.178.

2

Подробнее см. Шубин А.В. Парадоксы Перестройки: упущенный шанс СССР. М., 2005.

3

Стратегические вооружения СССР. М., 1992. С. 34; Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. М., 1992. С.22.

4

Цит. по: Добрынин А. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.). М., 1996. С.387.

5

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 1997. С.703.

6

Добрынин А. Ук. соч. С.438.

7

Киссинджер Г. Ук. соч. С.706–707.

8

Громыко А. Андрей Громыко. В лабиринтах Кремля. Воспоминания и размышления сына. М., 1997. С.74.

9

Добрынин А. Указ. соч. С.447.

10

Киссинджер Г. Указ. соч. С.708.

11

Ванден Берге И. Историческое недоразумение? «Холодная война» 1917–1990. М., 1996. С.218.

12

Корниенко Г.М. Холодная война. Свидетельство ее участника. М., 1994. С.241.

13

Там же. С.241–242.

14

Шмидт Г. На благо Германии. М., 1995. С.74.

15

Громыко А. Андрей Громыко. В лабиринтах Кремля. Воспоминания и размышления сына». М., 1997. С.55.

16

Добрынин А. Указ. соч. С.449.

17

Жискар д’ Эстен В. Власть и жизнь. Противостояние. М., 1993. С.292.

18

Раззаков Ф. Бандиты времен социализма. Хроника российской преступности 1917–1991. М., 1997. С.192.

19

Российский государственный архив новейшей истории. (Далее — РГАНИ) Ф.5. Оп.77. Д.133. Л.5.

20

Там же. Д.132. Л. 10–12.

21

Киссинджер Г. Указ. соч. С.697–698.

22

Там же. С.697.

23

Швейцер П. Победа. Минск, 1995. С.15, 29–30, 43, 53. Книга американского публициста П. Швейцера является одним из важнейших источников по истории второй «холодной войны». По существу это «коллективные мемуары» сотрудников американской администрации, отвечавших за оборону и внешнюю политику. В этой книге, задуманной в качестве апологетического памятника директору ЦРУ У. Кейси, американские «ястребы» откровенно рассказывают о тайных операциях, проводившихся США против СССР в 1981–1986 гг.

24

Там же. С.10.

25

Foreign Affairs, 1981, Spring. P.913.

26

Рейган Р. Откровенно говоря. М., 1989. С.106.

27

Рейган Р. Жизнь по–американски. М., 1992. С.549.

28

The New York Times Magasine. 23.08.1981. P.33.

29

Цит. по: Швейцер П. Указ. соч. С.49.

30

Там же. С.34.

31

М. Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева, 1992. С.588.

32

См. Добрынин А. Указ. соч. С.520.

33

Добрынин А. Указ. соч. С.508–510.

34

Урушадзе Г. Выбранные места из переписки с врагами. Семь дней за кулисами власти. СПб., 1995. С.173. Книга основана на документах, к которым автор получил доступ, работая в секретных архивах КПСС и КГБ сразу после августовских событий 1991 г.

35

Хазанов А.М. Политика СССР в «Третьем мире» (в Африке и Азии). // Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945–1985). Новое прочтение. М., 1995. С.408, 412.

36

Арбатов Г.А. Затянувшееся выздоровление. Свидетельство современника. М., 1991. С.224–225.

37

Война в Афганистане. М., 1991. С.218.

38

Корниенко Г.М. Указ. соч. С.189.

39

Война в Афганистане. С.52–53.

40

Ляховский А.А., Забродин В.М. Тайны афганской войны. М., 1991. С.21.

41

Цит. по Ляховский А.А., Забродин В.М. Указ. соч. С.42.

42

Война в Афганистане. С.107.

43

Волкогонов Д.В. Волкогонов Д.В. Семь вождей. Т.2. М., 1995. С.56. Работы Д.Волкогонова, как в бытность его генералом Главпура, так и в антикоммунистический период его творчества, относятся не столько к области науки, сколько к публицистике. В то же время благодаря высокому положению при всех режимах 80–х–90–х гг. Д.Волкогонов ввел в оборот большое количество интересных документов, и поэтому его работы представляют большой научный интерес.

44

Там же.

45

Цит. по: Громов Б.В. Ограниченный контингент. М., 1994. С.25.

46

Там же. С.26.

47

Там же. С.26–27.

48

Там же. С.29.

49

Там же. С.30.

50

Там же. С.29.

51

Там же. С.37, 39.

52

Там же. С.38.

53

Там же. С.41–42.

54

Там же. С.51.

55

Там же. С.42, 48.

56

Там же. С.43–44.

57

Там же. С.46.

58

РГАНИ. Ф.89. Оп.14. Д.26. Л.1–3.

59

Там же. Л.8.

60

Там же. Л.9.

61

Там же. Л.12.

62

Там же. Л.13–14.

63

Там же. Д.25. Л.2.

64

Там же. Д.27. Л.8.

65

Arnold A. Afganistan: The Soviet Invasion in Perspective. Stanford. 1981. P.81–82.

66

Op.cit. P.100.

67

Аллан П., Клей Д. Афганский капкан. Правда о советском вторжении. М., 1999. С.108–122, 128.

68

Ляховский А.А., Забродин В.М. Указ. соч. С.54.

69

Война в Афганистане. С.196.

70

Цит. по Волкогонов Д.В. Указ. соч. С.57–58.

71

Ляховский А.А., Забродин В.М. Указ. соч. С.40.

72

Афганистан в нашей судьбе. М., 1989. С.97.

73

Жискар д’ Эстен В. Указ. соч. С.322.

74

РГАНИ. Ф.89. Оп.14. Д.35. Л.2.

75

Корниенко Г.М. Указ. соч. С.193.

76

Там же. С.196.

77

Добрынин А. Указ. соч. С. 406.

78

Там же. С.433–434.

79

Там же. С. 427.

80

Война в Афганистане. С.67–68.

81

Там же. С.68; Широнин В. Под колпаком контрразведки. Тайная подоплека перестройки. М.1996. С.128.

82

РГАНИ. Ф.89. Оп.14. Д.35. Л.2.

83

Калугин О. Прощай, Лубянка! М., 1995. С.235. Амина обвинили в связях с ЦРУ его враги в руководстве НДПА — Ватанджар и товарищи (Аллан П., Клей Д. Указ. соч. С.124). В дальнейшем эта версия стала разрабатываться КГБ.

84

Варенников В. Судьба и совесть. М., 1993. С.49.

85

Швейцер П. Указ. соч. С.124.

86

Жискар д’ Эстен В. Указ. соч. С.320.

87

РГАНИ. Ф.89. Оп.14. Д.35. Л.1.

88

Forein Policy. 1988. № 72. P.35.

89

Интервью с И. Павловским. «Красная звезда». 18.11.1989.

90

Война в Афганистане. С.241.

91

Варенников В. Указ. соч. С.49.

92

См. Марчук Н.И. Война в Афганистане: «интернационализм» в действии или вооруженная агрессия? // Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945–1985). Новое прочтение. С.461.

93

РГАНИ. Ф.89. Оп.14. Д.31. Л.2.; Крючков В. Личное дело. Т.1. М., 1996. С.204. По воспоминаниям личного секретаря Л. Брежнева Г.Дорошиной он до последнего момента сопротивлялся этому решению. (Интервью в телефильме «Исторические расследования: пациент Брежнев”. 5 канал). Вероятно, то же самое могли бы сказать о своих шефах сотрудники почти всех членов Политбюро кроме, разве что, Устинова. Но обстоятельства оказались сильнее.

94

Леонов Н.С. Леонов Н.С. Лихолетье. М., 1995. С.67.

95

Там же. С.202.

96

Ляховский А.А., Забродин В.М. Указ. соч. С.51.

97

Война в Афганистане. С.37–39.

98

Боровик А. Афганистан. Еще раз про войну. М., 1990. С.8.

99

Леонов Н.С. Указ. соч. С.208.

100

«Мирный поход, переросший в войну». «Независимая газета», 29.12.1994.

101

Громов Б.В. Указ. соч. С.133.

102

Ляховский А.А., Забродин В.М. Указ. соч. С.58–59.

103

Жискар д’Эстен В. Указ. соч. С.322–323.

104

Там же. С.325–326.

105

Добрынин А. Указ. соч. С.463.

106

См. там же. С.465–466.

107

Che Guevara E. Obras. La Habana, 1970. T.2. P.594.

108

О дальнейшем ходе войны в Афганистане см.: Шубин А.В. От «застоя» к реформам. СССР в 1977–1985 гг. М., 2001. С.89–100, 736–748; Шубин А.В. Парадоксы Перестройки. С.297–302.

109

Подробнее см. Шубин А.В. От «застоя» к реформам. С.40–59.

110

Горбачев М. Жизнь и реформы. М., 1996. Т.1. С.334.

111

Советская военная мощь от Сталина до Горбачева. М., 1999. С.106–107.

112

Рейган Р. Откровенно говоря. М., 1989. С.101.

113

Швейцер П. Победа. Минск, 1995. С.137.

114

Там же, С.135–182.

115

Цит. по: Швейцер П. Указ. соч. С.91.

116

Рейган Р. Жизнь по–американски. М., 1992. С.585.

117

Иванян Э.А. Рональд Рейган. Хроника жизни и времени. М., 1991. С.310.

118

Шейцер П. Указ. соч. С.397–399.

119

Цит. по Швейцер П. Указ. соч. С.245.

120

Ергин Д. Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. М., 1999. С. 764.

121

Там же. С. 794.

122

Там же. С. 810–811.

123

Там же. С. 811.

124

Там же. С. 812.

125

Экономика переходного периода. М., 1998. С. 53.

126

Там же. С. 54.

127

Гайдар Е.Т. Гибель империи. Уроки для современной России. М., 2006. С.193.

128

Там же. С.184.

129

Подробнее см.: Шубин А.В. Парадоксы Перестройки. С.65–100.

130

Там же. С.310–312.

131

См. Гайдар Е.Т. Гибель империи. Уроки для современной России. М., 2006. С.137.

132

Соединенные штаты Америки. Словарь–справочник. М., 1960. С.299.

133

Селюнин В., Ханин Г. Лукавая цифра. // Уроки горькие, но необходимые. С.232. Впрочем, даже такой критик СССР, как Е. Гайдар, признает, что советские статистические данные «общую картину развития событий» (Гайдар Е.Т. Указ. соч. С.190).

134

Народное хозяйство СССР в 1990 г. Статистический ежегодник. М., 1991. С.315, 319, 348, 402–403.

135

After Brezhnev: Sources of Soviet Conduct in the 1980s. Bloomington. Indiana. 1983. P.69; The Future of the Soviet Economy: 1978–1985. Boulder, 1978. P.9.

136

Корнаи Я. Дефицит. М., 1990. С.562, 565–570.

137

Шубкин В. Бюрократия. Точка зрения социолога. // Уроки горькие, но необходимые. М., 1988. С.120.

138

Там же. С.122–123.

139

РГАНИ. Ф.5. Оп.76. Д.213. Л.30.

140

Сокирко В.В. Экономика 1990–го года: что нас ждет? С.1. // Сборник самиздата В. Прибыловского. 1984 г. Архив Шубина А.В. Ф.3.

141

Найшуль В. Высшая и последняя стадия социализма. // Погружение в трясину. М., 1991. С.30–32.

142

Там же. С.44–45.

143

Постановление ЦК КПСС. О дальнейшем совершенствовании хозяйственного механизма и задачах партийных и государственных органов. Постановление ЦК КПСС и СМ СССР. Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы. М., 1979. С.10–11.

144

РГАНИ. Ф.5. Оп. 76. Д.213. Л.189.

145

Положение об отделах завода. Ижевск, 1973.С.288–290.

146

Гайдар Е.Т. Указ. соч. С.142.

147

Там же. С.143.

148

Корнаи Я. Указ. соч. С.211–212.

149

Гайдар Е.Т. Указ. соч. С.137.

150

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.36.

151

Там же. С.112.

152

Там же. С.46.

153

Российский статистический ежегодник. М., 1994. С.43.

154

Россия в цифрах. 2006. М., 2006. С.75.

155

Там же. С.115.

156

Л.И. Брежнев. 1964–1982. Вестник Архива Президента. Специальное издание. М., 2006. C.177.

157

РГАНИ. Ф.5. Оп.76. Д.213. Л.31.

158

Подробнее см. Шубин А.В. От «застоя» к реформам. СССР в 1977–1985 гг. М., 2001. С.120–121.

159

Подсчеты по: Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.168–170.

160

Л.И. Брежнев. С.174.

161

Там же.

162

Там же. С.176.

163

Гайдар Е.Т. Указ. соч. С.159.

164

РГАНИ. Ф.5. Оп.77. Д.396. Л.207–208; Шубкин В. Бюрократия. Точка зрения социолога. // Уроки горькие, но необходимые. М., 1988. С.123.

165

Гайдар Е.Т. Указ. соч. С.149.

166

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.460.

167

Гайдар Е.Т. Указ. соч. С.211.

168

Там же. С.161.

169

Там же. С.173.

170

After Brezhnev. P.162.

171

Гайдар Е.Т. Указ. соч. С.183.

172

Совместное заседание Комитета по аграрным вопросам и фракции Аграрной партии Государственной Думы РФ 13 июля 1995 г. Статистические материалы по докладу Д.э.н. Института США и Канады РАН Чернякова Б.А. «Аграрные преобразования в США и России: этапы, цели, последствия (1895–1995)». Архив Шубина А.В. май–август 1995 г. С.1.

173

Совместное заседание… С.13.

174

Там же. С.11.

175

СССР в цифрах в 1983 г. Краткий статистический сборник. М., 1984. С.64–65.

176

Совместное заседание… С.6.

177

Горбачев М.С. Указ. соч. С.183.

178

Совместное заседание… С.14.

179

Капитализм на исходе столетия. М., 1987. С.219.

180

Год планеты. Выпуск 1993 года. М., 1993. С.297, 299.

181

After Brezhnev. P.195.

182

РГАНИ. Ф.5. Оп.75. Д.246. Л.35.

183

Там же. Оп.76. Д.213. Л.4.

184

Там же. Л.238.

185

Там же. Л.172.

186

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.367.

187

Там же. С.375.

188

Россия в цифрах. 2006. Краткий статистический сборник. М., 2006. С.199.

189

Соединенные Штаты Америки. С.278.

190

Селюнин В., Ханин Г. Указ. соч. С.248.

191

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.374, 376.

192

Сокирко В.В. Указ соч. С.2.

193

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.659.

194

Гайдар Е.Т. Указ. соч. 176

195

Швейцер П. Указ. соч. С.104.

196

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.644.

197

Там же. С. 52.

198

Д.Х. Медоуз, Д.Л. Медоуз, Й. Рендерс, В.В. Бернес III, «Пределы роста». М., 1991; Забелин С. Что нам стоит дом построить. Уроки кризиса СССР. // «Берегиня» 1998. № 4.

199

Постановление ЦК КПСС. О дальнейшем совершенствовании хозяйственного механизма и задачах партийных и государственных органов. Постановление ЦК КПСС и СМ СССР. Об улучшении планирования и усилении воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы. М., 1979.

200

Валовой Д. Экономика абсурдов и парадоксов. М., 1991. С.249.

201

РГАНИ, Ф.5. Оп.75. Д.246. Л.25.

202

Там же, Оп.76, Д.213., Л.189.

203

См. Шубин А.В. Социализм. «Золотой век» теории.

204

Подробнее см. Шубин А.В. Гармония истории. М., 1992. С.126–136.

205

Брежнев Л.И. С.186.

206

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.16.

207

Горбачев М. Жизнь и реформы. Т.1. М., 1996. С.186.

208

РГАСПИ. Ф.5. Оп.76. Д.102. ЛЛ.7–8, 128, 135–136.

209

Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. По дневниковым записям. М., 1993. С.11.

210

Подробнее об этно–демографических процессах в СССР в 70–80–е гг. см.: Шубин А.В. От «застоя» к реформам. С.134–146.

211

См. РГАНИ. Ф.5. Оп.73. Д.89. Л. 67; Д.110, Л.55–57.

212

Там же. Д.153, Л.6, 25.

213

Там же. Л.2.

214

Алексеева Л. История инакомыслия в России. М., 1992. С.84–85.

215

Иуда был не один… «Наше дело». 1990. № 3.

216

Алексеева Л. Указ. соч. С.85.

217

Подробнее см. Шараев Ю. О трагических событиях в Орджоникидзе. М., 1990; «О массовых беспорядках с 1957 года…» // Источник. 1995. N 6. С.151.

218

Брежнев Л.И. С.184.

219

Там же.

220

Например, РГАНИ. Ф.5, Оп.73. Д.89. Л.7, 44, 154; Д.90. Л.10, 30, 45; Д.91. Л.4.

221

Там же. Д.89. Л.104.

222

Там же. Д.139. Л.260.

223

Там же. Д.90. Л.4.

224

Там же. Д.166. Л.195.

225

Там же. Д.105. Л.3.

226

Там же. Д.93. Л.165.

227

Там же. Д.166. Л.182, 190, 194, 196.

228

Там же. Д.94. Л.63.

229

Там же. Д.166. Л.185.

230

Там же. Д.103. Л.60.

231

Там же. Д.91. Л.12.

232

Там же. Д.118. Л.55.

233

Там же. Д.89. Л.69, 154; Д.92. Л.76.

234

Там же. Д.139. Л.36.

235

Например, РГАНИ. Ф.5. Оп.73. Д.89. Л.177.

236

Там же. Д.93. Л.85.

237

Там же. Д.105. Л.286.

238

Там же. Д.139. Л.37–38.

239

Там же. Д.112. Л.3–5.

240

Например, РГАНИ. Ф.5. Оп.73. Д.92. Л.57.

241

Там же. Д.93. Л.204.

242

Там же. Д.105. Л.213.

243

Там же. Д.94. Л.2.

244

Там же. Д.139. Л.36.

245

Там же. Л.66.

246

Например, РГАНИ. Ф.5. Оп.73. Д.89. Л.6; Д.91. Л.8, 9.

247

Там же. Д.139. Л.166.

248

Там же. Л.267.

249

Там же. Д.139. Л.18, 185.

250

Например, РГАНИ. Ф.5. Оп.73. Д.103. Л.84.

251

Там же. Д.166. Л.99.

252

Там же. Д.112. Л.53.

253

Там же. Д.139. Л.287–298.

254

Там же. Д.105. Л.112.

255

Там же. Д.166. Л.98.

256

Там же. Д.118. Л.33.

257

Слова «либерал» и «консерватор» применительно к советской элите употребляются в кавычках, так как указывают на принадлежность не к либеральной и консервативной идеологии в собственном смысле слова, а к реформистской и охранительной позиции.

258

Подробнее см. Шубин А.В. Указ. соч. С.336–417.

259

См. там же. С.423–580.

260

Криминологи о молодежных неформальных объединениях. М., 1990. С.14.

261

«О массовых беспорядках с 1957 года…»

262

РГАНИ. Ф.5. Оп.76. Д.213. Л.29.

263

Там же. Л.235.

264

Там же. Оп.84. Д.18. Л.12.

265

Солидарность. О рабочем движении в Польше и о рабочем движении в России. Франкфурт–на–Майне, 1982. С.158–162.

266

РГАНИ. Ф.5, Оп.84. Д.18. Л.2.

267

Там же. Л.3.

268

Мацкявичус К. Дисциплина и коллектив. «Правда». 9.08.1983.

269

Например, РГАНИ. Ф.5. Оп.73. Д.90. Л.8; Д.91. Л.4; Д.92. Л.57; Д.93, Л.6; Д.101. Л.72; Д.102. Л.57; Д.103. Л.147.

270

Там же. Д.95. Л.89.

271

Там же. Д.139. Л.95–100.

272

Там же. Д.92. Л.143.

273

Там же. Д.139. Л.60.

274

Там же. Д.105. Л.60.

275

Там же. Д.139. Л.58.

276

Там же. Д.139. Л.15.

277

Например, РГАНИ. Ф.5. Оп.73. Д.105. Л.21.

278

Там же. Д.89. Л.9

279

РГАНИ. Ф.5. Оп.73. Д.95. Л.55.

280

Гордон Л.А., Комаровский В.В., Назимова А.К. Перестройка советской экономики и рабочий класс. М., 1988. С.40.

281

РГАНИ. Ф.5. Оп.84. Д.18. Л.2

282

Заславский В. Организованный консенсус. С.4. // Сборник самиздата. Сост. В. Прибыловский. М., 1984. Архив Шубина А.В.

283

Народное хозяйство СССР в 1990 г. С.109.

284

Завершинский Д.М., Ключников С.А., Тукумиев Б.Г. Оценка в социологическом исследовании уровня внедрения коллективных форм организации труда. // Социальные проблемы становления коллективных форм организации труда. Куйбышев, 1984. С.15.

285

Яницкий О.Н. Социальные движения. 100 интервью с лидерами. М.,1991. С.72–73.

286

Леонид Ильич Брежнев. Краткий биографический очерк. М., 1976. С.5.

287

Медведев Р. Личность и эпоха. Политический портрет Л.И. Брежнева. Кн. 1. М., 1991. С.25.

288

Волкогонов Д.А. Семь вождей. Т.2. М., 1995. С.15.

289

Медведев Р. Указ. соч. С.28.

290

Цит. по: Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Политический портрет И.В. Сталина. Кн.1. М., 1990. С.156.

291

Волкогонов Д.А. Семь вождей. Т.2. С.17–18.

292

Леонид Ильич Брежнев. С.33.

293

Там же. С.31.

294

Медведев Р. Указ. соч. С.53.

295

Там же. С.55–56.

296

Леонид Ильич Брежнев. С.38.

297

Брежнев Л.И. Целина. М., 1978. С.147. Сейчас принято считать, что «мемуары» Брежнева не имеют отношения к его действительным воспоминаниям, так как написаны другими людьми. Это мнение основано на недоразумении. «Мемуары» составлялись как партийно–государственный документ, технология подготовки которого предполагает, что проект пишет группа сотрудников, а «автор» осуществляет окончательную правку, исключая то, с чем не согласен, добавляя важные с его точки зрения детали и в итоге санкционируя текст, становясь таким образом автором, несущим ответственность за сказанное (так и сейчас готовятся речи партийных и государственных деятелей, авторство которых не подвергается сомнению). Брежнев не отвечает за стиль «мемуаров» и штрихи литературного свойства, но содержательная сторона текста либо одобрена им, либо написана с его слов. Поэтому «мемуары» сохраняют значение исторического источника как текст, характеризующий мнение Брежнева.

298

Там же. С.154.

299

Медведев Р. Указ. соч. С.81.

300

Л.И. Брежнев. Материалы к биографии. М., 1991. С.93, 94, 108, 113, 147, 184–187, 205, 207, 235, 283, 294.

301

Там же. С.93.

302

Печенев В. Горбачев: к вершинам власти. М., 1991. С.88.

303

Медведев В. Человек за спиной. М., 1994. С.169.

304

Горбачев М. Указ. соч. С.206–207.

305

Млечин Л. Знаменитые самоубийства. М., 2001. С.117.

306

См. Л.И. Брежнев. 1964–1982. С.175–183.

307

Медведев Р. Указ. соч. С.280.

308

Подробнее о теории функциональных ниш см. Шубин А. Преданная демократия. Перестройка и неформалы. М., 2006. С.234–236.

309

Цит по: Волкогонов Д.А. Указ. соч. С.27.

310

Горбачев М. Указ. соч. С.202.

311

Медведев Р. Указ. соч. С.113, 115.

312

Премьер известный и неизвестный. Воспоминания о А.Н. Косыгине. М., 1997. С.51–54.

313

Там же. С.55.

314

О спорах по поводу Сталина см.: Шубин А.В. 10 мифов советской страны. М., 2006. С.340–370.

315

Медведев Р. Указ. соч. С.112.

316

См. Медведев Р. Указ. соч. С.107.

317

Медведев Р. Андропов. М., 2006. С.26.

318

Цит. по: Чертопруд С. Андропов и КГБ. М., 2004. С.54.

319

Там же. С.58.

320

Шахназаров Г. Цена свободы. Реформация Горбачева глазами его помощника. М., 1993. С.29–30.

321

Раззаков Ф. Бандиты времен социализма. Хроника российской преступности 1917–1991. М., 1997. С.148–151.

322

РГАНИ. Ф.89. Оп.11. Д.133. Л.2.

323

Там же. ЛЛ.4–6

324

Там же. Л.7.

325

Там же. Л.1.

326

Млечин Л. Указ. соч. С.129.

327

Там же. С.108. Л. Млечин пересказывает версию А. Яковлева, который считает, что Андропов «пытался укусить Брежнева через семью», позволяя слухам о злоупотреблениях Галины «гулять по стране» (С.109). А как бы он мог такие слухи остановить?

328

См. Стерлигов А.Н. Канцелярия предательства. Опальный генерал свидетельствует. М., 1993. С.8–11.???

329

Гришин В.В. От Хрущева до Горбачева. Политические портреты и мемуары. М., 1996. С.61.

330

Млечин Л. Указ. соч. С.40–41.

331

Медведев Р. Указ. соч. С.110.

332

Горбачев М. Указ. соч. С.213.

333

Чурбанов Ю. Хорошую память оставил о себе Леонид Ильич… «Наше дело», 1990, N 3. С.10.

334

Горбачев М. Указ. соч. С.213.

335

Цит. по: Волкогонов Д.А. Указ. соч. С.98.

336

Л.И. Брежнев. 1964–1982. С.189–190.

337

Горбачев М. Указ. соч. С.225.

338

Соловьев С., Клепикова Е. Борис Ельцин. М., 1992. С.132.

339

Земцов И. Черненко: СССР в канун Перестройки. Нью–Йорк, 1989. С.160.

340

Волкогонов Д.А. Указ. соч. С.77.

341

Горбачев М. Указ. соч. С.59

342

См. например, Болдин В.И. Крушение пьедестала. М., 1995. С.292.

343

Горбачев М. Указ. соч. С.145.

344

Там же. С.163, 169.

345

Горбачев М.С. Избранные речи и статьи. М., 1987. Т.1. С.24, 97.

346

Там же. С.55.

347

Brown A. The Gorbachev Factor. Oxford, 1996. P.50.

348

Казначеев В. Последний генсек. М., 1997. С.33.

349

Медведев Р. Указ. соч. С.349–350.

350

Кеворков В. Тайный канал. М., 1997. С.208–209.

351

Горбачев М.С. Указ. соч. С.155.

352

Там же. С.20.

353

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т.13. М., 1987. С.265–268.

354

Млечин Л. Указ. соч. С.6. Забавно влияние конъюнктуры на публицистику. Л. Млечин включил биографию Кулакова в книгу с названием «Знаменитые самоубийства», отлично понимая, что никакого самоубийства тот не совершал.

355

Л.И. Брежнев. Материалы к биографии. С.272.

356

Медведев Р. Указ. Соч. С.353.

357

Болдин В.И. Указ. соч. С.229–230; Воротников В.И. А было это так… Из дневника члена Политбюро ЦК КПСС. М., 1995. С.41.

358

Горбачев М.С. Указ. соч. С.185.

359

Болдин В.И. Указ. соч. С.45.

360

Гришин В.В. Указ. соч. С.69.

361

Горбачев М. Указ. соч. С.21.

362

Там же. С.29.

363

Там же.

364

Там же. С.25.

365

Там же. С.187.

366

Там же.

367

Там же.

368

Там же. С.188.

369

Шумахер Ю.Ш. Беседа с автором. 12 декабря 1991 г.

370

Горбачев М. Указ. соч. С.208.

371

Брежнев Л.И. Выступление на Пленуме ЦК КПСС 27 ноября 1978 г. М., 1978. С.3, 11.

372

Там же. С.14–15.

373

Горбачев М. Указ. соч. С.183.

374

РГАНИ. Ф.5. Оп.76. Д.474. Л.3.

375

Там же. Оп.77. Д.402.

376

Там же. Оп.83. Д.309. ЛЛ.4–29.

377

Горбачев М.С. Указ. соч. С.228.

378

Там же. С.249.

379

Там же. 224–225.

380

Горбачев М. Указ. соч. С.192.

381

Brown A. Op. cit. P.60–61.

382

РГАСПИ. Ф.5. Оп.77. Д.369.

383

Новополянский Д. «Пусть богатеют?». «Правда», 3.08.1981.

384

Горбачев М. Указ. соч. С.201.

385

РГАСПИ. Ф.5. Оп.84. Д.122. Л.48.

386

Там же. Д.346. ЛЛ.15–17.

387

Там же. Л.22.

388

Горбачев М. Указ. соч. С.197–198.

389

Л.И. Брежнев. 1964–1982. С.187.

390

Шумахер Ю.Ш. Беседа с автором.

391

Федорус И.И. Беседа с автором. 12 декабря 1991 г.

392

Воротников В.И. Указ. соч. С.12.

393

Горбачев М. Указ. соч. С.204–205.

394

Там же. С.209.

395

Там же.

396

Л.И. Брежнев. Указ. соч. С.188.

397

Там же.

398

Там же.

399

Там же.

400

Продовольственная программа СССР на период до 1990 г. и меры по ее реализации. Материалы майского пленума ЦК КПСС 1982 года. М., 1982. С.12.

401

Там же. С.9, 16.

402

Там же. С.12–13.

403

Там же. С.13.

404

Там же. С.17.

405

Там же.

406

Подробнее см. Шубин А.В. От «застоя» к реформам. С.241–242.

407

Горюн А. Борис Ельцин. Свет и тени. Свердловск. 1991. вып. 1. С.8.

408

Там же. С.7.

409

Соловьев В., Клепикова Е. Указ. соч. С.158–159.

410

Ельцин Б. Исповедь на заданную тему. М., 1991. С.25.

411

«Независимая газета». 28.04.1993.

412

Ельцин Б. Указ. соч. С.22–23.

413

Соловьев В., Клепикова Е. Указ. соч. С.170.

414

Ельцин Б. Указ. соч. С.26.

415

Соловьев В., Клепикова Е. Указ. соч. С.162..

416

Горюн А. Указ. соч. С.9.

417

Там же. С.7.

418

Там же. С.9.

419

Там же. С.10.

420

Там же.

421

Там же.

422

Там же.

423

Там же. С.11.

424

Там же.

425

Там же. С.12.

426

Там же. С.185.

427

Ельцин Б. Указ. соч.С. 49.

428

Горюн А. Указ. соч. С.13.

429

Там же. С.15.

430

См. «Уральский рабочий». 15.7.1978..

431

Ельцин Б. Указ. соч. С.50.

432

Горюн А. Указ. соч. С.16.

433

Ельцин Б. Указ. соч.С.52; Соловьев В. Клепикова Е. Указ. соч. С. 194.

434

Бурлацкий Ф. Русские государи эпохи реформации. М., 1996. С.207.

435

Ельцин Б. Указ. соч.С.56.

436

Там же. С.57.

437

Горюн А. Указ. соч. С.16.

438

Там же. С.18.

439

Там же. С.16.

440

Там же. С.17.

441

Соловьев В., Клепикова Е. Указ. соч. С.187.

442

Ельцин Б.Н. Рубежи созидания. Свердловск, 1981. С.72..

443

XIX Всесоюзная конференция коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет. М., 1988. Т.2. С.85.

444

Горюн А. Указ. соч. С.17.

445

Там же.

446

«Известия». 11.11.1991.

447

«Уральский рабочий». 7.7.1983.

448

РГАСПИ. Ф.5. Оп.84. Д.18. ЛЛ.20–21.

449

Там же. ЛЛ.21–22.

450

Там же. ЛЛ.22.

451

Ельцин Б. Указ. соч. С.60.

452

РГАСПИ. Ф.5. Оп.84. Д.18. Л.23.

453

Интервью Шалаева С.А. в документальном фильме «Я в первом эшелоне». 1995.

454

Горбачев М. Указ. соч. С.291.

455

Там же. С.292.

456

Материалы пленума ЦК КПСС 22 ноября 1982 г. М., 1983. С.8.

457

Там же. С.10.

458

Там же. С.6–7.

459

Там же. С.10.

460

Там же. С.9, 11.

461

Воротников В.И. Указ. соч. С.17.

462

Материалы… С.22.

463

Горбачев М. Указ. соч. С.224–228.

464

Андропов Ю.В. Карл Маркс и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР. «Коммунист». 1983 N 3. С.20.

465

Там же.

466

Корниенко Г.М. Указ. соч. С.232.

467

Печенев В. Указ. соч. С.51.

468

Андропов Ю.В. Указ. соч. С.11.

469

Там же. С.12.

470

Там же. С.20.

471

Там же. С.19.

472

Горбачев М. Указ. соч. С.233.

473

Гришин В.В. Указ. соч. С.66.

474

Там же. С.328.

475

Там же. С.270–271, 328.

476

Печенев В. Указ. соч. С.51.

477

Лигачев Е.К. Загадка Горбачева. Новосибирск, 1992. С.22.

478

Гришин В.В. Указ. соч. С.70.

479

Земцов И. Указ. соч. С.179.

480

Воротников В.И. Указ. соч. С.13–14.

481

Арбатов Г.А. Затянувшееся выздоровление. Свидетельство современника. М., 1991. С.321.

482

Лигачев Е.К. Указ. соч. С.8.

483

Болдин В.И. Указ. соч. С.34.

484

Горбачев М.С. Указ. соч. С.387.

485

Черняев А.С. Шесть лет с Горбачевым. М., 1993. С.9.

486

Воротников В.И. Указ. соч. С.29.

487

Горбачев М. Указ. соч. С.233.

488

Горбачев М.С. Указ. соч. Т.1. С.377.

489

Смирнов Г.Л. Уроки минувшего М., 1997. С.148.

490

Горбачев М.С. Указ. соч. Т.1. С.391.

491

Месяц В. Добиваться большего. // «Правда», 4.8.1983.

492

Горбачев М. Указ. соч. С.242.

493

Черненко К.У. Народ и партия едины. М., 1984. С.345, 354, 367–368.

494

Печенев В. Указ. соч. С.53.

495

Там же. С.54–55.

496

Горбачев М. Указ. соч. С.243.

497

Прибытков В. Аппарат. СПб., 1995. С.14; См. также Чазов Е. Здоровье и власть. М., 1991. С.184–185.

498

Легостаев М. Когда пробил час великой измены. «Правда», 10.3.1995.

499

«Правда». 6.11.1983.

500

Там же

501

Рыжков Н. Перестройка: история предательств. М., 1992. С.46.

502

Рубби А. Встречи с Горбачевым. М., 1991. С.37–38.

503

Болдин В.И. Указ. соч. С.49.

504

Черняев А.С. Указ. соч. С.27.

505

Ненашев М. Последнее правительство СССР. М., 1993. С.23.

506

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т.14. М., 1987. С.429.

507

Воротников В.И. Указ. соч. С.25.

508

«Известия». 18.6.1983.

509

Ахромеев С., Корниенко Г. Глазами маршала и дипломата. М., 1992. С.53

510

КПСС в резолюциях… Т.14. С.474.

511

См. КПСС в резолюциях… Т.14. С.443–448.

512

Ненашев М. Указ. соч. С.23.

513

Медведев В. В команде Горбачева. Взгляд изнутри. М., 1994. С.12.

514

КПСС в резолюциях… Т.14. С.455.

515

Там же.

516

Там же. С.461.

517

Воротников В.И. Указ. соч. С.23.

518

Кисенишский И., Кисенишский М. Известные судебные процессы. Записки адвокатов — участников. М., 1993. С.41–42.

519

Сушков В. Заключенный по кличке «министр». М., 1995. С.17; Федоткина Т. Показательная казнь. «Московский комсомолец», 1.6.1995.

520

Федорчук В. На страже правопорядка. «Правда», 10.8.1983.

521

«Почему он ушел?» «Известия», 23.3.1990.

522

Гдлян Т., Иванов Н. Кремлевское дело. М., 1994. С.12.

523

Там же. С.13.

524

Там же. С.15.

525

Гуров А. Красная мафия. М., 1995. С.204.

526

Илюхин В. Вожди и оборотни. Прерванное расследование. М., 1994. С.26, 29, 30, 31. Работы В. Илюхина, Т. Гдляна и Н. Иванова основаны на материалах «прерванных расследований» и в значительной своей части не подтверждены в судебном порядке. Дискуссия между этими следователями носит тенденциозный характер. Приводя их мнения, мы не солидаризируемся с ними в юридическом смысле слова, а предоставляем возможность читателю сделать вывод самостоятельно. Тем не менее воспоминания участников расследований, остановленных и разрушенных по политическим причинам, являются важным источником для понимания ситуации середины 80–х гг.

527

«Почему он ушел?».

528

Лигачев Е.К. Указ. соч. С.171–178.

529

«Преступность и правонарушения в СССР». М. 1990 С.68–70. С.68–70.

530

«Почему он ушел?»

531

Гдлян Т., Додолев Е. «Пирамида–1». С.214.

532

Там же. С.39.

533

КПСС в резолюциях… Т.14. С.408–409.

534

Воротников В.И. Указ. соч. С.27.

535

Там же. С.28.

536

КПСС в резолюциях… Т.14. С.462.

537

Там же. С.458.

538

Интервью А. Вольского в фильме «Вторая русская революция». ВВС.

539

Печенев В. Указ. соч. С.104, 106.

540

Болдин В.И. Указ. соч. С.51.

541

Чазов Е. Указ. соч. С.185–186, 189, 192.

542

«Правда». 27.12.1983.

543

Там же.

544

Там же.

545

Медведев Р. Указ. соч. С.356.

546

Цит. по: Чертопруд С. Указ. соч. С.363.

547

Медведев Р. Указ. соч. С.419.

548

Черняев А.С. Указ. соч. С.12.

549

Цит по: Волкогонов Д.А. Указ. соч. С.200.

550

Там же. С.201.

551

Горбачев М. Указ. соч. С.248–249.

552

Чазов Е. Указ. соч. С.197.

553

Ответ на вопрос автора на заседании клуба «Московская трибуна» 6 апреля 1996 г.

554

Воротников В.И. Указ. соч. С.38.

555

Болдин В.И. Указ. соч. С.58.

556

Лигачев Е.К. Указ. соч. С.27.

557

Цит. по: Волкогонов Д.А. Указ. соч. С.208.

558

Там же.

559

Интервью В. Воротникова в фильме «Вторая русская революция». ВВС.

560

Воротников В.И. Указ. соч. С.40.

561

Медведев В. В команде Горбачева. С.17.

562

Интервью В. Воротникова в фильме «Вторая русская революция».

563

Там же.

564

Медведев В. Указ. соч. С.17.

565

Гришин В.В. Указ. соч. С.333.

566

Там же. С. 293.

567

Лигачев Е.К. Указ. соч. С.27.

568

Воротников В.И. Указ. соч. С.40.

569

Болдин В.И. Указ. соч. С.60–61; Горбачев М. Указ. соч. С.253.

570

Болдин В.И. Указ. соч. С.206.

571

Воротников В.И. Указ. соч. С.45.

572

Лигачев Е.К. Указ. соч. С.28.

573

Печенев В. Указ. соч. С.111.

574

Горбачев М. Указ. соч. С.231.

575

Там же. С.252.

576

Там же. С.251.

577

Там же. С.232.

578

Болдин В.И. Указ. соч. С.327.

579

Воротников В.И. Указ. соч. С.43.

580

Земцов И. Указ. соч. С.319.

581

Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М., 1992. С.610, 624.

582

Болдин В.И. Указ. соч. С.61–63.

583

Рыжков Н. Указ. соч. С.60–63.

584

Прибытков В. Указ. соч. С.15.

585

Легостаев М. Указ. соч.

586

Болдин В.И. Указ. соч. С.67.

587

Легостаев М. Указ. соч.

588

Браун А. Беседа с автором 19 марта 1995 г.

589

Горбачев М.С. Указ. соч. Т.2. С.109, 112, 113.

590

Замятин Л.М. Горби и Мэгги. М., 1995. С.21.

591

Выступление Горбачева М.С. на заседании клуба «Московская трибуна» 6 апреля 1996 г.

592

Черняев А.С. Указ. соч. С.29.

593

Brown A. The Gorbachev Factor. Oxford, 1996. P.182.

594

Чазов Указ. соч. С. 210.

595

Воротников Указ. соч. С.55.

596

Сериал «Вторая русская революция». 1 серия.

597

Там же. Интервью В.В. Гришина.

598

Ельцин Б. Указ. соч. С.58

599

Печенев В. Указ. соч. С.121.

600

«Наше дело», 1990, N 4, С. 7.

601

Гришин В.В. Указ. соч. С.293–294.

602

Раззаков Ф. Указ. соч. С. 259.

603

Болдин В. Указ. соч. С.239.

604

Чазов Е. Указ. соч. С.210–211.

605

«Куранты». 17.1.1991

606

Рыжков Н.И. Указ. соч. С. 78

607

Сам факт отдельного общения членов Политбюро после смерти Черненко породил в журналистской среде версию о том, что среди полных членов Политбюро произошел раскол, и часть присутствующих поддержала Гришина. Эта драматическая история соответствовала журналистским вкусам и оттеняла судьбоносность выбора 10 марта. (См. Геллер М. История России. М., 1995. С.15; Зенькович Н. Тайны уходящего века. Власть, распри, подоплека. М., 1998. С.392–398). О подобном столкновении было бы выгодно рассказать и самому Михаилу Сергеевичу, но он категорически отрицает этот факт. Предварительно Горбачев беседовал только с Громыко (Горбачев М. Указ. соч. Т.1. С.264.).

608

Воротников В. Указ. соч. С.57.

609

Лигачев Е. Указ. соч. С.57.

610

Интервью В.В. Гришина. «Вторая русская революция». 1 серия.

611

Горбачев М.С. Указ. соч. С. 265.

612

Горбачева Р. Я надеюсь… М., 1991. С.13.

613

Интервью Долгих съемочной группе фильма «Вторая русская революция» (не попало в фильм). Цит по: Brown A. Gorbachev factor. Manuscript. P.48. Цитирование с согласия автора.

614

Рыжков Н. Указ. соч.С. 79.

615

Там же.

616

Лигачев Е. Указ. соч. С.63.

617

Горбачев М.С. Указ. соч. Т.1. С.264.

618

Рыжков Н. Указ. соч. С.79.

619

Горбачев М.С. Указ. соч. С.266.

620

«Источник» 0.1993 С. 69.

621

Черняев А.С. Указ. соч. С.29.

622

Источник. 0. 1993. С.69.

623

Там же. С.70.

624

Там же. С.74.

625

«Коммунист». №5. 1985. С.7.

626

Там же.

627

Sakwa R. Gorbachev and his reforms, 1985–1990. Cambridge. 1990. P.1.

628

Согрин В. Политическая история современной России. М., 1994. С.8.

629

Горбачев М.С. Указ. соч. Т.1. С.265.

630

Там же. Т.2 С.129.

Content

Александр Шубин
Золотая осень.
СССР в 1975–1985 гг.

Глава I Глобальная игра

Глава II Застой или процветание?

Глава III Пять императоров

Глава IV Завинчивание человеческих гаек

Глава V Выбор пути

Примечания