Владимир Коваленко

БОЕВЫЕ ПАРУСА

На абордаж!

ОТ АВТОРА

Боевые паруса, англ. «Battle sails», — обычная конфигурация парусов, используемая в бою с целью уменьшить повреждения парусов. Для корабля с прямым вооружением подразумевает поднятые марсели и брамсели, в случаях, когда скорость критична, оставлялся и фок.

История появления этой книги, которую нетерпеливый читатель может и пропустить, но которая объяснит многое из того, что может встретиться ему впоследствии.

Открытием этой книги я обязан переезду из комнаты в комнату при попытке поудобней обустроить кабинет. Старые книжные шкафы обнажили вторые ряды томов, давненько не видавшие света: там стоит художественная литература, либо недостойная повторного перечтения, либо зачитанная до дыр годы назад. Там же обнаружилась и полка с англоязычными изданиями, обложки которых мне знакомы с детства, — отец по ним совершенствовал английский. Среди этих знакомых незнакомцев, привычных, но нечитаных, я и заметил ту, перевод которой читатель держит в руках. Переплет я помнил хорошо — он, разумеется, за годы ничуть не переменился, разве прибавилось пыли по верхнему обрезу. Содержание… На темной обложке не значилось названия, а бумажная обертка, назвать которую суперобложкой язык не повернется, если судить по шершавой бумаге и выцветшим краскам других книг того же возраста, — либо потерялась, либо истрепалась настолько, что при предыдущем переезде ее выкинули. Что скрывается под переплетом, я не помнил, а потому, сняв том с настоенного места, не отложил сразу же в стопку с другими такими же, а решил немного перелистать. По привычке я наперво сунулся смотреть выходные данные — и, как обычно в случае с американскими изданиями 50-х годов, был жестоко разочарован. Ни тиража, ни точного времени издания. Только копирайт перевода, 1939 год, и наименование издательства, Харпер-Коллинз. А еще — каталожный номер библиотеки Конгресса США. Что бы это ни значило: это была не библиотечная печать, а именно часть выходных данных.

Имя автора — Алонсо де Тассис — ничего мне не сказало. Название, «Иберийская Рысь», тоже. Под названием — черно-белая миниатюра: веер, подзорная труба и шлем-морион.[1] На миниатюре напротив названия изображен грустный большелобый испанец в костюме конца XVII — начала XVIII века, чем-то смахивающий на Кальдерона де ла Барка. Вероятно, автор. На следующей странице латинская единица и название первой главы.

Язык книги мне показался необыкновенно тяжелым, и я отложил ее в сторону, успев уяснить, что читаю исторический роман. Поскольку я сам не чужд этому жанру, то предложил книгу знакомому, любящему почитать в дороге что-нибудь на английском языке, — исключительно на безрыбье, не ожидая благодарности за подсунутую тягомотину. Ошибся. Мне было сказано громовое спасибо, сразу по возвращении. Мой знакомый — историк, так он сообщил, что в дороге не спал всю ночь, столько довелось прохохотать. После чего заметил, что автор не испанец — уж больно много промахов в родной для него истории, такого не отписать и нарочно, не англичанин — язык книги занятный и, пожалуй, не совсем английский, столько там латинских корней. Вероятно, какой-нибудь латиноамериканский эмигрант с претензиями! После чего закатил мне лекцию об имперском роде Тассисов-Таксисов примерно на полчаса, весьма познавательную, из которой я вынес тот факт, что автора «Иберийской Рыси» среди этих аристократов не водилось.

Я хмыкнул и залез в Интернет — шутки ради сверить номер библиотеки Конгресса. Однако под этим номером значилась совсем другая книга.

Опечатка? Конечно. Забытый автор, не знающий толком английского? Возможно. Проверки в Интернете показали, что Сети ни книга, ни автор не известны. И все-таки солидный, коричневый до черноты переплет, отменная бумага, крупный шрифт — и ехидные комментарии историка — дали мне повод слегка поверить, что в руках у меня кусочек другого мира. И чем дольше я читал, тем больше нравилась мне мысль о том, что мир «Иберийской Рыси» существует где-то за поворотом, настолько близко, что к нам попадают изданные там книги. Тем более что маленькие значки оттуда попадались один за другим. Потому я решил перевести книгу на русский язык. Увы, язык дона Алонсо избыточно тяжел, и перевод вылился в написание собственной книги — по мотивам. Что ж, так поступали и Шекспир, и Пикуль… Сейчас вы видите первую часть моего труда, выпущенную издательством «Яуза» под названием «Боевые паруса». В случае читательского интереса продолжения, как выразился бы дон Алонсо, непременно воспоследуют.

Итак, добро пожаловать в мир, похожий на наш, и в Испанию, лишь похожую на нашу, отличающуюся от нее ровно настолько, чтобы выстоять там, где наша — пала. По книге создается впечатление, что расхождение миров началось вместе с началом повествования, но множество малозаметных противоречий с историей нашего мира подсказывают — это не совсем так… Да, кстати, оригинал у меня не просите: помянутый историк его зачитал. Взял на недельку через вторые руки, что теперь старательно отрицает. Я его знаю: если говорит, что не брал, значит, не отдаст!

С уважением,

Владимир Коваленко

Часть 1

СЕВИЛЬСКАЯ РЫСЬ

История первая, в которой Иберийская Рысь играет перед родительской норой

В наши дни имя Иберийской Рыси звучит громко, но были времена, когда, взятые вместе, эти два слова означали лишь наименование животного. Всякий, кто знает повадки лесных обитателей, скажет вам, что рыси, живущие на полуострове, — сущее благословение для края. Питаются они почти исключительно кроликами и не наносят ущерба земледельцам. Скотоводы на них извечно жалуются, поскольку временами рысь ворует ягнят. На взрослых овец они, впрочем, посягают редко, и потери от них гораздо меньше, чем можно заключить по словам охотников, желающих добраться до рыжих, летних, или серых, зимних, шкур. Впрочем, стенания напрасны — охота запрещена королевским указом и разрешена не будет, пока стоят королевства сии.

В указе объявлено, что польза от рыси, которая неуклонно душит хорьков, куниц и ласок, ловких вороватых зверьков, которых так ненавидит всякий владелец птичника, значительно превышает ущерб. Впрочем, всякому понятно, что заслуга самих зверей в монаршем благоволении невелика.

Благородный зверь служит подобием памятника и, нужно отметить, справляется со своей задачей гораздо лучше камня. Камень доносит до нас черты внешние. Зверь напоминает о чертах внутренних.

Впрочем, мир долгое время обходился без необходимости писать слова «Иберийская Рысь» с заглавных букв, пережил потоп, удостоился получения Завета, а населяющие его люди испытали все стороны человеческих судеб, то стелющихся по земле подобно праху, то возвышающихся над нею подобно шпилю собора. Не каждому поколению выпадает добрый жребий. Люди, населявшие славный город Севилью в те времена, о которых я веду речь, заметили, как память об исполинах былых времен затягивает тина суетной жизни. Это наполняло души грустью, а помыслы — грехами, ибо куда проще решить, что мир вокруг порочен и дурен, и уподобиться ему, чем чистить ржавый меч и ждать нового величия. Особенно если сам уже дождался, пусть не громкой, но славы, пусть не богатства, но благосостояния. Да всяк, у кого жена, ребенок, уютный дом и верные эскудо жалованья, выплачиваемого из городской казны, солдат разве наполовину. Впору сыновей учить главному занятию благородного человека. Одна беда — за пятнадцать лет брака любимая жена принесла дону Хорхе только одного ребенка. Девочку.

Вот она, красавица, торопится в присутствие, отцу обед несет. Позади, как и положено благородной девице, сопровождение. Тоже благородное: жена вассала не прислуга, ею не покомандуешь… Например, приказать оставить тяжеленные судки донье Руфине — не получается. «Вы — сеньорита де Теруан, ваш отец — сеньор моего мужа! Ваше дело распоряжаться, а не тяжести таскать», — и весь сказ. Другая бы смирилась, но Руфине вместе с чистой астурийской кровью досталось и северное упрямство, заодно с ростом и силой. Ей отцовский обед — пушинка, и не заметит, что на плечо что-то давит. Другое дело — мантилья. Защита от нескромных взглядов? Скорее способ затуманить собственные глаза! Кому надо, все равно будут пялиться. Вон, у фонтана, двое дворян… Кажется, еще и обсуждают. Неужели нет в Севилье иных тем, кроме дочери и обеда одного из восьми старших алькальдов?

На самом-то деле — тем, и правда, нет. Отгородившаяся от мира широченными плащами пара обсуждает торопящуюся мимо девушку, хотя по надменным позам можно подумать, что они хвалятся друг перед другом изобильностью фамильных владений.

— Дочь у дона Хорхе, — говорит один, — странная. В детстве видениями страдала, но, благодарение Господу, от напасти избавилась. И все-таки на месте ее отца я не экономил бы медяки на прислуге…

— Алькальд прижимист, как все северяне, — пускается в рассуждения другой, — взяток не берет, а жить на что-то надо. Вообще неплохой он человек, дон Хорхе де Теруан. Иного и подмажешь — без толку, а этот, по крайней мере, выслушает. Если ему взбредет, что ты прав, поможет.

— Но и случись чего, пощады не допросишься. Выкупить человека из его околотка трудней, чем из мавританского плена!

— А откуда у тебя, приятель, деньги на пощаду? Если вдруг завелись, предлагаю обменять пощаду на курицу.

— О, я не согласился бы на такой обмен! Знаешь, дружище, сейчас мне куда важней платяная лавка. Будь у меня хоть мараведи…[2] Мне не нужна первая свежесть. Но найти кусочек шелка, не выцветший хотя бы с одной стороны, было б вовсе не трудно.

— Будь тебе мила первая свежесть, ты б не ухлестывал за купеческой вдовушкой.

— Это точно. Полный желудок — вот ценность. Знаешь, а я ведь всерьез займусь торговлей. А молву пущу мимо ушей! Надоело ходить в штанах, которые можно показать даме разве при свечах, и то осторожно…

Второй кавалер морщится. Рад за друга, но завидует, а заодно искренне презирает недворянское занятие. Снова оглядывается. Но дамы уже свернули за угол.

— Делай как знаешь. А я, пожалуй, вступлю в полк. Да не в нашу терцию,[3] а в колониальные части.

— Тоже хочешь остаться без ноги?

— В обмен на жалованье и жену-красавицу? Да хоть сейчас. Только, подозреваю, сперва придется покормить собой москитов.

— И все же, дружище, подумай сперва хорошенько. Сварливую жену перетерпеть можно, а заполучив в брюхо пикой, терпи не терпи — окочуришься.

А «дружище» увлекся опасной идеей. Крутит ус. Ищет рукой эфес давно заложенной рапиры. Но слова приятеля уже запали в душу. Всю ночь сомнения кусают, хуже блох. Однако бравый идальго не из тех, кто будет страдать и ничего не делать. Ноги несут его к цели. Не скоро несут, привычка заставляет прятать лишенные модных разрезов на заду штаны под плащом. А значит, не стоит тому развеваться от быстрой ходьбы. Мнение прохожих о его персоне все еще важно: решение не принято, и впереди ждет не контора вербовщика, а присутствие алькальда. Который, благодарение Пресвятой Деве, на месте. И принимает посетителей. Осторожный поклон.

— Дон Хорхе…

Дон как раз расправился с трапезой, теперь отнимает ото рта серебряную зубочистку. Прижимист не прижимист, ему не приходится, позавтракав репой, прилюдно извлекать из дупла специально подложенный кусочек мяса… Не создавать видимость, которой давно никто не верит. Нищий идальго — что по нынешним тощим годам обычней в католических королевствах? Но и такого посетителя алькальд готов выслушать.

— Что случилось, сударь? Убийство? Поджог? Заговор? Мелкими делами занимаются мои помощники.

— Нет, сеньор.

— Уже хорошо…

Алькальд вскинул бровь, но посетителя изгнать не торопится. Впрочем, надолго благодушия ему не хватит, так что — к делу.

— У меня вопрос личного свойства. Наскучив праздностью, я собрался вступить в терцию. Многие почитают мой образ действий глупым. Мои приятели все умней меня, но и сами не семи пядей во лбу. Вот меня и осенила мысль посоветоваться с человеком знающим. Вы тридцать лет служили испанской короне солдатом, всякий это знает. Скажите: если бы вы вернулись в минувшее, в тот день, когда решили навестить вербовщика, вы бы вновь поступили так же? Или попробовали прожить жизнь по-другому?

На мгновение дону Хорхе показалось — перед ним враг рода человеческого, искуситель, принявший вид обедневшего дворянина. Больно хитро поблескивают беспокойные глаза, больно витиевато выражается посетитель, больно к месту задан вопрос. Сам только что роптал на Господа, жалуясь на боль в истерзанной протезом культе, да на то, что жена как принесла на восьмом году брака девочку, так и ходит с тех пор с пустым животом. Вот и получил посетителя, который принял самый невинный вид и с трепетом ждет ответа. И никакой он, разумеется, не черт. Обычный бездельник, каких много болтается по севильским улицам. Слишком горд, чтоб работать, слишком беден, чтоб жить, не трудясь. Слишком труслив, чтоб без чужой подсказки уйти на войну. Или слишком умен? Теперь такие времена. Впрочем, сорок лет назад на самого Хорхе тоже смотрели как на безумца. Публика, правда, была иная.

Извольте вообразить: дон Хорхе Кастильо де Теруан, старший алькальд Севильи по избранию и — совершенно невероятное для простого кабальеро — рыцарь Золотого Руна, от рождения никаких приставок к имени не унаследовал. Надоело в горной деревне овец пасти — сбежал в город. Почему не выбрал Ла-Корунью? Слишком близкую к родной деревне. Хотелось чудес, а настоящие чудеса требуют дальней дороги. Не подошел ему и чопорный Мадрид. Там богачи бедняками становятся, а ему выходило разве с голодухи помереть. Так что направил Хорхе стопы к воротам западных Индий, сереброзвонкой Севилье. Помыкался до совершеннолетия по набережным, перебиваясь поденной работой. И в отличие от большинства сверстников решил, что раз земля круглая, то все пути, ведущие по ней, кривы. Уяснил, что оба кажущихся пути наверх из портовой голытьбы в воры или слуги, на деле ведут к низвержению, и всяк, кто изберет такую дорожку, хоть сумей прыгнуть выше лба, кончит плохо. А добровольное ввержение в ад, которым кажется вербовка в армию или отправка в Вест-Индии, и есть настоящий шанс.

Хорхе взвалил на себя двойную ношу, отправившись воевать в Новую Испанию. Служил честно, от соблазна быстрого богатства отворотился. Все доставшееся ему на долю везение — первые пули мимо лба, да офицер, что отрабатывал на ловком новобранце фехтовальные приемы. Неожиданно ловкий рекрут стал учеником — но курс благородного искусства защиты доучивать пришлось самому. Учителя свела в могилу болотная лихорадка. Ради полученного в наследство трактата Нарваэса[4] — солдат не поленился выучиться чтению. Остальное стало плодом мужества, твердой руки и крепости толедской стали. Индии западные и восточные, Африка и Филиппины — везде бывал солдат, лил кровь чужую и свою, переболел всеми лихорадками. Потом его вернули в Европу. Последние месяцы перед отставкой Хорхе провел на маленьком укреплении во Фландрии. Два десятка солдат и пара пушек — всей силищи. Но чем-то глянулся голландцам форт над мостом. То ли тем, что случись война, переходить реку под огнем даже ничтожного гарнизона — удовольствие невеликое. То ли тем, что из-за захвата такой безделицы Испания не стала бы объявлять перемирие и возобновлять полноценную войну, а штатгальтеру вновь захотелось напомнить гражданам республики об испанской угрозе. Только Хорхе о причинах внезапной атаки не задумывался. Просто исполнял приказ: удерживать позицию, не считая врагов. Зато полковых знамен насчитал аж три.

Двадцать испанских солдат при четырех пушках держались четыре часа. До тех пор, пока поднятый по тревоге полк миланских кирасиров не явился на помощь. Успели в последнюю минуту, обнаружив реющий над разбитыми стенами изорванный пулями флаг, сбитые с лафетов орудия и единственного еще дышащего защитника — лежащим в обнимку с направленным на врага мушкетом. Маршал Спинола не стал разбираться, есть ли у героя дворянская грамота с золотыми буквами. Стащил с себя только что присланную из Мадрида золотую цепь и сунул в руку воину. Что великий полководец при этом сказал, Хорхе не расслышал. Был занят, грыз вставленную меж зубов деревяшку: хирурги как раз пилили кость. Потом спрашивать показалось неловко.

Слухи, конечно, пробегали — из них солдат, в одночасье ставший вровень с иными монархами, и узнал, что высшая награда Испании была прислана маршалу в качестве королевского извинения за не выплаченное войскам жалованье. Спинола, которому надоело воевать за свой счет, со зла и вписал в патент на звание рыцаря Золотого Руна имя подвернувшегося под руку героя.

Вскоре полководец отправился в столицу — выбивать из короля долги, на что, верно, одни генуэзцы и способны. Армия осталась ждать и надеяться. Маршал преуспел, и впервые за долгие годы испанские солдаты радовались, что их командир — «скупой банкир-итальяшка». Когда же Антонио Спинола вернулся со звонкими эскудо жалованья для армии, званием гранда Испании и второй цепью Золотого Руна через плечо, слова «свершить подвиг Спинолы» прочно вросли в кастильский язык в значении «выбить деньги из казны». Сам же маршал так и остался в истории как единственный человек, награжденный высшим орденом Испании дважды. Впрочем, в ликующем реве верных соратников, приветствующих Амброзио Спинолу — и звонкое золото! — голоса дона Хорхе не было.

К тому времени он вернулся в город, который знал лучше всего. Ходил, привыкая к протезу, за который заплатил маршал, тратил задержанное за полтора года жалованье, выплаченное все тем же маршалом, и совершенно не думал, чем жить дальше. Судьба разобралась сама. Когда старик, исполняющий должность одного из восьми старших алькальдов, запросился в отставку, Хорхе попросили занять эту должность. Сердца заседателей севильских кортесов грела мысль, что город сумеет утереть нос королевскому наместнику, назначив выборным чиновником более заслуженного человека, чем тот в состоянии вообразить. Заодно и фамилию нарастили. Для пущей важности.

Хорхе согласился — и не прогадал. Хотя бы потому, что в день вступления в должность увидел Бланку. Теперь жена уверяет, что полюбила с первого взгляда. Какой там взгляд! Одна у нее была забота: руками лицо закрывать от баклажанов. Томаты и апельсины тоже умеют летать, но они не так тверды. Хорошо учили благодарные севильцы выставленную на позор травницу, осмелившуюся торговать зельями без дозволения аптекарской гильдии. Камней, что характерно, не было. Даже конкуренты-аптекари воздерживались. Убить ведьму одним камнем, скорей всего, не удастся, а память у Бланки хорошая… Запомнит — отомстит. А доказывать факт наведения порчи городским властям… Аптекари пробовали, но инквизиция арестовывать наглую конкурентку отказалась. Мол, могил не разрывает, девственниц не подделывает, книг запрещенного индекса не держит. Все, что смогли сделать, — обвинить во врачевании без лицензии, а это штраф в пользу гильдии лекарей и аптекарей или позорный столб: чтоб родня залеченных насмерть могла расквитаться. Ну, еще митру напялили, как на еретичку, хотя на подобные развлечения тогдашний архиепископ смотрел косо и требовал точно различать еретика, иноверца, атеиста и несчастного, провинившегося только перед людьми.

Урок Бланка пережила. И, точно, запомнила. Былую практику забросила — зато обрела новую. Теперь жена старшего алькальда готовит совсем немного зелий, с особым старанием — желудочное для сеньора королевского советника и облегчающее подагру для архиепископа Севильского. Даже эти несколько склянок приносят семье больше денег, чем жалованье не принимающего подношений чиновника. А те, кто швырял в нее свеклу… Они бы и вязанки к костру подбрасывали. Пусть теперь ходят к аптекарям гильдейским. Дорого? Так не стоило девушку позорить.

А то вчера баклажаном в глаз метят, а сегодня — бочком, бочком, да за микстуркой. Ох, и скандалила Бланка. Громко. Хорхе услышал. Родной выговор вдруг ухватил за сердце — до сих пор не отпускает. Потом землячка чем-то намазала культю, и ставшая привычной боль отступила. Скоро и до церкви дошло, и до дочери.

Так и выходит — если бы и сумел паренек из порта прыгнуть выше лба и устроиться в жизни повыше, сохранив обе ноги, не было б у него Бланки. А значит, и Руфины.

— О чем вы задумались, сеньор алькальд? — Молодой человек само нетерпение.

— О жизни. Вы ведь желаете серьезного ответа? Так, сударь, я не стал бы ничего менять. Больше того. Ваш вопрос заставил меня еще раз убедиться, что промысел Господень существует, и не нам роптать на судьбу. Так что заглядывайте при случае. Я не откажусь с вами побеседовать. Скажем, за обедом.

Молодой человек, однако, больше не появлялся. Если учесть пустоту его кошеля и желудка, оставалось заключить: Испания получила еще одного солдата. Что ж, удачи ему! В рядах портовой стражи сегодня тоже пополнение, и уж никак не рядовое. Дону Хорхе пошел шестой десяток, и ходить в патрули ему уже невмоготу. В былые-то годы и протез не мешал. Разве тихоньким скрипом распугивал все отребье на полмили кругом.

В расписании дежурств возникла дыра, которую простым стражником не заткнуть. Севилья не деревня какая, здесь судья должен быть либо титулован, либо образован. А лучше — и то и то.

В присутствии — шумно. Стража пересказывает слухи: мол, что дон Хорхе нашел вполне подходящего молодого человека. Сегодня новенький явится пред грозные очи старшего алькальда, а заодно — и будущих сослуживцев. Всем интересно — и глянуть на новенького, и выслушать вердикт, который вынесет записной острослов Пенчо Варгас. Тот явился, как на праздник: в черном, как севильская ночь, колете без выпирающей вперед «гусиной груди»[5] на конском волосе, штанах без подбивки и с серебряными пряжками на башмаках. Наряд, не способный облегчить участь в бою, зато весьма изысканный. Что поделать, назначение прозвища новенькому — церемония, требующая парадного облачения.

Увы, ожидание затягивается. Уж время обеда, о чем верней, чем звон колоколов, объявляет появление доньи Руфины с судками. Никогда ни раньше не приходит, ни опаздывает.

Присутствие расцветает привычными комплиментами. «Ла белла», «ла риена». И это не просто дань уважения дочери начальника. На улице Руфина де Теруан всего лишь «длинная» — ла Ларга. Под мантильей не видно лица, ноги несут ее вперед быстрой рваной походкой, вовсе не радующей взора, все, что остается заметить, так это рост. Астурийка выше севильской толпы на полголовы, а если считать только женщин, так и на голову.

Но стоит ей остановиться, как все в Руфине де Теруан становится соразмерно, и на место живой дурнушки приходит статуя богини. Которую вовсе не портит текучий, как бурливая речка, севильский выговор. Напротив, в устах северянки он особенно хорош! Потому стража вовсе не лукавит, награждая девушку лестными эпитетами, на которые, впрочем, пока никому отвечено не было — ни словом, ни жестом, о чем в присутствии многие жалеют. Других детей у Дона Хорхе нет, так что место старшего алькальда почти наверняка отойдет зятю. Если же не подходить к женитьбе меркантильно, то как раз сегодня девушка чудо как хороша! Сама словно светится, да и рядом, в воздухе… Или это соринка в глазу?

— Руфинита, не хочешь задержаться? — с лукавой усмешкой спрашивает дочь дон Хорхе. — У меня скоро появится новый помощник. Молодой и симпатичный.

— Я бы с удовольствием. Но мама опять попросила меня навестить собор.

Явно не свечку поставить. О том, что семейство де Теруан как-то связано с архиепископом Севильским, известно давным-давно.

— Жаль. Может, это твой будущий жених.

— Да? — скептически тянет Руфина.

— Вот да! В кои-то веки в Севилью занесло астурийца, кабальеро да еще и с головой на плечах.

— Наверняка высокий и тощий.

— А ты сама взгляни. Впрочем, ты права, рано. Проверю парня в деле, а там, глядишь, и познакомлю. Так что, пожалуй, я и обедать буду ходить домой. Чужой стряпни мой желудок не перенесет, а если тебя умыкнет лихой молодец — у меня не выдержит сердце.

— Меня не умыкнешь.

Улыбается. Между прочим, правда. Да ее и толкнуть на рынке опасно. Живо окажешься на мостовой, сидя или лежа. И подвывая. Хорошо еще, если локотком в живот двинет, а может ведь и каблучком в колено. И каркасная юбка ей в том нисколько не помеха.

— Разумный кабальеро сначала похитит сердце девицы. А та потом и сама себя увезет, лишь бы поближе к милому…

После такого разговора ожидание сгустилось, просто повисло в воздухе. Но еще долгих три часа никого не было видно. И каково остряку, что уже нацедил полный рот шуток? Ну, разве сплюнуть одну-другую. Изобразив размышление вслух.

— Похоже, не придет. Нужен ли Севилье алькальд, который говорит «завтра» даже начальству?

— Вероятно, нет, — раздался голос снизу, — а впрочем, вы о ком? Если обо мне, то интересно: нужен ли Севилье альгвазил, который приступает к санкциям до истечения легального срока?

Громко и очень четко, несмотря на то что говорящий на горский манер съедает некоторые буквы. Варгас перегнулся через перила — посмотреть, на что похож новенький. И не остался разочарован, обнаружив меж двустворчатых дверей молодого человека, как будто явившегося из другого времени. Длинная, до пола, зеленая мантия, мягкий берет с павлиньим пером… Отменный предмет для шуток.

— Сударь, а вы не промахнулись парой десятков лет? Нынче есть указ против роскоши.

— Разумеется, есть. Но поскольку я бакалавр права и подсуден лишь университету, мне остается только вздыхать и исполнять университетские постановления за прошлый век. А те предписывают мантию и берет. Никак не регулируя цвета. Впрочем, в связи с общим спросом на черное сукно, зеленый бархат настолько упал в цене, что я еще и сэкономил.

Кроме материи — еще на кройке и шитье. Говорим — мантия, подразумеваем — ряса. Которая странно топорщится, будто сбоку палку вставили. Значит, там у него карман, в кармане — шпага!

— А скажите, сударь, наш старый ворчун…

— Скажу, — улыбка, — завтра.

Молодой человек неторопливо прошествовал в кабинет «старого ворчуна» дона Хорхе. Наступила тишина. Стража ждет вердикта. Сеньор Варгас театрально изображает раздумье, приложив руку ко лбу и расхаживая из стороны в сторону. Наконец изрекает:

— Зеленый, — сообщил он, — и колючий. И звать его отныне — Терновник.

— Думаешь, приживется?

— А что, не видно?

Впрочем, шипастый куст скоро выкатился из кабинета. Только тогда все и заметили — насколько он еще молод. Мальчишка! Большеголовый, лобастый. В руках — черный с серебром жезл. В глазах щенячья радость. Дорвался.

— Я назначен к участку Санчо де Эрреры, — объявляет и на радостях даже окончания не жрет, — не подскажете, где найти этого кабальеро?

— Здесь. Я Санчо. Просто Эррера, безо всяких «де». И не кабальеро, а идальго.[6] Мне чужих титулов не нужно. Что касается твоего назначения — рад. Мне чертовски нужен законник в патруле. Чтоб не тащить всякую шваль в присутствие.[7] Так или иначе — сегодня гуляй. А завтра с утра приходи — согласуем график дежурств.

— Хорошо.

Зеленый кубарем скатился по лестнице и исчез за дверьми. Тут отворилась дверь «ворчуна».

— Санчо, загляни-ка. Есть разговор.

Альгвазил Эррера подмигнул окружающим, мол, я знал, что тут все не просто так, и отправился к начальству на ковер.

Ковер в кабинете старшего алькальда, и верно, имеется. Впрочем, на нем Санчо не пороть будут, но беседовать. Начальство бутылочку местного раскупорить изволило. Право: во-первых, дальние вина дороговаты, во-вторых, местные хороши. Кто не слыхал про виноградники Хереса?

Под стаканчик доброго вина и разговор добреет. Не заметишь, как поддакивать начнешь.

— Именно, дон Хорхе! Истинная правда, сеньор старший алькальд! Уж на меня всегда положиться можно.

Сеньор старший алькальд и к делу пока не перешел. Тушуется, что странновато. Даже сеньором де Эрреру обозвал. А Санчо, как и сказал Терновнику, не «дон», и не «де». И пусть злые языки треплют, что и идальго он весьма сомнительный — зато шепотком и тихонько, ибо те, что осмеливались изречь подобное в глаза бравому альгвазилу, умолкли навечно. Впрочем, сейчас Санчо доволен. И продолжает свою тираду:

— Я всегда говорил — если как следует подумать, любая задача решается. Школяр — неплохое решение! Он попробует наш хлеб и поймет, стоит ли пихать ближних локтями ради этого черствого куска. А я получу, наконец, законника. Пусть и на время.

«А вы не заплатите ему ни гроша, и жалованье младшего алькальда ляжет вам в карман», — это Санчо договорил про себя. На старшего алькальда, дона Хорхе де Теруана, обиды держать не приходится. Если он и урвал десяток-другой набитых свинцом мараведи у Севильи, так не в ущерб делу: за каждое подставное лицо сам хомут тянет. Теперь же и вовсе ловко придумал: взять в подручные, вроде подмастерья, школяра-законника. И платить не нужно, и работы меньше.

Правда, сразу совать школяра — не то что в порт, в район ночлежек — верный способ отбить у молодого человека всякое желание к дальнейшей службе. Грязь, кровь и никакого дохода, кроме жалованья, — такое место у Санчо Эрреры. Попросту оттого, что у обитателей вверенных его попечению кварталов водится разве португальская монета, красная, как жгучий перец. Медь рудников Браганзы, что наступает впереди лиссабонских мятежников, выметая серебро из рук бедняка верней, чем Церковь и казна.

— Санчо, сказать честно, я не хочу, чтоб парень надолго задержался в нашей компании. Но, что поделать, он уже бакалавр права! В шестнадцать-то лет. Взбрелось молокососу посмотреть, что же такое закон, не с точки зрения корпящего над кодексами школяра, а глазами того, кто этим самым законом живет…

— Хотите показать ему пекло? Ну, это ко мне, верно.

Санчо хитро щурится. Пусть дон Хорхе человек разумный и много раз это показал. Но у альгвазила своя голова на плечах имеется. Она и сообразит — нужен ли севильскому порту молодой алькальд или нет.

Утро — понятие растяжимое. Терновый куст явился в присутствие незадолго до полудня, являя собой странный контраст свежести — в одежде, и легкой усталости — на лице. То ли ночь не спал, то ли с утра успел утомиться.

— Вот и хорошо! — Санчо довольно хлопнул себя по лбу. — Будешь ходить с патрулями сразу после сиесты. Время довольно спокойное… Но мало ли что!

Конечно, оставались вечерние и ночные патрули. Но совать неподготовленного человека носом в дерьмо… Тем более от человека этого не пахнет. Ничем, кроме воды и щелока. А нос у Санчо тренированный — не одно дело помог раскрыть, а уж сколько раз уберег брюхо от поноса — и не сосчитать. Бывало, товарищи едят да нахваливают, альгвазил же Эррера нос воротит. Потом всем плохо, но по разным причинам. Товарищи животом маются, альгвазил пытается участок на своем горбу тащить. Ну, теперь знают: носу начальника можно доверять.

Нос говорит — дон Терновник не пахнет ничем, и это подозрительно. А потому его и на ночной обход брать рано. Пусть пока днем поработает. По городскому уставу, конечно, младший алькальд должен выходить в ночную стражу. Очень уж это удобно для стражи, когда и полицейская сила, и судья имеются на месте.

Потому как тюрьма… Нет, тюрьма — это отдельная песня. И ее дону чистюле тоже слушать рано. Пока — пусть походит с младшим альгвазилом да парой стражников по порту днем. Глядишь, и покажет себя. Тогда и будем решать, воспитывать ли в парне отвращение к судебной службе или приучать помаленьку к ее тяготам и радостям.

Дон Диего назначение в дневной патруль по порту воспринял спокойно. А почему нет? Все предметы вычитаны, кроме астрономии, можно и перерыв сделать. Остатки студенты доучат сами, по конспектам. И не выдадут. Магистра свободных искусств де Эспиноса, ставшего неделю назад бакалавром права, они на руках таскать готовы — год с лишком, как он начал вести практики, а там и лекции вводных искусств, и все это время не просто разрешает вести записи на занятиях — читает медленно и разборчиво да переспрашивает, все ли успели записать.

Что до подготовки тезиса к следующему диспуту, так для этого любое время годится. В том числе и патрульное. Меряя шагами широкие грязные улицы — не на пешехода рассчитанные и не на верхового — на разъезд пароконных упряжек, вполне можно слагать в уме, как стихи, статьи, параграфы и пункты. А по сторонам глазеть — зачем? Справа, слева, спереди и сзади — везде стражники. И лужи первыми пересчитают, и на ломовую телегу выругаются, и время достать шпагу обеспечат.

Хватать и не пущщать — их дело. А дело дона Диего — давать санкцию, если что. А то и приговор отвесить здесь же, на улице. Кто не согласен, пусть апеллирует в аудиенсию.[8]

Так что портовый район младший альгвазил изучает больше по шуму и запахам — а это неумолчный грохот ломовых телег, как будто весь город встал на колеса. Везут все: и улов рыбацких суденышек, и пряности Леванта, и хлопок из восточных Индий. Везут все, что должна поглотить Севилья, испробовать на вкус — и отрыгнуть на поживу остальному миру. В самой Испании останется негусто, и даже Мадриду с Толедо придется довольствоваться тем, что ему оставят Лондон и Антверпен, Милан и Неаполь, Генуя и Рим.

А еще порт — это запах прелого дерева, несвежей воды, рыбы, пота — человеческого по преимуществу, но лошадиного, ослиного и воловьего тоже, сырого железа и поверх всего — дегтя.

Стражники поняли, что Терновник не настроен ни беседовать — что скучно, ни командовать — что хорошо. Зыркает исподлобья, и только. Шагают привычной дорогой, пока глухие стены не размыкаются и в глаза не бьет двойное солнце — то, что в небе, и то, что в реке. Новоиспеченный судья прикрывает лицо ладонью, щурится. Зато — очнулся и готов действовать. Невдалеке слышны голоса, слишком громкие для мирного течения дел.

— Что такое? — Диего очнулся и готов действовать. — Надо глянуть.

— Таможня наживается, — сообщил один из стражников и дернул себя за ухо. — Всегда есть желающие покричать, прежде чем расстаться с деньгами, а у перуанцев всегда есть деньги.

— Да? А как вы определили, что тот корабль — из Перу?[9]

— Просто, сеньор. Это «Энкарнасион», он всегда ходит в Картахену и всегда в одиночку. Видите на мачте бело-голубой вымпел? Герб герцогов Альварес-и-Толедо. У них есть привилегия торговать с Индиями вне ежегодных флотов и вне всяких поборов, кроме «квинто». Родня Колумба — привилегия еще от него досталась. Сохранилась потому, что старший сын открывателя Индий женился на королевской племяннице.

А еще корабль не слишком велик, и в состоянии подняться по Гвадалквивиру. Но…

— Что же там за шум? Нашли контрабанду?

— Поверьте, раз уж корабль не трясли в Кадисе, значит, команда, капитан и судовладелец все лишнее сплавили, пока поднимались вверх по течению.

— А кто тогда недоволен?

— Наверное, из пассажиров кто.

— Подойдем?

— Можно… — протянул стражник. — Хотя, по мне, смотреть, как другие наживаются — не лучшее веселье.

Перуанец оказался всего один, но какой! Лазоревый колет с серебряным шитьем, огромные, ниже колен, штаны того же колера, ярко-красные штиблеты, очевидно, защищающие от превратностей морского путешествия шелковые чулки. Пуговицы на штиблетах серебряные, по двенадцати на каждой стороне.

— … и не кричите, и не машите на меня руками, — привычно выговаривает путешественнику таможенник, — а платите деньги. Меня устроят твердые песо, по весу равные всей мишуре. Ну или спарывайте эту роскошь. Да, и со штиблет тоже. И пряжки на башмаках не забудьте. Тоже серебро, тоже нечеканенное…

И у какого школяра хватит терпения не принять такой вызов?

— Зачем же всю? Согласно закону о «квинто», от любого дохода, полученного в королевских владениях в обеих Америках, налога в казну следует ровно пятая часть. Господа, я Диего де Эспиноса, дежурный алькальд над портом.

Таможенник словно в рыбу превратился: глаза выпучил, ртом воздух хватает. Да и перуанец — не лучше. Лицо стало одного цвета с колетом. Только клинышек бороды и чернеет. Первым в себя пришел все-таки таможенник.

— Дежурный алькальд над портом? Что за новости? Но если и так — шел бы своей дорогой и не мешал работать.

— То есть обирать людей. Королю двадцать процентов, в карман вчетверо больше? Это не по-христиански. Сеньор, бросьте Иуде его сребреники!

Таможенника передернуло. Чего Диего и добивался. Неважно, какая кровь в нем течет, — пары доносов в инквизицию достаточно для открытия дела. А если хоть один из них писан официальным лицом, вроде младшего алькальда, дело завертится наверняка. Да и перуанец может поработать перышком.

— Проходите, — буркнул таможенник перуанцу, — чтоб я вас не видел.

Решил, что тот законнику — родственник или знакомый. Вот за него и порадели.

— Теперь вы обокрали короля. Я не намерен вас арестовывать, но считаю необходимым доложить о вашей неспособности занимать нынешнее место.

— Ты что, хочешь, чтобы я дал денег тебе? — таможенник удивлен. Перуанец у того за спиной оттянул веки пальцами вниз, показывая: «Этот тип опасен, не купись».

— Ничуть. Как я уже говорил, выжать деньги из Таможни может только инквизиция. Тем более взяток я не беру. Впрочем, мое молчание купить нетрудно.

— Как же? — сжал кулак.

— Со мной не заедаться. И не тыкать, кстати. Я в порту надолго. И мне здесь нужен порядок.

Поправил берет с павлиньим пером, махнул стражникам и был таков. Впрочем, скоро его догнал перуанец. И ничего он не смешной. Просто одет, как севильцы двадцать лет назад. Моды до Перу доходят медленно. Знакам экономии путь в страну, из которой исходит серебро мира, уж очень против ветра.

— А вы меня выручили. Право, услышав: «дон Дьего», я малость струхнул.

— Отчего же?

— Ну как же? Написал же наш испанский Гомер, дон Луис де Гонгора-и-Арготе, — перуанец прокашлялся и продекламировал:

«Севильский порт. Таможня. Суматоха.

К досмотру все — от шляпы до штиблет.

Ту опись я храню, как амулет:

От дона Дьего снова жду подвоха».

Право, я решил, что попал из огня в полымя!

— Ошиблись, выходит?

— И очень этому рад, — настолько, что целует пальцы, словно сообщая об изысканном вкусе нового блюда. — Не возражаете, если я вас угощу? Заодно вы мне подскажете местечко, где прилично готовят.

Не «подскажите», а «подскажете». Даже не приказ — констатация факта. Захотелось нахала одернуть. Напомнить, кто минуту назад смотрел на таможенника, как бычок на тореро. И броситься хочется, и конец известен. Он вообще похож на быка — отчасти — упрямым наклоном головы и красной сеткой в белках усталых глаз, отчасти — мощной короткой шеей. Что ж, зато он хотя бы помнит Гонгору… А то повадились уличные певцы приписывать летрильи[10] умершего поэта живому, да злейшему врагу. Так что дон Диего предпочел проскочившее в речи перуанца хамство не заметить.

— С удовольствием, но после обхода. Насчет готовят — берите любое не слишком дешевое заведение на Сенной улице. То есть такое, куда ходит профессура. Выглядят, как я, но постарше. Ну и — рассчитывайте больше на моих коллег. Я не лучший законник в Севилье, но лучших следует искать среди кастильцев… Сам тоже заскочу и посижу, но у меня вечером занятия по астрономии.

— Так это студенческая шутка? Вы не настоящий алькальд?

Перуанец погас. Кажется, поблагодарить человека для него дело третье. Что ж, таких в Севилье не четверть и не половина. Там, где денег груда, не дружба, а остуда…

— Совершенно настоящий. Бакалавр права. Значит, и магистр искусств. И веду начала астрономии, потому как читать лекции по праву мне еще не скоро. Нужно защитить тезис лиценциата…

— Прекрасно, — перуанец снова доволен, — кстати, меня зовут Гаспар. Гаспар Нуньес, и, клянусь честью, эту фамилию в Андалусии еще запомнят! Значит, Сенная улица?

— Точно. Лучше выберите то заведение, что сразу слева от ворот университета. Ближе к вечеру мы туда заявимся, так или иначе — придется мне отмечать первый обход. Там я с удовольствием с вами побеседую. О жизни в колониях, о поэзии — и о Севилье, родной чужбине, будь она проклята…

Дон Диего щурится на два солнца — одно в небе, другое в воде. Резкий кивок, щелчок каблуков — патруль следует дальше. Наводить порядок! Пока это не расчистка авгиевых конюшен, всего лишь обмахивание пыли. Но… лиха беда начало, не так ли?

История вторая, в которой выясняется главный источник благосостояния семьи де Теруан

Руфина идет по улице и злится.

Еще с утра все было хорошо. Хотелось петь, кружиться, комнату заполнял свет… Пока не вошла мама. Увидела безмятежное счастье на лице дочери — сама аж почернела. Спросила:

— Снова?

Руфина поняла сразу. Скосила глаза — четыре года не приходилось, но как — не забыла. Точно, свечение. Маленькое, как мотылек, яркое, как облитый водой камешек в полдень. Старалась не спугнуть, но сердце сжала тоска, и мотылек упорхнул, оставив после себя лишь пустоту.

Маленькая, безобидная, сотканная из воздуха блестка — за которой встает отсвет костра. Четыре года назад тяжело больную девочку предупредил сам архиепископ: духи бывают не только добрые. Еще Иоанн Богослов предупредил, что будут лжепророки и лжесвятые. Так и бывает. Сначала — сотканная из воздуха блестка, потом — желание проповедовать, потом… Очень часто — арест, суд, приговор. При раскаянии — удавка прежде костра или темная келья в монастырской тюрьме — навсегда!

Потому следует все рассказать его преосвященству, архиепископу Севильскому, тайно… Один раз спас — духи отстали на долгих четыре года. Теперь Руфина взрослей и сильней, ее труднее сбить с пути. А все равно нужно навестить собор! До того — жить так, будто ничего не произошло. Ну, не считая того, что кто-то крепко испортил алькальдовой дочери настроение!

Пока же следует жить как жила. Например, сходить на рынок…

Теперь, когда искорка ушла, Руфину злит все, что прежде легко терпела. Чапины — высокая платформа, на них она выше колокольни! — а так шлепанцы шлепанцами, летят в угол. Хорошо, есть новенькие туфли, с носком и задником. Отныне — только такие! Но раз уж подошвы попирают камни мостовой, значит — лицо завешано кружевом, и от этого не деться никуда! Покрывало, смейтесь, весит больше украшенных перьями шляп благородных донов. И если некий кабальеро случайно выйдет из дому без шляпы, он не рискует ни осмеянием, ни костюмом, разве голубь какой постарается. Известно, широкополая шляпа для того и назначена, чтоб, попав под выливаемый из окна поганый горшок, благородный человек лишь шляпу отряхнул. Но в городе существует канализация, и за те подвиги, которые в Европе, за Пиренеями, кажутся обыкновением, на полуострове следует такое наказание, что виновному — хоть в инквизицию беги в лютеранстве сознаваться. В первый раз не сожгут, зато светским властям не выдадут.

О, горожане сопротивлялись! Мадрид и вовсе восставал. Но король поставил на своем — и вот уж тридцать лет, как в городе не видали моровых поветрий.

Мало веса на голове, мало того, что видно из-за завесы плохо, так она еще и траурная! Ну да, война, веселиться ни к чему. Добрые христиане, живя в беленых домах, ходя по узким кривым улочкам, напевая тягучие заунывные песни, белый цвет продолжают считать роскошным и праздничным. Да какая разница, сколько стоит желудевый сок, которым чернят сукна, и сколько-отбеливание, когда черная накидка ловит, кажется, все лучи, которые солнце посылает на город!

Значит, вставать нужно раненько, пока солнце не кусается. Плескаться в холодной воде, подогретой не по карману, да и эту самой таскать приходится. Рано, слуг еще нет, маме уже тяжело. Потом одеваться. Испанский корсет, рамка из досок — не для Руфины. Своя спина не хуже доски, и грудь с животом тоже.

Вертугаден, рамку из ивовых прутьев и кожаных ремней, приходится к поясу прицепить, иначе при ходьбе туфли будет видно. Считается неприличным! Почему Изабелла Кастильская этой гадости не носила, а почитается за образец нравственности и женского достоинства? А ведь, судя по старым картинам, у нее под юбками если что и есть, так небольшая войлочная подкладка. Чтоб складок не было.

В общем — мавров прогнали, а нравы остались.

Размер кринолина большинство дам определяет исходя из моды — Руфина сделала это исходя из ширины своего шага. Шире — неудобно, в иную улочку и не войдешь. Уже — придется семенить.

Одно у этой штуки преимущество — никто и не догадается, что сложено в карман. Редкий случай: мода принесла полезную штуку. Кошель на поясе — цель для вора. А в карман еще нужно суметь незаметно залезть. Разобраться среди отделений. Не заорать, напоровшись на иголку — она там есть, и не одна. В общем, искусство шарить по чужим карманам воровским миром Севильи еще не освоено.

Платье застегивает мама. Сзади. Пусть это простенькая одежка для рынка, шнуровка спереди, как у служанок, для доньи недопустима. А еще недопустимо показываться на улице без достойного сопровождения.

Тут девушкам, бедным, но благородным, приходится хитрить. Одной ходить нехорошо. Даже вдвоем — не вполне прилично. Нужно сопровождение… Хотя чем в случае, скажем, похищения поможет пожилая дуэнья? Смотря какая? Так наваха в кармане может и у девицы найтись. У Руфины найдется.

Постоянной дуэньи у Руфины нет — и не надо! Для приличий есть жена отцовского помощника по торговым делам. Рынок — тоже коммерция, пусть и маленькая. Другое дело, что та может сопроводить не каждый день.

Так что, раз Руфина идет на рынок, значит, рядом с ней не только сопровождающая, но и Ана де Рибера. Соседушка. Непоседа. Тоже донья. Семейка ее успела сделать обычный для Севильи кульбит: «дед-купец, дворянин-отец, сын-кутила, внуку не хватило». Подружка — правнучка. Доходов нет, родители вбили себе в головы, что дворянину достойно только жрать и спать. То есть воевать и служить государю на статской службе тоже вполне достойно, но на первое не хватает пороху, а на второе — мозгов. Семейство не успело стать настолько влиятельным, чтоб заполучить синекуру.

Приходится сеньорите Ане ходить на рынок с соседкой и общей, на двоих, «дуэньей» — то Руфининой, то своей, да еще радоваться, что хоть куда-то из дому выбралась — гостей в обедневшем доме не бывает, самих де Рибера приглашают редко. Так что сидит, бедняжка, у зарешеченного оконца, ждет жениха. Ана на год старше Руфины. Семнадцать лет — почти старая дева!

Уже назавтра в окошко доньи Аны стукнул камешек. Выглянула, осторожно, из-под мантильи, но сразу: горит надеждой увидеть воздыхателя. Увы ей, под зарешеченным окном соседка и дуэнья. Уже собрались… Прищурилась, увидев на Руфине лучшее платье цвета вороньего глаза. Отменнейшее сукно, но никакой отделки: все деньги ушли на ткань и пошив. Голова завернута в кружево, как у всех приличных дам в этом городе. Подруга уверяет, что на севере не так. Но кому нужен нищий север?

— Доброе утро! Все спишь? А меня мама посылает в Собор. Составишь компанию?

Собор — это центр города. С одной стороны, себя показать. С другой — там без кареты девушку не заметят. Ну, разве в самой церкви. Зато на астурийку оглядываться будут: во-первых, уж больно рослая, во-вторых, у нее сквозь мантилью каштановое просвечивает. Для коренного андалусийца всякие волосы, что не черны как смоль, исполнены неизъяснимой притягательности.

— Ладно. Подождешь, пока соберусь?

— Конечно.

Это долго, но неизбежно, потому подруга поймет и простит. В крайнем случае, назовет копушей. Но при чем тут «копуша», когда нужно решить, что будет лучше смотреться на фоне Руфининой черноты: цвет голубиной шейки или гвоздичный? Хотелось бы поярче, но раз при дворе изгнали цвета, приходится выбирать из оттенков серого. Или почти серого. А черный… Роскошный цвет, но или сереет быстро, или стоит дорого. То-то у Руфины ни колечка, ни ленточки.

Сегодня у сеньориты де Рибера хорошее настроение. Даже надушилась — а ведь настоящие, на мускусе и амбре, духи очень дороги. Отец подарил ей два года назад пузырек на день ангела — много хвасталась, да редко расходовала сокровище. Теперь прижимается поближе к подруге. Мол, пусть и на Руфину малость перейдет. Так и идут — парочка впереди, добрый цербер — чуть сзади. Стесняться нечего, они не одни такие.

Толпа на рынке четко делится на половинки: торговцы и покупатели. Словно два разных народа, а то и вовсе животные разной породы. Горожане — и те, кто тащит в город снедь. Редко-редко мелькнет дама с прислугой, одетой простонародно, как и торговки. Ну а ежели чей управляющий явится, так он разодет ежели не по-дворянски, так уж не хуже иного купца.

Рабочим на рынке делать нечего — их кормят хозяева. Богатый мастер — угонится и за модой. А те, кто перебивается без законного средства к существованию, ходят в ряды, среди которых не встречаются небогатые доньи.

Зря Ана по сторонам оглядывается, здесь богатого жениха не заметишь. Разве такого, что, часом, заменяет обед обедней и собирает после пирушки кости от окороков, дабы сдать их мяснику с целью изготовления новых. Старая кость, мясо из частей туши подешевле… А то и вовсе из буйволятины! Что ж, страдать желудку, но со стороны подделку не отличить от настоящего свиного окорока. Вот и хвастается друг перед другом нищета. У прочих на рынок ходят либо слуги, либо жены. А сами заняты службой или делом.

Впрочем, сегодня нет ни фальшивок, ни их покупателей. Настоящего мяса тоже нет — постный день, и, значит, Руфину интересует рыба. Не свежая треска с быстроходного люгера по реалу за голову, не соленая с рыбачьего судна вроде Колумбовой «Ниньи», они вовсе не поменялись с тех времен, не полупротухшая, за которую все равно просят почти сорок «белых» испанских мараведи, или шестьдесят португальских «красных». На первую рыбку Ана засматривается, от второй воротит нос, от третьей — зажимает.

Севилья сожрет все, вопрос только в цене. Пасть мира гребет, не разбирая. Зато донья Руфина не прочь и разобраться. Морская рыба плоха или не по карману — значит, следует посмотреть речную.

Ана сразу цепляет взглядом форельку из притоков Гвадалквивира. Маленькая, в серых пятнах, но вкусная. Цена, увы, вкусная только для торговца, видимо, плохой улов. Есть рыбка и из большой реки, подешевле. Соседушка целует свои пальчики…

— Возьму.

Потом будет говорить, что вредность Руфинина раньше нее родилась! Под мантильей даже не видно, улыбается или нет — но говорит такое, что предвкушение сменяется отвращением:

— Как хочешь. Только вспомни, подруженька, что самыми рыбными местами на реке считаются воды чуть пониже места, куда город выливает содержимое наших ночных горшков.

Ана фыркает и отворачивается от прилавка.

— Моя рыба поймана выше города! — возмущается торговка.

— Даже если у нее есть в том золоченая грамота, я буду сомневаться, — объявляет Руфина. — Случаются ведь и подделки. Нет, Ана, если уж в ручьях нет улова, значит, сегодня наш удел — садки.

Говорит громко-громко, на весь рынок слышно. Право, спорить с дочерью сеньора старшего алькальда — не лучшая политика!

Ана стучит пальцем по виску, потом вздыхает и смиряется. Садки — значит, карпы. Карпы — значит, кости, преострые. Теперь и Руфина вздыхает. Чистить-то придется маме. А если та опять занозит руку костью — самой. Чужие руки к отцовскому обеду мать не допустит… Зато это рыба здоровая и вкусная. И толстая, ведь откармливают их точь-в-точь как поросят! Дочь старшего алькальда может ходить на рынок сама, но притащить отцу на службу меньше пяти кушаний просто не имеет права.

Из пяти обязательных блюд в постный день должно быть два рыбных — ради этого придется расстаться с несколькими восьмерными мараведи, новенькими, в которых олова, пожалуй, больше, чем меди и серебра. Что дальше? Зелень в доме пока есть. Подруга что-то говорит. А, у них имбирь заканчивается! Значит, придется навестить ряды с пряностями…

Тут-то, между шафраном и корицей, Ана и дерни подругу за рукав.

— Видишь? — не говорит, шепчет. Зачем? Сеньоре Венегас мало дела до одной из подопечных. Наоборот — несколько быстрых шагов, и рядом окажется благожелательная советчица.

— Что?

Руфина скосила глаза… Нет, мотылек не появился. Немудрено — когда рядом летит сверкающая мошка, на душе так радостно! Сейчас же хочется кого-нибудь как следует отругать или даже поколотить. Еще лучше — высмеять! Соседка между тем повернулась к предмету интереса, смотрит прямо. Чуть пальцем не тычет!

— Не что, кого. Гляди, кабальеро. Красный перец покупает. Ну, видишь? А одет-то как!

Такого трудно не заметить. Приятно видеть среди смешения благородно-черного и простонародно-блеклого столь насыщенную цветом фигуру! Но дурное настроение порождает дурные слова.

— Одет? Как попугай.

За спиной — пара быстрых шагов. Временная дуэнья торопится объяснить:

— Он перуанец, сеньориты. Как же ему еще наряжаться? Но… Донья Ана права. Он может быть богат. Может быть, девочки! А не непременно.

Подруга слушает вполуха. У нее свои глаза есть!

— Бархат и шелк — свежие. Кольцо на пальце, готова спорить, с настоящим камнем. Ну что, снова будете говорить, что женихи на рынке не встречаются? Пусть раз в сто лет…

Сеньора Венегас ничуть не удивлена. Вот Руфина — в недоумении:

— Да какой это жених? Он тебе в отцы годится. А то и в деды.

— Неважно. Золото закрашивает любую седину. Вот если он женат… Но тогда что он делает на рынке?

— Покупает любимую приправу.

Ана поморщилась. Ну что за манера у соседки — поминать то, что и так ясно?

— Сам… Никого не послал. Или он очень прижимист, или большой знаток в перце.

— Ну, для перуанца нормально и то, и то…

— Ты о нем что-то знаешь? Впрочем, потом. Мне нужно в ту сторону. Срочно. И я очень неловкая!

Гаспар Нуньес, и верно, очень привык к красному стручковому перцу, который все чаще именовали чилийским.[11] Пусть он не такой злой, как левантийский, зато в Перу его много. Едва не больше, чем соли. Им натирают мясо, чтобы лучше хранилось. Кусок покрывают сплошным слоем перца со всех сторон. Получается и здорово, и вкусно, особенно если привыкнешь.

После колониальной кухни вся еда полуострова перчена не так и не тем, хоть выплевывай. Или переучивай поваров… А на рынке неприятный сюрприз: цены на пряности. Умом перуанец ожидал, что колониальные товары на родине будут дороги, но не настолько же! Даже мысли закрались: а не рановато ли вернулся. Хватит ли средств с толком обустроиться? Не лучше ли было спуститься из Потоси в Лиму, купить дом, приискать жену… Да хоть и индианку: прежние вожди числятся графами и маркизами и охотно мешают кровь с потомками конкистадоров. А вино в Перу свое, не сильно хуже и много дешевле испанского, да и знакомых кругом побольше.

Большинство оставалось. И шли с кораблями на родину письма: «Тут все… Да остался ли хоть кто-то в Испании?»

Оказывается, остался. И мимо этих, оставшихся, совсем нелегко пробить дорогу — к созданию нового сильного рода. Впрочем, он знал что делать: купить опустевшую землю, отдать ее овцам. Создать достойный доход, который, как пламя мотылька, подманит со временем власть и титулы. Быть может, не сразу. Быть может, славы и места рядом с королем удостоятся даже не дети Гаспара — внуки. Какая разница? В основании родословного дерева будет он. Конечно, после того как купит немного привычного перца…

Чапины, кажется, как раз для таких случаев и придуманы. Ходить в них неудобно — впрочем, большинство севильянок это не смущает, благо из-под юбок сие убожество показывать не пристало, зато спотыкаться — лучшей обуви не измыслено. Ну, еще рост малость увеличивают, подошва-то толстая.

Ана цепляет носком, даром что на дереве да пробке, щелку между каменьями, очень изящно шатается и роняет корзинку. Не просто роняет — опрокидывает. Собирать — не собрать, а дуэнье нужно не только помогать одной подопечной, но и глаз не спускать со второй, что задрала нос и не спешит кланяться чужим овощам.

Перуанец оглянулся, но на помощь уже рвется молодой человек. Шустрый да тощий, точно пикаро[12] из плутовского романа. Впрочем, романы романами, а за последние два десятка лет многовато развелось в Севилье бездельных дворян и тех, кто о дворянстве только кричит. Что ж, если в чапинах хорошо спотыкаться, то Руфининым туфелькам на узком каблучке нашлась иная работа. Такая, что молодой человек сперва взвыл, потом помянул нечистую силу…

— Сеньор, вы ослепли?

— Я только хотел помочь вашей подруге, La Carina. Позвольте…

Да, это не жених. Проследи за взглядом и уткнешься в рыбу, а не в красавицу Ану, которая — о беспомощная грациозность! — пытается собрать рассыпавшиеся покупки, не показав городу и миру изящных ножек. Запрятанных, впрочем, в дурацкие сооружения без задников. Что ж, ей найдется другой помощник.

— Не позволю. Хаму, сшибающему честных девиц с ног? Да вы недостойны ходить по той же мостовой, что донья Ана!

— Но вы ведь позволите мне принести извинения? — пикаро убедился, что корзинка доньи Аны наполнена, и девушка благодарит сеньора в бирюзовом колете и дурацкой высокой шляпе с короткими полями. Короткая стрижка, острая бородка. Так ходит поколение тех, кому ныне за сорок, только переоделись в угодный королю черный цвет. Эпоха экономии. А этот сверкает, будто дни побед не истекли и «год чудес» еще впереди. Год, что принес Испании ключи от Бреды, Бразилию, позже упавшую в руки предателям. И Руфину де Теруан!

— Нет. Шли б вы своей дорогой, сударь.

Пока ноги не оттоптаны вторично. Иные девушки такие неловкие… И точно знают, как наступить человеку на ногу, чтоб тот перестал хромать лишь через месяц-другой.

— О, пощадите! В наказание я готов на время обратиться вашим слугой и помочь донести до дома корзину. Право, не знаю, отчего вы не поручили ее лакею: она ведь, наверное, тяжелая.

— Для меня — легкая. И знайте — если я не доверила ношу служанке, то вам ее не видать и подавно.

— Не доверяете? Зря… Неужели я похож на мошенника?

— Еще как! Только мошенники машут руками сильней, чем ветряные мельницы — крыльями.

— Но я не таков, поверьте. Возможно, вы примете в залог моей честности эти четки? Они стоят куда дороже вашей корзинки.

— Возможно, я кликну альгвазила и спрошу, не поступало ли жалоб по поводу хищения этих четок.

Голос у Руфины — ненамного тише того крика. Вокруг уже собрались охотники до скандалов и драк. И вот на месте самоуверенного кавалера — разбитый человечишка.

— Да, я нищий пикаро… Что поделать, сеньорита, так Испания награждает своих солдат…

Еще одна смена поведения. А толку? Сегодня Руфина неумолима.

— Тыловых дезертиров? — вокруг начинают собираться люди. Надо же, пикаро попытался обобрать Руфину де Теруан. Явно новичок в городе. Что ж, астурийская Хиральда[13] сотрет его в порошок. Стоит посмотреть! Пусть вместо шпаг — слова, андалусийская публика обожает любые поединки, от кровавых до поэтических. На сей раз подвернулось нечто среднее. Пикаро — явно пикаро! — понимает, что его уже не выпустят. Если он не убедит людей, что…

— Я был во Фландрии! Слыхали? А теперь солдат не нужен никому!

Руфина подняла бровь.

— Фландрец? Хорошо. Назови свой полк. Роту. Где стоял? Как выглядит ваше знамя? Имя полковника? Молчишь?! Тогда пошел вон!

Куда тут идти, если чья-то ловкая рука вытащила из ножен шпагу, другие ухватили за локти. Кто-то не побрезговал сорвать с пояса тощий кошель с медью, да половину просыпал. Ну а где звон монеты, пусть и медной, там и альгвазил.

— Солдат-самозванец? — хмыкает. — Занятно. Что ж, хочешь послужить королю — это дело. Только, сдается мне, место тебе на галерах. Впрочем, посмотрим. Если четки не краденые, бояться тебе особо нечего. Врать у нас пока не запрещено. Мое почтение, сеньорита!

Учтиво приложил руку к вислым полям шляпы, намекая на приподымание, повлек беднягу в узилище. Известное дело — кроме главной тюрьмы, воспетой Сервантесом и осмеянной Кеведо, в Севилье имеются и иные застенки, попроще. Места, откуда несложно выйти до суда и вместо суда, ежели у тебя довольно эскудо и поручителей. Что ж, в этом патруле нет алькальда, а если судья не выходит на улицу, как положено по городским установлениям, то задержанного приходится к нему вести.

Увы, большинство младших алькальдов работает только на бумаге, а те, что есть, свои должности унаследовали. Получая жалованье, они редко исполняют обязанности — и хорошо. Что может быть страшней судьи, не ведающего законов? Пожалуй, город прав, проще бросить таким горсть серебра, чем расхлебывать последствия их работы.

Между тем пока подруга в полном сообразии с традицией старого плутовского романа поменяла в жизни очередного пройдохи темную полоску на претемнейшую, донья Ана успела поблагодарить сеньора-perulero да в таких выражениях, что тот отныне при желании всегда сыщет и дом неуклюжей, но очаровательной девицы, и церковь, в которую та ходит по воскресеньям.

Они его не видят. Еще бы — людей в соборе немало, пусть и теряются под этими сводами, но эту парочку потерять невозможно. Высокая девица, что нанесла на рынке злой удар по карьере пикаро — и, верней всего, начала для того жизнь гребца королевских галер — в какой толпе затеряется? В ее походке и манере ни следа спокойной горделивости, свойственной девушкам Андалусии, славной красавицами. Напротив, весь ее вид словно просит: не смотрите на меня! И я на вас не буду…

Взгляд невольно соскальзывает на ту, что рядом. Ту, что споткнулась. Нарочно, разумеется. Разве может споткнуться кошка? Истинная андалусийка — тем менее! У нее нет особенной фигуры — а та, что есть, создана корсетом. Да и невысоких — и, чего уж там, нехудых, девушек в Севилье — пруд пруди, в скрытое мантильей лицо не заглянуть. Но, Пресвятая Дева, как же она течет над мозаичным полом! Да ей даже вертугаден не нужен, чтоб скрыть от нескромных взглядов ножки. В то время как рослая подруга рядом попросту шагает. Немного даже тяжеловато. Корсет? Зачем одной доске другая?

Стоило девушкам войти в неф, впечатление переменилось. Спотыкавшаяся казалась среди готических колонн чем-то чуждым. Не то языческим, не то мавританским. Высокая… Коротко преклонила колена — одно, потом, словно нехотя, второе.

Разобрать слова молитв Гаспар не смог. Впрочем, явно было, что маленькая проговаривает привычную скороговорку многократных Ave или Pater Noster, прокручивая четки. Высокая — тяжело роняет латинские слова, четки не трогая. Встала. Прошептала несколько слов подруге, отошла в сторону, где стоит служка в белом одеянии. Короткий разговор. Туда — склянка. Обратно — тугой кошель, немедленно скрывающийся в глубинах кармана.

Половина дела сделана. Осталось — передать дурные вести и гарантировать, что они не потеряются по дороге.

— Благодарность его высокопреосвященства сегодня весома, как никогда.

— Разумеется, донья Руфина. Господин мой, архиепископ, если и не разделяет вполне все беды паствы, что воистину не по силам человеческим, то, по крайней мере, знает о них, а потому заботится о стаде своем. Прежде же всего — о тех, кто облегчает пастырское бремя. Он знает, какую дороговизну вызвала война. Увы, те эскудо, что лежат в кошеле, полны свинца. Так что мой господин всего лишь счел, что суть важней имени.

— Благодарю, — отозвалась Руфина.

— А для моей беды нет ли у вас лекарства?

— Есть.

Руфина извлекла из кармана еще одну склянку.

— Моя матушка рассчитывает, что это поможет. Как и всегда. И еще просит передать: случилось то же, что и четыре года назад…

— Разумеется, я все передам. Что ж, донья Руфина, я благодарю вас — и покидаю, дабы господину моему не пришлось ждать.

Девушка кивнула. Теперь — все. Лекарства хватит архиепископу на месяц. Служка спустит афродизиак в ближайшие пару дней — и будет потом месяц жить предвкушением удовольствий. Зато не посмеет утаить ни мараведи из епископской благодарности.

Торговать зельями Бланке де Теруан нельзя. Но нигде не написано, что достойная матрона не может поделиться лекарством, приготовленным по древнему фамильному рецепту, с иными из сильных мира сего, а благородным господам — сделать ответный подарок…

Что делает человек, оказавшийся в замешательстве? Ну, например, просит совета у друга. Правда, найти в Севилье друга не так уж легко. Впрочем, послать человека по месту службы — и вот дон Диего де Эспиноса навещает сеньора Гаспара Нуньеса в новом доме. Увы, ахов и охов не слышно: немудрено, великий город удивить сложно. Зато острый критический взгляд молодого человека подметит любую несуразность — и, по крайней мере, новое жилище перуанца будет вызывать не насмешки над переселившимся на пуп земли провинциалом, но сдержанное уважение ко вкусу и достатку.

Впрочем, дон Диего с порога заявил:

— Я — не обычный севилец. Вероятно, Гаспар, вам следует выслушать меня и поступить наоборот.

Перуанцу осталось только рукой махнуть. Мол, советуй, а у меня и у самого голова есть на плечах. Диего принялся прохаживаться по заполненному рабочим шумом дому. Кое-где обойщики еще продолжали работу.

— Ярко, — сказал наконец, — но это, по мне, не беда. Кстати, вы уже наняли слуг?

— Да. Троих на кухню, еще полдесятка по дому. Камердинера — у канальи неплохая рекомендация, похоже, прежним хозяевам он попросту стал не по карману. В общем, обедом угощу, но устроить званый вечер пока не способен.

— Ясно. Кстати, спите вы где? Тут? Угу… И что, весь этот народ мимо шастает?

— А что?

— Ну, не знаю. Мне бы такое не понравилось. Заходи, кто хочет, делай, что хочешь, хозяин спит… Не жилье, проходной двор, и мебели уж очень много. Ни уюта, ни простора. Гаспар, поверьте — правильно организованная пустота смотрится гораздо величественней, чем Пиренеи из шкафов, столиков и кресел. А, кстати: о поставце. Уберите. Продайте. Или хоть откромсайте лишние этажи.

— Почему? Я купил достаточно китайского фарфора на все полки!

— Ну, в фарфоре я не разбираюсь. Зато точно знаю, что, когда вы выставите поставец на улицу на Пасху, немедленно найдется желающий запулить в твою роскошь камнем. А алькальд дело даже расследовать не будет. Сразу сунет под сукно.

— Почему?

— Потому, что вам положен столик вообще без этажей. Как простому дворянину, без титулов. А тут… Четыре уровня. Минимум граф! А почему не восемь?

— А что восемь?

— Восемь имеет право выставить разве король. Не веришь-сходи в собор, глянь на фреску, где Иродиада пляшет. Так вот — у царя Ирода за спиной как раз восьмерной поставец. Говорят, оттого наш великий король семерной содержит. Чтоб не уподобляться.

Гаспар хмыкнул.

— Ладно. Сделаю несколько низеньких. Надо же куда-то посуду ставить? Еще что-то?

— Все.

— Годится такое, чтоб детей воспитывать?

Диего склонил голову набок.

— Это вам не меня — свою жену надо спрашивать. Которой у вас пока и нет. Хотя… Ребенком я был сравнительно недавно. Кое-что и помню. А потому повторю: завалы разберите. Детям, особенно мальчикам, бегать нравится. Да и девочкам тоже. Некоторым, по крайней мере… Но, в любом случае, это вопрос не ко мне, а к той, которая этих детей будет рожать.

Гаспар кивнул. Он собирался как следует расспросить Диего о паре девиц, что недавно встретились ему — сперва на рынке, потом в соборе. Хотелось подробностей, а младшего алькальда, по слухам, то и дело видят в окрестных кварталах с виолой наперевес. Значит, должен что-то знать. В любом случае, разговор о женах и невестах он завел первым.

— Дон Дьего, я нуждаюсь в совете. Дом у меня, как видите, уже есть. Но дом без хозяйки и детей пуст…

— Согласен, но при чем тут я? Я не сваха. Скорей, наоборот: на прошлой неделе ловил двоеженца.

— И как, поймал?

— Точно. А потом отпустил. Выяснилось, что подозреваемый давал даме, почитавшей его мужем, лишь обязательство жениться со временем. Имея в виду — когда и если овдовеет. Недоразумение! Зато пришлось поработать перышком: что-то указанная дама перестала доверять свидетелям. Захотела договор, заверенный алькальдом. Ну, еще этот тип обязался признать всех ее детишек. В общем — мировая.

— Занятно. Интересно люди устраиваются. Но у меня-то пока ни одной жены не имеется!

— А нужна?

— Эх, дон Дьего, это в вашем возрасте «свобода» звучит заманчиво. А в моем… Мы ведь не вечны, поневоле начинаешь думать, кому оставишь все то, чего достиг. Деньги, имя. Лучший вариант — сын.

Диего хмыкнул.

— Дочь тоже неплохо, — сообщил задумчиво, — хотя, по мне, — лучше несколько детей. Мальчиков, девочек… Уж кто получится.

— О, да тебя тоже посещают мысли о семейной жизни!

— Ну, я с детства обручен. Заведу практику, и жену мне попросту привезут.

— Старая семейная политика? Мои дети тоже получат такую привилегию! Вот я — в городе чужак, после стольких-то лет. Родители невест будут выжидать. А у меня не так уж много времени. Я, видишь ли, хочу повидать внуков.

Диего вежливо рассматривает обивку стен. Гладит ткань рукой. Такую он и на мантию пустил бы с удовольствием. У него в комнате на территории Университета — обычный крашеный камень. Вечно завешенное окно-бойница, окованная железом дверь корабельного дуба — а еще доверенный хозяин, не забывший, что его род — исконные вассалы… ну, не важно, чьи. Любого незваного гостя спровадит разом непреклонно и вежливо. Поэтам, скажет, нужна тишина… Диего, и верно, кропает стихи — и приплачивает мускулистому светилу теологии как раз достаточно, чтобы страж снимал каморку напротив.

Гаспар что-то рассказывает про собор, пару девушек, одна из которых свалилась ему на рынке под ноги. Явно нарочно. И на квартал, где живет, намекнула.

— А ведь вы, слуги говорят, по тому кварталу изволите ночами хаживать. Вне службы.

Диего кивнул. Севилья такой город, да. Тысячи глаз… Но каждый увидит то, что хочет увидеть.

— Скажи мне — они действительно тамошние обитательницы? Не въехавшие недавно мошенницы, а порядочные девицы? Может, у их семей и вес какой в городе есть?

— Есть, — Диего обозначил пожатие плечами. — Конечно, их я знаю, хотя и не представлен. Та, что высокая, дочь моего начальника, старшего алькальда над портом, дона Хорхе де Теруана. Вторая — Ана де Рибера. Тоже донья. Обе девочки домашние, но в разном роде. Могу еще сказать, что Ана довольно симпатичная — временами у окошка сиживает. Руфину без мантильи видали, верно, лишь отец с матерью. Она у них одна, в детстве много болела — теперь берегут в четыре глаза.

— Значит, дочь старшего алькальда? — потер руки Гаспар. — Да единственная… Интересная партия. Старших-то на всю Севилью восемь. Я же хочу, чтобы мои дети заняли достойное положение, а у дона Хорхе иных внуков, кроме моих, не будет. Кто-то из них займет место деда. Уже хорошо!

Перед перуанцем маревом стоят перспективы, и кислому выражению лица друга особого внимания он не уделяет. Слова, правда, слышит.

— Может, и не займет. Должность дона Хорхе выборная, не наследуемая.

— С его связями и моими деньгами? Диего, видно, что ты еще мало пожил на свете. Место будет наше! — Гаспар начал бегать между комнатами, наткнулся на низкий шкаф. — Кстати, ты прав, мебели многовато, нужно больше простора. Нет, донья Ана, конечно, миленькая, но чего стоит смазливое личико на фоне таких перспектив? Я уже вижу маленьких донов де Нуньес-и-Теруан.

— Не будет таких.

— Это еще почему?

— Ну, даже если вы на ней женитесь…

— Женюсь, и никаких если! — И кулаком по застонавшему столику. Аж мрамор столешницы трещинами пошел… Нет, показалось, он от природы с прожилками.

Диего словно не заметил, что его пытались перебить.

— …то дети единственной наследницы будут именоваться только ее именем. Словно вас и на свете не было, а благородная северянка зачала беспорочно.

— Не позволю!

— Тогда и не женитесь. Простите, Гаспар, но вам и так придется валяться в ногах, умоляя выдать за ваши чернявые залысины и короткую шею чистую кровь. Руфина не просто донья. Она астурийка! Вы в ее глазах кусок грязи. Новохристианин. Почти мориск.

— Как ты смеешь!

Диего словно не заметил вульгарного «ты». Зато куда-то исчезли все жесты, пусть скупые и незаконченные. Осыпались шелухой, как и часть окончаний. Перед Гаспаром стоял астуриец, словно и не окатанный Севильей!

— Я режу правду. Иначе вы, южане, не понимаете. В Астурии люди зовут себя истинными христианами. Выслужили привилегию в нескольких столетиях резни, отбиваясь десятками от тысяч. Не забудут, на золото не поменяют. Женишься на Руфине? Допустим. Вам придется кланяться такой жене и называть ее в постели полным титулом. Ваши деньги она будет принимать, словно грязь. Вас…

Лицо перуанца налилось пурпуром. Как бы удар не хватил… а северянин продолжает:

— Когда прогонит, словно пса. Когда пустит под бочок. Украдкой. Морщась от отвращения. Всю жизнь будет попрекать: мол, осквернил ее северную чистоту. Ну как?

Вместо ответа — грохот кулака по дереву.

— Я вернусь, когда ты остынешь.

Выходя, Диего спиной ощутил мощные удары — как только дом не развалился. Выходит, при госте сеньор Нуньес себе воли не давал.

История третья, в которой Руфина слушает обедню, а Гаспар Нуньес примиряется с доном Диего

Остыл горячий перуанец к концу недели. Советы друга предпочел забыть. Вместо того в воскресенье оказался в церкви, куда обычно ходит семья старшего алькальда. День не оказался исключением — семья на привычном почетном месте. Гаспар не мог заметить, что Хорхе с Бланкой смотрят строже, чем обычно, что Руфина впервые за долгие годы вцепилась в отцовскую руку — как в детстве…

Горячего взгляда сзади она не чувствовала. Девичья душа забыла про мирское чутье. Ждала. Раз «мотылек» вернулся, значит… Согласно с торжественной латынью на алтарь упал толстый белый луч, дароносица озарилась сверканием… Больше ничего, но этого достаточно, чтобы не сомневаться: спасение есть, и раз церковь отпустила твои грехи — с тобой все должно быть хорошо. Точно так, четыре года назад, обычное, ежедневное чудо вернуло уверенность в себе маленькой девочке, боящейся жизни и смерти разом и поровну.

«Если я больна, значит, что-то не так или со мной, или с миром».

Тогда она научилась не ненавидеть себя, а ненавидеть мир, частью которого являются папа и мама… Глупо. И невозможно!

Проповедь почти не запомнилась. Зато после… Давешний перуанец подошел к отцу, попросил о разговоре. И в день воскресной службы! Руфина посторонилась, но уши навострила. Достаточно, чтобы услышать, как отец отрезал:

— Вы в Севилье без году неделя. Извольте, сударь, себя показать. Впрочем, я разрешаю вам поговорить с дочерью: здесь и сейчас, один раз. Последнее слово — за ней. У нас в семье нравы северные. Девушку спрашивают.

Кажется, весь неф уставился. Надо же, заморский фазан вздумал свататься к соборной колокольне! Нет, к башне крепостной! Все, что успел сказать:

— Сеньорита…

— Нет, — фыркнула навстречу Руфина.

Если человек настолько занят, что не желает подождать, пока новые соседи к нему присмотрятся, и настолько скуп, что не желает тратиться на сваху — он заслуживает быстрого ответа. Зачем тратить его драгоценные минуты и мараведи? Сегодня Руфина добрая…

Гаспар не сразу понял, что разговор окончен. Говорил дальше. Впрочем, об этом ему напомнил дон Хорхе. Оставалось стиснуть зубы, поклониться и отойти — под улыбки, которые дамы прячут под мантильями, а кавалеры — прикрывают плащами.

Гаспар Нуньес умел учиться на ошибках. А еще припомнил, что дон де Эспиноса, невзирая на молодость безусую, уже разок спас его от лишних расходов и осмеяния. Так, неделю спустя после разговора, дон Диего вторично стал другом перуанца.

История четвертая, в которой дон Диего де Эспиноса знакомится с ночным лицом порта, а потом доходит до шпаг

Терновник явился в назначенное время — под возглашающий вечерню колокол. Обыденно приветствовал товарищей по первому ночному обходу. Что творится у него внутри, догадывался только альгвазил Эррера. В отличие от рубак-стражников, человек, которому не только порядок на улице поддерживать, но и пакостные загадки распутывать, должен читать по лицам не хуже профессионального шулера.

Дон же Диего, при всех достоинствах, очень молод. Рвется в дело, как гончая, почуявшая запах зверя, а что лицо держит каменное и манер не забыл… Так это в Севилье ценят непосредственность и искренность. Уже кастилец надевает на тело и лицо футляр сдержанности. Астурийцы же превыше всего ценят невозмутимость. Прямая спина, неподвижная верхняя губа — так они встречают и невзгоды, и радости. Альгвазилу подумалось — а не выглядит ли для северян Севилья городом шутов? Здесь каждый кричит и машет руками, здесь женщины, невзирая на неодобрение церкви, чернят брови и румянят щеки. Здесь убивают быков на арене копьем с коня или мечом, а не выходят на него с пехотным копьем. Северяне от быков не уворачиваются, встречают глаза в глаза. Даже женщины.

Черт побери, Хорхе рассказывал, там даже вина не пьют! То есть пьют — вельможи, народ обходится перебродившим яблочным соком. Живут между морским прибоем и горными вершинами, но за славой и удачей, как все, подаются в Севилью.

Впрочем, семейка дона Диего вино явно пьет. Купить мальчишке — а кем он был еще год назад? — университетский матрикул вовсе не дешевое удовольствие. Второй вариант — могучая лапа наверху, которая попросту отдала приказ о зачислении. Сил таких три. Церковь, король. И святейшая инквизиция, уверенно сидящая между стульев власти светской и духовной. Впрочем, одного взгляда на младшего алькальда довольно, чтобы понять — за него просили не дублоны и не сутаны.

Зеленая, и близко не монашеская, мантия. Устаревший на полстолетия берет с павлиньим пером. Ни аскезы богослова — впрочем, он юрист, а не теолог. Ни скромничающей заносчивости друга инквизиции, что облекся бы в черное. Веселая дерзость человека, готового жить шпагой, не просчитывая интриг и мнений.

Но главное — оружие.

Ладные ремни, не новые, но и не изношенные. Легкие стальные ножны сами по себе оружие, а заодно — еще один объект чистки. В ножнах — эспадрон. Сложная гарда — единственное украшение — слегка потускнела в местах, куда при чистке особо не дотянешься.

— Дон Диего, позвольте взглянуть на ваше оружие. Ночью оно понадобится почти наверняка, вы же идете с нами в первый раз.

— Разумеется.

Не обижен. Хорошо. Действительно, де Эспиноса. Кажется, в Монтанье и Астурии иные рождаются для королевской гвардии. И с чего этого потянуло в сутяги? Что ж, место уличного судьи — отличный способ совместить крючкотворство с кровопролитием.

Итак, эспадрон. Не новенький. Тесно знаком с точильным камнем, но на клинке ни щербинки. Были, но сточены. Уже любопытно. Иные взрослые кавалеры зубрят клинки о камни мостовой да оконные решетки — лишь бы казаться лихими рубаками. Этот, напротив, свел каждую зазубрину.

Сталь… Дурная. Не то что не толедо — вовсе дрянь. Клинок прочен, но толст. Как в сельской кузнице ковали дикие горцы: ни ложбинок, ни ребер. Толстенный округлый лом с двусторонней заточкой. Таким проще избить, чем зарубить.

— Диего, простите, но ваше оружие негодно. На ночных улицах нужна скорость, ваш же меч тяжел, словно якорь галеона-«апостола».

Санчо вынес вердикт — и принялся ожидать юношеского гнева. Не дождался. Диего отрицательно мотнул головой, но слова произнес спокойные и взвешенные:

— Знаю. Я с ним тренируюсь, а для этого чем больше вес, тем лучше. Но другого у меня нет.

— И денег купить, что поприличней, тоже? Ладно. Пока походите с этим. Но с первого же жалованья извольте приобрести нечто более… маневренное.

— Да.

Принял оружие, лязгнул ножнами.

— Попрыгали.

Диего тоже подпрыгнул, но сразу спросил:

— Зачем, сеньор альгвазил?

— Затем. Наше дело пугать ночную шваль. Потому мы должны греметь, как стальная шина по брусчатке, и скрипеть, как несмазанная ось.

— Ясно. Я слишком тихий? Сейчас! Ножны у меня достаточно длинные…

Сунул руку в привешенный к поясу кошель. Извлек восьмерной медяк.

— Для молодого школяра, — пояснил, — самая правильная монета. Пирог с треской столько и стоит. Меньше только с тухлятиной или собачатиной.

Медный пирог отправился в ножны. Диего подпрыгнул. Тихонько лязгнуло.

— Годится?

— Вполне. Ну, да благословит нас святой Яго… Пошли.

Яркий свет факелов. Багряные блики на лезвиях алебард. Лязг и скрип амуниции. Не хватает разве знамени и барабана. Больше топота — меньше работы мечам. Спите спокойно, добрые горожане. Впрочем, откуда таким взяться — в порту, который есть продолжение корабля на суше? Отличия есть, главное — на хорошем корабле чисто! Вот крысы водятся и там и тут. Потому и там и тут держат крысоловов!

Хорошо шагается, весело.

Изредка по углам шныряет тень.

— Хосе, старина! Чего тащишь?

На место дневных понятий приходят ночные. Вот, например, человек с мокрой сетью на плече и четырехлапой «кошкой». Это не вор, честный добытчик — шарит по дну в поисках того, что потеряли рыбаки или корабли. Находит разное, как повезет. Для стражи — друг незаменимый.

— Сегодня трупов нет. Зато есть сеть, совсем целая, и медяшка, — которую ловец и демонстрирует с гордостью. Еще бы, нашарить на дне кольцо с дырой в два кулака да толщиной в палец! Тут и опыт нужен, и везение. — Перуанский галеон с паруса обронил, а я приметил, куда. Главное — под самый берег! В общем, дня три жить можно весело. А ведь у меня ни дня без улова.

— Ну да, ты ловкач. Ничего подозрительного не видал?

— По мне, так все в порту подозрительно… Но этакого особого, поди-ка, нет. Сеньор альгвазил, если вы увидите, что кто-нибудь ловит на моем месте, вы ведь его вздуете?

— Я-то вздую. А что сделает младший алькальд?

— Приговорю к позорному столбу за нарушение монополии, — немедля отзывается Диего.

— А что тот столб? Тут такой народец, молодой сеньор, им стыд глаза не выест. Хотя, конечно, никто не помешает мне купить корзину апельсинов да душу отвести как следует, швыряючи…

Патруль расходится с вежливо приподнявшим рыбацкую шляпу законопослушным гражданином. Он не один такой — но река поделена. И права незарегистрированной гильдии соблюдаются не менее строго, чем иных официальных. Иначе будут драки и поножовщина. А сеньору альгвазилу нужно спокойствие. Не потому, что он такой умный, что сам знает, как лучше, — потому, что с него именно за спокойствие и спрашивают.

Порт должен работать.

Днем и ночью, зимой и летом. У причалов кораблей, как сельдей в бочке. Места мало, но Севилья справляется. Стоит кораблю причалить, как опись сложенного в трюмы товара, еще не минув таможни, аппетиты которой велики, но известны, отправляется под своды Лонхи. Там купеческое собрание немедля расхватывает груз. И, когда чиновники подписывают разрешение, а им тоже нет смысла время тянуть, в дело вступают грузчики. Стоять и ждать некогда, у Севильи гавани нет. Вместо нее — река.

Четыре-пять дней — и корабль готов принять новый груз, отдать швартовы и двинуться вниз по течению — навстречу морю и новому плаванию.

Товар не настолько быстр, и если корабли могут быстро меняться у причалов, то грузы ждут столько времени, сколько нужно — на складах. Простецкими сооружениями без окон и архитектурных изысков, неказистыми, но прочными, живет торговля Испании. Чтобы склады работали, нужна не только сохранность строений, нужно, чтобы потоки людей и повозок текли, не прерываясь малейшими беспорядками. Отсюда и очередность забот альгвазила.

Если кого убили и похоронили в тине — город вряд ли заметит. Если кого обворуют — в обиде лишь обокраденный. Но если драка перекроет пути повозкам на несколько минут — в Лонхе будут недовольны, а значит, недоволен будет и городской совет. Если наваленный хлам снизит скорость доставки груза с кораблей на склады и обратно — об этом может услышать и первый министр. Если же случится пожар на складах, обеспокоится король.

И если причалы да дороги в полном доступе стражи, то для того, чтоб заглянуть на склад, необходима санкция алькальда. До этого самого дня во время ночных обходов Санчо Эррера нес полный груз ответственности — но не располагал многими возможностями. Разумеется, всегда можно побеспокоить старшего алькальда — если причина серьезна, даже и ночью. В конце концов, принимает же «старый ворчун» по ночам осведомителей! Но так, с судьей под рукой — гораздо удобней.

— Стой! — у Диего рука на эфесе.

— А поздороваться? — добавляет сеньор Эррера. К чему зря пугать троицу сменившихся стражей, пусть у них и оттопыриваются плащи?

— А как же, сеньор Эррера! Доброй вам ночи.

— И вам хорошо отоспаться. У Кальяри, вижу, нынче партия шоколада?

— Да, сорок бочек с «Афортунадо» и еще сотня с «Новия дель Вьенто». И, верно, не залежится, флот из Индий уже должен выйти. Цены рухнут, и надолго. Но уж мы перед тем домашних побалуем. Хотите своим, Санчо? Тебе — полголовы отколем.

Альгвазил развел руками.

— Таскаться неохота. Мне тут еще всю ночь маршировать…

Когда довольную троицу поглотил очередной поворот, Диего поинтересовался:

— Сеньор Кальяри, полагаю, знает, что его служащие поворовывают?

— Это не поворовывают. Поворовывают, когда купец недостачу на своей мошне заметит. А это — пробуют. На шоколаде сидеть и не откусить? Ни самому, ни семье с детишками прихватить? Ну, приволокут домой по шоколадной голове. Купец торгует десятками и сотнями тонн, что ему десяток фунтов? И, разумеется, он знает. Что охрана прихватит чуток товара — принято. Обычай…

При слове «обычай» непонимание в глазах алькальда рассеялось.

— Это интересно. Обычай старый?

— Скорее древний. При арабах тоже так было. Ну а теперь никто ничего не меняет потому, что всех это устраивает. Купцы учитывают потери, когда платят за место, хозяева складов — назначая жалованье охране.

— Ясно. Но не проще ли поднять им жалованье? Так, чтоб они согласились не носить домой товар?

— Ну, нет. Медь да серебро все дешевеют да дешевеют. К тому же для портового люда куда интересней добыть вещь, чем ее купить. Больше славы. Ну, вот обычай этому и потворствует.

— Ясно…

Диего молча шагает дальше. Смотрит под ноги, губы шевелятся… Наконец, роняет полупонятное:

— Соотношение формального и обычного права в легальной практике портового района Севильи.

— Что?

— Я вслух сказал? Это тема для разработки тезиса. Я ведь еще не выбрал окончательно, а это и вопрос практичный, и звучит внушительно.

— Да, вполне. Так ты у нас временно? Вернешься в школяры?

— Ну, тезис лиценциата защищу точно. А бывших школяров не бывает… Но ночная служба мне пока нравится.

Чему тут не нравиться? Приятная прогулка, неплохое общество, интересно. Даже когда вокруг будет знаком каждый булыжник, река и порт подкинут что-нибудь новенькое.

Например, лежащее поперек пути тело. И не в том дело, что пьяное, а в том, что захламляет. По кодексу выходит штраф или порка. Что ж, оттащив кадавр в сторонку, стражники живо принимаются изучать карманы бедняги. Тащить на себе в кутузку? Не дело. Потому в составе патруля, помимо алькальда, имеется палач.

— Денег нет, только бумажки, — сообщает один из стражников. — Будем пороть? Заодно и протрезвеет…

Так бы и вышло, не будь в патруле судьи. Терновник вмешался.

— Погоди пороть. Посмотрим бумаги. Может, человека обобрали, а штраф ему по карману.

— Так он одет простым матросом…

— Вот потому бумаги и посмотрим. Судья должен изучить все доступные сведения. Так. Договор о найме Хуана Бальса матросом на «Энкарнасион». Сбор завтра.

— Точно были деньги… — вздыхает стражник, что заглядывал в пустой кошель моряка, — только бурдюк на ремне теперь пустой, а бурдюк под ремнем — полный.

— А вот вторая… Посветите-ка ближе… Договор о найме… матрос… на «Афортунадо». Время сбора — через три дня. Третья бумага. «Сольтеро». Время сбора… неразборчиво.

— «Сольтеро» вчера вышел, дон Диего.

Патруль вздыхает. Волочь пьяного придется. Не всем. Двое доставят груз к причалу, у которого стоит «Энкарнасион». Вызовут дежурного офицера. Сдадут гуляку — с тем, чтоб тот не мог сбежать на берег. А с ним — бумагу. Приговор. Дон Диего уже скребет перышком, приспособив лист бумаги на кирасу альгвазила. «Надлежит человеку сему отслужить полученную по каждому из контрактов премию вдвое, ибо сорвал он один и имел намерение сорвать один из оставшихся. Поскольку же намерение есть действие…»

«Сольтеро» ушел за треской, теперь его полгода не увидеть. На «Энкарнасионе» за ненадежного человечка цепляться не стали. Продал дежурный офицер оба причитающихся на долю своего галеона месяца подневольного моряцкого труда за десяток реалов. Так Хуан, страдая похмельем, отправился на «Афортунадо», на котором ему предстояло служить полгода бесплатно. Первый лейтенант этого урка был доволен. Моряк-то Вальса Тройная Глотка неплохой, а что на берегу любит гульнуть — так это его проблемы! Что стряслось — и гадать не стоит. Взял, как написал законник, «премию», что в переводе с латыни на живой язык значит — «первые» деньги, выпил. До пустого кошеля. С похмельных глаз да сухой глотки забыл, что уже записался на корабль. Взял вторую… Хорошо, его стража нашла. Так она и топочет по порту, чтобы все шло заведенным порядком.

Это будет завтра. Сегодня — почти утро. Утро после спокойной ночи: разогнано три драки, предотвращено с десяток попыток выбросить громоздкие вещи на проезжую часть. Терновником выписана добрая тысяча плетей по сотне спин, взяты и должным образом поделены штрафы. Городская стража, как и складская, живет не только жалованьем. Совершенно официально. Для короля — пережитки старых времен, для школяра Диего типичный казус обычного права. Для совета Севильи — способ сэкономить вовсе не бездонную казну. Впрочем, доля короля и города аккуратно отложена. Патруль исполнил долг. Осталось вернуться в присутствие, сдать деньги под запись, и — по домам, отсыпаться!

Вот и Диего позевывает. Долг исполнен, по сторонам — чужие кварталы. Дозора больше нет — есть четверо попутчиков. Остальных вобрал в себя город.

Диего что-то говорит о нелюбви к узким улочкам. Сравнивает стены с кандалами.

— Да вы поэт.

— Я обычно оцениваю себя скромней. Но в Академии меня иногда милостиво выслушивают…

— Эй, там, впереди, толпа!

Лица, замотанные плащами, злое мелькание извлекаемых из ножен клинков… Приходится Санчо отдать единственную уместную в таких обстоятельствах команду:

— Уходим!

Что толку для стражника помирать в узких проходах, что звания улиц никак не заслуживают, — на чужом участке и вне дежурства?

Этим типам нужно только отогнать патруль — дать уйти остальным. Для того они и толкутся кучей. Биться вчетвером против десяти ради того, чтоб задержать какого-нибудь голодранца, — не стоит. И вообще, портовая банда — не убийцы какие. Драться будут только за своих. Стоит освободить дорогу — исчезнут, как не бывало.

Увы, дон Диего стоит столбом, рука указывает заточенным ломиком в сторону нападающих, в другой пылает маленькое солнце факела. Пришлось альгвазилу скрипнуть зубами и становиться рядом, ввязываясь в совершенно ненужную и смертельно опасную стычку. Бросить парня? Мысль мелькнула. Вспомнилось, что дома жена и дети. Санчо помянул нечистого, толкающего на легкие пути. Четверо против десяти показалось мало? Так двое стражников уже бежали! Сам разрешил. Хорошо хоть, место узкое. Есть надежда выжить.

Время вышло. Неровно, будто прыжками, подскочили первые противники. Диего, кажется, и не шелохнулся, но ему под ноги полетело сразу двое. Словно споткнулись. Третий вскинул меч, чтоб рубануть сплеча — Санчо встретил его легким ударом от кисти, немного поспешным — чтоб не опоздать. Случилось чудо. Противник даже не пытался уйти или закрыться. Принял удар. Меч прозвенел по камням, вслед за ним рухнул и его владелец… Короткий взгляд вбок — Диего выдергивает эспадрон из чьей-то глазницы. Оставалось громко вознести хвалу Марии и удвоить старания.

— Они пьяны! — Голос Диего непривычно звонок.

Только теперь Санчо разобрал запах. Точно. Выходит, мерзавцы отучились уважать стражу? Ну, пусть пеняют на себя. И, кстати, пусть плачут альгвазилы этого района. Дон Хорхе получит полный отчет. И пусть здесь он не начальник, весом в аудиенсии обладает немалым. Еще бы! У него в порту порядок, а тут, внутри стен, что творится? Хуже, чем в Триане![14]

А рассказать будет кому. Пусть на ногах еще пятеро врагов, шансов победить у них мало. Какой тут бой, если до них до сих пор не дошло, что пора отступать! Первые удары алькальда с альгвазилом были слишком уж точны и убийственны. Остатки хмельной банды даже не понимают, что спотыкаются о тела товарищей…

По счастью, не все удары оказались идеально смертоносными. Воздух насытился проклятиями тех, кого слегка задели, и стонами тех, кого задели сильно. Иные не заметили серьезных ран — эти умрут позже. Ну и кому они нужны?

Не тем, кто наконец показал пятки, и не тому, ради кого изображали перед стражей грозную силу. Хотя бы потому, что не смогли ни запугать, ни победить в стычке. Десятеро — двоих! Значит, цена им меньше, чем камням пропитанной конской мочой и человеческой кровью мостовой. По крайней мере, в глазах черной тени, которой не удалось мелькнуть мимо разгоряченного боем алькальда.

— Стойте, сударь! Покажите лицо и назовите свое имя!

Фигура в черном — впрочем, ночью всякий кот черен — остановилась. Выпрямилась. Ленивым движением откинула плащ с левой стороны груди, показывая кровавый знак меча. Едва заметный на черном колете.

— Я рыцарь Калатравы. Этого довольно.

— Покажите лицо. Назовите имя. Или ступайте с нами!

Звон голоса. На улочке словно светлей стало! В ответ — свист покинувшей ножны шпаги и выпад. В пустоту — дона Диего уже нет на прежнем месте.

— Сопротивление аресту, сударь, серьезный проступок, — законник еще ухитряется говорить, между уходами. — А покушение на жизнь городского чиновника при исполнении — тем более…

Диего замолк. Верно, бережет дыхание. Схватка оказалась тихой — ни звонкого стука сталкивающихся клинков, ни злых словечек. Сосредоточенное противостояние двух человек, одному из которых нужно уйти, а второму — взбрелось загородить дорогу.

Диего продолжает бой. Только что чувствовал себя великим мастером фехтования, совершенно непобедимым. Не ожидал. Студенты, народ, конечно, буйный — но, сцепив шпаги с любым забиякой, чувствуешь только желание поразмяться, показать себя — и уйти целым. Или не совсем целым, небольшой порез придает мужественности. Потому за последний год, как перестал числиться ребенком, Диего дрался с десяток раз — и не получил ни одной раны, удовольствовав противников царапинами. Иные теперь числятся приятелями. Но вот разбив десяток пьяных пикаро… Океан по колено, Пиренеи по пояс! Да и огонь в левой руке придает уверенности, нашептывает: «Пусть рухнет мир, но восторжествует Закон!»

Теперь обретенная самоуверенность трещит по швам.

Уход. Еще уход… Противник отжимает к стене. У него совсем немного приемов, но, Пресвятая Дева, как же быстро мелькает сталь! Сталь, что при первой же ошибке принесет боль и смерть. А движения человека — и клинка — так трудно читать в тенях! Уход. Еще уход. Сеньор Эррера куда-то исчез. Неужели бежал, как стражники? Что ж, этот враг куда опасней тех десяти…

Диего понимает: спасти его может только ошибка человека в черном, чей клинок заставляет танцевать и отжимает к стене. Сужает маневр, оставляя выбор между шагами, ведущими к отсрочке, и шагами, ведущими к быстрой смерти. Будь пляска стали чуть медленней, можно было бы…

Диего сделал шаг вперед и вбок, повернул руку — и с удивлением увидел, как противник не то что отступил — шарахнулся назад. Времени хватило. Диего снова шагнул вперед и вбок, пытаясь выиграть если не бой, то позицию. Недостаточно быстро — враг наклонился вперед, в неимоверном, кошачьем движении обошел клинок алькальда, на который должен был напороться… Рука школяра не довернула какой-то градус. Не то, чтоб не успела — Диего и представить не мог, что человек в состоянии так извернуться. Пришла его очередь отступать — быстро, взахлеб, в несколько панических шагов. То, чего делать никак нельзя. Так можно запнуться даже на ровном месте. Он это знал — но забыл, когда смерть промелькнула слишком близко.

Под каблук сапога подвернулся скользкий камень. Инстинкт — падать не учили — заставил выставить локоть, немедля взорвавшийся болью. Факел улетел в сторону, шипит на сырых камнях… Меч выпал из руки, подобрать левой времени нет. Глаза запоздало-заученно уперлись в противника и даже закрыть их напоследок — нет сил. В голове бьется: «Упал, значит, умер».

Противник подскочил — и отшатнулся, перебросил оружие из правой руки в левую. За его спиной выросла фигура титана — голос, однако, принадлежит альгвазилу Эррере.

— Уходите, сударь. И оставьте в покое моего ученика.

— Годится. Прощайте, сеньор диестро. Надеюсь, вы научите своего протеже не только бою, но и осмотрительности.

Тень растворилась в рассвете, спокойные шаги исчезли в тишине города, столь не похожей на портовый шум, что ночью только усиливается, ведь ночь — время ломовых телег…

Санчо протянул руку алькальду, помог встать.

— Цел?

— Да. — И только теперь вспомнил об ушибленном локте, морщится. — Сеньор Эррера… Вы ударили этого человека в спину. Ну, то есть в руку, конечно, но со спины.

Нашел время и место обсуждать вопросы чести! Впрочем, вызова в словах Терновника нет. Только вопрос. Значит, следует просто ответить. Во всяком случае, парень в состоянии говорить, и голос не дрожит — а ведь только что должен был умереть. Или не понимает этого?

— Он стоял ко мне спиной. Это ведь не дуэль. При задержании преступника не до благородства. Запомни: одно предупреждение, потом удар насмерть. В спину, если получится. А если внезапно, совсем хорошо.

— Но вы не убили этого человека. Хотя могли.

— Заметил? Будь покоен, он тоже обратил на это внимание. Я мог уколоть не в плечо, а под лопатку. И если нам, и верно, встретился рыцарь Калатравы — что почти означает секреты короны — он тоже это понял. И запомнил. И не будет мстить. Что вовсе не означает, что не убьет, если получит приказ.

— Ясно…

— И прости, что не помог сразу. Решил не мешать тебе. Я немало слыхал о школе дона Нарваэса Пачеко, и знаю — она не готовит к бою бок о бок с товарищем. Хотя учит битве против нескольких противников. Но десяток, конечно, слишком. Почему ты не отступил со всеми? С самого начала?

— Испугался, сеньор Эррера. Ноги словно к земле приросли. Пришлось драться.

Вот так спокойно и говорит: испугался. Ну и где, спрашивается, испанский дух? Впрочем… это в поговорках хорошо хвастать, мол, «смерти боишься — живешь наполовину». А брехать в глаза человеку, что только что спас тебе жизнь, тоже не дело. Может, Диего и прав?

— Все бы так пугались. — Настроение у Санчо вновь поднялось. Уж он-то не струсил. Ни так, ни этак. А из молодого человека будет толк. Что до бледности, ее можно прогнать. Есть верное средство. — Чего б там ни говорил наш ворчун Хорхе, ты у нас приживешься. А раз так… Пошли ко мне домой. Там у меня добрый херес и злая жена.

А еще дети. Пусть парень посмотрит, да поймет, что осторожность старых служак объясняется заботой о семье.

— Хорошо, сеньор Эррера. Тем более патруль мы уже не соберем.

— Это точно. И вот что — бросай своего сеньора Эрреру! Для тебя — Санчо.

— Польщен честью.

— Взаимно. Кстати, в будущем сам захаживай. Думаю, несколько тренировок со мной пойдут тебе на пользу.

Хлопнул нового товарища по плечу. Теперь Диего стал ему именно младшим товарищем, которого следует учить и натаскивать, а не гнать и отваживать. Такова уж натура Санчо: на сделанное ему добро он может махнуть рукой, но коли уж самому довелось оказать кому услугу… Он не даст этого забыть. Самым простым способом: став добрым другом и совершенно незаменимым человеком.

Утро еще не разомкнуло оковы городских стен, а дом сеньора Эрреры в предместье. Ворота закрыты. Решение?

По уставу — подойти к караульному, показать черный с серебряным набалдашником жезл альгвазила и воспользоваться предназначенной для служилых людей калиткой.

Вот только на воротах каждого проходящего в специальную книгу пишут. Совету же Севильи вовсе не следует знать, что этой ночью в городе разбит портовый патруль, а стражники пробирались домой поодиночке. Да, на деле патруля и не было, несколько ночных прохожих, возвращающихся домой со службы — но не по сути судит улица, а как заблагорассудится. И как именно заблагорассудится, тоже ясно. Слухи делают те, кто заодно с волками, а не овчарками, так повелось всегда и везде.

А подробности дон Хорхе узнает. Не из тех дополнительных ушей, что, бывает, по ночам в дом алькальда заглядывают, а из отчета самого Санчо.

Так что, ради сохранения грозной славы, придется окунуться в места со славой дурной. Однако обладающие приятным свойством — в них старая мавританская стена особенно тонка.

И уж там господина альгвазила отлично знают: инспекция публичных домов входит в его обязанности. Разумеется, к гостю выходит хозяин притона, неизменно ходящий пусть не под костром, но под плетьми. Впрочем, порт без шлюх невозможен. Настолько, что смирилась даже всемогущая инквизиция. Смирилась и предпочла порочный промысел строго регламентировать.

Прислуга, готовая принять у клиентов плащи и шпаги, замирает в недоумении. Зато объявляется владелец заведения. По виду — почтенный купец или секретарь влиятельной персоны. В общем, один из представителей племени апикарадо, людишек, что из подлого сословия выбились, к благородному же пристали не более чем лошадиный каштан к сапогу.

— Сеньор Санчо! Рад вас видеть. Впрочем, прежде вы инспекции проводили только в субботу днем! О! Дон де Эспиноса! Давненько не захаживали… А зря, у меня есть девочки, которые о ваших подвигах пока только наслышаны. Неужели вы, ко всем достоинствам, еще и врач? Или вы сегодня клиенты?

— Никоим образом не клиенты, — отрезал альгвазил. — Именно что инспектора. Желаем проверить, все ли еще мучает городскую стену бессонница.

— Безусловно, мучает. Именно поэтому у нас вино не дороже, чем в Триане.

— Отлично. Кстати, Диего, какими это талантами ты отличился в сих стенах?

Школяр покраснел.

— Старая история. Меня тут год не видели.

— Но помнят! Выкладывай. Все равно узнают.

— По дороге, хорошо?

— Идет, — Санчо повернулся к содержателю блудилища. — Милейший, собери-ка мне ужин на полдюжины персон. Ну и человека, который все это доволочет до моего дома, выдели.

— Извольте чуть подождать… Эй, слышал? Быстро! И посчитай цену для сеньоров при исполнении не обычным образом, а как в простом трактире.

Слуга исчез.

— Зачем нам носильщик? — удивился Диего. — Нам нужно столько снеди, что вдвоем не утащить? На двоих же?

— На каких двоих? Это ты один, меня гораздо больше. Если считать с женой и детьми. Которые, если отец приходит с дежурства, немедленно просыпаются…

Ждать пришлось недолго. К двум тяжелым корзинам прилагался невзрачный человечек, чем-то похожий на ослика — то ли ростом, то ли нарочито глупым выражением лица, то ли способностью неспешно тащить груз, равный собственному весу.

— Ну, и где история?

— Не при этом же, — Диего кивнул назад, — или ты хочешь знать то же, что и все?

— Для начала.

— Тогда — знай, что в логово порока я заглянул всего разок. Подробностей не упомню, меня туда заволокла компания хмельных студентов, когда голова шла кругом. Иначе я бы просто не пошел. Не помню, в общем, ничего — ну, кроме того, что кошель опустел. Зато с тех пор во всяком квартале, по которому я ночкой с виолой пройду, ставни запирают, а девиц сажают под замок, — Диего приподнял уголки губ. — Совершенно, кстати, напрасно: мои земляки в университете уверяют, что спится под мою музыку куда крепче, чем под лекции про звездное небо.

— И это все?

— Пока все.

Санчо глянул в лукаво искрящиеся глаза. Конечно, факел… А еще гордость, яркая, мальчишеская. Похоже, сегодня парень научился совмещать скромность и достоинство.

Впрочем, это не все: кое-что он помнит и не прочь похвастаться — с глазу на глаз. Хорошо. Дом рядом. Тянуть с собой бордельного служителя так и так не следует. А потому надо поделить тяжести и требовать продолжения истории.

Диего привычно повесил корзину на локоть. Что значит холостяк да небогатый — на рынок послать некого, а по трактирам столоваться денег нет. Есть, конечно, и бедные студенты — но такой прилипала больше съест по дороге, чем принесет благодетелю. Валленштейн, помнится, об такого шпагу сломал, а святой Игнатий — ногу. Во второй раз. Терновник прячет в ладони подбородок, отчего лицо его стало несколько детским. Думает, как лучше рассказать свои настоящие похождения. Не будет же он врать человеку, который его только что спас!

— Что случилось на деле? — начал наконец. — Как я и говорил, года через три студенческой жизни меня затянули в это заведение. Я сопротивлялся, к стыду моему, слабо. Вино любого бойца превратит в чучело для отработки ударов — как мы сегодня и видели.

— Но почему к стыду? Кто без греха?

— Видишь ли, у меня есть невеста. Чуть ли не от рождения. Я, как поступал в университет, клятвенно пообещал ее родителям, что до свадьбы буду беречься не хуже девицы. Ни с кем и никогда. Ни со шлюхой, ни с герцогиней. Дурная хворь им в роду не нужна. Мол, приспичит — являйся да торопи со свадебкой.

А тут — приволокли, иначе и не скажешь, в этот самый бардак, сунули девкам. Мол, сделайте мужика. Не то, мол, про земляка пойдут слухи, вроде тех, что Кеведо про Гонгору распустить пытался. После такого уйти я не смог — тогда. Тем более как раз написал сильву-другую в подражание великому кордовцу…

— Вот незадача! — хохотнул Санчо. — Я в стихах ни бельмеса, но всегда держал сторону Кеведо… Который вроде наш.

— Ну, по мне — так сейчас никого лучше не осталось. Разве де Риоха… Но дело не в этом, а в том, что талант Франсиско Кеведо сидит в человеке, которому я б руки не подал. Вот доказательство: тогда он сидел в тюрьме за пасквили на славного нашего короля Филиппа, храни его Господь! Столько лет при дворе кормился, и сытней, чем многие. Со скуки, верно, написал десяток ядовитых виршей и на Гонгору, даром что тот служил королевским капелланом. В иных обзывал успешливого соперника иудеем, в иных — упирал на склонность к азартным играм, в третьих — обвинял в греческом пристрастии.

— То есть в мужеложстве?

— Именно. Ну и куда мне деваться было? С серебром я простился сразу, со всем и заранее — и, разумеется, оказался прав. Помню, как шпагу в угол сунули — вот ее вернули в целости. А дальше — как отрезало. Не помню ничего. Зато отчего-то с тех пор полагаю женщин, коим я достался, пусть и падшими, но добрыми и душевными. Что интересно, они меня тоже помнят — крепко и хорошо, если верить приятелям-завсегдатаям. Теперь, боюсь, без визита к врачу к невесте меня не подпустят. Между прочим, ребята с медицинского уважают сеньора Торквемаду, который осмотры не регламентировал, а перевел всех шлюх в Кастилии к чертям на дым, но я с некоторых пор предпочитаю ему сеньора Лойолу, который дал бедным девицам кусок хлеба, чтоб им не приходилось торговать собой. Когда с одной стороны — костер, а с другой — живот не подводит, всякая останется честной. И пусть дурная хворь и именуется французской,[15] но приволок ее на полуостров Колумб! Прямо с торжеств по поводу открытия новых земель и началось: проваленные носы, лохмы гниющего мяса. Теперь наловчились втирать ртуть, зараза поутихла. Да, что это я о медицине? Не моя епархия! Зато с тех пор меня сравнивают чаще с графом Вильямединой, чем с самим Гонгорой. Оно и верно, если б не твоя рука, я бы сегодня, точно как граф, закончил жизнь в ночи и молчании… В стихах звучит романтично, а на деле — страшно. И нелепо как-то.

Диего затих. Только шаги, гулкие от узости стен. Наконец Санчо нарушил молчание.

— Для того и существуют друзья. Но, если правду? Как скоро ты закончился?

— Ты о чем?

Санчо хохотнул.

— При следующей инспекции я поспрашиваю девок, они мне и расскажут.

— Не расскажут.

— Это еще почему?

— Потому, что алькальд закроет заведение еще верней альгвазила.

— Верно… Ну ты и жук!

— На вашем фоне, сеньор, — простой навозник.

— Не годится. Навозники черные. А ты зеленый.

— Тогда саранча.

— Ты такой проглот?

— Точно.

— Придется прятать от тебя жену. Ей нравятся мужчины с хорошим аппетитом.

— Тогда у меня великий пост и больной желудок.

— Не стоит жертв, друг.

— Какие жертвы? На ночь много есть вредно. И вообще, объедание друзей — манера мошенника, а я судья!

Но вот тяжелые корзины сгружены наземь, и ключ поворачивается в замке.

— Я не герцог и не граф, — альгвазил словно извиняется, — у меня в доме нет тысячи глаз, чтоб уследить за вором. Приходится замыкать двери, хоть это и по-купечески. Эх, надо бы смазать, да все недосуг… Жену бы не разбудить…

Как ни осторожничал, калитка скрипнула. На звук откликнулся звонкий, молодой голос:

— Это кто не спит? Ох, говорила мне мама — не ходи за альгвазила, не будет тебе жизни: ночью улицы обходит, утром будит, в полдень спит, вечерком отчет строчит. А жена с детьми — словно сироты, только поздороваться! Вот и приходится мне, горемычной, пораньше вставать… Ой, да ты не один!

Высунувшаяся в окошко женщина являет типичный образ замужней андалусийки, но за обильными формами строгой хозяйки и матери семейства все еще угадывается скрытый внутри временем образ гибкой севильской девчушки, озорной и ласковой. Сеньора Марина поймала взгляд Диего. Улыбнулась, словно ответила: «На самом деле я такая. А остальное — годы, дети да много вкусной еды».

Сеньор Эррера между тем завел оправдания.

— Стал бы я сам с собой беседы разводить… Встречай гостя, Марина. Вот мой новый сослуживец и друг, дон Диего де Эспиноса.

— Ты рассказывал. — Жена альгвазила исчезла в окне, чтоб мгновение спустя появиться на пороге. — Здравствуйте, дон Диего. Хорошо, гостя-то встречу. А вот тебя отправлю по трактирам. Я-то ничего не наготовила! А если уж ты взялся принимать гостей, так изволь, чтоб стол ломился!

— Уже. Не могу же я оставить жену наедине с чужим мужчиной, пусть и другом. Диего, затаскивай добычу.

Увидев горы снеди, жена алькальда сменила гнев на милость.

— За что я тебя и люблю, — объявила, — что тебя и разнести не за что. Вот поверите ли, дон де Эспиноса, — я андалусийка, и я не терплю скандалов.

— Охотно верю. И — просто Диего.

Сеньора Эррера спала с лица.

— Что случилось?

— Ничего. Сама видишь, оба живы, целы. Просто подвернулся повод смыться из патруля раньше времени.

Но что укроется от женского взгляда? Даже то, чего мужчины не заметили.

— И этот повод — дырка на мантии дона Диего? От рапиры?

— Я просто напоролся впотьмах на какую-то штуку. Их много в порту…

Санчо поморщился. Диего врет — и краснеет. Кстати, когда про бордельные похождения разливался, не краснел… Тяжело придется парню, как женится, а женится он скоро. Бакалавр права, альгвазил, невеста есть. Станет ли ее родня ждать, пока он найдет себе другую или подхватит дурную болячку в непотребном заведении? Зато самому Санчо приходится плохо сейчас.

— Штуковина, верно, была закутана в плащ и недурно фехтовала?

— Лучше меня, но хуже вашего мужа, — признался Диего, — который спас мне жизнь и предложил несколько уроков. Я был счастлив принять его великодушное предложение.

— Ясно. Значит, друзья? Отлично. Подождите тут, выкурите по трубке. Я одену детей и стол накрою.

Исчезла в глубине дома.

— Зачем дымить? Никогда не понимал этой привычки.

— Это оттого, что ты не семейный человек. Трубка — отличный повод побыть одному. И мне и ей. Хорошо, ныне табак вышел из моды, и дамы больше не дымят. Я вот выколочу трубочку, набью, разожгу, пущу пару колечек… А ты будешь скучать.

— Почему? Я буду сад разглядывать.

Тем более посмотреть есть на что. Спрятанный за глухой каменной оградой уголок рая… Жар иссушенного солнцем камня вокруг — а внутри тот же камень орошает струйка воды, торжественно бьющая в небольшом фонтане, обегает забор, роняет капли на корни апельсиновых деревьев и кустов шиповника. Последние хитро расположились вдоль ограды — и воду проще подвести, оперев на продетые в отверстия в камне рейки, а красавцы в охотку служат стражами. Попадешь к ним в шипы — не вырвешься.

В садах у герцогов розы и мрамор, у Санчо шиповник и дерево. Но прохлада — та же.

— Кстати, почему не розы?

— Не знаю, — Санчо отвлекся от раскуривания трубки. — Мне эти больше нравятся. Может, тем, что ничего не прячут, сворачиваясь в бутон, а раскрываются до донышка.

На крыльце появилась сеньора Эррера. Та же, да не та — не только детей приодела, но и сама нарядилась. Платье — того самого цвета, который англичане нахально прозвали елизаветинским — отделано по рукавам желтым шнуром. Сверху сюрко с широкими прорезями. Очень ярко! Впрочем, не ярче жемчужной нитки на шее и светлой улыбки.

— Ну, вы и красавица, донья Марина! — Диего игру на виоле руками изобразил.

— Красавица, — подтвердил Санчо, — а как иначе?

«Красавицу» его жена приняла как должное, но титул отвергла.

— Вот никакая я не донья. И хорошо, между досок себя зажимать не надо и вечный траур не обязателен. Зато родила шестерых, и все живы.

— За что я тебя и люблю, — заметил Санчо. — Ну что, к столу?

Увидев который, Диего только руками развел.

— Я столько не съем. Саранча сильна только числом.

— Ничего, помощники найдутся… Аж шестеро. В этом доме вкусненькое не залеживается.

История пятая, в которой доходят вести о городской охоте

Раньше дочь всегда провожала отца на службу. Ладошкой из окна помашет — уже радость. Но времена поменялись, и теперь Хорхе, прежде чем направить свои стопы в присутствие судебное, заглядывает к дочери в комнату. Тихо, стараясь не звякать эспадроном и не топать слишком громко. Пусть Бланка уверяет, что девочке хоть из пистолета над ухом пали, все одно — не добудишься. За день так устает, что могла б свалиться на пол или даже на землю — и не заметить отличий. Постель для нее место, где можно наконец позволить ногам подкоситься и векам — рухнуть на глаза. И, переделав все, что должно, — пропустить ускользнувшую сквозь пальцы мелочь. Например, не воткнуть в подушечку иголку. И оставить на столе лист бумаги in octavo с несколькими неровными строчками.

Это нехорошо, дочь всегда настаивает, что ее комната — только ее, «не трогайте ничего, пожалуйста», «ваш порядок и мой различаются, как кастильский и арагонский: слово одно, содержание разное», «сама все уберу, вот сейчас», но дон Хорхе не устоял. Прочел, не без труда разобрав угловатый почерк. Зря, разумеется, — такие грехи редко проходят без наказания здесь и сейчас.

Еще один взгляд — даже сейчас, у спящей, лицо не кажется беззащитным. Зато во сне ее оставляют заботы, и лоб не морщится вечной вертикальной складкой, а брови не собираются к переносице. Возможно, будь у девочки другой характер, она даже казалась бы красивой.

Но — пора идти. Протез не подвел, удалось выйти без скрипа и стука и бесшумно притворить за собой дверь. А культя поболит да успокоится.

Дочери избежал, зато жене попался. Поспешно, словно желая пригладить короткий ежик волос, провел рукой по лбу вверх, стирая предательский пот.

— Спит, как солому продавши, — сообщил, — аж завидно. А еще новое написала. Готов поспорить, это будут петь…

Бланка молчит. Еще и руки за спину, и подбородок кверху. Красивая, конечно, но прелестью грозового облака. Приходится виниться. Не то и громы не замедлят.

— Нехорошо, понимаю. Руфинита столько просит к ней не входить… Но я теперь дочь совсем не вижу. Даже спящей…

— Не видишь? — удивилась Бланка. — А на службе?

— Это другое. Не то! Даже когда обед приносит, все равно: треугольник юбки, треугольник мантильи. Все — работа ткача, белошвейки, кружевниц… А от своей кровиночки разве голос.

Боль — плата за ловкость — отошла. В парадной можно и поскрипеть.

— А ведь ты ее ревнуешь, — заметила Бланка, — потому и жениха не ищешь. Не хочешь отдавать чужому парню свою кровиночку.

— Она сама не хочет, — развел Хорхе руками, — пишет: «Выйти замуж? Вот совет! Мне не надо мужа, нет!»

— Найдешь хорошего человека — захочет. Кого она видела? Пикаро на рынке? Отставную солдатню в присутствии? Да если к ней под окошко, за неимением балкона, заявится толпа красавчиков, распевающих чужие песни….

— То она может и удивить тебя, Бланка. Умным и храбрым девочкам часто нравятся мужчины, у которых ни мозгов, ни души, только смазливые рожи. Их истории я узнаю из дел. И это меня все больше волнует.

— Не беспокойся, уж если б наша дочь не знала, чем следует питаться девушке, не желающей любви, я б ее и к окошку не подпускала! Да и она все понимает. Опять же, она достаточно занята, чтобы ее волновало хоть что-то, кроме насущных дел. А нам следует думать о днях более отдаленных.

— Знаю.

— Муж мой, у тебя голова на полпути из весны в зиму. Как дамасский клинок — полоса белая, полоса черная. А мои травы могут придать сил и затянуть рану, но не сделают тебя вечным! Да и меня. Я ведь, грешная, как седой волосок вырву, всякий раз думаю: а не подкрасить ли голову? А то ты себе помоложе найдешь.

— Какая разница? Я никогда не стану лишь продолжением стола в присутствии, и ты это прекрасно знаешь. Однажды мне не повезет при ночном обходе… Да, я не все перевалил на молодежь! И не собираюсь… Все понимаю. Но — еще два года, Бланка. Хотя бы два года. Ей — воли, мне — права заглянуть утром в ее комнату и пожелать светлых снов.

Дон Хорхе поспешно шагнул через порог, превращаясь из мужа и отца в сеньора старшего алькальда над портом.

Руфина открыла глаза — словно в детство вернулась. Во времена, когда просто жила и радовалась каждому мгновению, ведь ни одно не приходит без подарка. До того, как выбрала себе судьбу. Как это бывает — уже и позабыла… Так время вспомнить! Сквозь комнату пролегла ощутимо весомая золотистая балка густого солнечного света. Толще и солидней тех, что крышу поддерживают. Плоскую, беленую, мавританскую. Которая вся — один большой балкон. И на которой…

Вот это да! Светляк подрос! Стал большой, уже не точка, черточка света. Сидит на солнечном луче. Пока рядом — хорошо, улетит — будет грустно. Когда он надолго исчез в прошлый раз, Руфина даже обрадовалась: не придется горевать и злиться на весь мир, когда мотылек уходит. Протянула руку — погладить. Знала, что пальцы встретят только воздух, но когда это мешало игре?

Бух!

Та половина окна, что занята деревянным ставнем, содрогнулась. Пришлось набросить на плечи шаль, оттянуть тяжелую доску кверху.

— Привет. Можно к тебе, поболтать?

Соседушка. Дружит оттого, что на фоне Руфины — красивая. Зато у нее нет ни дара, ни тайны!

— А ты не могла найти булыжник побольше? И по стеклам, по стеклам!

— Надо бы. Последнее время к тебе как ни придешь — или вовсе глухо, или мать выглянет. «Руфинита занята!» И больше ничего. Да и по стеклам надо… Наверняка тогда твой отец повздыхает да вставит большие. А не мелочь в решеточке. Так я зайду?

И увижу секрет? Ну… днем, на крыше, под ярким солнышком, да не зная, чего высматривать — ничего Ана не увидит!

— Конечно. Только мне еще одеваться.

— Аааа… — понятливо тянет донья Ана. Раз вечно занятая хлопотунья спит днем — занята была ночкой. Не слушанием серенад, за неимением балкона, с крыши. И тем более не любезничанием с поклонником через оконную решетку на первом этаже. Наверняка матери помогала зелья варить.

Что ж, это означает — недолгое ожидание в дворике. Что-нибудь вкусненькое. Пусть не стоит толстеть до замужества, но у доньи Бланки готовка приворотная. Не устоять. Смирное ожидание, пока с крыши не махнет рукой подруга. От дверей — к лестнице, не оборачиваясь по сторонам, чтоб лишний раз напомнить — соседка любопытна, да в меру. Секретов высматривать не будет.

Секреты есть, их сеньоре Бланке многие по сей день простить не могут. Особенно те, кому она в помощи отказывала, после позорного столба. Шипят, да донье де Рибера что с того? Раз матушка водиться с соседями разрешила, значит, все у них в порядке. Демонов не вызывают, девственниц не подделывают. Может, и могли бы, но блюдут честь отца и мужа.

Что деньги… Это ведь на самом деле не так уж и просто, сказать в глаза: «Ты не бросал в меня брюквой. Но у стен много глаз, а ночь темна только для доброго дела. Так что пусть твой ребенок умрет — а моего мужа снова изберут алькальдом». Можно не говорить прямо. Можно отослать к врачу с университетской степенью. И так и так — для бедняка приговор. Один визит бакалавра медицины стоит не меньше сотни реалов. Хирург дешевле, но что он может? Руку-ногу отпилить и пустить кровь.

Так что крыша соседского дома — очень неплохое место, чтоб провести часок-другой. И пусть небо печет голову так, что, того и гляди, мантилья загорится — там, наверху, тень. Ну или будет тень.

Руфина в легком домашнем платье, глаза сжаты в щелки от льющегося сверху жара, дергает рычаги valeria, штуковины, расправляющей над крышей тент. Говорит, такими римляне пользовались. Удивительно. Всегда казалось, что за квиритов всю работу делали рабы. Много красивых невольников с мускулистыми руками.

Оказывается — довольно одной девушки. Правда, сильной. Медленно, словно туча, наползает полотнище.

— Руфинита, а ты, наверное, и с арбалетом здорово управляешься?

— С детства не пользовалась. Хороший пистоль бьет не хуже. Молодец, что напомнила. Нужно пуль наделать. Давно в стрельбе не упражнялась.

— Значит, стреляешь ты все-таки хорошо.

— Ну, отец говорит, что можно и лучше.

— Твой отец! — всплеск рук. — Он фландрский вояка. Да если ты просто умеешь зарядить и выстрелить — уже довольно. Мне хватит.

— Для чего?

— А, ты не знаешь! Город устраивает большую охоту. Война — войной, но общество должно собираться.

Руфина наконец оторвалась от своих приводов и блоков. Сразу стало приятней — сверху злые лучи не достают, зато ветерок налетает, принося прохладу взамен поднимающегося от черепицы жара. Уголок, правда, остался — именно там, на грани тени и света, и стоит подруга.

— Есть церковь.

— Ну что ты такое говоришь? В церкви молиться надо, а не женихов себе выглядывать.

Во Франции вообще балы устраивают. Надо же людям друг на друга посмотреть! Увы, с танцами у благородного сословия Испании плохо. Остается охота, главное развлечение благородных кавалеров и дам.

— Может быть, может быть. Вот только где это общество, и где мы? Впрочем, число волков в Эстремадуре, и верно, стоит подсократить. А то в предместья заглядывают.

Если это говорит дочь старшего алькальда над портом, понимай — ему жаловались алькальды предместий. Донья Ана поспешно перекрестилась.

— Не рассказывай ужасов!

— А что? В прошлую войну волки заходили на улицы, собак жрали. Людей покусали многих. Ничего, стража управилась.

— Ох, надеюсь, теперь до такого не дойдет. В любом случае, если за дело берется граф Барахас, серых станет поменьше… Но это неважно! Важно, что я тоже охочусь!

— Да?

— Да! Род де Рибера хороший, приглашения нам посылают. Только лошадь нужна, и сбруя с седлом, для меня и для брата, и арбалет… А у нас денег не было… Слушай, а ведь твоего отца тоже обойти не должны!

— Так приглашают, наверное. Ему надо?

— Это надо тебе! Ты замуж собираешься?

Ана подперла бок рукой. Вывернув запястье, да об ребра каркасной юбки. Не вульгарно, как торговка на базаре, но как знатная дама. Вторая рука в жесте римского оратора простерлась к подруге.

— Лучше скажи, откуда у вас деньги. Неужели твой отец продал-таки свой кусок пустыни и вложил деньги в очередной конвой к Островам?

— Нет, — Ана немного потухла. — Ну не может он продать майорат! Деньги дал сеньор Нуньес. Чтобы попасть на охоту. Он будет числиться моим женихом — и так попадет в общество. Ну, а мне — лошадь, седло и платье для верховой езды.

— Зачем платье? — удивилась Руфина. — Обычное подходит.

— Ты это знаешь. Я, — отмахнулась Ана. — А вот перуанец серебро выложил… Ну так что мне, отцу эти реалы подарить? Ведь спустит без толку. Стой! Ты сбила разговор в сторону! — обвиняюще ткнула пальцем. — Мы говорили про то, что тебе пора искать жениха! Ты что, в монастырь собралась?

— Нет…

— Значит, нужно замуж.

Ана принялась ходить по крыше. Подруга только глазами водит… Стоит, как назло, между кадками с лимонными деревьями. И кругом ее не обойти, чтоб хоть голову повернула. Статуя! Такие же бывают, что глазами следят. Руфина разве что моргает.

— Придется. Обязательно. Не теперь. Позже.

— Позже? Когда позже, Руфинита? Девчонки вон в четырнадцать-пятнадцать годков под венец идут. Это я в девках засиделась без состояния. А ты всего на год моложе.

Вот оно, движение. Шаг назад. В солнце!

— Два года, милая. До двадцати семи ждать не буду.

— Два года! Ну… тебе будет восемнадцать. Еще ничего. Но почему не сейчас? Ты же даже не выходишь никуда! Чем тебе эти крыша и дворик лучше, чем такие же в доме мужа? А ты, заметь, красивее не станешь.

Ана замолчала. Издала тяжкий вздох, опустила руки и сцепила их в замок. Подруга, как всегда, не изволила понять ни словечка, ни намека. Вот ведь толстокожая! Что ж, придется на ухо прокричать. Тихонько, да сцепив руки в замочек.

— Руфинита, я просто боюсь одна ехать.

— А брат?

— Брат — это брат. Мужчина. И вообще… Ты надежнее. Не хочешь женихов высматривать — не надо. Волков стреляй! Или ты боишься, что тебя насильно замуж выдадут?

— Вот уж нет! Ну, если так, поговорю с отцом. Как думаешь, мое черное для охоты подойдет?

— Какая ты все-таки хорошая!

Вот и вся взрослость Аны де Рибера — до первой радости. Висит у подруги на шее, и не замечает, что та хмурится. И так не до сна, а теперь новые хлопоты. Да если бы только они! Светлячок ушел… Снова сердце сжимают беспричинная печаль и злоба…

Соседка добилась своего, убралась. Увы, снизу раздается новый голос:

— Охота, значит? Славно, донья Руфина.

— Сеньор Венегас? Доброго дня, — выплюнула, будто подавиться пожелала. — Делать тебе нечего, кроме как апельсины стричь?

Венегас — фамилия. Говорят, встречается в Кордове — и в Севилье, потому как в Севилье встречается все, что есть в подлунном мире. Откуда он на деле, неизвестно, о молодости, до солдатчины, не рассказывает. А еще думает, что Руфина на него сердится, если та невзначай называет его «сеньором». Мол, дочь его высокого покровителя и друга намекает, что ей он все-таки чужой, почти человек с улицы. Потому сегодня и получил «сеньора»! Девушка действительно зла, только не на него. Вообще. А еще ей неловко звать человека втрое старше себя одной фамилией.

Окликнуть по имени? Она и не помнит! Или помнит, если немного нахмурит лоб. Мигель, вот как! Но назвать вассала по имени — обидеть, приравняв к наемному слуге. Даже сейчас — слишком! А по фамилии все равно неправильно. Всадить бы тому, кто придумал мелочный этикет, между глаз двухдюймовую пулю из рейтарского пистолета!

— Опять, донья Руфина. Только не апельсины, и не стригу. Да тебе сколько ни говори, все перезабудешь. Ухаживать за деревьями надо постоянно. Сад — искусство, которым и король наш, старый Карл, увлекался, и Филипп, дед нынешнего, собственным потом почтил… Значит, жениха присматривать будешь?

И этот туда же.

— Сеньор Венегас, вы же слышали разговор! За подружкой присматривать буду да волков бить!

— Ай-ай, у тебя и арбалета-то нет!

— А пистолеты на что, рейтарские?

— Так ольстреди поношенные. Новые, что ли, заказать?

— Зачем? Куда славней те, что прошли:

И Штадтлон и Луттер,

И Вербен и Лютцен,

Знакомы им Тилли и князь Валленштейн.

Но после походов

Хозяин их продал,

Как видно, чего поновей присмотрел…

Сложившиеся в голове строчки вернули настроение — пусть не хорошее, ровное.

— Вряд ли у них настолько богатая история, но делал немецкий мастер. Впрочем, верней всего, его к нам попросту привезли на продажу. Истрепал их какой-нибудь гарнизонный вояка, не видавший большой битвы. Вроде меня. А потом они понадобились для твоих любимых близнят. Может, купим новые?

— Все-таки я надеюсь, что у моих вещей более славное прошлое, Венегас!

— А я впервые вижу, когда жадность стихами оправдывают! — Мигель поднял и опустил руки в притворном отчаянии. — Не слишком ли ты экономная?

— Нет.

Перекинула косу через плечо. Теребит ленту.

— Ты сам знаешь. На меня и так уходит в пять раз больше денег, чем на других девушек.

Мигель знает, она права. Жить с даром — дорого, но экономить на жизни — умереть, и умереть гадко. Может быть, даже попасть в ад после смерти! Потому Руфина не будет стесняться скромных нарядов и потертой амуниции.

— Но, может, хоть галун нашьем? Где потерто?

— Нет. Они ведь еще хорошие, просто не новые. Так и ладно, пусть все видят — я не за женихом, я за волками. Ну, ладно, пойду маме расскажу. Уже совестно, что столько ей от меня хлопот! Да и обед отцу пора нести.

Улыбнулась — наконец! — и скрылась внизу.

Мигель пригладил усы. Хочет Руфинита, не хочет, а молодые люди ее увидят. Среди испанских аристократов красота женского тела ценится невысоко — все равно днем ее прятать в платья, под которыми даже не разобрать, беременна дама или нет. А ночью темно… В результате, как говорит Руфинита, «идеальной женской фигурой у нас в Испании почитается конус, у коего диаметр основания относится к высоте как единица к полутора». Куда важней манера двигаться да характер. Вот чего, а характера в Руфине де Теруан — хоть бедным раздавай. Оно и неудивительно: только о тайнах, сеньора, не стоит лишний раз и думать! А то, глядишь, на язык выскочит.

Так или иначе, следует кликнуть жену. Некрасиво выйдет, если сеньорите придется идти по городу с сеньорой Бланкой, будто у ее отца и вассалов нет. Конечно, у супружницы четверо сорванцов на шее, и дел по дому невпроворот, так вот ей и отдых!

Вассал… Иной человек и не числится по форме в свите сильного человека, а только тем и живет, что выполняет, что поручат, и ждет награды — какую дадут. Порой и установленное жалованье не платят, о каждом мараведи приходится напоминать, да как! Даже «целую ваши ноги» в подобном деле считается стилем низким. Вывелось целое племя припадающих к стопам, и это вольные люди, вассалы только королю. Ну, и пустому желудку с холодным очагом.

С Мигелем другая судьба сроднилась, пусть не больно высокая, да чести не в ущерб.

Сперва послужил мечом и пикой католическому королю. Не той пикой, что следует доставить во Фландрию, Господь миловал. Такой, что сохла в Оране, гнила в Сен-Паулу, просаливалась на десятке кораблей. Мозолистым — больше от лопаты, чем от пики — рукам довелось держать и золото, и каменья, но военная удача переменчива, и восемь лет назад солдат приполз в Севилью, повинуясь странному инстинкту, что заставляет человека умирать рядом с себе подобными. Полуживой не от трудов и лихорадки, а от их последствий, Мигель мечтал только о том, чтобы жизнь наконец оборвалась — но вместо старухи с косой увидал знакомые сапоги. Не потому, что лежал, как издыхающий пес, нет, ноги еще держали. Просто вдоль улицы мел колючий пыльный ветер в лицо патрулю, и ворчун Хорхе прикрыл лицо новенькой шляпой. Казакин и штаны на нем были потертые, но не филиппинских времен. Зато сапоги дожили — и в рассуждении, что важный чиновник не станет донашивать чужое, осталось заключить, что одному из товарищей по роте повезло.

Так Мигель стал слугой, пусть и почетным — едва не против желания сеньора. Тогда они сидели на кухне, возле печки — по декабрьским холодам. Донья Бланка — вот кого годы не берут, теперь еще краше сияет недвижной, непонятной севильцам прелестью — все потчевала их простой домашней едой. Хлеб она печет сама. Иначе нельзя, иначе нечего ответить злым языкам, зачем ей отделанное изразцами чудище, когда даже королям для готовки и обогрева довольно очага с жаровней. Старый соратник приглаживал вышедший из моды ус да предлагал помощь в обустройстве. Мол, выбери дело, а вложить в него несколько эскудо я не откажусь. Или снова служи королю — местечко найдется.

Тогда Мигель и решил свою судьбу. Выбрал путь невысокий, но верный.

— Королю я уже отслужил. — И ладонью по колену хлопнул. — Хватит. Ремесел не знаю, учиться поздно. Но я никогда не бросал своих и не гнушался работы. Ты, Хорхе, выбился в большие люди. Не граф или герцог, конечно, — но будь покоен, слуги тебе понадобятся. И нога опять же и вообще — иначе смотреть будут косо. А брать в дом прислугу с улицы ты не хочешь — и прав. Особенно если учесть ремесло доньи Бланки. Так вот я тебе и пригожусь.

— Ты что, готов идти в лакеи?

— Нет. — Взмах кулака у собственного уха. — Я идальго. Но, раз уж ты целым доном заделался, можно и так поступить…

Мигель вытащил наваху, единственное свое оружие. Протянул рукоятью — Хорхе. И спокойно, нараспев, произнес:

— Отныне я ваш человек. — После чего добавил уже обычной скороговоркой: — Если не откажете, конечно.

Не отказали. Получили полезного нахлебника. Одного, но где один человек, там и двое. Отслужив полгода и убедившись, что положение сеньора достаточно прочно, и денежный фьеф — по сути, то же жалованье, но почетное — дон Хорхе платит аккуратно, свежеиспеченный севилец навестил родную деревню, откуда и привез себе жену, спокойную и неразговорчивую.

Примерно тогда же он занялся торговлей. Как секретарь и комиссионер дона Хорхе. Дело с самого начала казалось мало что трудным — позорным. Хорошо, сеньор объяснил, что воротить нос — предрассудок, а на деле существует королевская привилегия на торговлю с колониями. И мимо дворянина на атлантический караван ни бочки вина, ни тюка ткани, ни мешка зерна приткнуть невозможно. Любой крупный купчина или сам относится хотя бы к идальгии, или ссужает титулованное лицо. Старший алькальд над портом, это, конечно, не титул. Но это достаточно веское основание для того, чтобы доверить такому человеку реал-другой.

Хорхе и собственные сбережения вложил не в конвои, а в грузы кораблей-одиночек под флагом герцогов Толедских. Замысел был прост: серебряное зерно, посеянное в Индии, дает урожай сам-три, а то и сам-четыре. Если не падет под градом морского разбоя, перенесет шторма и засуху королевских расходов. Не раз и не два случалось, что король конфисковывал в пользу казны весь груз.

Объяснение всегда было одно: война. Впрочем, Хорхе достаточно быстро уяснил, что риск конфискаций касается товаров дорогих, дающих самую значительную прибыль с тонны веса: серебра, кошенили, красного дерева, шелка. Бывало, король изымал груз пусть поддельного, но едкого и душистого чилийского перца. Тростниковой патоке, какао и буйволовым кожам монаршее оскудение угрозы не несло.

Хорхе смирился с урожаем сам-два — и теперь, годы спустя, имел репутацию абсолютно надежного поставщика. А верный Венегас — его правой руки.

Именно он договаривается с корабельщиками и владельцами складов. Следит, чтобы грузу на судне отвели лучшее место и порчу от соленой воды принял чужой товар. Обычно — о том ворчуну и чистюле Хорхе лучше не знать — казенный. Зато капитан может быть уверен, что с этим грузом на борту он получит лучший из свободных причалов и дружественный присмотр за разгрузкой содержимого трюмов.

Дон де Теруан никогда не владеет ни кораблем, ни всем грузом. «Лучше по одному тюку на ста кораблях, чем сто тюков на одном корабле, — приговаривает сеньор, — беготни больше, зато сон крепче. Пусть у меня одна нога, зато у тебя, дружище, две. Тебе и отдуваться!» Так дело и идет: каждый год что-то доводится терять — не от короля, но от штормов, пиратов и явлений flota de Terra Firme[16] ранее ожидаемого. От последнего цены падают вниз, и приходится ждать, иной раз почти полгода, пока товар разойдется.

Так сам-два превращаются в сам-полтора. Что ж, за восемь лет вассальной службы сеньору комиссионеру довелось увидеть не одну купеческую карьеру, разрушенную погоней за сотнями процентов прибыли — дело же Хорхе де Теруана и Мигеля Венегаса живет. Да, именно так! Мигель теперь не простой приказчик: три года назад осмелел, попросил вместо жалованья долю, не слишком большую, зато понемногу прибавляющую в золотом и серебряном исчислении. В прошлом году Мигель впервые переступил порог севильской Лонхи, сжимая мешочек с образцами какао и пшеницы… По качеству которых принято устанавливать сорт. Приставка «де Теруана» отныне увеличивает цену любого товара! Мигель надеется, что когда-нибудь и его скромная фамилия станет своего рода майоратом — по крайней мере, в Лонхе его уже не зовут иначе, чем сеньор Венегас. Деловая честь имеет зримое выражение в серебре! Воистину дворянская прерогатива, не так ли?

Ушли в прошлое наряды с чужого плеча. Ютиться под одной крышей с хозяйской семьей тоже неудобно, а денег хватило на небольшой, но уютный дом. Тем более не хотелось смущать донью Бланку намеком на свою плодовитость: у жены что ни год, то прибавление. Пусть многих младенчиков Господь прибрал, оставшихся более чем достаточно, чтобы заполнить стены веселым шумом.

От Руфины шум тоже был, своеобразный для девочки. Громкие речи с набитым камнями ртом. Щелчки арбалетной тетивы, тяжелый рокот рейтарских пистолетов. Все. Проказы девочка устраивала в тишине, наказание принимала так же тихо, а рука у Бланки де Теруан хоть и женская, да твердая.

В свое время Мигель несказанно удивился, услыхав с крыши пение виолы. Сперва — неловкое и фальшивое, спустя месяцы и годы — печальное и баюкающее. Что Руфина возьмется за музыку, ожидал, но думал, что та остановит выбор на гитаре или даже бандуррии. Но нет… Рожденная в жаркой Андалусии, маленькая астурийка унаследовала от родителей неистребимую северную тоску.

Время шло, времена менялись.

Теперь всю грязную или тяжелую работу делают приходящие слуги. Водонос, угольщик, дровокол, прачка…

Обычное дело. Большинство семей довольствуется такими слугами потому, что кормить постоянных не по карману. Теруаны — потому, что не терпят в доме тех, кому нельзя доверять. Так что помимо обязанностей торгового представителя у семьи вассалов остались работы, которые они сочли нужным сохранить за собой в знак верности.

Мигель избрал сад, что и приобрел нынешний, вполне ухоженный вид, его стараниями. Некогда это были заросли шиповника, дикие и колючие. Теперь… Гостей пригласить на чашку шоколада под тентом не стыдно. Хоть и самого графа Барахаса.

Жена выбрала обязанность попроще, не такую творческую. Может, из-за постоянной беременности, прерывающейся лишь на роды, может, по обилию собственных хлопот. Она провожает молодую сеньориту, когда та доставляет отцу обед. В первый же раз, несмотря на подходящую к очередному завершению беременность, решительно забрала у черноглазой статуи, тогда еще не угрожавшей перерасти Хиральду, судки.

— Не пристало. В дом занести — это можно, когда дочь отцу прислуживает, это правильно. Но по улице?

Воздела руки, призывая небо в свидетели своей правоты. И добавила:

— Да ты и не умеешь на голове-то носить. Судки — не корзинка, с какой ты на рынок бегаешь. Вот перекособочит тебе юбку, башмачки выглянут…

Руфина сложила руки на груди и подняла бровь. Так и выглядит живой и непоседливый астурийский ребенок.

— Ну, ты же не выйдешь без вертугадена?

— Надо будет — выйду. И еще — ты научишь меня носить на голове вещи?

— Зачем это благородной донье?

Так и не научила. Впрочем, Руфина особо не настаивала. Нашла более интересные занятия. Например, пули калибровать. А в переноске тяжестей взяла на себя обычный для Испании мужской труд: поставить груз женщине на голову. И снять.

Вот и теперь — сгружает судки с головы спутницы медленно и осторожно. Словно и не весят ничего. А там — снова присутствие, веселые приветствия и обычные комплименты. И кабинет отца, который, кажется, не больно и доволен желанием дочери принять участие в охоте.

— Раз ты этого желаешь, — говорит, а сам хмурится, — я немедленно дам знать, что буду, и буду вместе с тобой. А еще пора навестить лошадок, за содержание которых город регулярно вычитает из моего жалованья. Займешься?

Руфина кивает — и только эхо выбитой каблучками дроби напоминает, что в присутствии только что была девушка.

Один из стражников повел носом, сообщил грустно:

— Пахнет лишь мясом да соусом. Как думаете, друзья, отчего и почему донья Руфина духами брезгует?

— А ты знаешь, из чего их делают?

— Нет.

— А она знает…

Дон Терновник в присутствие заявился к вечеру. Снова — минута в минуту. Как раз, чтоб пронаблюдать красные от стыда рожи бежавших прошлой ночью стражей. И восхищенно дослушать устроенную им сеньором альгвазилом выволочку. Оказывается, можно поднатореть в риторике, не заканчивая никаких университетов.

— Ладно, — закончил Санчо, скосив глаза на дверь. — Спасибо, все живы. Но на грядущее, еще раз — что главное для стражника?

— Головой вертеть!

— Надо же, запомнили. Да, Диего, а тебя немного подводят уши. Проверь, нет ли серных пробок.

— Нет их. Осмелюсь напомнить, сеньор Эррера, что я вам не подчинен. А потому сам думаю, как поступить.

— Тогда постарайся делать это побыстрей, ладно?

— Можно.

Диего торжественно прошествовал мимо — к выделенному ему столу. Разбирать отчеты патрулей, у которых не было с собой судьи.

— Сеньор Эррера…

Шепот. Один из быстроногих. Заметили дыры на мантии? Еще бы, парень наверняка их красной ниткой заштопал — да стежками покрупней. Чтоб все бойца видели.

Немедленно направленному на младшего товарища взгляду, однако, оказалось не за что зацепиться. Терновник не стал демонстративно зашивать дырки, как большинство новеньких поступает. Над прорехами явно поработала женская ручка, да преловкая — и не видно почти. Только если знать, где вчера дыры зияли, и присмотреться хорошенько.

Значит, или зазноба постаралась, к которой по ночам с виолой, либо веселый дом навестил. Тамошние обитательницы тоже умеют с иглой обращаться.

Перо скрипело, пока из окна не потянуло прохладой. Тогда младший алькальд встал, неуклюже потянулся, заглянул в кабинет к старшему.

— Дон Хорхе? Вы сегодня сидите над бумагами дольше, чем обычно. Я могу помочь?

— Боюсь, нет. Увы, я подзапустил отчетность — а это очень плохо. Не люблю бумажки. Однако пока стол не опустошу, из-за него не выйду, хоть бы на это вся ночь понадобилась. А ты иди гуляй.

Диего поднял бровь. Подождал, хмыкнул и растворился в сини севильского вечера.

История шестая, о том, как прошла городская охота

Пули она калибровала сама. И заряды отмеряла. В кожаных перчатках, чтоб не испортить кожу рук черными пятнами, которые и не отмоешь толком. Увидели бы соседки, на что изведена тончайшая лайка! Впрочем, свою кожу всяко жальче.

Тем более теперь, на людях, перчатки на руках Руфины куда более скромные. Ну да — не красоваться, а бить волков. Пока, впрочем, борзые поднимают больше кроликов. На них и пули жалко! Но гремят выстрелы, и секретарю охоты приходится не покладать пера, записывая, кто из охотников подстрелил «зверя».

Не всем есть дело до пальбы. Большинство дам заняты исключительно тем, чтобы не вылететь из седла — и при этом прилично выглядеть. В старые времена, когда всей Испании было — полоска вдоль океанского берега, занятая маленькими, склочными, но способными объединиться ради крестового похода на мавров королевствами — в те старинные времена женщина либо восседала на ведомой пажом под уздцы лошади в некоем подобии стула с подставкой под ноги, либо напяливала штаны и поднималась в мужское седло.

Увы, нынешние обычаи предлагают нечто среднее — зато безо всякого выбора. Считай, мужское седло наоборот — две луки, одно стремя. Зато нарядно! Никаких «платьев для верховой езды», ради ловли женихов принято надевать лучшие наряды. Значит, и каркас.

Что делает жесткий треугольный вертугаден с платьем дамы, взгромоздившейся в седло? Верно, перекособочивает. А ножки показывать неприлично! Приходится пристегивать к подолу дополнительное полотнище с той же, что у платья, расцветкой и отделкой. И чувствует себя благородная девица разом парусным кораблем и его экипажем. Кораблем — потому, что с парусами. У галеонов тоже есть такой парус, что не выше, а ниже палубы. Ставят его на рее поперек бушприта, называется блинд. Экипажем потому, что мороки с пристежкой куда больше, чем морякам с блиндом. Отстегивай, пристегивай и ухитряйся это делать изящно! Кавалеры смотрят, лучшие в городе.

Вот и хочется Руфине кого-нибудь поскорее подстрелить. Лучше — не кролика.

Ее взгляд ищет знакомых. Вот отец — пока не расчехлял оружия, да ему и не до скачек. Едет шагом рядом с графом Барахасом, о чем-то тихонько беседует. То ли о городских заботах, то ли о старых делах — у графа на плаще алеет меч Сант-Яго, отец сверкает цепью о двадцати восьми звеньях — и подвешенной к ним овечьей фигуркой. Два героя! Увидь подобных «пришедший в разум» дон Алонсо Кихана на смертном одре — дон Кихот восстал бы вновь…

Перуанец дорвался до общества какого-то типа в огромном воротнике-фрезе, на который, верно, ушла половина контрабандного голландского полотна. И дон де Рибера там же! Дела у него, видите ли. А у девушек с некрасивой челюстью, видимо, нет и быть не может иных занятий, кроме как опекать подруг?

Когда-то Руфина гадала, от кого у ее семейства такая награда. Печать. Знак породы. То ли древняя, от последних вестготов, что удержали мавров близ ущелья Ковадонги. То ли старинная, от воинов Джона Гонта. Подумать только, англичане являлись в королевства сии не врагами, но друзьями, союзниками и родственниками! Точно не скажешь, настолько далеко отец с матерью родословные не помнят. А бумаги горят во время мавританских набегов, даже золоченые дворянские грамоты. Что ж, она привыкла гордиться лицом северянки и в ответ на оценивающие взгляды ярких южанок и точеных кастилиек задирать повыше длинный нос.

У Руфины тоже дела! Но приходится ждать, пока на пост к девице на выданье вернется брат или жених.

Увы, первым оказался брат. Сияющий, как полуденное светило.

— Знаете, с кем меня познакомил Гаспар? С генеральным интендантом армады береговой охраны! Впрочем, он совсем не весел — у них много хлопот, придется потесниться. Скоро приходит отозванная из Индий armada de Barlovento.[17] Ей понадобятся причалы и доки. На месяцок. Потом — в Ла-Корунью.

«А потом — в огонь, — закончила Руфина про себя. — А суперинтендант твой их обворует перед смертью. Самое же странное — то, что их вообще отозвали! Два галеона, полдюжины кораблей поменьше. Что они сделают?»

Увидев, как дама нахмурилась, дон де Рибера постарался принять воинственный вид. Защитник!

— Да, некоторое время город будет наводнен неотесанной солдатней из колоний, приличным женщинам из домов лучше бы и не выходить иначе, чем в сопровождении человека с твердой рукой! Твой отец, конечно, сделает все возможное, но…

— Но?

— Но он уже совершил ошибку, назначив в порт алькальдом поэта! Да еще Гонгориной школы. Этот кабан, мало того, что стихи пишет не испанским языком, а на полулатинской непонятчине, так и в порту оттоптал ноги многим приличным людям.

— Эта «непонятчина», вообще-то, и есть литературный испанский, — заметила Руфина.

— Да ты хоть слышала его стихи? Он же пока не печатался. Только в Академии зачитывает. И студентам своим.

— Слышала. Те, в которых он страдает от любви к монашке. Вот ведь не повезло человеку!

— Не повезло. Любить он, кажется, не способен в принципе. Только шляться по заведениям, кои я и упоминать не хочу! А в стихах упражняется на избранную тему.

Руфина вздохнула. Молодой человек кое-что понимает в стихах. К сожалению, выбрал не ту сторону поэтического сообщества!

— Значит, ему просто не попалась такая, что растопила бы в ученом сердце лед наук, — заметила Ана. — Интересно, что бы тогда написал сухарь академик?

— Что-нибудь заумное или похабное. Иного он не умеет.

— А то послание монашке?

— Исключение! Ну, ему стало неловко, что та ему написала великолепное посвящение. Мало, что на книге стихов, превосходящих его собственные на голову, так и само в стихах. И весьма лестных. А остальное… Скажу по секрету — знакомый книготорговец мне сообщил, что его первый сборник, изданный каким-то генуэзским безумцем, называется «Портовые сонеты»! Разумеется, ему удастся продать не больше одного томика!

— А один-то кто купит? — поинтересовалась Руфина. — Если это такая гадость!

— Я, — сообщил де Рибера, — мне интересно, что он там накропал.

В прищуренных глазах Аны сверкнуло: «Мне тоже». Ведь нет ничего более утонченного, чем строгая и возвышенная форма сонета. И ничего более низменного, чем порт. Как это можно совместить?

— Это все занимательно, — подытожила Руфина, — но, сдается мне, что у его сиятельства королевского советника заканчиваются выстрелы. Непорядок!

И тронула лошадь пяткой, чтоб та пошла скорей. Догонять тех, кто стреляет — нестись, очертя голову. Можно и сломать — если попадется кротовая нора! Зато — ветер в лицо, брызги, взлетающие из перегородившего дорогу ручья. Аж в лицо плеснуло! Аж поднялся столб, похожий на белесую радугу! Вслед за брызгами — терпкий пороховой дым. Привычный… и почти неправильный!

Окружение графа разомкнулось. Руфину знали. Дочь крупного чиновника и дамы, которая, безусловно, забросила прежнее сомнительное ремесло. Достойная особа…

Подвезти начальству отца перевязь с деревянными апостолами — вполне невинное деяние. Позволяющее девушке немного покрутиться среди сильнейших людей города. Всем все понятно? Вот и хорошо!

— Граф, у вас заканчиваются заряды. А я еще не видела достойной выстрела цели… Не желаете моих патронов? Эти, например, снаряжала мама.

Граф протянул руку.

— Давайте. Как раз на кабана или косулю!

— И все-таки мама просит ваше сиятельство не злоупотреблять недожаренным мясом. Как, впрочем, и угольками…

— Я вовсе не собираюсь провести завтрашний день, страдая животом… Ну, как ваши успехи? — умеет граф переменить тему, с неприятной на полезную. И прервать лишний разговор. Пока тот не вышел за рамки обычного. Женщины стреляют мало, мужчины — много. У графа закончились выстрелы, у алькальдовой дочки остались лишние. Почему не поделиться? И только… Что на деле содержится в паре деревянных «апостолов», охочей для слухов разряженной толпе лучше и не догадываться.

Что ж, ружья поговорили, пора размять ноги и собакам с лошадьми… Рука графа поднимается, чтобы дать сигнал псарям — как прямо под копыта его жеребца вылетает серый комок шерсти и когтей.

Гончие рвутся со сворок… А перчатка насквозь промокла — и кажется, что это не вода ее пропитала, а кровь! Знак? Рука рвет из ольстреди пистолет… Зверь стоит смирно, только ветер колышет кисточки на ушах. Думала — бросится, нужно кого-то спасать? Вот ее и спасай, рыжую — под брюхом у рыси полные соски. Не может рысь настолько оголодать, чтобы ловить кроликов на глазах у охоты! На такой риск она пойдет, только если ищет пропитания не себе. Верней, не только себе, ибо она и есть корм для рысят — пока те сосут молоко.

Собак не успели спустить. Воздух рванул звук выстрела. И девичий крик:

— Не сметь!

Такое уже не скрыть. Уже летят скороговорки:

— Увидела! Материна кровь!

— Что?

— Рысьи глаза!

— Знак Господень…

— Ведьмовство…

Рысь так и стоит напротив всадников. Надрываются лаем гончие, что так и не получили воли догонять и рвать. Сторожко фыркают лошади. С надеждой смотрят люди. Зверь стоит, в янтарных глазах посверкивает искорками насмешка. Эти все — на меня? Не много ли чести, дамы и кавалеры, для существа немного больше домашней кошки?[18]

Рысь не отводит высокомерный взгляд от странных двухголовых чудовищ о шести лапах, убивающих огнем и собаками. Поудобней перехватила кролика. Тоже не знает, что делать. Убегать — безнадежно, драться — тем более. Остается стоять и смотреть, словно пулю можно удержать парой вертикальных зрачков.

— Да она тоже охотится, — заметил вдруг граф и спросил, обращаясь к хищнице: — Не желаете ли к нам присоединиться, сеньора? Как королевский советник города Севильи, я даю вам такое же дозволение, как если бы вы были приглашены с самого начала. Вашу добычу погрузят в обоз и запишут за вами.

Рысь поняла, что убивать ее почему-то не хотят, вновь перехватила ушастую тушку, величаво развернулась и проследовала в кусты.

— Не доверяет писарям, — объявил граф печально. — Даже рыси знают, что в Севилье воруют…

Вокруг рассыпался мелкий подобострастный смех. Советник продолжил:

— Гончих придержите, не то нападут на мою новую знакомую. Часа, полагаю, будет довольно.

У великих людей бывают слабости — не только желудочные. Недавно почивший кардинал Ришелье, к примеру, верил в амулеты. Многие из римских пап с интересом просматривали гороскопы — за что прочим добрым католикам полагалась суровая епитимья в инквизиционной тюрьме. Поверья гуляют по простонародью, забавно смешивая старинные обычаи и краем уха зацепленную латинскую ученость.

Про то, что всякая рысь — ясновидящая, приметили еще древние языческие греки. Христиане дополнили греческое поверье, заметив, что голубые от рождения глаза рысей с возрастом желтеют. Это было истолковано так, что рысь способна приносить небесную мудрость на землю. Нужно только уметь читать в ее глазах. И если дочь Бланки де Теруан палит в воздух, спасая хищницу…

— Что ты прочитала?

— Ваше сиятельство, вы о чем?

— Ты увидела пророчество в глазах зверя, так? И что прочла?

Наружно весел. Внутри — ждет. Ждет слов, подкрепленных именем Аристотеля, Галилея — итальянцы даже Академию свою назвали Accademia dei Lincei, академией рысьеглазых — и Бланки де Теруан, что спасает его желудок от колик. А скажи ему правду…

— Прочла. У нее в глазах было написано: если я не принесу кролика, у меня в логове сдохнет от голода пара рысят.

— Не хочешь открыть. Значит, боишься, что не сбудется. Значит, хорошее! — сделала пируэт мысль графа. — Может, жениха насмотрела?

Граф уже шутит. Ему даже чуточку стыдно — за суеверность.

— И вы туда же, ваше сиятельство. Неужели отец с вами не говорил?

— Про два года? А как же… Кстати, два года — это мало. Даже во Фландрии, где надо бы считать месяц за год. Так не считает разве королевское казначейство. Так не пора ли тебе учиться быть титулованной дамой?

Руфина глазами похлопала и выдала:

— У меня уже есть титул. Я астурийка. С позволения вашего сиятельства я вернусь к подруге?

И отстала — под добродушный хохот городского советника Севильи. Как всегда, оттененный издаваемым угодниками эхом.

Главная часть охоты — не стрельба по зверям. На привычном месте, не меняющемся из года в год, распялены на столбах и канатах широкие тенты. Так, чтоб заслоняли солнце, но ветру не мешали. А вот под ними — все готово. Охотникам отведены места, и записанная за ними дичь — не вся, но та, о которой осведомились отдельно — освежевана, натерта солью и насажена на вертелы.

В прежние времена вышивка платьев и камзолов заставила бы полевые цветы поникнуть от зависти. В последние годы городская охота Севильи опускается на отдых подобно стае воронов. Все в черном. Только блеснет изредка ниточка серебряной вышивки, да иную ворону воротник и манжеты превратят в сороку.

Руфина и Ана — как раз парочка из вороны и сороки. Впрочем, если довести сравнение с птицами до конца, то вокруг них слетелись скворцы да голуби, которым яркое закрыто, а черное с белым — не по чину. Вот оно, «обучение на даму»: граф прислал целую бригаду вышколенной прислуги. Старшая над толпой лакеев и служанок, сухая пожилая женщина, похожая на образ классической дуэньи, отмела все попытки отказаться от непрошеной услуги.

— Мы и так столько лет без дела, — сообщила, — вот аккурат со смерти хозяйки. Его сиятельство нас не гонит, но и работы, кроме как вытирать пыль в комнатах покойной супруги, не задает. А мы хотим быть полезными! Я Магдалена Риос, горничная госпожи. А сегодня — ваша.

Ну, с ней понятно: второй человек в доме после дворецкого — и не говорите, что в особняке знати главные хозяева, — и совершенно никакого повода показать власть! На остальных лицах Руфина готова была прочесть послушное недовольство. Не столько легким сумасбродством хозяина, он господин, ему положено, но излишним напором камеристки. Увы… Только радость застоявшегося жеребца, увидевшего просторный выгон спущенной за зайцем борзой.

«Заприслуживают. Насмерть», — мелькнуло в голове. А тут Ана округлила глаза и принялась восторженно рассматривать Руфину.

— Нет, — твердо заявила та. — Это просто дружеская шутка. Сеньора — личная горничная ее сиятельства…

— Сеньорита, если вам угодно, — сообщила та, — но уместней будет называть меня моей фамилией безо всяких дополнений.

— …исполняйте распоряжение хозяина. Только замените, пожалуйста, меня вот на эту сеньориту. Которой подарок графа действительно доставит удовольствие. В отличие от меня.

— Приказано позаботиться именно о вас. «Донья Руфина де Теруан. Вон, высокая черноглазая блондинка с челюстью инфанты», — процитировала.

Взгляд Аны стал опасным. То ли ее тут, на месте, от восторга с завистью пополам разорвет. То ли она — и ее язык — поживут еще немного. И тогда самой Руфине хоть вешайся. Ну почему старые солдаты так неосторожны на язык? Да, у королевской семьи тоже массивные подбородки. По той же причине: Габсбурги тоже северяне, только не из Астурии, а из Фландрии! Так что граф отчасти прав, но такой комплимент, похоже, поссорит ее с единственной подругой. Бедняжка пришла ловить женихов — а тут к ней словно привязана уже не дылда-уродина, а девушка, похожая на дочь короля… И на кого обратят внимание кавалеры? Стоп. Так это он нарочно!

— Его сиятельство добавил — с медалями города за арбалетную и пулевую стрельбу? — Руфина потянула цепочки.

— Нет, хозяйка, — временная личная горничная улыбается.

— Тогда вы обознались.

— О вас. Его сиятельство иногда бывает немного забывчив. Кстати, вам полагается обращаться ко мне на «ты».

— Не обо мне. Видите ли, я могу начать отстреливаться.

Руфина действительно вытащила пистолет. Проверила пружину — не взведена ли. Выдула порох с полки. Спицей с крючком на конце выудила из ствола маленький мешочек.

— Дробь, — сообщила, — на зайца и птицу.

Развинтила один из апостолов. Вынула другой мешочек. Показала. Улыбнулась. Сунула в дуло, прибила шомполом.

— Соль, — объяснила. — Всегда беру на подобные увеселения. Ведь никогда не знаешь наперед…

— Я намерена выполнять распоряжение его сиятельства любой ценой. Даже если у вас, хозяйка, в пистолетах будут пули.

— Хмм. Ваш господин, очевидно, не подумал о том, что подобной услугой меня несколько компрометирует? Так вот. Пошлите к нему человека. Напомнить ему имена Хорхе де Теруана… и Диего де Эспиносы.

— Слушаюсь. Антонио, Педро! Одна нога здесь, другая там.

Двое слуг сорвались с места. Впрочем, исход Руфине понятен с самого начала — раз уж отец полеживает рядом с его сиятельством и улыбается, значит, шутку одобрил. Вернулись. Записка. Поднесли. Целая церемония. Один лакей другому подушечку подложил. Тот бухнулся на колени, а в руках серебряный поднос, поверх изящной чеканки — записка, придавлена полевым камушком. «После истории с рысью сие вполне уместно». Подпись, знакомая всему городу, но особенно — порту. Делать нечего…

— Итак, Риос, я принимаю ваши услуги. На время охоты. И что теперь?

— Велено внимательно вас слушаться. Это распоряжение его сиятельства — и вашего отца. А дона Диего на охоте нет.

— Пока нет. Но может и появиться.

Руфина покосилась на вьюк, как будто там лежал аккуратно утрамбованный дон Диего, хотя астуриец с его вовсе не малым росточком там бы явно не уместился. Ну, разве его эспадрон.

Мясо вертится над огнем. Один лакей крутит, другой срезает то, что уже прожарилось, третий водружает двузубой вилкой сочащийся кусок на серебро. И служанка, подложив под колена бархатную подушечку, передает яство временной госпоже и ее подруге.

— Горячее, — жалуется Ана.

— И пресное, — Гаспара так не обслуживают. Зато он примечает, как должны ухаживать за действительно знатными хозяевами.

— Втереть перец?

— Оно же горячее, — возмущается Руфина, — обжечься можно.

— На то есть перчатки, — объясняет слуга. — Так прикажете?

— Пожалуй, нет.

— Но ведь выйдут безвкусные куски! — возмущается Гаспар.

— Не выйдут. Если полить как следует лимонным соком и белым вином.

Перуанец собирается возражать, но Ана резко кивает.

— Сейчас обилие пряностей в высокой кухне уже не принято, — замечает она, — и считается признаком провинциальности.

Люди, верно, похожи на птиц — где стая, туда и другие торопятся. Вдруг доведется чем поживиться? Самые яркие в охотничьей стае, как ни странно, крестьяне. Местные жители точно не разорены! По крайней мере, наряды у них в сундуках нашлись на загляденье. Одни — подобие дворянских, только из хлопка вместо бархата, да бумазеи, да шерсти. Нашлось место и разрезным рукавам, и воротникам на картонной подкладке. Другие — настоящие, напоминающие о временах халифата, широкие да цветастые. Крестьянам указ против роскоши не писан.

Охота для них — привычный заработок. Иные идут в загонщики, иные помогают ставить шатры. Остальные пытаются что-нибудь продать. Прежде всего — зелень. Не все любят мясо с гарниром из дыма. Ну а дальше — домашнее вино, хлеб, молоко, сыр… Продукты пусть и невысокие, да многими ценимые. Тот же господин королевский советник непременно берет овечий сыр — да у одной и той же семьи. Говорят, они ему и в город это непритязательное блюдо поставляют.

Чуть тускней — желающие свести знакомство. Всегда найдется повод подобраться поближе. Вступить в беседу. Представиться… И напороться. Когда из двух девушек одна красива, а другая — нет, дурнушка становится хуже дуэньи.

— Вас не спрашивали.

— Вы, верно, не убили даже зайца — так что и косули мы вам не дадим. Здесь не место для пикаро.

И наконец:

— Риос, озаботьтесь допускать к столу только людей известных и солидных. И лучше — с женами.

— Но здесь только достойные молодые люди…

— По ним незаметно. Вы намерены выполнять распоряжение?

— Да, хозяйка. Разумеется.

Так и вышло, что всей компании Ане досталось — брат, формальный жених, да отец подруги, завершивший дела и настроенный отдохнуть и закусить. И так до рожков, вновь призывающих в седло.

Наутро донья Ана все-таки промахнулась. Толстое стекло выдержало, только зазвенело обиженно. На крыше, под льняным пологом, настало время обсудить вчерашнее приключение. Ана потягивает шоколад — со старшим алькальдом кто-то таки поделился вкусненьким — и голос у нее такой же тягуче-сладкий:

— А ведь, пожалуй, ты могла бы стать новой графиней Барахас. Если бы повела себя чуть иначе. Рысьи глаза! Граф верит в эту ерунду… И высоких любит.

— Не исключу, что граф был бы этому только рад. Его наследники, правда, нет — а я не настолько хорошо разбираюсь в противоядиях, чтобы рисковать. А во-вторых, он мне друг. И как друг гораздо ближе, и, прости за цинизм, полезней.

— А Диего?

— Все-то тебе расскажи… Вот ты мне расскажешь, что у тебя на сердце?

— У меня? Ты еще спрашиваешь! Да я умру, если не стану навсегда тем, чем была два часа по милости королевского советника да по твоей дружбе. И способ этот у меня под рукой! Так что знай — сегодня я сказала Гаспару, что не буду возражать, если он ко мне посватается… окончательно.

— Ты уверена? Вчера ты видала кабальеро знатней и моложе.

— Кто из них обладает состоянием? Наоборот, всем нужна девица с приданым! И кому из них нужна я? Пойми, деньги заканчиваются, но Гаспару я нужна как дверь наверх. А он мне. Уж у него деньги не кончатся. Он и здесь намерен их приумножать. А транжирить буду я! Осторожно, конечно, — чтобы не перестараться… Да и брату он должность купит. В общем, со мной решено и ясно. Теперь давай с тобой разберемся! Ты не захотела за графа, потому что прочитала что-то у рыси в глазах?

Только что называла старинные поверья ерундой. И вот на тебе!

— Ничего там не было… А со слугами — это шутка, шутка, шутка! Он так веселится, понимаешь? Странновато, ну так, как сказала Риос, «на его сиятельство иногда находит».

— Конечно-конечно. А все-таки — что ты увидела? Зачем спасла кошку?

— Затем. Я же не ведьма. И тем более не святая. Но вот, помстилось.

— Что? — Ана впервые услышала от подруги такое слово. Не то чтобы непонятное… Редкое. Кажется, северное.

— Что если рысь убить, будет плохо.

— Что будет плохо?

— Не знаю. Плохо, и все.

Ана, как всегда, думать начинает, только получив отпор. И делает это пусть странно, но очень точно. И быстро. Вот и сейчас — времени хватило только воздуха в легкие набрать, а следующий вопрос уже готов.

— Руфинита, скажи, только правду — оно меня касается?

— Нет.

И правда, какое отношение севильская дворянка имеет к жизни троих рысят, копошащихся в логове? Отчего-то встало перед глазами это логово, как наяву. Дупло старого, доживающего последние годы, тополя, взбугрившего корнями каменистую рыжую почву. И внутри — три голубоглазых пушистых комка. Они устали ползать друг по другу и смотрят вверх, на пятно света. Ждут мать. Большую, добрую. Полную вкусного молока. Вот и все видение… Но этого же не расскажешь.

Впрочем, Ана узнала, что хотела, и будет молчать. Все в порядке. Снова. Значит, следует распрощаться с подругой, спуститься к себе в комнату. Устроиться за столом — на стуле, иначе не привыкла, — и взяться наконец за работу. А то ни двух лет на нее не хватит, ни десяти!

История седьмая, в которой дон Диего использует увлечение на благо службы

Как и сказано в Библии, сначала было слово, но слово было «Рокруа». Впрочем, слово пронеслось над городом пару месяцев назад, и пронеслось тихо. Разве иностранцы стали смотреть по-иному. Союзники — напуганно, нейтралы насмешливо. Один шкипер-англичанин, громко помянувший «Непобедимую армаду», «теперь на суше», внезапно исчез — и обнаружился в инквизиционной тюрьме как проповедник кальвинизма. Вышел оттуда две недели спустя, с отощавшим кошелем — и языком, онемевшим до поднятия якоря.

Знающие люди поминали соотношение сил, сам Рокруа — «сеньоры, это такая дыра… Ну, бросили туда пару терций. Ну, не взяли. И что?»

Знающие другое — почерпнутое из французских газет — говаривали, что у французов, кажется, завелся толковый командир. Которому Испания, всегда бедная, но все же не обделенная достойными полководцами, не сумела противопоставить равного.

Поэты Академии не обратили особого внимания на отзвук битвы. Только прокатился окатанный, как галька на морском пляже, сонет Диего де Эспиносы. Да его же замечание:

— Наши войска ничего не сдали. Нечего там было сдавать, в голом поле. Знамена и оружие сохранили. Согласие на эвакуацию и капитуляция — разные вещи. И вообще: наши пики возвращаются домой.

Новость о том, что один из кораблей, с уроженцами Андалусии, придет в Севилью, оказалась внезапной. Изначально договор предусматривал доставку эвакуирующихся войск в Фуэнтеррабию — в нескольких лигах от французской границы. Кажется, французы решили сделать все, чтобы малость затруднить королю переброску солдат на север. Впрочем, казармы собственно севильских терций пусты. Кто сторожит устье Гвадалквивира в твердыне Кадиса, более вечной, нежели Рим. Кто ушел воевать в Страну Басков, Наварру или Каталонию. Оставшиеся — по преимуществу новобранцы. Потеснятся. Тем более большинство фландрских ветеранов недолго останется на службе. Дождется выплаты жалованья — за весь долгий путь домой, да и разойдется искать иного хлеба.

Сейчас они все еще армия Фландрии. Солдаты шагают по улицам великого города. Многим — родного. Залатанные куртки с потерянными пуговицами, бурые от пыли и белые от морской соли. Ноги без чулок и штиблет, засунутые в разбитые о дороги Европы башмаки.

«Парад», похоже, стал мелкой местью городских властей за напоминание о том, что бесконечная война не только не окончена, но идет с каждым днем все хуже. О том, что на свете вообще есть Фландрия!

Кораблю с солдатами не нашли даже места у причальной стенки — пришвартовали к мосту, соединяющему Севилью с Трианой, предместьем на другом берегу Гвадалквивира. С тем, чтобы всякий нежелательный элемент мог погрузиться на речное судно и подняться до Толедо.

А не пожелает — дорог в Испании много. Вот только ведут они не из города, а в город. Который вдруг получил на свою голову несколько сотен усталых и израненных людей, в совершенстве умеющих убивать и редко что-то еще.

Впрочем, эти проблемы будут потом. А пока сквозь июльский зной шагают усталые роты под густой щетиной знамен с косыми крестами. Их-то не отдали, и им прорехи от пуль — не раны, а украшения, вроде разрезов на камзоле.

Городская стража — не дураки, вовсе не дураки — встречает этот парад, отделяя толпу от войск. Причем делает это максимально почетно: лица к фландрийцам, зады к толпе, сдерживаемой выставленными параллельно земле древками алебард.

Разумен и еще один приказ, принятый с подачи дона Хорхе. Не надевать парадной одежды, чтоб выглядеть не зажравшимися тыловыми крысами, но людьми, выполняющими свою работу по очистке улиц для удобного прохождения войск. Не больше.

Сам дон Хорхе тут же, во главе наряда, снятого из портового района. На его месте отдуваются Санчо Эррера и Диего де Эспиноса: с половинным личным составом пытаются делать вид, что число стражей удвоилось. Иначе никак нельзя. А то молодцы с галер почуют слабину — и прости прощай, севильский порт!

С галер — это не те, что в цепях. Каторжников приковывают к веслам, тут не до безобразий. Однако есть на гребных посудинах и иной народец. От нищих, устроившихся гребцами ради крова над головой, до рубак абордажных команд. Те, что скучают без дела все долгие годы бесконечной войны. И от скуки приносят хаос в отлаженное хозяйство порта. Их офицеры, все от той же скуки, сорвиголовам потворствуют.

Задумавшегося Хорхе вывел из беспокойной задумчивости окрик.

— Сеньор алькальд, памятник!

Бронзовый Альваро де Базан. Флотоводец, гордость Испании. При нем иноземцы и головы поднять не смели! Жаль, старик не дожил до похода Армады. Умный, решительный, не боящийся ответственности командир — именно то, чего не хватило тогда до победы.

Сейчас у ног героя устроилось несколько юнцов в усеянных соломинками мантиях. Студенты. Из самых неприкаянных — и самых озорных. Дон Хорхе прикинул, как бы их снять с постамента, пока не случилось непоправимого. Сейчас ведь лишний крик — и будет кровь. Но приказ отдать не успел.

— Слушайте все! — выкрикнул один из школяров. — Новый сонет Диего де Эспиносы… Воинам Рокруа!

Толпа ахнула и застыла. Имя скандального поэта, сборник коего разошелся в первый же месяц продаж тысячей экземпляров, переплюнув и «Дон Кихота», и «Гусмана из Альфараче», и недавнюю «Севильскую куницу», не могло не привлечь внимания. Пусть всякий, купивший томик с наглым названием, уверяет окружающих, что сделал это исключительно из любопытства, город с нетерпением ждет следующей провокации, а довольный доходом издатель готовит еще один тираж. Следующую книгу клянется тиснуть не меньше, чем тремя тысячами!

Школяр наверху прокашлялся. Принял, насколько мог, горделивую позу, облокотившись об эфес шпаги дона Альваро.

Не плачь по ним, далекая Астрея![19]

Свою судьбу Мело солдаты знали.

В крови по пояс терции стояли

С крестом бургундским стяги защищая.

Школяр сверяется с листком бумаги, что не мешает худой физиономии сохранять свечение возвышенного патриотического чувства. Вдруг он погас. Слог стал обычным. Как будто не стихи читает, а с приятелем беседует.

Теперь — Севилья. Город воинам не рад.

Страшней французских пушек злые взгляды.

И помыслы черны, как и наряды:

Считают, сколько стоит им солдат,

И обсуждают дыры в знаменах,

Прорехи на подошвах башмаков,

Да вшей, да тяжкий смрад загнивших ран.

Так доблесть награждают в сих краях.

И стонут, что страна теперь слаба,

Не разглядев в полшаге храбрецов.

Толпа, недавно буйная, безмолвствует. Но вот чья-то изящная ручка отцепляет с мантильи розу, и та летит под ноги героям фландрской армии.

— Viva Espana!

Севильцам большего и не надо. Пришедшие проклинать начинают благословлять. А солдаты… солдаты недоверчиво молчат. Они ведь ждали именно той, первой, встречи. У многих в котомках «Гусман ди Альфараче», а то и «Пройдоха Паблос». Или иные книги, в которых печаль по тяжелой солдатской доле и жалобы на неблагодарность отечества, характерные уже для Сервантеса, сменяются черной безнадежностью Кеведо. И вот люди, ждавшие злобы и плевков, не понимают, что делать с рукоплесканием и розами, устилающими путь.

Впрочем, если солдат в замешательстве, как поступить, ему подскажет голос офицера, чудом пережившего бойню, в которой французские застрельщики прицельно били по командирским плюмажам.

— Смирно! Знамена расчехлить! Барабанщики, вперед! К торжественному маршу…

И стало неважно, что пишут французские газеты. В город парадом входят победители. Идут так, как не ходили перед инфантой-правительницей и самим королем: в гнилых повязках и засохшей крови, которые несут как регалии. Даже — стигмы святых!

Отстающие подошвы, босые ноги — чеканят шаг. А в толпе — начинают узнавать.

— А вон Яго… Привет, свояк!

— Вот тот! Его я знал, как Пройдоху, пока он не предпочел вербовщика порке.

— Что ж, прошел он, и верно, немало.

— А как пики-то держат!

— И верно, ушли с оружием.

— А коли так, то не допустили француза и до карманов. Да завтра они, верно, будут разодеты как гранды!

Хорхе доволен. Здесь все наладилось. Но порт… А потому он бросает в сторону:

— Как пройдут, оцепление снять — и бегом в порт. Чую, там весело…

Верно чует! Потом, в тиши кабинета с обитыми войлоком стенами и дверьми, граф Барахас скажет:

— Сдается мне, кое-кто здорово нас выручил. Как ты собираешься этого кое-кого наградить?

— Никак. Сам понимаешь, почему.

— Да. Вообще-то, жаль, что горожане столь впечатлительны. В следующий раз сонет может написать вражеский агент… Не улыбайся. Французов в городе едва не больше, чем испанцев, и все недурно болтают по-нашему. Что же до награды…

Граф, покряхтывая, встанет из-за стола. Но снять со стены меч толедской работы лакею не доверит.

— Вот. Хватит ему с учебным «ломиком» ходить. Достоин. Особенно после того, как обеспечил работу причалов едва не в одиночку. И не говорите, что идея привлечь солдат и матросов с океанских судов в патрули против их старых недоброжелателей с галер очевидна. Результатом очевидности была бы грандиозная драка. А у него вышло спокойствие. Потому…

Барахас хитро прищурился.

— Велю на лезвии выгравировать…

«Как шпагой, ты разишь пером.

Как перышком, владей сей шпагой».

Как видите, я тоже в курсе, что происходит в Академии. И что пишут о предмете неразделенной любви некоторые дамы.

— Стой!

Патруль гонится за очередным воришкой. Много чести, но делать нечего. Людей под рукой попросту нет.

Мановение изящного пальчика. Неразжимаемый хват крепкой руки — и беглец с визгом летит обратно — навстречу объятиям сеньориты веревки. А что, кандалы с собой таскать?

Этот крепыш вчера опять нес за альгвазилом Эррерой корзину со снедью. Вот как зевает заразительно. Ну и какая женщина может шастать по порту в обществе привратника обители порока? Алое платье… Непотребная девка. Правда, дорогая. И знакомая. Ну да, в заведении чтут итальянские традиции. Не хватает только двурогой прически — и выйдет венецианская куртизанка. Ну, еще венецианским блудницам запрещены высокие чапины. А на этой надеты, только низенькие. И мантилья на месте. Зато вырез на груди… Довольно и того, что он есть. В Испании приличные женщины так не одеваются. Впрочем, при необходимости его можно закрыть воротником. Надеть круглый, но не жесткий, крахмальный, а мягкий.

— Спасибо. Мария, а что ты делаешь в порту? Глядишь, наряд перепачкаешь.

— Ну, портшез мне не по чину. А вообще — навещала королевские галеры. Мальчики завтра выходят в Кадис. В общем, тебе повезло, обычно я принимаю кавалеров только в заведении. Но хозяина уговорили. Когда это делают Фердинанд с Изабеллой, кто устоит?

— Реалы старой чеканки? — В голосе Диего сквозит искреннее удивление. — Я думал, их и не осталось уже.

— Ну, вот у сеньоров офицеров случились…

Не из жалованья, это точно. Король старой монетой не заплатит: не выгодно ему. От него что старые, что новые реалы примут одинаково, а монетный двор один реал Изабеллы, неистертый и необрезанный, превратит в два новеньких портрета самого Филиппа.

Пленник между тем недоволен. Разразился грязной тирадой. Что интересно, клянет не перетянувших руки стражников, но грязных городских потаскух. И где увидал больше одной? Которая в ответ лишь хохочет.

— Я-то шлюха! Но ты ведь тоже землю больше не пашешь? И разницы между нами, что меж двух смертных грехов. Сеньор алькальд, — взмах веера, — какой смертный грех хуже — воровство или прелюбодеяние?

Диего поднял глаза к небу. Требовалось сообразить. С одной стороны, священное право сдал, не ответить — позор. С другой — поди измысли утверждение на столь скользкую тему, чтобы к нему не имела претензий инквизиция.

— В римские времена за первый грех и того, и другого рода полагалась одинаково порка, — сообщил наконец, — но теперь у короля нужда в гребцах и солдатах. У воров есть некоторый выбор…

Совершенно неофициальный. И совершенно добровольный.

— Может, ну его, вербовщика? А этого мужлана сразу на галеры! Ненавижу деревенщину!

Диего поймал просительный взгляд стражника.

— Нет уж, моим людям нужны мараведи. Вербовщик платит за каждую голову, забирая деньги из первого жалованья каждого негодяя, который предпочтет королевские знамена кутузке. Так что — на выбор. Галеры или окопы. Ну?

— Чтоб ты сдох!

— Значит, галеры. Солдатчина звучит: «Благослови вас Бог, милостивый сеньор»…

Хочешь не хочешь, а один конвоир — мало. Вот и осталось ото всей дневной стражи две головы. И что тут наработаешь? Пора шагать на место сбора. Как раз посреди квартала. Да, в кабаке. И дешевом. Таков закон города — чем ближе к порту, тем ниже цены. Что только хорошо, кормят-то пусть и просто, да вкусно. Да и поят. Налить по бесплатному стаканчику стражу-другому в обмен на репутацию самого надежного и спокойного местечка в порту — невысокая плата, тем более что вне городских стен не приходится платить два реала подати с бутылки, цена которой реал. Иные предместья этим живут — да и порт не брезгует. Хозяин налил бы и больше, но знает — сеньор алькальд ругаться не будет. Просто перенесет «временное присутствие» в другое заведение. За ним переместится и публика — приличная, но не богатая. Те, кто желает гульнуть весело, но мирно — и за половину цены, кого не смущает зоркое око подручных уличного судьи. Алькальд, кстати, уже возгласил извечное «как обычно», ждет фасоль и огромных лангустов. Речных, конечно. Пока рассматривает густую золотистую жидкость в бокале. Тоже интересная вещь. Тонкая венецианская работа не для портовой публики. А дешевое голландское стекло местные питухи за два десятка лет войны успели порядком расколотить. Сама же Андалусия славится не стеклом, но керамикой.

И все-таки пара высоких фламандских бокалов уцелела — и подается знатокам, склонным ценить в вине не столько дурман, сколько игру, запах и букет. Или людям, уважаемым более обычного.

Например, алькальду. Его спутнику пришлось довольствоваться обычной кружкой, сделанной в соседнем предместье, Триане. В ней и мочит усы. Басит:

— На деле — они одинаковы.

— Кружка и бокал? По сути, да. Но бокал позволяет извлечь из того же вина больше радости.

— Я не о кружках, о людях. О девке и пройдохе. Каждый видит в другом свою беду. Оттого и злость. — Сообщил стражник и, сделав пару глотков, возгласил: — Ваше здоровье, дон Диего!

— И тебе не болеть, — судья скорей понюхал вино, чем пригубил. Молчит, но это значит — слушает.

— Я ведь сам из деревни. Знаете, что там делается? Я встречаю знакомых, больше на рынке. Моих-то пока не прижало, они, в конце концов, Севилью кормят…

— А остальные?

— Тех, что от города подальше, сеньоры попросту выживают с земли. Не мытьем, так катаньем. То есть и правда — устраивают что-то вроде таможни и запрещают крестьянам ходить по господским землям. А кто границы владений нарушает да попадается, тех уже и кат с кнутом дожидается. Приходится подаваться в город. А что сделает одинокий человек без ремесла?

— А в слуги? — чем дольше разговор, тем больше интереса проявляет молодой человек.

— Дон алькальд давно нанимал слуг?

— Собственно, никогда.

— Ну, скорее всего, сеньор бы брал человека с рекомендацией, верно? Но если б ноги принесли вас на площадь, где стоит ожидающая найма прислуга, вы б увидели там толпу голодных, готовых работать за харчи. Но и это скромное предложение редко кого устраивает без рекомендации. А откуда у деревенских рекомендация?

— Иные из моих знакомых говорят, что с удовольствием избавились бы от лишних слуг, — пробормотал Диего задумчиво, — да не хотят выбрасывать на улицу хороших людей.

— И они правы! Теперь увольнение — это приговор. Малость отложенный. Впрочем, с рекомендацией у слуги есть надежда. Без…

Он поднял плечи, словно пытаясь спрятать в них голову. Почти получилось.

— Одна надежда — король…

— Король ничего не сделает. Ну, разве поменяет министра. И велит новому делать все то же, что и прежний. Потому как иного способа загнать крестьян в армию не придумать. Сразу про вольности вспомнят. Так что один у них выход — королевская служба.

— Вот черт! Теперь понимаю каталонцев.

— Ты этого не говорил. А я — не слышал. Пойми, любой чужой король будет только хуже. Потому что Филипп — свой. Ему на такие дела через совесть шагать приходится. А кто вы французу и португальцу? Чужаки.

Стражник только желваками поиграл. «Чужаки» — какой крестьянин не поймет такого слова? Нездешние, которых вовсе не грех обжулить, если нужны, а в общем, так лучше б их вовсе не было. Одна морока!

— И что делать?

— Исполнять долг. Если человек не хочет нести часть общей ноши, она его настигнет. Рано или поздно. Вот ты говорил о тех, кто наживается. Тут два варианта — они или вложат деньги обратно — в мануфактуры, что начнут одевать колонистов в Америке, в пороховые мельницы, что обеспечат выстрелы нашим пушкам, в корабли, что изгонят врагов Испании с моря… Или начнут копить. Тут тоже два варианта — отнесут деньги под процент генуэзцу, тот отдаст королю, Его Величество этими деньгами жалованье заплатит — нам с тобой, кстати. И армии. Которая награбит достаточное «квинто», чтобы отдать королевский долг, да с лихвой. Ну или проиграет, тогда король объявит себя банкротом. И долгов не отдаст. Второй вариант — начнут набивать кубышку. Ну, королю после очередного банкротства будут нужны деньги. Или святейшей инквизиции. Такова судьба тех, кто не желает грести своим веслом.

Когда Диего глаза в глаза уставится — и без того хочется сжаться в комок. Влезть в кирасу, как черепаха в панцирь. А сейчас… Того и гляди, взглядом к стене отбросит да по беленым кирпичам разотрет.

— А девки-то чем виноваты?

— А тем. В старые времена испанки шили мужу сперва саван, а потом плащ. Знали, на войну пойдет, да, может, товарищи только тело бездыханное вернут. А сейчас? Да и не все дороги в шлюхи ведут. В монастырях, знаешь ли, послушниц кормят. А при полках раньше жены да сестры состояли. Хотя и без потаскух не обходилось.

— Монастырь — это безбрачие.

— Можно и уйти, до пострига. Да и после… А вот как скоро шлюха подхватит французскую хворь? И какие после того муж и дети?

Диего вздохнул. Продолжил.

— Нам остается делать то, что мы можем — и понимаем. Например, сейчас…

Откинулся назад и состроил скучающий вид. Орать «Эй, человек!» в Севилье было не принято. Тем более кабальеро при ученой степени и должности. Слуги сами должны заметить, что господину чего-то надо.

И точно, позади немедленно возникла служанка.

— Что угодно дону алькальду?

— Заплатить за обед. Вот, лови…

О поднос ударилась пара серебряных монет.

— А старый реал, верно, и один за двоих бы сошел, верно?

— Да и такой один сгодился бы. Вы очень щедры, сеньор.

Еще бы. Только что переплатил вдвое.

— А еще я буду щедр, — заметил Диего, — если ты запомнишь людей, которые расплатятся монетой с католическими королями. И перескажешь мне при случае…

— Тогда развязывайте мошну снова! Потому что плосконосый щеголь в надвинутой на глаза шляпе «изабеллами» просто набит. Вон он, в углу сидит. Мрачный такой.

— Ясно.

Диего медленно обвел глазами неказистый зал. Земляной пол, мощенный все той же трианской плиткой. Выбеленные стены, свежие там, куда не достают шляпы посетителей — и обтертые ниже. Вот и еще один моряк раскуривает глиняную трубку, совершенно не заботясь о том, что спина у щегольской рыжей куртки уж если не белая, так желтая. Впрочем, что сделается буйволовой коже? Его товарищ занял кресло с подлокотниками — и низкой спинкой. Этот еще не закончил набивать зельем деревянное чудовище с длинным чубуком. Под столом — печальная собака. А вот чуть дальше… За окном, забранным в мелкую решетку и остекленным «бычьим глазом» — то есть кусочками стекла, несущими след от инструментов стеклодува, отгородился широким полем шляпы от солнечного света. Точно, иноземец, и преинтересный.

На поднос перекочевали еще два реала.

— И принеси нам еще раков, прелестная сирена! — А ракам красная цена восьмерной мараведи. — Лучше под носом у того сеньора…

— Думаете, ему уже рассказали ту байку? — поинтересовался подчиненный.

— Непременно.

А что плосконосый в порту новичок, по обуви видно. Туфли, ладно. Но оставить без защиты шелковые чулки? Порт — это грязь и занозы. Можно не жалеть собственную шкуру, но вещь, которая стоит пяток золотых эскудо? Нет уж. Те, кто может себе позволить шелк, здесь носят сапоги. Или штиблеты, хотя бы полотняные.

Наконец, большое деревянное блюдо с аппетитно пахнущим угощением проплыло мимо новенького плаща — на котором море прорех, и каждая обметана красной нитью! Тогда шляпа поднялась, открыв маленький прямоугольный воротник на картонной подкладке, лицо с полудесятком кровящих порезов на щеках и подбородке, плоский итальянский нос… Тут все это вознеслось под потолок. Два шага — и высоченный иноземец склонился над столиком.

— Вы можете есть здешних раков? О, вы, верно, не местные, как и я!

— Как раз самые местные, какие могут быть! То есть городская стража. И мы рады приветствовать вас в Севилье! Вы из Ломбардии? Из Милана?

Краем глаза Диего видит легкое замешательство в глазах подчиненного. До сих пор законник ни разу не отступал от быстрого, но размеренного, как мелкозубый горный ручей, северного говора. Который прекрасно подходит и для цитат на латыни.

Теперь же изо рта алькальда сыплется трескучая севильская скороговорка. Правда, что-то в ней не так. То ли обилие латинских и итальянских слов, то ли… Ну да. Руки! Не помогают языку, спокойно шкурят раковую шейку. То ли дело итальянец. У этого — летают. И говорит легко, как щебечет:

— О, нет! Вы взяли сильно к северу. Я из Перуджи…

— Это Флоренция?

— Нет, будь я проклят, это именно Перуджа! Уж одного-то из наших великих граждан вы, безусловно, знаете!

— Того, кого и зовут именем города, — согласился Диего. — Художники в Академии уверяют, что этого человека хватило бы, чтобы оправдать тысячелетнее существование империи, не то что одного города… Увы, я всего лишь поэт, да еще и неспособный к импровизации! Иногда я ловлю себя на мысли, что вся моя ненависть к иным коллегам по перу вызвана не чем иным, как завистью. То, что дается им в коротком откровении, мне приходится создавать, тщательно подбирая непослушные слова, словно кусочки мозаики. И стенать, если они не подходят по цвету и размеру!

— А вот здесь вас пойму уже я, — улыбнулся итальянец. — Я тоже склонен создавать красоту расчетом. Таков метод архитектуры!

— Рад, что в нас столько сходства — вы сразу показались мне симпатичны…

— Вы мне тоже… — прежде громкий голос упал до шепота. — Именно поэтому я и рискнул вас предупредить! Не ешьте раков! И, если возможно, помогите мне прорваться к севильскому трибуналу. Нас явно попробуют убить, а я чертовски плохой боец… Но зло, что здесь творится, должно быть пресечено. Вы знаете, что эти раки откормлены человечиной?

— Уфф… — выдохнул дон де Теруан. — Всего-то…

— Вы мне не верите?

— Верю, и слишком хорошо… Знали бы вы, как мне надоела эта избитая шутка! А уж как устали от нее инквизиторы… По крайней мере, я на это надеюсь.

— На что?

— На то, что святым отцам скоро надоест история с казненными еретиками. Они не хотят хоронить лютеран на католической земле Испании. Отлично! Но то, что в трибунале придумали, гораздо хуже! Каждый раз, после казни…

— Постойте, сеньор! Но разве еретиков не жгут?

— Да вы, верно, в городе первый день. Иначе знали бы, сколько стоят здесь дрова и уголь! Опять же, если бы их жгли, что бы ели раки?

— Я не понимаю, — перуджиец опустился на стул, — так про раков — это правда?

— Скажем так, это могло бы быть правдой. Если бы не ловцы раков. Отдельная от рыбаков гильдия, кстати. Сами понимаете, никто не стал бы брать раков, откормленных еретиками. Добрыми католиками — куда ни шло. А тут… Полная потеря покупателей! Но когда человеку грозит голодная смерть, он начинает думать. Иногда даже головой! И бежит в городскую аудиенсию. Которая, разумеется, не может отменить решение инквизиционного трибунала. Но и терпеть заразу на заливных землях, то есть в реке, которой живет город… Невозможно! После каждой казни ловцы раков откапывают тела еретиков и грузят их на небольшой корабль. Который спускается до кадисской бухты и предает тела казненных морю. Я лично слежу за этим — точней должен, на моей памяти казни еретиков после аутодафе пока не случалось. А розыгрыш приезжих… Ну, наперво, Севилья — город злой. Привыкайте. Во-вторых, есть надежда, что святым отцам надоест выслушивать по десятку лишних жалобщиков каждый день. Кстати, а вам кто эту страшную сказку поведал?

— Сеньоры офицеры с галер… Они очень веселились. Что-то праздновали. Дайте припомню! — Рука выброшена в останавливающем жесте, и губы алькальда замерли на половине движения. — Новый офицерский патент! Некто Антонио де Рибера стал лейтенантом. Что с вами?

— Да ничего. Фамилия знакомая.

Но по лицу итальянца было вовсе не заметно, чтобы он поверил вымученной улыбке.

— Что-то не так?

— Все в порядке… Просто я забыл представиться. Раз уж мы приятели, вы должны знать мое имя. Диего де Эспиноса к вашим услугам!

— Польщен. Я всего лишь скромный архитектор…

— Ну да… А дыры в плаще вы сами проделали!

— Именно. Я мирный человек. Но лучше иметь славу второго Бенвенуто Челлини, что не ложился спать, не убив кого-нибудь на ночь![20] Тогда к тебе относятся осторожно и уважительно. Здесь, в Испании, по счастью, у итальянцев репутация драчунов. Поэтому мне оказалось достаточно испортить плащ — ярко, чтобы муха сошла за осу…

Диего слушает, временами поддакивает и задает вопросы. Но мысли его не на службе. Когда в таверну ввалится наконец уладивший формальности со всем пополнением, уже отправленным сегодня в тюрьму в квартале Санта-Крус, альгвазил Эррера, алькальд с явным облегчением проведет павлиньим пером над заплеванным полом в жесте прощания.

Остаток дня он будет тише и задумчивей обычного. На вопрос старшего товарища:

— Что случилось?

Ответит:

— Одна девчонка решила выскочить замуж. Не подумай чего, все к тому шло. Просто я теперь думаю: а будет ли она счастлива?

История восьмая, в которой севильский порт оказывается занят излишней суетой

— Осторожней… Теперь пройдем к новому котловану. Уверяю, не пожалеете! Вам, моряку, это может быть весьма любопытно.

Лейтенант королевских галер поднимает глаза к небу в молчаливой мольбе, которую нахмурившиеся небеса не желают замечать. Не видит Бог, не видит и итальянец — уже повернулся спиной и скачет себе через лужи. В Андалусии сухой климат? Не осенью и не сегодня! Вот четыре месяца назад, когда он впервые нацепил лейтенантскую перевязь, и верно, было сухо. Жаркий ветер гнал пыль по улицам. Мелкую глинистую пыль, которая никогда не заканчивается в Андалусии. Благодарение пыли тогда и удалось отговорить сестру от вздорной идеи топать венчаться пешком. По улицам. Чтоб весь город на ее наряд подивился.

Закон против роскоши не писан только невестам да беременным.

Теперь пыль обратилась грязью. Менее вездесущей, но куда более приставучей. Если на брусчатке ее можно терпеть, то здесь, на стройке… А инженеришка тянет за собой.

Бумаги подписаны — чего ему еще надо, чудовищу? Но приходится идти. Вдруг и правда что важное? Хотя, верней, месть за шутку с раками. Ну и что, что прошло уже месяца два! Итальянцы злопамятны… Вот не было грязи — дела решались в конторе. Десяток любезных слов, перо, уже смоченное чернилами. Все, что требуется от Антонио де Рибера — закорючка. Точней, две — одна — в расходной ведомости флота, другая — в приходной ведомости подрядчика. Цифры разные, но разве это преступление? Флот платит столько, сколько и собирался. «Выдано сто полновесных эскудо» — казенный кошель вскрыт для пересчета, десяток золотых случайно забиваются за отворот пышного рукава. Перуджианский жук этого не замечает до тех пор, пока лейтенант не видит, какие цифры тот выводит в собственной книге. Случайность. Потом, обнаружив в складках одеяния сумму, равную месячному жалованью господина, дворецкий дона Антонио неподдельно удивится.

— Сеньор мой, а вы меньший транжира, чем кажетесь! — провозгласит довольно, чтоб слышали и прочие подлецы, не допущенные к гардеробу хозяина. — Но вечно забываете собственные деньги. Нельзя быть таким неосторожным. Вот… целых девять эскудо!

Разумеется, откуда хозяину знать, что их было десять, довольно сообщит этот прохвост, забравшись на чердак навестить горничную. Да, старый дом де Рибера заново выкрашен, и в нем снова полно народа! А все почему? Потому, что старший сын и наследник славного имени что ни неделя, выводит перышком в ведомостях подрядчика гордую подпись. Точно пониже вписанных заранее слов: «Получено из казны королевских галер Андалусии — пять сотен полновесных эскудо».

Понятно, кто-то кого-то надувает. Но не короля и не адмирала, коим Антонио служит вот уже второй месяц. Если кто-то проверит книги на эскадре — все в порядке, на бумаге убыло столько же золота, сколько и на деле.

А как хитрый итальянец будет разбираться с вложившимися в строительство новых галерных доков купчишками — его дело!

Самое главное, дон Антонио никогда не берет никаких подношений. Просто он щедр. И неловок. И очень радуется, если верный слуга находит несколько золотых в складках платья!

Вот только попробуйте-ка попрыгать по раскисшей бурой глине и не выронить ни одного золотого из-за обшлага! Камзол тоже жалко. Стоит как раз вдвое от обычной добычи. И ради чего весь риск? Чтобы полюбоваться на наполовину залитую дождем яму да выслушать похвальбу итальяшки?

Который немедленно оборачивается, словно укоры вырвались на язык.

— Я там приостановил работы. Людей пока перебросил на другие котлованы. День-два работа терпит. Тем более что дон де Эспиноса притащил собственную помпу! Так что дождь ничуть не мешает его изысканиям. Ну, вот, почти пришли… Осторожней, скользко!

Ухватил за локоть. Интересно, сколько монет вечером обнаружит дворецкий?

Внизу — фигура, которую ни с кем не перепутать. Мешковатая мантия зеленого бархата вкупе с академическим беретом означают, что скоро доведется свести знакомство с человеком, про которого сестра все уши прожужжала. Вокруг — словно облако из водяной мороси.

Как же. Школяр нагло нарушает королевский закон, прикрываясь старинными правами университета. При этом служит королю, не берет взяток — ха, теперь Антонио известно, как это делается! Дерется один против двадцати. И наконец пишет стихи.

Ана ждет не дождется, когда наконец начнет создавать вокруг своего мужа изысканное общество. Так что человека в зеленом она к себе затащит непременно. И муж не возразит, поскольку числит младшего алькальда в приятелях и знаком с ним отнюдь не заочно.

Антонио морщится, словно лимон ест. Припомни черта… Вот и Гаспар. Всем бы хорош сестрин жених, да больно часто напоминает, на чьи деньги куплен лейтенантский патент — заодно с теплым местом.

Антонио так отшатнулся, что чуть не сверзился вниз. Нет! Не то чтобы совсем нелюбопытно… Еще недавно он был знаком с галерной службой разве по стихам дона Мигеля де Сервантеса да по путевым заметкам ходивших на похожих посудинах в Святую Землю паломников. А потому вовсе не прочь сверкнуть познаниями перед иными офицерами эскадры, смеющими задирать нос перед новичком лишь потому, что имели счастье купить должность и звание раньше да приобрести богатый опыт неизменного стояния у стенки. Один-два выхода в год — вниз до Кадиса и обратно, подаваемые как великие путешествия, Антонио справедливо почитал за разновидность официальной загородной прогулки вроде городской охоты.

Но лезть считать зубы в глиняном зевке земли, нарядившись в лучший камзол? Новенький, выкроенный по удобной парижской моде, но по мадридской моде черный. Тут жалко даже сапог!

Однако отвечать следует вежливо.

— Вы же все зарисовали? Я вполне доверяю вашей руке.

— А зря. Я поэт, не художник. Сей древний остов маэстро Сурбарана отчего-то не вдохновил. Впрочем, помимо рисунков, мне досталась кое-какая добыча: судовой колокол, некоторые крепления… Да тут все любопытно! Не поверите, до чего может отличаться манера класть обшивку судна столетней давности от нынешней! Впрочем, не желаете спускаться — тогда я поднимусь. Делать внизу, кажется, уже нечего. Разве только позабавиться…

Младший алькальд закатал широкий рукав зеленой мантии. Шерстяную рубаху жалеть не стал. Составил пальцы лодочкой и быстро — словно змея на мышь бросилась — ударил щепотью в блестящий от влаги и черный от времени борт.

Рука прошла насквозь. Пальцы разжались, поболтали. На помпе бросили работу.

— Ох ты! — Пожалуй, этот возглас был наиболее пригодным для того, чтобы сохраниться на бумаге.

— Вот такая труха, — подытожил Диего. — К завтрашнему дню корабль развалится под собственным весом. В дереве больше воды, чем сосны…

Время подробных объяснений пришло чуть позже. В кабачке, возле пылающей малиновыми углями жаровни. И, разумеется, под здоровенное блюдо раков, горячих, с кинзой, чесноком и белым вином — что может быть лучше приятельской беседы. Как бы о делах… Вот, например, разобрать наброски странного корабля с колесом, вроде мельничного, посередине корпуса.

— Тут у нас что?

— Тут колесо крепилось.

— А котел?

— Котел, как и другие секретные части, был сдан в арсенал Барселоны… Теперь, стало быть, у мятежников.

Вот и хорошо. Никто не позовет смотреть на прокопченную медяшку. А вот история — хороша! Оказывается, еще при деде нынешнего короля некий умелец соорудил судно, что ходило не на веслах и не на парусах, а силой сжигаемых дров. Показал королю. Филиппу Второму понравилось. Изобретатель получил щедрую награду. И верно, дело того стоило: с новоизобретенной машиной двухсоттонный «Тринидад» забегал на полном штиле шустрей любой галеры. На месте вертелся чище блохи, при этом сохранял часть борта не занятым для установки пушек. Казалось, участь гребных флотилий решена. Но все, что осталось от пожирателя поленьев — запись в архиве, засекреченный механизм, зеленеющий в захваченном мятежниками арсенале, и тлен, пробиваемый даже не кулаком — тычком пальцев.

На вопрос почему, Диего только поднял бровь.

— Что у нас все решает? Король в восторге, адмиралы тоже. Но вот приходит скромный такой человечек с чернильными пятнами на пальцах. И приносит калькуляцию: сколько стоит пища для гребцов. И сколько-дрова. Тут адмиралы вспомнили, что открытый огонь на корабле — это очень опасно. И с «Тринидада» сняли колеса… Тогда в Испании хватало людей.

— А сейчас, боюсь, недостаточно денег.

— Да, дон Дублон по-прежнему против…

Слово за слово, стакан за стаканом. Все хорошо, пока пьяное внимание не ловит доселе ускользавшую мелочь.

— Дон Дьего, мало того, что вы разбавляете вино водой, так еще и позволяете себе пропускать!

— Я вообще почти не пью. Да и вам довольно, дружище.

Ровный тон не помог.

— Мало того, что ты меня пытался подпоить, так теперь еще и учишь? И глаза бегают…

Вскочил, рванул из ножен рапиру — из-за обшлагов посыпались золотые. Антонио растерянно замер — и получил эфесом в лоб. После чего украсил изящным нарядом заплеванный пол.

Дон де Эспиноса тоже плюнул — в сторонку от поверженного собутыльника. Сел. Укоризненно посмотрел на бессознательное тело.

— Занятно, — объявил громко, — и что мне теперь с тобой делать? По уму следовало бы счесть, что я был при исполнении, да сдать в кутузку с готовым приговором, и пусть сестра с зятем откупают тебя у аудиенсии. Но в норд-ост я безумен, а в дождь милосерден… Эй, найдется здесь пара человек, что согласится доволочь благородного дона до дому? Довольно богатого дона, замечу. Плата за услугу — на полу валяется.

Иначе — никак. Конечно, золото — слишком щедрая плата, но если уличный судья нагнется, чтобы подобрать среди сора и плевков сверкающий рыжий кругляш, цена ему — казенный черный мараведи.

Желающие, разумеется, нашлись. Сгребли плату с пола, авансом. Двинулись — процессией. Носильщики с грузом на плечах спереди, сеньор алькальд сзади. Всякий встречный-поперечный трогает шляпу, иные и приподнимают. Сыплются вопросы.

— Что за франта поймали, дон алькальд?

— А что ж вы без своих ребяток? Опять всех разослали?

— Гляньте, над доном Дьего дождь гуще, чем везде…

— Ой, офицерик с галер! Молоденький!

— Стой, судейская крыса! Отдавай товарища… О, да ты один, без подручных. Не пора ли тебе напомнить, что такое королевские галеры?

Рука ложится на эфес… Сегодня не хочется убивать. Рядом висит тонкое водяное облачко — а потому на душе печаль, но светлая. Уйдет — оставит после себя затухающее ощущение чуда. Холодный металл, даже сквозь перчатку, обжигает руку. Можно иначе? Да! Слава Пресвятой Деве, из-за угла выворачивает патруль. Чего стоят зубочистки галерников против алебард стражи, галерники теперь знают! Тем более во главе патруля — самая грозная фигура в севильской страже. Мало что отправит на гарроту, так еще и посмешищем сделает для всего города.

— Диего? Ты этих убьешь или пусть бегут?

Сегодня патруль ведет единственный человек, которого в порту боятся больше, чем парочку Эррера Эспиноса. Да, от него можно иной раз уйти… А толку? Вся Севилья будет пересказывать, каким шутом ты себя показал. Это не мрачная эпитафия от дона Терновника, которая в чем-то и возвышает. Когда-то жанр породил Гонгора с его эпитафией Родриго Кальдерону.

«…Кто славно разорил державу,

кто славно шел на эшафот,

кто был разбойником на славу!»

Всякий идальго большой дороги готов скорей умереть от меча поэта культистской школы, чем попасться на язык насмешнику. Лучше уйти в вечность мрачноватой фигурой, подобной некогда всесильному временщику, чем жить среди насмешек, которые очередной писака не замедлит перенести на бумагу. Поговаривают, сам Солорсано не брезгует вставлять в плутовские новеллы остроты Пенчо Варгаса.

— Пусть уходят… Пока. Тебя сюда словно святой Яго направил!

Младший альгвазил Варгас довольно крутит ус. С молодыми да ранними так всегда. Какой ты ни орел, а вытаскивать тебя из переделки старикам. Впрочем, Диего молодец, не стал втравливать патруль в лишнюю стычку. Потому стоит вернуть любезность.

— Проблемы? У тебя? Ха! У этих битых собак? Еще бы! После десятка пикаро четверо галерных солдат — сущие мелочи.

— Не убивать же солдат за то, что они попытались защитить командира. Который, кстати, ни в чем не виноват.

— Не виновен? Галерник? Такое бывает? Но если случилось чудо и ты прав — то куда и зачем его тащишь?

— Домой. Всего лишь пьян… А бросать неловко: добрый знакомый моего перуанского приятеля.

— Друг брата жены приятеля твоего знакомого, — подытоживает Варгас, — так и доложу. Рад был выручить.

Пальцы Пенчо мнут вислое поле видавшей виды шляпы. Патруль топает дальше, гремя доспехами и посмеиваясь. Когда скрываются за углом, раздается взрыв хохота. То ли командир развил тему, то ли что новое обнаружили. Недаром дежурства альгвазила Васкеса именуют веселыми.

Ворота. Обычно братьям-стражникам проход открыт. Но что ж это за день? Поперек пути опускается алебарда сержанта.

— Дьего, с вас налог!

— Какой такой налог?

— И хоть бы мускулом двинул, — сержант обернулся к прочим караульным. — Скала, я ж говорю. Но даже скалы должны платить налог на вино! В вашем приятеле, мой изумрудный друг, никак не меньше арробы.

Шутка? Что ж, всякая шутка отчасти серьезна. А потому серьезный ответ вполне сойдет.

— Ну так уж и арробы! Он бы лопнул. Опять же, выпитое вино является частью человека и обложению не подлежит.

— Оно так… Но, ради шутки, представьте, что нам взбрело проверить ваш постулат, заставив безвольное тело отрыгнуть все, что оно недавно поглотило?

— Я бы заметил, что извергшаяся масса на вино лишь похожа. И просил бы вас отведать напиток ради доказательства обратного.

— Здорово! Дьего, если кое-кому из моей родни понадобится совет толкового стряпчего, непременно назову вас.

Не если, но когда. Иначе к чему каверзные вопросы?

— Спасибо на добром слове. Спокойного вам дежурства.

За спиной — сердитая толпа. Пусть телеги днем в город не пускают, ворота забиты пешим людом. Недаром все больше советников предлагают ворота снести и смириться с потерей дохода, который вполне ощутим, несмотря на обильные дырки в стене. Взять тот же веселый дом: себе они, конечно, таскают вино через дыру безо всякой пошлины. И человечка пропустят. Любого, кто серебром позвенит.

Только вино у них дороже, чем в городском погребке. А нагрянувшая вслед за торопливым путником стража получит точное описание внешности и одежды беглеца.

Вот и выходит, что ущерба нет.

Несколько шагов. Десятки счастливцев, миновавших внимательный взгляд караула. Снова короткая задержка. Окрик:

— Сеньора! Заплатите пошлину!

— Не будете же вы меня обыскивать, капитан? — судя по выговору, только из деревни. Остальные знают, насколько наметан глаз у караула. За полсотни лет слышно не было, чтоб женщину зря опозорили обыском. А было б слышно. В Севилье народ за поднятую мантилью растерзать может. Лет сто назад такое случалось… Так что, если караульные говорят — плати пошлину, значит, уверены.

— Не капитан, а сержант. Самая умная, да? Да так, как ты, не то что кувшины при маврах — амфоры при римлянах привешивали. Пошлину, говорю, плати. Когда выну у тебя из под юбки все четыре бутыли, поздно будет. Тогда одними мараведи не отделаешься…

— Так откуда ж у меня деньги?

Ответ сержанта скрылся в шуме улицы. Впрочем, ответ Диего знал и сам. Нет денег — отдавай товар. Ну, эта переживет. Наверняка у нее свой. А если нет — спаси ее Господь от заимодавца.

Шаги, шаги… Над головой — сцепившиеся балконами дома. Улица Поцелуев: влюбленным даже из дому выходить не надо. Если они живут друг напротив друга… Вот она, ошибка христиан — нужно было сносить не один собор, а всю Севилью! И строить заново.

Еще поворот… А забияка пришел в себя, и как не вовремя!

— Кхуда вы меня тащите? — задергался. Ну что б ему не пробыть мешком с ногами лишнюю сотню шагов?

— Туда, куда вы сами дойти не в состоянии.

— Не хочу! — Но ноги голову слушают и идут, куда глаза смотрят. А дурман снова побеждает сознание.

Господский дом начинается в нескольких шагах от парадного: двери всегда открыты. Слуги должны поглядывать, чтоб чужих людей не заносило, но брата хозяйки должны знать…

— Доложите о доне Антонио.

— Сию секунду…

И вот — изнутри слышны тяжелые шаги и тяжелые слова. Впрочем, незлые. Напротив. Гаспар доволен. Выручить родственника из затруднительного положения — радость. Которую он будет воскрешать всякий раз, напоминая шурину об оказанной услуге. Тот будет принимать покровительство с должной почтительностью, направив все раздражение на иную фигуру, и ждать случая, когда удастся встретиться с доном Терновником, имея в запасе недурной повод для новой ссоры…

Больше сеньора Нуньеса рада его супруга. Все оглядывается — не уйдет ли редкий гость, пока она хлопочет над братом? Диего собрался было сбежать, не успел. Несколько дружеских слов с перуанцем — и донья Ана вернулась.

— Через три дня муж дает большой обед… Он вас пригласил?

— Разумеется, — ворчит тот, — как я могу не позвать друга? Жаль, Диего не любит пышных сборищ. Отнекивается!

— Возможно, вы согласитесь прийти ради меня? Будут многие ваши знакомые по Академии… Даже сам Франсиско Пачеко!

— Что ж, ради прекрасной сеньоры я непременно постараюсь вырваться со службы. Но, боюсь, все равно опоздаю… Теперь меня снова зовут дела. Рад был помочь вашему брату. Гаспар, до свидания. Извини за беспокойство.

— Пустяки… — а сам неловко дергает ус и сразу становился нескладным и даже нелепым. Один ус кверху, другой книзу. — Обязательно приходи! Знаешь, сколько голодных ремесленников от пера и кисти мне приходится подкармливать ради того, чтобы сеньор Франсиско, быть может, отписал обо мне словечко в Мадрид? Ну и ради удовольствия Аны, конечно, — она находит немало приятного в их болтовне! Но мне-то тоже хочется с кем-то побеседовать. Так что буду очень рад вас видеть…

История девятая, в которой Руфину гонят домой, а Диего решает затруднения своего желудка

Какой испанец любит приглашать гостей домой? Если нужно попраздновать, всегда есть трактир, кабачок, подвальчик. На худой конец — вынесенные на улицу столы. Вероятно, причиной такой закрытости стала бесконечная война с маврами, приучившая народ рассматривать жилище как укрепление, а гостя — как лазутчика. В жилище дона Диего, например, без пушек не ворваться… К счастью, подхватив от арабов восточную подозрительность, севильцы не забыли обзавестись и восточным гостеприимством.

Собственная, испанская, гордость заставляет людей значительных демонстрировать презрение к врагам — и вот двери богатых домов открылись едва ли не всякому встречному.

В результате при малейшем недосмотре слуг из передней пропадают вещи. И если Гаспар Нуньес в Перу привык жить с открытыми дверями, а уворованными мелочами гордиться, то его молодая жена никак не возьмет в толк, что не стоит жаловаться на потерю китайской вазы, вынесенной среди бела дня одетым во францисканскую рясу самозванцем, но похвалиться ценностью пропажи. Тем более ее подруга достаточно состоятельна, чтобы понимать, что именно уволок лжемонах под полой! А так она начинает утешать Ану — и развенчивает перед гостями мираж серебряных гор Перу…

— Не горюй, — говорит донья де Теруан, — это всего лишь балласт!

— Какой балласт?

— Обычный. На всяком корабле около днища лежит что-нибудь очень тяжелое. Для того, чтоб не переворачивался. Часто песок. На военных кораблях — запасные пушки. Ну а на тех, что ведут торговлю с Китаем, — фарфор. Настоящий груз всегда шелк, а вся эта полупрозрачная красивость всего лишь замена камням, чуть более доходная, чем булыжники. Любой капитан, будь у него выбор, взял бы еще шелка — но не может, нужно положить что-то к днищу. Фарфор тяжелый, хорошо подходит. И продать его можно: у нас любят диковинки. Но, поверь, если бы Китай торговал только фарфором, за доступ в его порты не сражались бы ни наши, ни фламандцы, ни португальцы, ни англичане. Да туда б вообще не ходили!

У Аны от таких объяснений аж губы дрожат, а мужу остается только смотреть и делать вид, что весел. Почему? Да потому, что сидит он в мужской компании, за высоким столом и на стуле. Жена — с другими дамами, за низким и на подушке. Хоть каждый из супругов занимает самое почетное место на своей половине, друг с дружкой им не поговорить. Иные пары, правда, умеют очень ловко перемигиваться и обмениваться иными знаками, но такая премудрость постигается годами. Пока приходится ловить обрывки разговоров.

— …так это в цене камней, а мы заплатили… — Жена вот-вот заплачет. А рядом, увы, только подруги. И, прежде всего, Руфина де Теруан. Гордячка астурийская. Вот бы кого от дома отвадить! Хотя бы для того, чтобы не созерцать лошадиную рожу девицы, на которой чуть сдуру не женился. Связи — хорошо, да их в постель не положишь.

Гаспар подмигнул жене. Не заметила! Зато хозяйское моргание принял на свой счет некий небогатый дворянин, что нацелил двузубую вилку на тарелку с поросенком, изжаренным на решетке под белым вином. И в отличие от давешней дичи — которую, изволением одной астурийки, пришлось есть вовсе пресной, — надлежащим образом проперченным.

Мерзавец, наверняка пикаро, что пробрался в приличный дом с исключительной целью набить себе желудок да на красивых дам полюбоваться. Увидел, что хозяин смотрит в его сторону да еще подмигивает, дернулся — и вот, поросенок в брызгах подливки подскакивает, будто ожил, набрасывается на соусницу — и к потолку возносится благоухающий чесноком фонтан!

— Сеньор, — возмутился Гаспар, — да будет стыдно тому, кто прихватил вас с собой. Я не против того, чтобы любой благородный человек набил под моей крышей утробу. Но красить потолок соусом? Я против!

— Я… — виновник молитвенно заломил руки, но продолжить речь не сумел.

— Кто вас привел?

— Я сам пришел. Без приглашения, каюсь, но тут должен появиться один мой знакомый, к которому у меня есть разговор…

— Знакомого не под чесночной ли подливкой подадут?

Нуньес сделал знак пальцем, и за плечом возник дворецкий.

— Прикажете гостя… проводить? С достойными почестями?

Гаспар ненадолго задумался.

— Рано. Вдруг не врет? Вот что. Прикажи с него глаз не спускать. И, если вздумает сбежать, ни с кем не поговорив, а тем более украсть… Понял?

— Да, ваша милость. Вздуем в лучшем виде!

Впрочем, метатель поросят пока не делает ни попыток к бегству, ни тем паче к воровству. Подпер спиной стену, принял скучающий вид. Неужели и правда кого ждет?

Между тем алькальдова дочка продолжает объяснения. Уж лучше б молчала!

— Деньги берут больше за перевоз диковинки, — сообщает, — через два океана и каменюку тащить дорого! Опять же, у нас такого не делают. Да и работа тонкая. Так не умеют даже в Триане.

Тут жена чуток утешилась, даже улыбнулась неуверенно. Пусть предместье отделено от старой Севильи только наплавным мостом, всяк знает — лучшие мастера в любом деле обитают именно там. Ремесла не любят городских налогов — а иные, потемней, и городской стражи. Сам граф Барахас скрипит зубами да грозится послать на рассадник зла фландрских ветеранов, пока те под рукой…

Вот Руфина что-то прощебетала — над ухом смеялись, и расслышать, что именно, не удалось. Зато после — встала, махнула компаньонке, мол, мне пора — и ушла. Вот и хорошо.

Осталось наклониться через стол к старшему алькальду:

— Дон Хорхе, зачем держите дочь в столь ежовых рукавицах?

— А что ей тут делать? Жену вашу она в любой день навестить может. Болтать же попусту с чужими мужчинами… Так и до похищения можно доиграться.

— Лучшее средство от похищения — замужество, не находите? Тогда голова будет болеть у вашего зятя.

— Ну что же делать, если нужно продержаться еще почти два года, — пожимает плечами Хорхе, — да и головная боль эта такого сорта, что расставаться очень не хочется. Заведете своих детей, поймете.

— А где ваш вечнозеленый помощник? Обещал явиться.

— И явится. Как только разгребет бумаги. Дружба и служба не должны мешать друг другу, а потому, надеюсь, вы его простите.

— Что возьмешь с поэта? Он и месяцем ошибется, придется извинить.

По счастью, Диего явился всего часом позже. Запыхавшийся, но довольный.

Гаспар поприветствовал гостя.

— Самое вкусное вы не пропустили. Да и беседа только начинается…

— Беседа — это хорошо… Что же до пищи земной — боюсь, мне больше нельзя. Я чуток перехватил на службе, а перегрузку моему несчастному желудку эскулапы запретили строго-настрого. Иначе брюхо лопнет!

— Ерунда. Вот уберете печеного марлина, желудок от благодарности и заработает, как надо. Как видите, я и северной кухней озаботился…

Гаспар улыбнулся — как показалось Диего, несколько зловеще, и отправился к дамскому столу перекинуться парой слов с женой, оставив сеньора младшего алькальда размышлять над разрешением сложной задачи: как, не обидев хлебосольного хозяина, не дать утробе разползтись по швам.

Вот Диего и не торопится за стол. Засвидетельствовал почтение хозяйке, обменялся словом-другим с немногими знакомыми — и шарит взглядом по зале. Ищет хоть какую отсрочку от закармливания насмерть. И вот перед ним, в позе веласкесовского Диогена — колоритнейший тип. Стоит так, что сзади его не разглядеть — уже примета. Да и лицо… Пусть пикаро ковыряет во рту взятой на шелковый шнурок зубочисткой красного дерева, за настоящего кабальеро не сойдет. Либо где-то разжился, либо крашеная сосна.

— Вы избегли галер, сударь?

— Вы меня с кем-то перепутали. Извольте извиниться, или… — А глаза бегают!

— Или что? Заметьте, я пока говорю тихо. Решили набить желудок на чужом празднике? Ну и ладно. Невелик грех.

На лице пикаро — облегчение. И понимание.

— А, я вас узнал. Теперь понятно, откуда я вам знаком! Вы младший алькальд, а я берегся только от грозных очей дочери старшего… Вот уж не знал, насколько быстра худая слава. Меня отпустили. Таковы девицы в Севилье — одна погубит, другая спасет. Могла ведь солгать, что четки краденые, но нет, признала, что залог свидания. Теперь плачет. Я бы и женился — но кому нужен нищий идальго? Ни кола, ни двора.

Чело алькальда хмурится в раздумье. Будто и правда его заботит судьба рыночного мошенника…

— Мне нужен! Видите ли, мои врачи — не наемные убийцы, воспетые стихом и прозой, а добрые собутыльники по университетскому землячеству — не советуют мне переедать. И вот я попал на один званый ужин с другого. Не поможете ли очистить тарелки? Так, чтоб ни гости, ни хозяева не заметили, чьей утробе сделали честь их угощения?

— После того, как этот мерзавец Кеведо опубликовал немалую толику хитростей, к которым прибегают голодные гости вроде меня, объедание ближнего превратилось из простой шутки в высокое искусство…

— За спасение моей жизни я готов расстаться с портретом короля, — глаза пикаро вспыхнули, — белым.

Тяжелый вздох. Реал, хоть на весах уравняется с эскудо, в пятнадцать раз легче! Но обед и сам по себе стоит не меньше. Да и доброе знакомство с уличным судьей для пикаро весит немало.

— Пусть будет белый…

— Не грустите. Подозреваю, это не последний случай, когда мне потребуется искусный объедала.

— Вот уж не думал, что буду благословлять докторов! Но как я узнаю, что вам потребен друг с луженым желудком?

Ответа нет — к разговору присоединяется хозяйка, решившаяся покинуть свой трон на женской половине и обойти беседующих гостей, одарив своим вниманием всякого достойного этой чести.

— Диего, с кем это вы шепчетесь?

— С одним знакомым. Большой плут, но, как оказалось, человек полезный.

— А, эти ваши дела в порту! Я думала, поэт… Сеньор столь очаровательно бледен…

Пикаро кланяется и разводит руками. Осторожно, чтоб не открылись залеченные поутру портновской иглой раны видавшего виды костюма.

Впрочем, молодой поэт — приманка не только для хозяйки. Не один женский взгляд следит — когда хозяйка отойдет, чтобы занять ее место. Тут главное — успеть, а дальше… У некоторых свои приемы! Кто-то кормит людей на убой. Истинно же благородные дамы более изобретательны.

Хорошо, что еще зима! Можно носить муфту. А в муфте — собачку. Всякий умилится. Заодно лишний повод для разговора. Сегодня песик не только украшение, но и подарок. Зима заканчивается, и живую игрушку пора сбыть в более постоянные руки. А какая рука крепче руки фехтовальщика и нежней руки поэта? Решено. Очаровательное существо получит в хозяева дона Диего де Эспиносу. Куда он денется? Похвалит собачку… Тут же и получит в подарок. А отказаться не посмеет. Вон как сияет…

Сияет, на деле, рядом. Маленькая полоска света, которую приходится прятать в солнечных лучах, точно как пикаро, — рваные штаны… Зато настроение пошло вверх. Теперь дону Диего — море по колено, Фландрия — рай земной! Увидел выглядывающую из муфты мордочку, немедленно захотел взглянуть на крохотное существо поближе.

— Вот уж не знал, донья Леонора, что вы любите щенят…

— Это взрослая собака.

— … на ужин.

И ведь все смотрят, как прекрасная дама — хлопает глазами. Потом захлопывает рот… Что она может сделать? Ну, дать обидчику веером по носу, чтоб подтвердить старое знакомство по Академии.

— Диего, вы несносны! Как можно?

— Обыкновенно. Вам не рассказали всей правды, сеньора! Это мексиканская порода, мясная. До завоевания у индейцев коров да свиней не было. На мясо собак держали. В записках соратников Кортеса под каждым днем: «На ужин ели щенят». Тоже, видимо, не могли поверить, что это взрослые собаки.

Какой уж тут подарок! Хорошо, Диего хоть говорит тихо. Если кто и расслышал, она успеет сбыть песика с рук. Тем более поэта перехватил хозяин и затащил за стол…

История десятая, в которой лязг оружия становится громче, а от полета муз проистекают одни неприятности

Что бы ни говорил его сиятельство городской советник, два года — уйма времени. Мантия дона Диего этих лет не пережила: вот на нем новенькая. Все тот же зеленый бархат, только нештопаный пока. Новые прорехи не ожидаются, младший алькальд временно освобожден от патрулей ради защиты тезиса. Скоро, очень скоро, бакалавр права — хотя и целый магистр искусств — станет лиценциатом. Начнет новую жизнь, но прежде чем выбирать путь, стоит лишний раз полюбоваться на то, куда заводит чужой. Диего проводит надушенной бумагой под носом. Да, у нее все те же вкусы. Впрочем, с чего ожидать, что женщина, верная одному и тому же аромату с младых лет, вдруг ему изменит? Тем более что на дорогие духи денег у доньи Аны довольно.

Диего улыбается. Все-таки забавно: сеньор Нуньес — муж хозяйки поэтического салона. Впрочем, художники у нее тоже встречаются, да и в Академию молодая дама отныне вхожа. Является в паланкине о восьми носильщиках, с несколькими служанками. Те идут следом, несут в руках бархатные подушечки, чтобы когда хозяйке потребуется стакан воды, подать его не иначе, как опустившись на колени. Впрочем, это зрелище Диего видит все реже и реже — некогда. Что толку читать стихи вслух перед полусотней знатоков, когда книжники смели уже и вторую, и третью книги: «Юридические сильвы» и «Незримые планеты» разошлись не хуже первой. Впрочем, третья многих разочаровала: на отменной хлопковой бумаге вместо коротких поэтических строк обнаружились уравнения, графики и несколько таблиц, которые должны немного помочь морякам в исчислении долготы.

На улицах молодому поэту теперь приписывают не только Гонгорины песенки, но и творения вполне живого и по-прежнему ядовитейшего Кеведо. Старый сатир недавно заметил нового соперника и, по обыкновению, написал на него эпиграмму, ухитрившись вместить в восемь коротких строк обвинения в кишечном нездоровье, лютеранстве, мусульманстве, иудействе, педерастии, кровосмешении, государственной измене, оскорблении величества и, что самое обидное, вторичности. Оставалось заключить, что старый друг инквизиции зубов не растерял. Ответного сонета, в коем без упоминания имен объяснялось, что на убогих не обижаются, Кеведо, похоже, попросту не понял: содержащееся в нем оскорбление следовало читать по третьим буквам строк. Четырнадцать строк — четырнадцать букв. «Кеведо, ты слепец». Дискуссия до поры затихла.

За окном стремительно синеет. Скоро! Сегодня не было дежурства, а студенты предпочитают слушать лекции дона Диего, пока голова свежа и руки не трясутся. Иначе как записывать? Недавно один умелец уговорил приятеля одолжить рукопись — а сам в типографию. На титульный лист — свое имя… Подвело негодяя лишь то, что рукопись он одолжил. И то, что обидел судейского, разумеется.

Вору — тюрьма, а издатель, недолго думая, заменил титульный лист «Незримых планет» — на точно такой же, но с правильным именем автора. Тираж тут же расхватали любители поэзии, которые потом принялись укорять дона Диего за злую шутку: книга, даже без переплета,[21] вещь недешевая. Для многих купить вместо виршей свод лекций по небесной механике — злой и напрасный расход. Особенно если учесть, что книга практически целиком написана на латинском языке.

Значит, письмо. Очередное приглашение. Что ж, придется, как и всегда, отписать что-нибудь вежливое — и сослаться на больной желудок. Донью Ану можно понять. Пока все гости упорно делятся на две половины — ее и мужа. И вовсе не на мужчин и женщин.

Успех ужинов у Гаспара Нуньеса для Севильи необычен, но именно в его доме происходит важное: общение двух важнейших частей городского общества. Дворян и верхушки третьего сословия, апикарадо. Умные, богатые, полезные, но неблагородные люди выше не прыгнут, пока не обзаведутся дворянством. Началось с того, что донья Ана натащила в дом поэтов и художников, а Гаспар не смог отказать от дома толстосумам, с которыми вел дела. Как-то незаметно стало полагаться приличным, что именно у семьи де Нуньес-и-Рибера герцогу пристало встретиться и с денежным мешком из купцов, и с художником, живущим кистью. Обсудить дела в ни к чему не обязывающем разговоре, допускающем, при случае, вежливый отказ безо всякого ущерба чести говорящих. До тех пор, разумеется, пока они делают вид, что обсуждают материи отвлеченные и гипотетические.

Клеем между сословиями выступают те, кто живет службой — а такие могут быть и дворянами, и апикарадо.

Так что гадать, зачем среди затянутой во все оттенки черного толпы нужно вкрапление цвета майских трав, — догадаться нетрудно. Дон Диего свой для всех! Еще одно ведерко раствора в здание нового рода, который основали обедневшая дворянка и перуанский богач. Можно бы и сходить — да тезиса никто не отменял, все часы расписаны. Не все уйдут на работу, но отдавать их досужей болтовне?

Диего бросил письмо на стол. Ужин через два дня, ответить успеется. На дворе черно, а значит — меч со стены долой. Для ножен в мантии есть специальный карман. Поверх — длинный плащ с капюшоном, чтоб трудней было узнать ночного бродягу. Виолу — под локоть. Смычок — в тот же карман, что и шпагу. Задавить пальцами пламя свечи. Взгляд от двери: ничего не забыл?

Нет, насколько можно различить в свете звезд, все в порядке. Значит, небольшая возня с замками, и камни мостовой зазвенят под сапогами. Для начала пару петель по городу, размяться после стоячей да сидячей работы — уже неплохо, заодно излишне любопытные поотстанут. Не стоит никому любопытствовать, куда шастает по ночам дон де Эспиноса. Потому как есть в Севилье глухие улочки с запертыми дверьми дворов и глухими стенами, словно скалы возвышающиеся над ареной мостовой. Здесь тоже живут люди — и неплохо, надо думать, просто окна у них выходят во двор. А стены на то и глухие, чтоб не слышать, как благородный дон, заслышав за спиной недобрый топот, разворачивается на каблуках и сбрасывает ножны с меча.

Здесь не принято бить в спину. Севильский эспадачин — не трус, даже если берет деньги за кровь. Другое дело, что нападающих четверо… Так это не дуэль. Это убийство. Времени — только-только стойку принять. Отвратительно длинная рапира — как раз для узких севильских улочек — вспарывает воздух. В ответ — короткое движение кистью — по мягкому и податливому. Добрался ли меч до мяса или ограничился кожаной курткой, не понять. Бой начат!

Увы, как ни вертись, а четверка умеет драться вместе. Не какая-то особая школа, просто опыт. А в ограниченном пространстве диестро не может работать в полную силу.

Диего пришлось шагнуть назад. У Нарваэса такого приема нет — зато альгвазил Эррера научил товарища отступать. «Иногда надо». Диего чуть склонил меч, закрывая направление обозначенной одним из противников атаки. Увы, попался на финт. Пришлось удар принимать на гарду — уже неправильно, а к сердцу рвется другой клинок…

— Это тебе благодарность за хамство по отношению к даме!

Шаг вбок, перенос острия в сторону угрозы… Сцепились не только клинки. Языки тоже работают. Тоже оружие.

— Я был вежлив, — сообщил Диего. — Теперь вижу: зря.

Удивленный всхлип противника, захлебнувшегося словами — и собственной кровью… Не ослаблять внимания! Иные бойцы, бывает, не замечают смертельных ран, пока не уложат врага. И все же Диего вспомнил историю, которая, оказывается, послужила причиной неприятной ночной встречи. Началась она месяца четыре назад, зато завершилась на прошлой неделе. Да и то, оказывается, не совсем.

Дама, ныне почитающая себя оскорбленной, разбудила его, заснувшего в Академии, как и всегда, когда очередной восторженный концептист декламировал бездарные вирши. Шлепок веера по носу — и недовольный дон Диего выслушивает сперва милый укор в невнимательности, а потом просьбу достопочтенной сеньоры. Которая вместе с мужем отплывает по делам в Ломбардию и желает, чтобы дон алькальд над портом — «младший» она опустила — порекомендовал крепкое судно, способное противостоять штормам, с крепким вооружением, чтоб не попасть в алжирское рабство, с доброй командой и капитаном — чтоб не бояться ни мятежа, ни гибели на скалах.

— «Золотой бисцион», — буркнул желающий досмотреть дневной сон Диего. — Единственное, что может вас смутить, так это известное число еретиков в команде. Там почти половина англичан.

— Но эти заблудшие души хорошие моряки? И не будет ли бунта?

— Моряки там лучшие, сеньора! Что неудивительно, ибо платят ломбардцы щедро. И вовсе не расположены к мятежу — по той же причине. Уверяю вас своей честью, сеньора, лучшего судна вам не найти.

Дама милостиво кивнула и оставила дона Диего объятиям Морфея. Которые не замедлили распахнуться — под вирши концептистов к верному культисту сон приходит легко. О разговоре и услуге алькальд, впрочем, не забыл. А потому вовсе не удивился, когда несколько месяцев спустя та же дама вновь устроила ему побудку.

— Путешествие прошло замечательно! Капитан просто душка. Мы даже потеряли две недели — желали плыть обратно только на «Бисционе», а ему немного не везло с ветрами. Удобные, просторные каюты и много зелени в приправу к каждому блюду — они, оказывается, ее растят в вывешенных за борт ящиках! Ну да что я вам рассказываю? Сами ведь все знаете, раз советуете этот корабль знатным дамам!

— Безусловно. Рад был быть полезным.

— Ох, какая же я беспамятная! Путешествие на корабле так меня вдохновило…

— Но я не занимаюсь критикой…

— А при чем тут критика? Просто вы мне потом расскажете… — она, не дав Диего вставить и слова, всучила назначенному критиком поэту толстый пакет с записками. Бедняга от неожиданности чуть не выронил подарок — не из вредности, пакет оказался непомерно тяжел. Стало ясно: внутри не одна бумага, есть и кое-что повесомей.

— Муж желал бы выразить благодарность лично, но дела срочно призвали его в Мадрид. Я же, чтобы отдохнуть от превратностей дороги, ближайшие пару недель проведу в нашем охотничьем домике. Всего пара лиг от Севильи, а какая разница в воздухе…

Пакет с «бездарными виршами», кои оказались надерганы из пьес Лопе де Веги, Диего разорвал не глядя. Источник тяжести? Сорок эскудо! Неожиданно щедро. Что ж, два десятка себе, два десятка капитану. Так чиновник и бывает сыт безо всякого жалованья, не нанося собственной чести ни малого ущерба. Впрочем, размер суммы — явный намек на то, что кое-кому следовало бы явиться с благодарностями в некий охотничий домик. Но если дама никогда не скажет прямо, то кавалер имеет право на недопонимание. Замотался на службе, был особенно туп…

Теперь выяснилось, что иные вянущие красавицы этой привилегии не признают. Желают заставить дона Диего поработать не одним мечом, так другим? Что ж, можно посчитать… четыре души за двадцать эскудо… пять с головы. Кое-кто весьма недорого ценит работу уличного судьи!

Усталость в руке перетекает в боль. Но опустить меч хоть на мгновение — умереть. Сколько длится пляска по кругу? Час? Сутки? Диего не считает удары сердца. Бьется, не обращая внимания на порезы и блеск второстепенных угроз. Царапина на левой руке? Черт с ней! Выпад по ногам? Вряд ли попадут, скорость он пока держит. Сердце, голова, шея, живот — вот и все, что идет сейчас в счет. И правая рука, конечно. В ней сейчас вся сила и вся защита.

Голова норовит пойти кругом, так близко подобралась костлявая. Неправда, что разум не боится смерти. Еще как! Просто он занят. Рука уже не чувствует чужого клинка при соприкосновении стали. Глаза заливает пот. Остры только меч и мысль. Кажется, тело потеряло изначальные навыки, и разуму, который без того занят, приходится отдавать сжатым ужасом и усталостью органам приказ на каждый вдох, на каждый удар сердца.

Будь рядом с Диего наставник-диестро, тот бы объяснил ученику, что в схватке против троих бойцу его школы любой порыв может лишь навредить. Потому подобное состояние — знак приходящего мастерства. Год-другой, и бабочка выпорхнет. Тогда трое «вульгарных фехтовальщиков», со всем их уличным опытом, проживут против родившегося диестро не дольше, чем займет короткий росчерк меча. Уже сейчас холодный, льдистый разум в состоянии встать между бойцом и судьбой, оставить добрую треть злого рока за спиной, зажимать руками разваленный живот, да тихо подвывать.

Двое против одного — чуть менее страшно. Просто… тяжело. Меч словно залили ртутью. А у вражин еще и кинжалы, по старинному обыкновению. Вторым оружием диестро служат разум, баланс — и плащ, которым удобно отвести укол, но бесполезный против ударов. Потому противники стараются рубить. Пока — без толку, и со временем — все менее ловко. Похоже, силы убывают примерно поровну.

Медленные удары сердца сливаются в дурную бесконечность — которая разорвана! За спинами нападающих — шаги. Еще одна компания. Тоже крючка с хвоста сбрасывают? Явно не подкрепление к убийцам — те забеспокоились, разомкнули клинки. Бой распался.

— Проходите, судари, — один из головорезов плюет на мостовую, уже украшенную телами двух товарищей. Кто знал, что у проклятого судьи под широкими рукавами мантии липовые бруски примотаны. Мало того, что руку защищают, так еще и клинок в них вязнет. Но больше они на эту удочку не купятся!

— Что, судейская крыса огрызается? — да это же офицеры с галер! — Господа, выбирайте: можно помочь этим честным людям в их мщении, несомненно, справедливом. А можно просто посмотреть, кто кого. Верно, выйдет увлекательней боя быков.

— Я с этим типом пил, — откликается знакомый голос. Антонио де Рибера! — потом мы повздорили. И даже подрались. Потом судья меня заволок домой. Обобрал, правда, как липку, но что возьмешь с юриста? Иначе они просто не могут.

— Судари, решайте быстрей. Нам некогда… — торопит бретер. А ему и точно некогда — по бедру пролегла мокрая полоса. Так что или закончит бой быстро, или свалится. Потому, что последний подельник один на один с диестро не управится точно.

Антонио медленно достает шпагу.

— Я решил, — говорит. И словно падает на землю — только шпага взлетает вперед и вверх. Полный выпад! Итальянский, с упором левой рукой в землю.

Главарь пронзен. Но стоит последнему из головорезов повернуться к новой угрозе, как на шее у него вспухает алая черта. Бретер пытается зажать рану руками. Тщетно. Сквозь пальцы пробиваются черные пузыри. Последние хрипы — уже на земле. Кончено!

— Благодарю, — кланяется Диего, — Антонио, ваши товарищи не желают продолжить развлечение? С вами-то мы квиты. Или мне можно искать виолу? Я ее тут в самом начале боя посеял. Ноги у нее явно еще не отросли, но что инструмент прорастет и даст урожай — не верится.

— Виолу… Так вот почему ты один! Судя по времени, идешь туда, а не оттуда. Не будем задерживать… Тебя можно бы и обидеть, но к чему огорчать даму?

Диего скоро подобрал с камней кусок тени средних размеров, пожелал господам офицерам удачной ночи и торопливо зашагал дальше.

— Интересно, — заметил один из друзей Антонио, — как этой даме понравятся отпечатки от сапог кавалера на полу? Кровавые.

— Скорей всего, она к ним привыкла. Весь город знает, что этому одинокому холостяку мантию чинит женская ручка. Да и ночует он у себя не всегда! Что происходит с теми, кто сдуру пытался выследить — мы видели…

Антонио меж тем перевернул сраженного им головореза.

— Я видел, куда попал. От пробитого плеча эспадачины не умирают. Так что открывай глаза и начинай говорить. Не то добьем.

— Что говорить? — теперь бретер не молчит, шипит от боли.

— Рассказывай, кто тебя послал.

— Дона…

— Я ведь сейчас перережу тебе глотку за то, что осмелился пачкать своим грязным ртом благородное имя.

Антонио, и правда, достал кинжал милосердия, как раз и предназначенный — раненых добивать. Прижал к шее бретера.

— Это правда.

Лезвие чуть сдвинулось, прорезая кожу.

— Не лично… Ее камеристка. Золота дала достаточно, чтобы я понял, что заказ — госпожи.

Офицеры переглянулись.

— Пусть живет, — сказал один, — я слыхал что-то такое. Вроде как она благодарна портовому кактусу.

— Угу, — буркнул Антонио, — а если благодарность заканчивается ревностью, безумной до наемных убийц… Верно, у них чего-то было.

— А теперь он топает к другой… Все понятно, и парню сочувствуешь. Чтоб он поменьше спелся с парусными бродягами!

Оставим офицеров, их ждет обычное позднее веселье, а с утра — служба. В который раз спуститься до Кадиса, поманеврировать в бухте, мешая нормальному движению парусников, а там, дня через три, снова вверх по реке, в Севилью.

Диего между тем подходит к знакомому забору. Виолы не видно, плащ запахнут, лицо заслонено высоким воротом.

— Кого еще несет? — откликается неприветливый голос.

— Новость на двух ногах.

Калитка беззвучно отворяется и поглощает ночного гостя.

С утра в облике Диего де Эспиносы о ночном происшествии напоминает разве штопка на новенькой мантии. Неброская, но заметна: дон Терновник опять устроился в самом ярком месте, прямо под солнцем. Явно сделана женской рукой. Что ж, астуриец всегда держался близко — но чуть в стороне, дружески — но не запанибрата. Так было всегда! Даже в двенадцать — спина всегда прямая, подбородок вздернут кверху, слова — редкие и меткие. Разок обидчики подобрались близехонько к грани, но как-то вдруг вышло, что поношение человечка, явно поступившего по протекции — а как иначе получить студенческий матрикул в двенадцать лет? — оказалось нападками не на одного маленького дона, а на всю Астурию. Вокруг мальчишки сверкнули шпаги земляков… С тех пор ему и самому не раз доводилось обнажить клинок в защиту слабейшего. Честь кабальеро, звание судьи и гордость астурийца — сочетание, способное обеспечить немалый опыт.

Глазастые студенты разносят привычную новость, и если после сиесты в трактире на Сенной кто и не знает, что «поэт опять подрался», так это Гаспар Нуньес. Явился, плюхнулся за столик, спросил холодной спаржи.

— У меня тут некоторые дела, — сообщил вместо приветствия. — Один из ваших математиков говорит, что может посчитать вес судна до спуска на воду. Это было бы очень интересно!

— А для чего тут математика? Достаточно точно взвешивать все, из чего корабль будет состоять. Детали набора, обшивки, такелажа, оснастки, дельные вещи, балласт, оружие…

— На галерных верфях говорят, это непрактично. Много возни. А вот если по формуле…

— То можно не вести учета. Могу понять, почему многих интересует подобное упрощение. Осторожней, Гаспар, твои компаньоны по верфям, сдается мне, изрядное жулье.

— Ну, меня-то они не надуют! С компанией из доков у меня всех дел, что я сбываю им, по дозволению властей — и тут твоему начальнику спасибо! — ячмень из поместья, что я купил неподалеку. Лошадей у них много! Но поговорить я хотел не о том.

Гаспар огляделся. Студенческие компании неподалеку, казалось, не обращали никакого внимания на текущий под носом разговор.

— Диего, я зачем вообще разговор завел… Хочу попросить об услуге…

Иначе перуанец не умеет. Впрочем, временами «отдаривается».

— Мы друзья, — достаточно близкие, чтобы позволять разглядывать содержимое тарелки и изредка фамильярничать. — Говори.

— Боюсь, моя просьба покажется несколько необычной. Диего, я хочу проверить свою жену. На верность.

— Понимаю. Наверное, такое желание возникает у всех мужей. Но как? Набрать десяток нюхачей, чтоб за домом последили?

— Нет. Я поступлю проще. Ты — поэт, говорун, фехтовальщик. Еще и светловолос ко всему…

— Вот про волосы я не согласен. Фламандец назовет меня брюнетом.

— Что мне до мятежников и еретиков? Мы живем в Андалусии. А здесь любые волосы, что белее сажи — и не седые — почитаются светлыми и весьма привлекательными. В общем, я желаю, чтобы ты вскружил голову моей жене. И сделал ей несколько намеков насчет прелестей измены. А потом рассказал мне, согласится она или нет. Собственно, этот разговор я собираюсь подслушать.

Диего откинулся на спинку стула. Рука погладила солнечный блик, словно ручную зверушку. Губы искривились в лукавой улыбке. Согласен? Склонился вперед с самым заговорщическим видом… Но звякнул в ножнах восьмерной медяк, алькальд поправил меч — а когда вновь обернулся, в заведении словно темней стало. Губы сжаты в щель, сквозь них только и протолкнется, что короткое:

— Нет.

— Но почему?

— Меня спрашивает человек, собирающийся основать род? Меня, астурийца? Не будь ты мне другом, я б тебя вызвал — за одну мысль, что я могу согласиться на предложение настолько гнусное.

— Ну, нет, так нет…

Гаспару жаль, что шутка пришлась не по нраву. Он переводит разговор на иную тему, повеселей. Диего мрачен, но со временем его недовольство истаивает, и к концу позднего завтрака оба смеются, как ни в чем не бывало.

Ана лежит на кровати. Красное, король в окошко не подсмотрит, домашнее платье без обручей, непокрытая голова. Но на ногах — высокие чапины.

— Устраивайся.

Руфина себя упрашивать не заставила. Села на краешек.

— Колыбельку мы все-таки сделали отдельную, — сообщила Ана. — Я очень боюсь заспать маленького.

Руфина поднимает бровь.

— Мне этого пока не понять. Что ты так смотришь?

А как смотреть? Если только что поняла, что подруга, которая, пусть и младше на год, всегда казалась старше на десять — осталась ребенком. Умненькая, образованная, воспитанная. Но все равно — дитя. Вот и теперь. Нашла о чем беседовать!

— Такое впечатление, что ты живешь в кровати.

— Когда я дома — да! Во-первых, так и пристало, во-вторых, я все еще быстро устаю, а в-третьих, должна же я отваляться на перине за проведенное на соломенных тюфяках детство!

Руфина подняла бровь. Ана заметила.

— Ой, извини. Я не подумала, что ты и теперь так спишь. А почему? Твоя семья не бедная. Уж на перину бы хватило.

— Я клопов не люблю.

— А шелковые простыни на что?

— Я их и дохлых не люблю… А солому можно менять, и дешево.

— Солома — это блохи.

— А шелковые простыни на что? — вернула Руфина.

Так разговор и крутится вокруг бытовых мелочей.

Что такого? Руфине нравится прежняя жизнь, Ане — новая. Верней, нравится, но не совсем. Слово за слово, и вылетает откровение.

— Я люблю. И — не мужа.

— Стой, об этом вообще можно говорить?

— Конечно, можно! Я, вообще, начинаю верить, что ОН обо всем подумал заранее.

Ана не выдержала, вскочила. Кровать облегченно скрипнула. Руфина отметила, что подруженька-то с девических времен потяжелела. Не весь вес ушел вместе с новорожденным.

— Заметила, где наша спальня? В самом-самом конце здания! Чтоб никто не беспокоил, проходя мимо. Ни меня, ни мужа, ни ребенка. Следующая комната — моей камеристки. Кабинет мужа и комната дворецкого — точно с другой стороны! Чтобы им, опять-таки, не мешали работать!

— Так ведь разумно… — неуверенно протянула Руфина. — Или что-то не так?

— Все так! — решительный взмах руки. — Все так, и даже больше: это так удобно для секретов! Сейчас моя камеристка с твоей сопровождающей пьют шоколад — без шума, хотя бы небольшого, не пройти. Я могу, если захочу, пошептаться с подругой о чем угодно. Вот мне и начинает казаться, что ОН обо всем позаботился. Знать это — так слааадко!

— Ты хочешь сказать, что муж хочет, чтобы ты ему рога наставила? Потому так дом устроил?

— Нет. Не муж. Да Гаспар за измену голову оторвет и засунет… ты девица, тебе такое рано знать! Но, помнишь, я тебе рассказывала? Кто моему насоветовал так дом обустроить?

— Диего де Эспиноса? — Руфина помотала головой, словно стряхивающий воду пес. — Но ведь он имел в виду совсем не это, а покой. В конце концов, Ана, я дала бы тот же самый совет! Погоди… Ты хочешь сказать… Ты в него…

— Да. Эй, милая, ты чего?

Руфина принялась хохотать.

— Да ничего… Я думала, ты серьезно. А ты шутки пошучиваешь. Ох! Чуть не задохнулась. Нельзя так подруг смешить, нельзя. Они, подруги, и задохнуться могут…

Тут Руфина напоролась на взгляд подруги и осеклась.

— Неужели всерьез?

— Да, — поджатые губы. — И я не вижу тут ничего смешного.

— А я вижу. Влюбиться в Диего де Эспиносу… Надо же! Ну ладно, не гляди так. Всерьез так всерьез. Тогда скажи, зачем тебе понадобилось — влюбляться?

— Как зачем?

— А так. Влюбляются те, кто хочет влюбиться.

— Это как?

Глазами — хлоп. Хорошо, рот не открыла. Почти прежняя, незамужняя Ана, которую так часто удавалось озадачить безобидной мелочью. Теперь она повзрослела, мелочи пошли опасные. Не поумнела, вот беда!

— А так. Любят обычно — человека. Если угодно, душу. На худой конец — тело, ну и то, что от души видят. Что ты видела в Диего? Ничего!

— Как ничего? — снова Ане удивляться. — Мы с ним часто видимся. В Академии!

Руфина пожала плечами. Разумеется, в Академии сеньору Нуньес видеть рады всегда. Ученому обществу гораздо ценней меценат, чем еще одна poetisa. Пусть и не бедная — делить приходится не только деньги, но и лавры. От Аны же никакого ущерба, кроме пользы, — прибывает в неизменно пышной процессии, в носилках. Позади строй из служанок с подушками в руках. Часть — подстелить госпоже, часть — чтоб самим на колени бухаться, если ей вдруг что-нибудь понадобится.

Устроится в проходе между креслами, специально для дам и оставленном, нарядная, в парадной прическе, в самой грациозной позе, какую только измыслить можно. Источник вдохновения, никак иначе. Злых слов не говорит, зато много и внимательно слушает. Деньги, правда, раздает только через сеньора Пачеко. Мол, кто разглядел Веласкеса, и впредь сумеет вознаградить достойных, и вовсе не только художников. Был бы жив Гонгора, поди-ка, писал бы меньше писем к покровителям с просьбой помочь с земной пищей человеку, пытающемуся прожить в Мадриде на скромное жалованье королевского капеллана, да еще и не выплачиваемое по полгода. Вместо слезниц же издал бы лишнюю книгу стихов.

Впрочем, Испания талантами пока не оскудела. Тот же Эспиноса приладился посещать Академию между патрулями и чтением лекций по астрономии. Выберет кресло спереди, чтоб все видели, как он дремлет под чужие стихи. Своих не читает, а если случаем проснется — норовит перебежать к ученым, обсудить новый телескоп Гаскойна или весточки о работах Пикара, просочившиеся мимо охваченных кровавыми схватками пиренейских долин.

И как в такого не влюбиться, тем более что как раз тебя — глупую на фоне великих мудрецов вокруг, хоть и богатую, — он слушает? Внимательно. Не перебивая. При том что ни разу не зарился на твои деньги! А когда спит, вот смех, становится так похож на Руфину! Понятно, на юге все астурийцы на одно лицо. Как, наверное, андалусийцы на севере. И все-таки… Волосы темнее льняных. Длинный, чуть красноватый на кончике нос нависает над пухловатыми для мужчины губами, сжатыми в недовольную складку. Крепкий волевой подбородок. В темных глазах — кажется, все-таки чуточку карих — ум и воля. Когда они открыты, разумеется.

Только он жесток, а Руфина мягкая… Сейчас лекцию начнет. Только в отличие от Эспиносы не по астрономии или стихосложению.

— Сейчас объясню.

Подруга принялась расхаживать по комнате, от окна до дверей. Широкие, тяжелые шаги, затянутый в белое полотно палец правой руки согнут под подбородком вопросительным знаком. Прищурить глаза, чтобы немного размылась фигура, вообразить на месте платья мантию, а косу заменить собранными в хвост волосами — и готов дон Диего!

— Выгляни в окно, — а вот выговор у нее севильский. Портрет поэта сразу рушится: бросаются в глаза непомерный рост и женский профиль. За последнюю пару лет Руфина все-таки немного округлилась. Как раз там, где надо!

— Зачем?

— Выгляни.

Снова взгляд, что тяжелей лепного потолка. Противиться ему нет сил, а встать и сделать пару шагов так просто. Хотя и неприлично. Не пристало замужним дамам в окна пялиться! Разве самую чуточку… пока никто не смотрит, да осторожненько, из-под мантильи.

— Что видишь?

— Площадь. Людей. Дома. Фонари. Мостовую. Как обычно.

— Ошибаешься. Взгляни внимательней. Людей, говоришь? Дудки! Ты видишь мантильи, шляпы и плащи. Краску на стенах, черепицу. Так и с Диего. Ты видела от силы первый слой. И вот уже, видите ли, влюблена.

— Я с ним говорила. Слушала его стихи.

— О, словами прикрыться легче, чем тканью. Сколько локтей парчи у тебя в парадных платьях на вертугаден накручено? Десятка два? А сколько стоила вышивка… Слов надо меньше, и денег они не стоят.

— Зато слова идут из души.

— Необязательно. Помнится, Гонгора шутки ради писывал вирши, в которых клял долю подкаблучника при сварливой жене. Очень натурально выходило — а был он священником и женат не был. Так что поверь, не желай ты влюбиться, никакой кавалер не достучался бы до твоего сердечка, будь он трижды поэт и четырежды мастер фехтования.

— Но я не такая!

— Какая — такая? Я ведь не говорила, что ты хотела чего-то непристойного. Но, согласись, несмотря на всю веселость нынешней твоей жизни, тебе хочется чего-то еще. Неуловимого, неизъяснимого, странного. То ли снега с горных вершин, то ли соленой трески в шоколаде…

Ана облегченно прыснула в кулак.

— Гадость какая, наверное! А я уж думала, ты серьезно.

— А я серьезно. Хочешь, вылечу? Скажи мужу, что для престижа семьи вам, кровь из носу, нужно побывать в Мадриде. А лучше в Швеции, это дальше и интересней, но в Мадрид твой супруг наверняка поедет охотней.

— Ты о чем?

— О том же. Домашние дела и прекращение приемов не помогут. Наоборот, у тебя будет больше времени для того, чтобы лелеять страсть, она станет расти…

— Ты не понимаешь!

Ана собралась, как тигрица перед прыжком.

— Или нет, прекрасно понимаешь! Да, черт тебя возьми, подруженька, я хотела влюбиться! И я хочу поставить своему хряку рога. Он заслужил — за то, что мне с ним скучно! Я ведь живу только в Академии — ну и на обедах… Два дня в неделю, остальное… как в гробу! Потому я счастлива, что Господь послал мне Диего. Поэт будет моим. И ты, Руфина де Теруан, поможешь мне его заполучить. Или мы враги.

Руфина так и стоит — столбиком, конус идеального соотношения. В шахматную фигуру превратилась, в пешку, слона или королеву. Донья Ана — одна рука на бедре, другая, с указующим перстом, наставлена подруге между глаз — словно рапира диестро. А за дверью притаилась иная фигура, изогнутая, подобно шахматному коню. Только шахматные кони редко прикладывают ухо к двери.

Ана развернула листок бумаги. Служанка говорит, что нашла… В кармане гостьи, но вот этого-то хозяйка может и не знать! Все иголки обошла, вот ловкая. Что ж, намеки она понимает отлично, потому честно заработала десяток реалов. Теперь стоит изучить, что такое подруга с таким увлечением перечитывает. Или жених наконец объявился, пусть и в эпистолярном виде, или происходит что-то нехорошее. О чем следует на всякий случай предупредить донью Бланку.

Не пристало незамужним девушкам с упоением читать письма молодых людей. А чьи еще могут вызвать такие чувства. Ох, нашла Руфинита воздыхателя. Хорошо, если парень порядочный. Впрочем, скорей всего. Алькальдова дочь переборчива. В любом случае, сейчас все тайное станет явным!

Развернуть незапечатанное послание — не грех, да и незаметно. Глаза скользят по неровным строчкам. Крупные, неровные буквы коротких рифмованных строк расплываются перед глазами, как будто слезы уже испортили бумагу.

Не узнать почерк дона Диего Ана не могла. Насмотрелась. Стихи, написанные от имени девушки, он никогда не читает, просит кого-нибудь из дам. Разумеется, чаще всего эта честь достается донье де Рибера. Так что почерк поэта она знает. И вот — никак не песнь пастушки. Не переложение античной тематики. И не очередной казарменный шедевр.

Стихи — неготовые, корявые — вот ритм сбит, вот слово зачеркнуто, а новое не вписано. Совершенно не похоже на Диего… Как будто ему отказало обычно совершенное чувство слова! Почему он отправил сонет в таком виде? Тем более… Сонет с признанием в любви. Ана продолжает анализ, как будто готовит критическое выступление в Академии. Душа не верит. И путаются в голове формальные, красивые словеса:

«Дон Диего, очевидно, сделал последний и наиболее тяжелый для поэта-культиста шаг, соскользнув на „темную“ сторону величия. Достиг уровня искусства, не принимаемого толпой, и тем более знатоками, сразу. При первом прочтении сонета испытываешь скорей удивление безыскусностью творения — и парадоксальное желание перечитать эту очевидно слабую вещь еще раз. При втором перечитывании отвращение сочетается с неодолимой притягательностью. И только на третьем авторский замысел раскрывается вполне, и читателя охватывает восторг, перемешанный с тем благородным букетом чувств, который заложил в произведение поэт. Картины внутреннего мира влюбленного воина выписаны не только и не столько словами, верней, не только их значением. Созвучие, ритм… До сих пор никому, кроме испанского Гомера, дона Луиса де Гонгора-и-Арготе, этого не удавалось. Тем не менее здесь мы видим нечто, превосходящее по силе знаменитые — а для многих пресловутые — „Одиночества“. Сквозь прорехи нарочито разрушенной формы сквозит отчаяние разума, не способного вместить чувство. Совершенно очевидно, что столь молодой человек, как дон де Эспиноса, не смог бы создать подобный шедевр, не находясь сам в том состоянии, которое столь совершенно отобразил…».

Доклад себе оборвала вспышка неверия: «Он не мог полюбить Руфину!». Не мог! В глазах потемнело. Придя в себя, донья Ана обнаружила в конце академической речи некрасивую кляксу, а стихи Диего — в руках мужа. Взгляд она подняла не сразу, вместо того изучая. Страшно ведь. Вот запрет в доме… А то и вовсе разведется, бросив с дурной славой и без гроша. Наконец подняла голову — и встретила неожиданно ласковый взгляд. Так на нее Гаспар и в первую ночь не смотрел.

— Я тебя не виню, — сообщил муж, — тем более ничего дурного ты не сделала, напротив, заболела от одной мысли, что можешь нарушить мою честь… Я счастлив и горд, что ты моя жена!

После чего вытащил из кресла, как перышко. Поцеловал в губы, в нос, в открытую домашним нарядом шею.

Ана снова заплакала. Наполовину от облегчения. На другую — от злости. Которую вовсе не сняли мужнины поцелуи.

— С подлецом Диего я разберусь по-свойски, — шептал на ухо Гаспар. — Кстати, тебе не следует с ним больше встречаться, как и принимать этих гнусных развратников из Академии. Обеды стоит сохранить, но для солидных людей. Хватит кормить пикаро, судейских и прочую дрянь. Я набрал достаточные связи, чтобы отбросить подобные отношения и не тратить деньги попусту. Лучше я тебе лишний медальон закажу. Или платье с золотой вышивкой!

А толку, если покрасоваться будет не перед кем? Взгляд Аны становится пустым. Она пытается понять: как же это так? Ухаживает Диего за ее подругой. А запирают бедную Ану! Ну да ничего… Пусть она теперь в золотой клетке, у нее остались слуги — и слуги верные именно ей. Тем более идти против мужа не придется. Ведь все, что потребуется сделать, — это отомстить змее коварной, что подругой притворялась!

Убить? Мало! С Диего станется ей на могилу цветы носить, писать печальные сильвы о бренности земного. Нет, мстить нужно по-иному… На это и пойдут мужнины подарки. Все равно Гаспар не помнит всех ее украшений и нарядов!

В другом крыле дворца Гаспар Нуньес пытался работать с бумагами, но пальцы ломали перо за пером. Всей славы, что в чернилах вывозился. Пришлось звать секретаря, велеть тому перебелить отчет о поставках ячменя для пропитания рабочих в новых галерных доках…

После — встать напротив окна, вперить взгляд… Мужская дружба не женская, рушится не вдруг. При первом известии от верного лакея Гаспар даже поверил, что жена намерена украсить его, что того оленя. Можно понять простеца — не смог заподозрить алькальдову дочь в сводничестве. Нет, право, Севилья — ад. А в Мадриде вроде еще хуже. Гаспар стукнул кулаком о ладонь. Захотелось схватить жену, нежданно любимую и любящую, в охапку, прыгнуть на палубу первого же отходящего в Перу корабля. Там, в золотой Лиме, можно прожить действительно счастливую жизнь. Сын и наследник рожден в Испании? Ну, значит, не будет дворянином пятого сорта! Надо, так и будущую невестку рожать в Севилью свозит. А он, Гаспар, заслужил немного счастья, не так ли?

Впрочем, минутная слабость прошла, стоило вспомнить, что ребенку не выдержать долгого морского путешествия. Что один сын — не сын. Дети мрут, а молодые люди имеют неприятное свойство напарываться на сталь и свинец, не оставив потомства. Сильный род — большая семья. Никак иначе. Значит, придется ногтями цепляться за отравленную солнцем землю. И для начала поговорить с шурином, Антонио. Он, конечно, человек не солидный, но за честь сестры вступится. А заодно, верно, знает, как проще решаются в Севилье такие дела.

От горько-решительных мыслей Гаспара отвлек секретарь, что вошел и положил перед сеньором тщательно переписанный документ.

— Испачканный я предал огню, ваша милость. Как вы и велели.

— Отлично. Ступай.

— Целую ваши руки, сеньор! Ваша благодарность дороже денег.

Секретарь поклонился и вышел. Что с того, что этот скряга мало платит, когда есть щедрый человек. В черном, разумеется. Зато с хорошо узнаваемым символом ордена Калатравы там, где под толстым колетом с ватной подбивкой биться сердцу…

Руфина шарит по карманам. Ничего! Но явно не воры: кошелек на месте. Неужто она такая растеряша?

— Ну вот, — бормочет под нос, — а потом это либо выйдет после небольшой правки за чьей-то подписью. Либо как есть, и за подписью дона Эспиносы. То-то на него набросятся критики. Исписался, впал в «темень»… Бедняга Диего!

История одиннадцатая, о лошадях, корабельном лесе и славной погоне

Двое задумчиво наблюдают, как по ведущему к стапелю каналу ползет галера. Сейчас шлюз будет закрыт, док осушат, и гребной корабль встанет на тимберовку. То есть его разберут, осмотрят каждую деталь набора и обшивки. Заменят гнилые части на крепкие, сухие. Над окрепшим корпусом встанут новые мачты. На все уйдет месяц. Так за год можно все галеры севильской эскадры и подновить.

Этот док сейчас — единственный сухой галерный док в Испании. И своей очереди дожидается не меньше сотни королевских кораблей.

— Я хотел применить венецианскую систему, — сообщает один из наблюдателей. И кашляет. Сегодня сухо, и красноватая пыль висит в воздухе. И нет ни дождя, чтобы ее прибить, ни ветра, чтобы унести. Редкость для зеленой Андалусии. Но здесь, в доках, зелени нет. Только глина, такая же, как и та, из которой насушены кирпичи последних мавританских укреплений. Которые прячутся под побелкой всякого предместного домишки.

— И что?

— Не смогли. Нет у здешних мастеровых той выучки, а жаль. Представляете, дон Диего, — ковыляет по каналу такой инвалид с веслами, — широкий жест в сторону остановившейся галеры, — и у него, прямо на ходу, снимают оснастку, потом разбирается надстройка, там надводный борт. Тут на валики, накат вверх — и сразу обдирают днище! И новое кладут. Снова вниз — и теперь все наращивается, новенькое! Туда-сюда — две недели. Кстати, собрать корабль с нуля в Венеции могут даже быстрей. Правда, немного дороже. Я сам видел, как за десять дней управлялись.

Итальянский инженер вновь заходится кашлем. Нет, это не пыль.

— Барсучье сало пробовали? — интересуется Диего.

— Вы знаете, сколько оно стоит?

— Жизнь дороже. И еще — попробуйте обыкновенную яичницу. Знаю студента, который так и вылечился. Он врач, сам себе определил, что осталось ему не больше года. Решил хоть поесть напоследок как следует. А вкус у него простой, яичница превыше всего. Вот и ел — по пятнадцатиглазой за присест.

Студент, на деле, с отчаяния послушал одного юриста. Который тоже не сам придумал этот рецепт, выпросил — но инженеру об этом лучше не знать. Во-первых, начнет расспрашивать, кто да что, а то и к инквизиторам завернет. Как добрый католик. Что интересно, взбредет ли человеку донести, от действенности средства никак не зависит, это Диего давно уяснил.

— Вот яичницу я попробую…

Створки шлюза медленно затворяются за кораблем. Люди ленивы, да и мало их в Испании — потому работу исполняет ток воды. Красивая механика! Впрочем, слава итальянцев, как лучших инженеров, меркнет. Голландцы, которым не то что одинокий шлюз — дно морское осушить под силу, сделали бы то же самое силой ветра. Увы, мятежный север и верный юг Нидерландов разрезаны войной — и друг от друга, и от Испании.

Но зрелище закончено — началась работа.

— Диего, я знаю, ты любишь механику. Но вы пришли сюда не затем, чтобы давать советы по исцелению моей хворобы и не любоваться на шлюз. У вас есть дело. Говорите… И пойдемте отсюда. В конторе пыли поменьше.

— В конторе есть стены.

Что стены ушасты, в Севилье знают все. Итальянец разводит руками.

— Мы здесь. Так говорите же!

— Скорее, боюсь, не выйдет… Что у вас тут вообще творится? Вот, взгляните: лошадь тянет бревнышко. Хотя вполне управилась бы с тремя такими жердинами. Да его два человека отнесут, куда надо, и не вспотеют!

— Верно! Я распоряжусь…

— И не только по этому вопросу. Простите, но так у вас со всем прочим. Сутолока, суета — море подвод, табуны лошадей. Тот же лес… Ваши ломовики гоняют порожняком или с малым грузом туда и сюда. Порой у меня создается впечатление, что они попросту кружат вокруг доков! Помимо прочего, они с десяток человек задавили. В порту же есть и другие грузы. Я терпел, сколько было можно, — новое дело всегда беспорядок и неустроенность, но с каждой неделей положение все хуже.

— Мы стараемся. Жаль, получается именно так. Ты знаешь, чего вообще стоит добыть лес в Испании?

— Знаю. Маленькой бумаженции, разрешающей закупку леса у иноземцев. То-то английские корабли один за другим швартуются, и в какой ни ткни — всяк из Архангельска. С лесом… Но скоро они будут торчать в Кадисе, потому что я не пущу их к пирсам! Каждая из этих посудин разгружается вдвое дольше, чем следует, а вываленный на причалы груз перекрывает проезд к соседним судам. Не знаю, отчего не жалуются купцы, но королю такое не понравится точно.

— Ты этого не сделаешь! В конце концов, мы чиним галеры короля.

— А порт готовится принять флот Терра Фирме.

Тот самый, который французы зовут Серебряным, а англичане — Золотым.

— И что?

— Короче — извольте организовать перевозки нормально. Срок — месяц. Я не могу допустить, чтобы ваш бардак — а в бардаках я знаю толк по службе! — задержал разгрузку транспортов с серебром и казначейские поезда. Если такое случится, дело дойдет до короля. Вне зависимости от моих скромных стараний. Последствия понятны?

Инженер прячет голову в плечи.

— Грузов слишком много, Диего. Поймите, слишком…

— Месяц. Потом я просто выставлю стражу к воротам доков и замкну их наглухо. Кстати, возможно, это самое простое решение — остановить работы на месяцок.

Собеседник поник окончательно.

— Невозможно, Диего! Мы и так не укладываемся в назначенные адмиралтейством сроки.

— Совсем хорошо. Пойду писать доклад о том, что вам нужно внешнее управление. А лучше — аренда в казну. Интересно, какие расценки назначит король?

Итальянец рассматривает кирпичного цвета прах под ногами.

— Вы слышал? Вам — понятно?

— Понятно… Я передам пайщикам. Может, они договорятся с галерным адмиралом о новых сроках…

— Дело ваше. Я предупредил.

Диего разворачивается на каблуках, не прощаясь, размашисто шагает прочь. Но, отойдя на два десятка шагов, останавливается.

— Не забудьте про яичницу!

Инженер вскинул голову — вовремя, чтобы увидеть, как младший алькальд улыбается и машет рукой. Словно и правда друг, заходивший порекомендовать лечение. Осталось только сплюнуть — все той же набившейся в рот пылью, только разбавленной слюной.

Он, конечно, сообщит пайщикам. А что они решат… Несмотря на зной, по спине пробежала холодная зыбь. Как наниматели относятся к заботам короля, инженер знает. И каким именно способом предпочитают разрешать проблемы, тоже.

Вечер. Лязг шпаг после заката — обычное дело в садике Санчо Эрреры. Донья Марина с дочерьми занимаются угощением, сыновья альгвазила смотрят на бой отца с учеником. Хотя и сами давно держат в руках тренировочные шпаги-негритянки, для того и вычерненные, чтоб не путались с боевым белым оружием, до этой пары им пока далеко. А ведь пройдет десяток лет — и дон Диего будет им казаться почти сверстником!

Сегодня — бой медленный. Бойцы кружат друг вокруг друга, время от времени связывая шпаги, чтоб почувствовать намерения соперника. Эта манера на руку Диего, но сеньору Эррере, обычно норовящему решить бой первой атакой, интересно попробовать себя в обороне. Его ученик тоже не торопится на рожон, что вовсе не удивительно. Санчо не диестро и никогда не будет, но десятки вбитых в память приемов и опыт сотен схваток в уличных теснинах и на манеже площадей делают его соперником, у которого следует учиться — не столько ударам и защитам, сколько, например, манере отвлекать противника. На сей медлительно-дружелюбный случай — разговором.

— У тебя опять свежая штопка на мантии. И не говори, что это ночная ерунда. Диего, зачем ты вообще влез в дело с доками? — Эррера про интересное — значит, хочет поймать. Не выйдет… Однако заданный вопрос заслуживает ответа.

— Ты сам меня учишь. Наше дело — порядок в порту, и неважно, кто, где и на чем имеет приварок. Пока товар — и особенно королевское серебро текут без помехи. Не так?

— Так, конечно. Потому и спрашиваю.

Голос Санчо становится слишком уж ровным. Сейчас ударит! Нет, сцепляет клинки, отходит… Проверяет настроение.

— Именно поэтому. Эти новые доки… Вокруг них вчетверо больше подвод, чем возле старых. И все это выхлестывается на подъездные пути.

— Это повод для разговора. И не уверяй меня, что ты не умеешь провести беседу так, чтоб на тебя потом не бросались с острым ножом в каждом закоулке.

— Если бы я мог вбить в головы этим дурням, чтоб воровали на ровном киле… Похоже, там обирает короля и друг друга не одна компания. Суета накладывается на суету, а в результате порт лихорадит.

— Так новое же дело, — фыркает Эррера, — сами разберутся.

Делает ловкий выпад на шаге. Шпага-негритянка, вместо того чтобы упереться в плоть помпоном и согнуться, пронзает только воздух. Диего опять ушел вбок, но сам атаковать немедленно отпрянувшего Санчо не стал. Вместо этого продолжил разговор.

— Они полгода разбираются. Им и я, и Варгас, и сам дон Хорхе раза по три намекали: устройте собственные подъездные пути. Не хотят.

— Значит, пусть не обижаются. А что с серебром?

— С серебром…

Диего делает быстрое движение вперед — но удар отбивает сложная гарда. Цепляет наконечник, заменяющий учебной шпаге острие. Рывок — и оружие дона Диего с веселым звоном ударяется о стену. Бой окончен.

— С серебром пока ничего. Монеты подделывают старую чеканку — но проба у них другая, — младший алькальд продолжает разговор как ни в чем не бывало. — Выше. Кажется, кто-то таскает американское серебро мимо Таможни. Причем этот кто-то связан с портом. Не пойму только как.

Санчо пожимает плечами.

— Хочешь совет? Не лезь. Контрабанда — не наше дело.

— Дон Хорхе считает иначе.

Санчо скептически наклонил голову, отчего стал похож на большую птицу.

— В вопросе с серебром, — пояснил Диего.

— А у тебя своя голова на плечах есть?

— Есть. И она говорит, что белый металл связан с бардаком, творящимся вокруг доков.

— Да? Ладно, пошли в дом. Я уже чую запах свининки! Тушеной, по вашей северной манере. Эх, жаль, что нас развели по разным патрулям. Теперь только и свидимся, что в конторе и на тренировках… А ко мне приставили какого-то студента, пусть и из благородных…

— Что поделать, новеньких надо натаскивать. А этому студенту я астрономию читал. Головастый. По праву тоже неплох. Хорошая смена…

На мгновение шаг альгвазила становится тяжелей. Как летит время! Кажется, еще вчера Диего делал вид, что вовсе и не переживает перед первым патрулем — а завтра выйдет в ночной порт, не прикрываясь, как щитом, опытом сеньора Эрреры. Напротив, Терновнику обминать нового альгвазила. Он шустрый, он успеет — тем более новичок успел послужить королю солдатом под Леридой. Пусть умения колоть пикой и шпагой да рыть окопы, для того чтобы умиротворить порт, недостаточно, бывалый человек быстрей освоится со всяким делом.

И вечером — все остается, как всегда. Только ожидающий вместе с патрулем альгвазил будет переминаться с ноги на ногу и сердито позыркивать на говорок стражников о том, что Терновник ни разу не опоздал. И шаги Диего привычно совпадут с ударами колокола…

Шаги Диего с ударами колокола не совпали. Звон подбитых полусотней гвоздей каблуков по брусчатке опередил привычный сигнал городских часов на несколько минут. Алькальд сразу поманил обминаемого в сторонку. Подальше от двустворчатых ворот присутствия, чтоб простые стражники не слышали.

— Значит, так, солдат, слушай. Определимся сразу. В том, что касается войны вообще и честного умерщвления людей, я тебе в подметки не гожусь. Возможно. Готов также признать, что у тебя больше житейский опыт и здоровей практический смысл в голове. Но на крючкотвора я учился шесть лет, и, поверь, быстрей многих. А еще я два года хожу с патрулем в порт. Так что — местность и нравы я знаю лучше. Тебе придется это принять. Пока не освоишься. Ясно?

Медленный кивок.

— Тогда пошли к ребятам.

Воин ухмыляется.

— «Ребята»-то тебя постарше. Иные и в два раза.

— И что?

— Просто — занятно. У тебя, часом, титула никакого нет?

— Есть! Я астуриец.

— Мне говорили. Забыл.

Необидный смех обминаемого оборвал колокол. Теперь — вперед. Факелы, алебарды, кирасы. Монетки в ножнах и гвозди в каблуках! Идет ночная стража!

И снова все спокойно. Рутинные приговоры. Привычные встречи. Нет, тел из реки не вылавливали. Люди в балахонах, лица закрыты остроконечными капюшонами с прорезями для глаз. В руках лопаты… Братство ловцов раков идет выполнять неприятную обязанность разом гробокопателей и похоронщиков. Почему оделись на манер друзей инквизиции? Шутка. Мол, их работу доделываем. Приходится терять почти час — проследить, что грязная работа сделана, составить акт. И снова склады.

— Эй, а поздороваться?

Знакомые фигуры оборачиваются. Складская охрана.

— А мы нынче с пустыми руками, сеньор аль… А, это вы, Не Принимающий Подношений!

— Кроме как интересными слухами.

— Не до слухов, дон Диего. Нас того… уволили.

— За что?

— Дороги показались. Набрали не пойми какой голытьбы, — один из охранников сплевывает, — вот посмотрим, сколько у сеньора Кальяри растащат товара этой же ночкой… Одно хорошо — купец расплатился. Хорошим, твердым серебром.

— Ясно. Что ж, удачи. Надеюсь, с теми дураками, что заняли ваше место…

— Ничего дурного не случится, — согласился охранник и уточнил: — В порту.

Хохотнул. Потом дернул головой.

— Шум, будто… Как раз от нашего бывшего хозяина… Мы ни при чем, ей-богу!

Вопросительный взгляд новенького.

— Даю санкцию. Вы, все трое, — с нами.

Короткий бег. Распахивающаяся навстречу дверь. Тень, за спиной которой отблеск огня, растворяется в непроглядной тьме.

Патруль новый, малознакомый. Жаль.

— Двое, за мной! — А увязалось четверо.

Альгвазилу придется тушить пожар с оставшимися. Управится? Неважно. Огонь — не забота уличного судьи. Зато поджигатель…

Стены без дверей, заборы без лазеек — а глаза привыкли к тьме достаточно, чтобы различить стремящееся прочь пятно. Погоня, отравленная извечной игрой: городское отребье против стражи. Впрямую мешать никто не рискнет, но по мелочи… А всего и нужно — замедлить.

Впрочем, мантию бакалавра права в порту знают. Как и толедский меч, который давно смирился, что во время подобной беготни ему приходится расчищать хозяину дорогу — и не всегда бить плашмя.

Так и выходит — стражники отстали, а алькальд всего лишь не догнал. Уж больно с ним приходится осторожничать. Бывало, и его хватали за длинные полы. Так поутру руки отрубленные собирали и пытались угадать, где чья. Зато теперь только шипят в спину да вываливают под ноги всякий хлам. Надеются, что запнется. За засорение улиц, увы, положена всего лишь порка… И если Церберу-Эспиносе доводится хотя бы прыгнуть вбок или сбиться с шага — радостно кричат. Эта команда на другой стороне.

Оно и понятно — судья друг лишь тому, кому есть что терять, хотя б и жизнь. Не все ее ценят, особенно босую, голодную да вшивую. И если кой-кто успел просыпать немного денег на улицу, улицы воздают тому сполна. Щедрость — закон для любого, кто желает бегать быстрей стражи.

На стороне стражи — охранники складов, вышибалы кабачков и другие солидные, по портовым понятиям, люди. Последнее время к ним относятся и моряки с галеонов. Эти всегда рады схватить убегающего. Уже ему приходится отворачивать от цепких рук, выхваченных шпаг и стремительных бросков. Такая выходит ночная забава, ничем не хуже бега с быками. Так и несется через предместья…

— Сдохни, легавый! — желают одни.

— Дави его, гончая! — орут в спину другие.

Эспиноса и значит — «борзая». Собака короля. Фамилия тех, чьи отцы не выслужили ничего лучшего, но честно отслужили в королевских телохранителях.

Ворота. Настежь, и стражи никакой. Городское правительство вторую неделю проводит опыт: что будет, если снести пережиток мавританских войн.

Поджигатель уходит к собору. Громадине, вознесшейся на месте снесенной мечети. Всего и осталось мавританской кладки, что минарет Хиральда, и тот христианские каменщики нарастили локтей на сто.

Собор — убежище, из которого нет выдачи сорок дней, что бы преступник ни натворил. Правда, под своды укрывающихся, как в былые времена, не пускают. Держат на заднем дворе. Где и стоит подобие цыганского табора — столь же яркое и куда более опасное.

Многие там и добычу прогуливают — шлюхи там есть всегда, и шустрые ноги — принести вино и закуску — тоже. Оказавшись в этой безопасной гавани, бояться нечего, кроме иных ее обитателей. Да еще, пожалуй, жадности соборных служителей — в прежние времена, бывало, и пары реалов было довольно, чтоб те забыли, что ты использовал до конца отведенные тебе церковными установлениями дни и начали счет заново. Теперь для этого требуются дублоны. Которые, впрочем, у многих имеются. Четвертый Филипп, конечно, не Второй — вырос номер, выросла и плата за голову. Зато число убийц умножилось неимоверно! Еще пресловутый Антонио Перес во всей Испании не мог сыскать человека, согласного поработать на королевского секретаря мечом и кинжалом, а ныне от кандидатур нет отбоя.

Иные, правда, истребовав задаток, немедленно исчезнут, но и настоящих волков на задворках собора укрывается немало. Войти под сень растущих в убежище апельсиновых деревьев для алькальда — штука совершенно невозможная. Едва шагнув за цепи ограждения, беглец может показать закону похабный жест. Отдышаться. Послать за бурдюком вина — залить винцом проявившуюся в коленях дрожь.

И краем глаза проследить за уличным судьей. За нарушение убежища полагается отлучение от Церкви, но мало ли что сгоряча взбредет в голову легавому?

Тот, впрочем, не кажется особенно разочарованным. Вздергивает нос повыше — и тяжелая створка двери пропускает его в готическую темень. Словно горгулья спешит занять место на крыше, чтобы утром окаменеть — до заката. Откуда знать человеку, только начавшему праздновать второе рождение, что вновь обретенная жизнь висит на волоске, и та самая горгулья, цветом схожая с медной окалиной, тянет за струны и блоки тяжелой древней машины, именуемой церковной администрацией?

Работа нелегкая, занимает немало времени. Уже и рассвело, тени сжались вдоль стен в узкие каемки. Медное чудовище — за спиной едва не рота — тяжко шагает к определенной ему черте. За спиной — кровавый диск пробивающегося сквозь тучи солнца. Разворачивает бумагу… Читает — каждое слово падает, что комок земли на крышку гроба. И толпа убийц и воров вышвыривает в его объятия заигравшегося человечка!

Самое главное — правильно подобрать буковки и запятые расставить. Поджог склада — кого взволнует? Поджог порта… Перед прибытием флота Терра Фирме… Это… ну, не отнять, но подпалить и уронить на пол тот кусок, которым всей Испании — и не только ей — питаться не меньше полугода. До следующего флота.

Дело короля становится делом общим. Грязные шпаги, собравшиеся под апельсиновой сенью, прекрасно знают, что именно раздоры вокруг серебра пополняют ряды жертв и заказчиков. А воры понимают, что набивает толстые кошели, столь часто в этом городе меняющие владельца!

В том числе и мошну архиепископа, который, подписывая грамоту с распоряжением о выдаче, собственной рукой над подписью начертал: «Сия любезность оказывается мною городским властям единократно и не может быть возведена в обычай». Потом внимательно осмотрел просителя.

— У тебя последняя неделя. Зачем тебе?

— Это как последняя строка в сонете, ваше высокопреосвященство… Пусть точка в конце моей службы будет красивой.

Прелат вздохнул. Поставил подпись, но бумагу отдать не спешил.

— Проповедовать не тянет? Держись. Ох, стоило тебе идти на теологию!

Диего промолчал. Стихи, лекции и шпага — неужели этого мало?

— Занятий тебе хватает сейчас, — архиепископ словно мысли прочел, — но что будет, если ты их потеряешь? Или еще что-нибудь случится, такое, чего я и угадать не могу? Рядом с одним юристом молния ударила — помнишь, что вышло?

Вышел Лютер, пытавшийся исправить католическую веру — и ввергнувший мир в столетие религиозной войны. Но…

— И не рассказывай о верности католической и ортодоксальной вере и матери Церкви… Лютер тоже начинал искренним католиком. Инквизиция, подозреваю, тебя бы сожгла или предписала перейти на теологию… Я…

Архиепископ вздохнул еще раз. Протянул подписанную грамоту.

— Ступай. Исполняй долг… и помни о короле и вере!

В присутствие поджигателя ведут, как на казнь, — по бокам десять стражников, впереди альгвазил с жезлом, рядом вместо священника алькальд. Говорящий также вкрадчиво и тоже призывающий к покаянию, но с заботой не о душе, а о теле.

— Послушай, к чему тебе пытка? Скажи сейчас, кто тебе заплатил! Если я возьму тварь раньше, чем та смоется из города, тебя и пытать-то не придется. Повисишь на дыбе, совсем как свидетель. Почти не больно. И к гарроте пойдешь своими ногами, умрешь, сидя на стуле, как порядочный католик. Замолвлю словечко… А нет, так все равно запоешь. Раньше, позже… Только если мы упустим нанимателя, тебя, дружок, придется сжечь. Вместе с еретиками. А там — закопают, выроют, вывезут к Санлукару камбалу кормить… Тебе такого надо?

Обреченный молчит.

— Тебе ведь сказали, что убежище в Соборе надежно, так? Солгали, негодяи! Так почему ты должен выгораживать тех, кто тебя убил? Они что-то пообещали? Не тебе. Семье, близким? Неважно, плохое или хорошее, ты убедился, каково им верить. Назови имена сейчас, и мы спасем твоих родных от худшего — если ты подаришь нам время…

Увы. Палачу достается работа — Диего сидит рядом со строчащим протокол писарем, рисует закорючки на листе бумаги. Записывать нечего, кроме воплей и проклятий. Бессмысленных? О, нет! Диего решительно встает.

— Дожимайте без меня. Есть мысль… И мне стоит ее проверить. Срочно.

Мысль простая, глупая. Действительно, достойная легавой. Даже «мясной» собачке пришла бы умней. Но лучших нет и, пока не взошло Солнце знания, стоит поискать ответа под фонарем очевидности.

История двенадцатая с результатами драки, подслушиванием и длинными беседами

Севилья узнает все, и скрытое скорей, чем явное. На этот раз днем друзей у судьи больше, чем врагов, — по крайней мере, в открытую. Со всех сторон сыплются приветствия, от злопыхателей тоже. Неважно, дурное или хорошее дело ты совершил, если достиг невозможного, а выдача преступника с соборных задворок еще вчера казалась немыслимой. Найти дом купца, у которого вчера горело, труда не составило. Шаг сквозь неплотно прикрытую дверь в дворик-патио, по лицу растекается прохлада от тени, из фонтана торчат ноги, затянутые в ливрейные штаны. Живые: дрыгают. А вот человечек под покосившейся пальмой тих и неподвижен.

Ставня приоткрыта.

Диего приваливается к стене возле самой щелки, прижатый к губам палец требует тишины. Алькальд — весь внимание, уши не должны упустить ни одного слова из происходящего внутри разговора. Два голоса, один незнакомый, другой поднимается из памяти, но никак не достигнет сознания. Он звучал давно, он нес опасность…

— Итак, — опасным голосом.

— Склад запалил я сам.

Спокойно, открыто, словно терять нечего. Да, поди, так оно и есть: дворик усеян следами торопливых сборов. Кое-кто собирался бежать, да не успел. Да, бывает, оброненная монетка и под фонарь прикатывается. А потерпевший оказывается самым что ни на есть злоумышленником.

— Зачем? — продолжает опасный голос. — За поджог положен костер. Если бы сгорело хоть что-то, что принадлежит не вам… А так будет штраф. Запрет содержать склады. Вероятно, изгнание из города.

— А что мне оставалось делать… Надежда была.

— Это-то с чего?

— С того самого. — Пауза, словно говорящий подчеркнул слова каким-то бессильным жестом. — Товар у меня без бумаг. Таможенных.

— Контрабанда?

— Она самая. А у кого не контрабанда? Пошлина-то дороже товара. А тут заказы с новых доков вымели весь ячмень в Кастилии. Пришлось тащить из Арагона… Из Испании в Испанию — да через таможню!

Подслушивающий алькальд кивнул сам себе.

— Вот как? Кому же он шел?

— Им же, докам. Ежели желаете, могу книги показать.

— Озаботьтесь.

Слышны неуверенные шаги купца, тяжелые, как гири башенных весов, и такие же размеренные незваного гостя.

Шуршание бумаги.

— Да, дело короля, — вздыхает опасный голос. — Выходит, что ты обобрал королевскую конницу ради флота? Этот спор решать не мне. Впрочем, со временем он будет разрешен, иными людьми в ином месте, и тогда, быть может, я снова навещу вас. До свидания, почтенный купец.

— Целую ваши но…

Диего не дослушал благодарностей негоцианта — пришлось отскочить от слухового поста, схватиться за рукоять меча. Лучше бы вообще перемахнуть через ограду — но прыгать на два своих роста Диего не умеет, а до ворот добежать не успеть.

Черный силуэт в дверях — и мгновенное узнавание. Тот самый рыцарь Калатравы, что некогда встретился на узкой улочке необмятому новичку. Зато здесь — широкий дворик, а дон Терновник теперь ветеран. Блеск толедской стали — и стальные же слова навстречу:

— Мне некогда, сеньор диестро. Поэтому, если вы не настаиваете на поединке, я удалюсь. — Рыцарь видит, как оружие судьи вновь прячется в кармане мантии, и металл из голоса уходит. — И по возможности не трогайте Кальяри. Он прохвост, как все италийцы, но все же королевский поставщик.

— Учту, сеньор. Доброго пути.

Дневная тень скрывается за воротами.

Что ж, пора переменить действие: были купец и рыцарь, будут купец и судья. Второй за день представитель власти роется в бухгалтерии… Долго роется. За окном бродят побитые слуги, уже, верно, размышляющие, где сыскать нового хозяина, и стражники. Эти просто скучают. Купец плюнул и достал трубочку. Прежде чем набивать, спросился:

— Дозволите надымить?

— Да-да, курите… Кстати, впервые вижу, чтоб человек в собственном доме на пол плевал.

— А дом еще мой?

Диего хмыкнул.

— От вас зависит. Если я решу, что все показания против вас, данные поджигателем и убийцей, облыжны.

— И что может помочь сеньору алькальду прийти к такому заключению? Я, со своей стороны…

— Тссс! — прижимает палец к губам судья. — Если вы мне предложите взятку, доки, что чинят королевские галеры, могут остаться без ячменя. Кстати, что-то цены у вас низехонькие. Чуть ли не в убыток торгуете.

— Так платят хорошим серебром.

— Даже так? Образчик найдется?

Купец принялся радостно шарить по закромам. Лучше отдать часть, чем потерять все. Вот и мешочек серебра. Тяжелый!

— То самое? Точно?

Мгновение — и в монету впиваются зубы алькальда. Потом, словно не насытившись, судья вытаскивает из собственного кошеля другую монету, побольше.

— Твердая, — заключил он, — твердая, как песо. Даже католические короли не били реалов такой пробы.

— Но это королевская монета. Я сам приятно удивлен качеством!

Диего хмыкнул. Достал из бездонного кармана новенький реал.

— Вот это — королевская, — сказал. — Вам для сравнения. Лупу найдете или купите, убедитесь, что штампы отличаются. А еще на поддельной нет таких маленьких буковок… без увеличительного стекла и не разглядеть.

— Вы хотите сказать, что мои реалы — подделка? Поддельная монета, которая лучше…

— …настоящей. Верно. И мне все больше и больше кажется, что все неприятности в порту как-то связаны с этой монетой. Потому — живите. Внимательно смотрите по сторонам. И, как только что-нибудь заметите или узнаете — немедля посылайте ко мне. Стоит мне решить, что вы что-то утаиваете… Не думаю, что ваше дело процветет под пристальным присмотром стражи.

— Вы хотите сказать?

— Мне нужен порядок в квартале. Контрабанда — не моя епархия. А вот странная монета… Может, это иностранцы готовят мятеж? Случись что, спросят с портовых властей.

— Благослови вас…

— Благословениями сыт не будешь, — улыбнулся Диего, — а жалованья мне вовсе не платят.

Купец ничуть не погас.

— В любых разумных пределах… — начал он.

— Я взяток не беру, — напомнил алькальд, — но сведения — те же деньги. Давайте обговорим, какую информацию и в какие сроки вы возьметесь доставлять мне, а вернее, тому, кто сменит меня на должности…

Диего не знает, что скоро, очень скоро у него откроется новый источник сведений — неожиданный и смертельно опасный.

История тринадцатая, в которой дон Диего принимает исповедь, хотя и не священник

Законы против роскоши пришлись на руку шпионам — и дону Диего де Эспиносе, младшему алькальду над портом города Севильи. Сегодня он сам на себя не похож — взял в платяной лавке ношеный плащ с алой каймой, истрепанной до бахромы, да шляпу с высокой тульей и свисающими книзу краями. Надвинул на глаза — и нет чиновника, а есть невнятная фигура, столь подобная тем из посетителей веселого заведения, кому приходится прятаться от людской молвы.

Разумеется, на встречу с одним неизвестным явился другой. Толкнул плечом, извинился за неловкость…

— Одними извинениями вы не отделаетесь!

— Вы желаете поединка? — От громких голосов прохожие брызжут в стороны. Это опасно. По голосу могут и узнать. Разве хрипотцы добавить…

— Нет, я желаю немного вина. И, пожалуй, сыра. И не овечьего, от которого в этих местах не продохнуть! Вино за ваш счет, разумеется.

— А ведь вы правы. Время идет к сиесте, а жару лучше всего пережить под землей. Там, в прохладе, чего нам только не подадут!

— Но узнавать блюда нам придется по вкусу и запаху. А вот и удобное местечко…

— Отлично. Навестим.

Что ж, вся улица слышала, как двое чуть не сошлись в смертельной схватке, а потом решили запить ссору. Нередко так начинается дружба.

Впрочем, за дверью пусто и гулко.

— Бывают подвалы пыточные, а этот — разговорный. Хозяин прошел со мной три десятка абордажей, жены нет, слугам он дал выходной. Мы можем говорить. Собственно, говорить буду я… Все прочее — дело ваше.

Таинственный незнакомец зашвырнул шляпу в угол, обнажив шевелюру — соль с красным перцем. Скинул плащ, обнажив вышитый на колете с «гусиной грудью» знак ордена Калатравы.

— Да, я тот, кто некогда получил метку от вашего друга и наставника, — сообщил, — а потом перебежал вам дорогу перед купцом-самоподжигателем. Впрочем, два года назад я занимался совсем иным делом, а потому о былом — хватит. Теперь же… Теперь меня травят, как волка. Видите ли, я провел некоторое расследование. Искал серебро…

— …а нашел ячмень?

— Серебро тоже. И, видимо, собственную смерть. Впрочем, что это я расклеился… Всегда знал, что в постели не умру. Так почему не на этой неделе? Севилья прогнила, довериться мне некому, у вас же репутация Цербера. Потому я и здесь… В общем, я намерен морочить голову убийцам так долго, сколько смогу. Ваша цель — передать бумаги с плодами моих трудов адмиралу Исаси. Он должен прийти недели через две, если повезет с ветром… Столько я не пробегаю. Потому — оставляю дело на вас и вашу совесть. Если вы честный слуга короля, вы исполните свой долг. На большее рассчитывать не смею, да, в общем, и не имею в том нужды.

— А что там, в бумагах?

— Ничего особенного. Нанесение ущерба флоту, почище французских пушек. Еще контрабанда, торговля с врагом и прочие мелочи.

— Позволите взглянуть?

— Пожалуйста. Имеете право знать, за что будете рисковать шкурой.

Прерывистый свет свечи вырывает с бумаги имена и дела, по коим должно воздаться. Провоз неучтенных слитков из Перу… Вице-король… Португалия… Печатный пресс в известном месте… Избыток лошадей, кажущийся благодаря суете в порту, подложный в бумагах. Ячмень, уходящий через английские руки кормить кавалерию мятежников. То-то суда частят — им плавать вовсе не далеко: до Лиссабона и обратно! При этом у мошенников чистые книги — благодаря сговорчивости офицера галерной эскадры. Офицера с очень знакомой фамилией.

Дон Антонио де Теруан. Один раз хотел убить. Другой — выручил. Брат жены друга, и не только… Увы, лист из дела не вырвешь, а королевский комиссар адмирал Исаси не будет различать между жадным дураком и искренним изменником. Взять бумаги и не давать им хода — нельзя. Предательство — иудин грех. Так что, отказать? Рыцаря убьют, бумаги снимут с тела… Пока — с языка сыплются окатистые слова, не завершающиеся ни отказом, ни обещанием.

— Понимаю, почему вы выбрали меня. Кажется, мы вышли к одному и тому же месту с разных сторон.

Темная фигура напротив кивает.

— Жаль, до конца доберется один. Первая мишень — я. Постараюсь, пока жив, оставаться и единственной. Но, когда при мне не обнаружат бумаг, вам припомнят эту встречу. Так беретесь?

Взгляд Диего шарит по столу. Вино в глиняных стаканах, душистый пшеничный хлеб, вяленая рыбина… Пламя свечи, раздувшееся огненным шаром благодаря темноте, или? Алькальд уже решил, но продолжает рассматривать пламя. Губы движутся. Очередной псалом — тому, к кому, иначе как в молитве Господней, обращаются редко. К безжалостному, который собственного сына заставил испить чашу земных страданий. Правая рука сжимает эфес меча.

Зато рыцарь — улыбается, глядя на сидящего перед ним мальчишку. У парня чуть руки не трясутся! Что ж, теперь он их потрет… или умоет. Одно хорошо: гончую колотит не от страха!

— Итак, дон алькальд?

Мальчишки больше нет. Молодой судья поднимает стакан с молодой кислятиной, делает длинный глоток.

— Я, как и вы, не люблю неоконченных дел.

Стакан — об пол, вдребезги. Плещут черные, как старая кровь, капли… Договор скреплен, говорить больше не о чем. Двое молча едят хлеб с рыбой, запивают вином, вот и все, даже сыра не нашлось. Два человека, едва познакомившись, прощаются навсегда. Видел бы их лица иной Диего — Веласкес, начинавший как живописец подвальчиков-бодегонов, вряд ли упустил бы типажи. Какая была бы картина! Один — уходит во тьму, другой — всплывает из глубин ему навстречу… Увы, их видит только прохладная кладка подвальных стен.

У двоих начинается разговор ни о чем, удовольствие, которое старший себе позволяет, как последнее желание перед казнью. Младшему попросту интересно. Чтобы не ерзать от нетерпения, занял руки — крошит хлеб в вино. Старший откинулся на спинку стула, разбросал ноги поудобней. Смакует разговор, как выдержанное амонтильядо. Мелькают слова.

— Ах, вот оно что… Лишнее серебро идет в балласте?

— Да. Видимо, слитки…

— Я упросил кое-кого в универе… проба точно как в твердом песо…

— Значит, ячмень, что они берут для лошадей, идет мятежникам?

— Точно. И парусное полотно… Не английское! Я разбираюсь в тканях, поверьте. Но я, дурак, думал — Брабант.

— Нет, малость северней…

Улыбки — только в самих словах. Голоса спокойны. Разве Диего отъедает окончания. Астуриец!

Время вышло. Остается — прищурившись, выйти на безжалостный свет, что саваном укутывает город в последние полчаса сиесты. Чем меньше глаз, тем лучше. Над пустыми улицами — громкий шепот. Не для товарища, с которым на деле уже расстались:

— Вы очень помогли моему расследованию, молодой человек. Из вас выйдет толк… Прощайте.

— Честь имею, сударь.

Рыцарь не видит, как дон Диего де Эспиноса портит его игру. Не то что шляпой махнул, не шею утрудил — спину согнул в поклоне. Не перед дамой! Доселе такой диковинки Севилье видеть не приходилось. А еще поясной поклон важному человеку обычно отвешивают так, чтоб тот заметил, никак не в спину. И вездесущие глаза города это замечают…

Судебное присутствие портового района живет прежней жизнью, изрядно, впрочем, сдобренной суетой вокруг прибывшего наконец флота Терра Фирме. Беготня не прекращается даже в потемках! Вот дон Хорхе разносит оплошавшего альгвазила: бедняга пропустил в галерные доки карету. А потом еще и выпустил!

— Она же не грузовая…

— Улицу перегораживает не хуже. Эй, Санчо! Смотри, чтоб твои молодцы так же не оплошали.

— Мои — ученые, — ворчит Эррера. — Диего, сегодня тренировки не будет. С ног валюсь.

— Жаль, — откликается Терновник, а сам зевает. Да так заразительно, что половина присутствия немедля следует примеру. Санчо — тоже. Так последнюю новость и выложил — прикрывая рот ладонью.

— Помнишь того типа, что тебя едва не подколол в самом начале карьеры? Нашли его сегодня ночью. Убит. Две пули, шесть ударов шпагой, один в лицо. И четыре трупа вокруг. Я позаботился узнать, как звали при жизни эти тела, и знаешь что? Севилья потеряла лучших эспадачинов. Представляешь, как нам тогда повезло?

Диего не отвечает. Протягивает ладонь к свече, словно холодный сухой вечер уже добрался до тонких пальцев, словно зябко ему…

Ужин в Академии! Тут лучшие — Ана де Рибера, среброносная покровительница наук и искусств, тоже. Как без нее обойтись? К тому же низкий стол для дам все равно предусмотрен.

Ана рассматривает Диего. В последний раз… Или нет? Следует решить, остаются ли у нее шансы, или пусть ее светило не достается никому!

Приложила руку ко лбу.

— Вам дурно, моя сеньора?

— Нет.

Тут и всплыл в памяти рассказ брата — как Диего бегает по ночам. Антонио не было дома, зато родителям слуги донесли, что к дону Хорхе опять приходил осведомитель. И что в отблеске факела сквозь прореху исколотого плаща было видно школярскую мантию цвета майской травы!

Это значит — у нее, Аны, шансов нет. Как и у прочих женщин Севильи, кроме северянки, про помолвку с которой Диего поет который год! На самом деле она здесь, в городе. Закон порта скрывается в ее доме после боев, и, пока донья-колокольня чинит пробитую одежду, поэт сочиняет сонеты… только к утру не успевает переписать набело. Может, она ему вообще не невеста, а жена! У астурийцев такое случается: тащат в церковь двух крохотулек, венчают… А потом только объявляют, что брак состоялся. Вот они, пресловутые два года Руфины де Теруан! Срок до свадьбы. А то и просто до первой ночи с венчанным во младенчестве мужем.

А Диего… До отвращения верен, до отчаяния влюблен. И на невесту очень похож. Будто они женаты не один год. Возможно, так и есть…

Что ж, да сбудется месть! Лучшая, сладчайшая расплата за молчание. Пусть гадина живет. Но вся Испания узнает, что свой последний и лучший сонет дона Диего де Эспиносы был посвящен Ане де Теруан. А мужу… мужу она что-нибудь в уши напоет. Придумать времени хватит.

Бумага выплывет не сразу после смерти поэта. Которая случится… сегодня! Не прямо сейчас: яд действует медленно, и это хорошо. Любимое лицо должно остаться в памяти не перекореженное мукой.

Ана улыбается, поднимается с подушек. У нее небольшой разговор к поэту, что увлечен разговором с соседом справа. Никто не смотрит… Итальянский порошок без следа растворился в бокале. Дело сделано! Теперь можно и поговорить. Неважно, о чем. Просто — насмотреться на всю оставшуюся жизнь в угольные бездны глаз.

— Я все собиралась спросить… Почему вы не пишете прозу?

Диего задумался. Надолго. На мгновение стало страшно — вдруг яд слишком силен, и любимый рухнет прямо сейчас? При ней! Она этого не перенесет! Но с милого лба уходит вертикальная черточка, изредка рисующаяся при напряженном раздумье.

— Простите, что долго молчал. Вы задали хороший вопрос, из тех, что сам себе я загадать не догадался. Мне самому был интересен ответ! А он таков: оттого, что не чувствую сопротивления слова, его нежелания принять назначенную мной форму. Кстати, потому мне и скучны Кеведины стишки. В них нет борьбы, а значит, нет и жизни…

Диего слегка улыбается. Теперь он не сонный, не усталый, не едкий — как обычно в Академии. Напоследок шелуха слетела, и осталась лишь грусть пополам со светлой иронией. Таким он и останется в ее памяти — навсегда!

Запасной желудок, ловчайшая пасть — угрюмо шагает рядом. Настроение — в унисон покровителю. Что за день! Всех словно подменили. Чего стоит донья де Рибера, запросто бегающая между столами, успевая улыбнуться каждому, но норовящая заболтать его, Диего, до смерти. Хотя обычно блюдет достоинство так, что зубы сводит. Зато балабол-объедала заткнулся…

Ага, живот поглаживает. И это не жесты довольного плотной трапезой человека.

— Что с тобой? Может, свести к знакомому врачу? Из тех, что у меня астрономию слушали. По старой памяти — не уморят.

— Не стоит.

— Право, на тебе лица нет!

— Ну уж и нет… Поверьте, дон Дьего — если б я хотел, давно б засунул в глотку палец. Лучшее лекарство от переедания, надежней не придумано. Но по мне, так лучше брюхо полное и больное, чем пустое и здоровое.

Диего поднял бровь.

— Правда, ничего страшного…

— Тогда до завтра. Если станет хуже, вспомни, что моего знакомого насмерть залечивать никто не будет. Чревато.

— Точно… Но я уж лучше потерплю.

Наутро — разлившийся по небу багрец отражается в камнях мостовой — возле университетских ворот молодого преподавателя перехватил человек, несмотря на палящее солнце кутающийся в плащ.

— Милостивый сеньор!

— Чего вы хотите, сударь? — Сударь явный пикаро, но это не повод хамить.

— Вы, верно, еще не знаете… Наш общий приятель помер поутру от желудочных колик, да примет Господь его прожорливую душу.

— Так.

В животе — тяжесть. Рыцарь продержался месяц, алькальду Эспиносе нужно выстоять еще три дня. Но он уже мишень…

— Вижу, сеньора это не удивляет?

— Нисколько. Мы не вечны, и пусть наш общий знакомый ушел рановато… Вы к чему?

Пикаро глубоко вдохнул, словно нырнуть собрался.

— Готов занять вакансию. За шестнадцать реалов в месяц и благородное обращение берусь ловко принять в себя любую назначенную милостивому сеньору пищу.

— Шестнадцать реалов — это вдвое от солдатского!

— Точно. Так я рискую брюхом, а раны в живот самые поганые, спросите любого ветерана. Мало что помрешь, так намучишься.

— Весомый аргумент. Уговорились.

Десяток шагов — а навстречу старый знакомый. Который не замечает дружеского приветствия, но сжимает эфес шпаги так, что пальцы побелели.

— Антонио! У тебя неприятности?

У него точно неприятности. И ведь придется дурака вытаскивать, ради сестры. Нужно предупредить — сразу после передачи бумаг, пристроить на корабль, скажем, в Англию… Додумать Диего не успевает. В лицо бьет перчатка из тяжелой кожи. Больно.

— Вы негодяй, недостойный жизни на этой земле. Я утверждаю, что вы лжец, изменник и еретик, и готов отстоять свои слова с оружием в руках.

— Я вовсе не собираюсь с тобой драться. По крайней мере, сейчас. Ты пьян или безумен.

— Ну а я собираюсь! И если ты не вынешь свой вертел, зарежу, как барана!

Диего оглянулся. Вокруг собирается толпа, отовсюду несется легкий на подъем школярский люд. Деваться некуда, слава труса для уличного судьи — смерть. Господи, небо-то какое… Впрочем, лейтенант королевских галер обречен. Быть может, он уже знает? Предпочитает смерть — изгнанию, желает расквитаться с законником, сломавшим жизнь? Быть по сему!

— Господа профессура, почтенные студенты! — объявил Диего. — Будьте свидетелями — я подвергся нападению, а потому принужден защититься…

Приятели Антонио переглядываются. Кажется, они собирались навалиться втроем на одного… Что ж, не то место, не то время. Теперь им остается только следить за поединком. Который неожиданно затянулся.

— И где твое хваленое мастерство? Как перед честными женщинами хвост распускать, ты хорош. А в темном переулке — жив благодаря помощи галерных офицеров!

Антонио говорит, теряет дыхание. Еще неплохо бы заставить его побегать. Как севильский тореро быка. Он ведь сильней, гораздо сильней, потому и запыхается первым.

— Что молчишь? Сейчас ты у меня попляшешь, как тот рисовальщик кругов у Кеведо! Только я тебя не прощу. Я жажду крови! Речь-то о чести, а не о силе удара в профиль!

Диего тоже желает крови. Немного, в самый раз, чтоб страх и боль заставили противника свалиться, и, быть может, выслушать. Берет измором. Отвел клинок от горящего гневом лица, согнул руку в локте и опустил к середине груди — чтоб меньше устала в долгом бою.

Кажется, Антонио не понимает, что такое диестро, пусть и начинающий. Дразнит… Через слово поминает «удар в профиль», поминая забавную сценку из «Похождений пройдохи Паблоса», в которой мерзейший Франсиско Кеведо высмеял геометрическую школу фехтования. Ему, верно, больше нравится стиль кабацкой драки: рази куда попало!

Вокруг — кольцо из людей, наполовину враги, наполовину друзья, все ждут развязки. За которой вполне может последовать общее побоище. Краем глаза Диего видит — хотя все внимание на лице противника — галерные сжимают эфесы, студенты шарят в карманах — там может быть все, от стилета до ручной мортирки, хотя обычны навахи и шпаги.[22]

Увы, натренированы могут быть не только мышцы. Холодный разум диестро оценил силу противника и не счел возможным удержаться. Ноги делают шаг, вооруженная рука резко выпрямляется…

— Ола! — дружный выдох за спиной. Скрежет полуобнаженных мечей впереди. Славный порыв — спасти товарища, пусть и наперекор правилам чести. Только… спасать некого!

Будь это не площадная дуэль, будь у Диего в руке не смертоносец из Толедо, а учебная шпага-негритянка с помпоном вместо острия, Антонио потер бы ребра, поморщился да отправился домой лечить ушиб. А так…

Диего изучил анатомию и как фехтовальщик, и как судья, которому следует иногда надзирать за пыткой, посматривать, чтоб палач не угробил подследственного, а то и свидетеля. Знает, даже слишком хорошо, что натворила острая сталь. Тяжелое лезвие ударило в ребро, не между, но разница вышла только хуже. Клинок разорвал кость, острые осколки, как лезвия «волчьей метлы», располосовали легкое. Меч пробил тело насквозь.

Да, уже тело. Нечто, похожее на восковую куклу для анатомирования с удивительно знакомыми чертами лица. Убивать Диего доводилось не раз и не десяток, но наколоть, как бабочку, на гибкую сталь меча человека знакомого — впервые… А за спиной — восторг! Восторг, который невольно захватывает и победителя, и даже недавних товарищей убитого.

— Удар в профиль! — ахает голос, что никак не сдаст небесную механику. — Профессор, а ведь вы только что, вместе с офицеришкой, «пройдоху Паблоса» насмерть прихлопнули!

— Точно! Кто его теперь читать-то будет?

— Качать профессора!

В голосе Диего сквозит растерянность.

— Я лиценциат… И вообще меня надлежит арестовать.

— Тут юрисдикция университета! А если ректор подпишет приказ против тебя… Так мы его в реку, а на место ректора тебя и выберем!

— Самозащита, все видели!

— Качать лиценциата!

Меч снова поднят.

— Сперва убейте.

А в душе… ликование. И стыд за собственные чувства, который понемногу уходит под веселые выкрики.

— Фу! Диего, и тебе не стыдно в учеников указкой тыкать?

— Все тот же недотрога!

Кто недовольно хмурится, кто хохочет — и хлопает по спине соседа, и тот тоже заливается смехом. А отсмеявшись, начинает тормошить убийцу.

— Так ты что, грешишь с сестрой этого бедолаги?

— А почему брат, а не муж? Как-то неправильно…

— Сеньоры, я опаздываю на диспут!

Как будто теперь он может проиграть в словах сердца, уже выигранные быстрым металлом! Так и пройдет защита тезиса: каждое слово аудитория встретит радостным ревом. Оппонента просто не будут слушать. Это Севилья! Здесь помнят дона Луиса Нарваэса-и-Пачеко, а мантия дружна с мечом, как нигде более. Диего будет счастлив и на радостях не заметит легкого свечения воздуха по левую руку от себя…

Руфина сидит за шитьем, наставляет зеленой мантии рукава. Пригодятся. Ох, и пригодятся. Поднимает взгляд навстречу тихим шагам. Мать. Короткая игра в гляделки. Руфина прежде проигрывала. Но не в последние годы.

Бланка садится на постель дочери, руки устало ложатся на колени. Молчит. Когда прежде она выбирала слова для разговора со своей кровинкой?

— Пошла бы, подругу утешила.

— Я? Я не могу…

«Не могу». Раньше дочь и слов-то таких не произносила.

— А если Ана руки на себя наложит?

— Но ведь я… Сама…

— Ана этого не знает. И не узнает еще неделю. Если тебя ненавидеть станет, потом — какая разница? Ты ей нужна сейчас. Что у тебя внутри — твое дело. Ну, еще мое с Хорхе, но больше — ничье. Так что ступай. Я кликну жену Венегаса, пусть проводит.

Собиралась Руфина долго. Может, потому, что прежде ей нравилось наряжаться, чтоб сходить к подруге. А теперь… Что тут вообще можно сказать, когда два человека, которых любит Ана, сцепились насмерть — то ли из-за собственных дел в порту, то ли из-за ее же чести? Которую каждый понимает по-своему.

Такие коллизии любят драматурги. Тот же Лопе де Вега! Только отыграв роль, актер сойдет с подмостков, а их угораздило попасть в «Звезду Севильи» живьем. Да и роли легли странно, будто в труппе не хватало актеров… Одна эта загвоздка сильно изменит благородный финал!

Что ж, тут ничего не поделать, только отыграть небольшую сцену. Наверное, совсем без слов. Дать человеку выплакаться и выговориться. Это-то она может!

Так Руфина думала, пока ее не проводили в покои доньи Аны. Пока не положила руку на плечико неотрывно глядящей в окно подруги. И сразу оказалась в цепких когтях развернувшейся фурии.

— Пришла? — Выдох гнева в глаза. Такой Ану прежде видеть не доводилось. Не человек, кошка бешеная. — Хвастаться будешь, как твой жених ловко да красиво моего брата убил?

Руфина только и смогла, что пролепетать:

— Диего мне не жених…

— Не лги мне! Твою жалкую тайну полгорода знает! И к кому он по ночам бегает с виолой. И кто ему мантию штопает. Небось, и сегодня дырочки зашивала?

Вот как раз сегодня мантия цела… Только говорить этого не стоит. Тем более над ней еще полночи сидеть с иглой.

— Я…

— Вот именно! И у тебя еще хватило наглости прийти в мой дом!

Но руки опустила. Руфина вздохнула. И правда, здесь ей делать уже нечего.

— Я твоя подруга. Как бы дело ни поворачивалось, это так. Помни это. А пришла я, и верно, зря…

Повернулась — и была поймана за разрезной рукав.

— Стой-ка! Подруга, говоришь? Так выбирай! Я или он.

— Что?

— Выбирай. Я теперь же велю принести Святое Писание, и ты на нем поклянешься, что не выйдешь замуж за дона Диего де Эспиносу!

Вот как ей мало надо. Рука поверх шершавого переплета, несколько слов — и опять висит на шее, слезы льет, совсем как в девичестве. Отстранилась. На лице улыбка. Радостная, будто брат воскрес, и не так уж много в ее чувствах игры — той, что последний год заменяла прежнюю искренность. Снова подруга… Даже жаль, что всего на неделю.

Когда Руфина вышла, появился муж. Слушал. Теперь он всегда будет слушать. Говорит, это не вопрос доверия, а самый простой и точный способ знать, что вовсе не отменяет разговора. У мужа и жены уши разные, и слышат очень розно. Кто не верит, может спросить любую замужнюю даму.

— Ну? — спрашивает. Не только про разговор с подругой. Еще и про визит в Академию.

— Не получилось. Невеста его противоядиями поит. Ничего, больше не будет, — сказала Ана. — Я с нее клятву взяла.

Гаспар кивнул. Откуда ему знать, что любое зелье от доньи Бланки не минует Диего. Только теперь попадет к нему через другие руки. Руки спасительницы, перед великодушным сердцем которой его будет терзать вина. Укрепленная тем, что его, неподсудного убийцу, прогонит невеста. Куда он теперь денется?

— Но в Академию больше — ни ногой, — продолжил муж, — Диего я займусь сам. Есть люди… Дороги и переборчивы. Но деньги у меня есть, да и водится он с колдуньей.

Ана побелела.

— Ты что?

Ана молчит. Мысли не приходят. А счастье, купленное родной кровью, уходит.

— Еще один раз, — Ана наконец собралась с мыслями, — иначе Диего на меня подумает. А лучше — два-три. И все.

Муж внимательно посмотрел в глаза. Которые сегодня много плакали — и искренне, и притворно — и немало смеялись, теперь же холодны и спокойны. Ненадолго, конечно. Женщины вообще непостоянны. А уж в невзгодах, так и вовсе…

— Вопрос чести, — цедит Гаспар, — верно. Но ты же будешь видеть… его.

— Буду. Переживу. Это ведь ненадолго.

— Тебе придется с ним говорить. Возможно — принять объяснения. Еще раз повторяю — принять. И не пытаться растерзать на месте.

— Приму. Я буду очень спокойная, муж мой. Ради сына.

Гаспар медленно наклоняет голову. Быть по сему. Отлично! Яд у нее остался. Вот только выпить цикуту доведется вовсе не Диего, которого она предупредит. А от любых убийц со шпагами дон Терновник отобьется!

История четырнадцатая, об адмирале, убийце, пыточном застенке и выборе дона Хорхе де Теруана

Он — шестой. Последней надеждой сделать дело пусть не тихо, но аккуратно, был пятый.

Наблюдение — неприметная девчонка с полной корзинкой свежей рыбы — подает знак. Объект близко! Значит, у всех не заладилось. Шестой не знает, что команда эспадачинов первого нарвалась на патруль. Погремели сталью, ушли… но теперь не во всякой церкви спрячешься! Началось с Апельсинового двора, но на неделе пара монастырей вдруг разрешила альгвазилам прочесать частым гребнем ночлежки. Как сказали настоятели — сплошь друзья ордена Иисуса — дабы доставить место для ночлега людям действительно бедным… Второй, с кинжалом, струсил. Ордену придется отыскать его и убить, настолько неприятно, чтоб пытки в королевских застенках казались щекоткой. Третья, с отравленной иглой, не протолкалась сквозь толпу. Четвертого, с арбалетом, скрутила стража. Пятый — снова нож — совершил попытку, но лежит с разбитой головой.

Объект показался, но в неудобной позиции — вокруг шестеро стражников. Два бездоспешных тела мушкет пробьет — но на младшем алькальде очень может быть кольчуга. На стражах вовсе железные нагрудники. Древняя дрянь из городского арсенала не удержит тяжелую мушкетную пулю, но не даст ей убить второго.

Шестой набрал в грудь побольше воздуха. Задержал дыхание и принялся наводить мушкет. Стрелять решил в грудь — лишний шанс повредить бумаги. Вот строй чуть открылся… Палец нажал на спуск, но лишь сухой стук осекшегося курка разорвал воздух. Порт! И воздух влажный после дождя. Отсюда и осечка. Пришлось обновить затравку на полке, снова взвести курок.

Объект уже говорит с адмиралом, теперь речь идет не о практической пользе от убийства, лишь о чести Гардуны. Орден выполнит заказ. Точней, три заказа: свой и два чужих. Кто-то получит шальные деньги, не работая… Что ж, это можно считать милостыней — или задатком для тех, кто, быть может, со временем достигнет должной сноровки и получит предложение о вступлении. Могут и не пожадничать: сейчас цель любому эспадачину встанет слишком дорого. Севильскому командорству, и то придется залечь на дно. Целиком, и не меньше, чем на месяц.

Объект лезет за пазуху. Палец выбирает холостой ход.

— Адмирал! На крыше!

Рука Шестого не дрогнула. Зато адмирал сделал шаг вперед — чтобы лучше видеть…

Судейский, несмотря на широкий зеленый наряд, выглядит не шутом, а священником. Суров и решителен. Конечно, не всякий день в Севильский порт приходит главный корсар короля. И все же…

— В чем дело, сеньор?

— В этом пакете. Я должен передать его вам.

Антонио де Исаси не протянул руки. И порученцу не кивнул.

— Что это?

— Последний доклад известного вам рыцаря Калатравы. Ради того…

— Что с ним? — адмирал подскочил, ухватил за плечи немаленького ростом судью. — Что с Луисом?

— Убит третьего дня. Передал…

— Адмирал! На крыше!

Дон Антонио шагнул вперед, неуклюже становясь между выстрелом и действительной целью. Тут судья ему под ноги и подкатился. Как раз вовремя — над крышей недалекого склада полыхнуло, донеслись удар выстрела и свист тяжелой пули. Только тут моряки и стражники опомнились и принялись: одни — закрывать адмирала, другие — ловить несостоявшегося убийцу.

Куча мала. Правда, мала. Ну, разве полными именами — внизу, в основании, на спине — дон Диего де Эспиноса, младший алькальд Севильи в предпоследний день службы. На нем, лицом книзу — дон Антонио де Исаси, адмирал моря, флагман фландрской армады. Поверх, тоже спиной к врагу, пара офицеров, о которых Диего известно одно: их вес. Немалый: дышать не получается. Наконец, началось шевеление, неподъемная тяжесть стала полегче. Адмирал поднялся. Протянул руку.

Алькальд принял помощь. Рывок, и он на ногах, только по-котеночьи мяукнул. Стала видна дыра в зеленом бархате, залитая темным. Раненый ничего не соображает, зато адмиралу перевязывать раны не впервой. Пока — начерно, наперво, заткнуть, прямо поверх одежды, тряпичным комом, примотать покрепче, чтоб кровь не сочилась…

— Поймали! — докладывает один из стражников. — Тащим к дону Хорхе. Там и выжмем, как положено.

— Да, делайте… — раненый трогает лоб здоровой рукой.

— Я пошлю своего офицера. Послушать. Не возражаете? Кстати, вы и правда младший алькальд над портом?

— Да. Дон Диего де Эспиноса, к услугам вашей милости.

Исаси морщится.

— Вы соратник Луиса и довели его работу до конца. И — спасибо… молодой человек. Баски совместно пролитую кровь не забывают. Не закрой вы меня собой, докладывать вам было бы некому. Рана у вас неопасная, кусок мяса пулей сорвало. Я таких повидал немало, если не воспалится — все будет в порядке…

Позже, в присутствии, у сверкающего белоснежной повязкой альгвазил Эррера спросит:

— Я только не пойму, отчего ты адмиралу так не показался.

— Как?

— А так, что он тебя вообще за судью не признал. «Соратник», «молодой человек»… И никак не младший алькальд! А то и не младший. Повысить тебя адмирал не мог, но проявить вежливость…

Диего вместо ответа улыбнулся загадочно. Санчо принялся бурчать: мол, мало того, что хороший человек не пойми с чего в отставку уходит, так и в загадки играть взялся. Пока рассуждал — глядь, а раненый исчез. Завтра утром, ранен или нет, стоять ему мессу, принимая звание севильского лиценциата. Вечером — гулять с университетской братией. А там, верно, женится и подастся на более спокойную службу. Пресловутые два года вышли. Это сеньор Эррера — птица невысокого полета, и выше нынешнего беспокойного места ему не воспарить. Диего еще подниматься и подниматься, если не собьют влет. А у стражи есть иные дела. Например, заняться неудачливым стрелком.

Сейчас заглянет палач, скажет: «Все готово» — и пожалуйте, сеньор-мушкетер, в гости к испанским сапогам, тисочкам и иглам для пальцев да каленому на остром огоньке железу. Будь ты дворянин или раб, ребенок или старик — королевская юстиция признает лишь показания, взятые под пыткой. И если свидетель имеет все шансы отделаться однократным поднятием на дыбу, проделанным со всевозможной почтительностью, то тебе, голубчик, светит полная обработка, после которой колесование станет облегчением и избавлением!

Поднять грязную руку на королевского комиссара и адмирала морей — шутка ли! Дело явно привлечет внимание Его Католического Величества. А потому мы тебя выжмем досуха, не обессудь. И ни к чему повторять волшебное в обычных делах слово. «Гардуна»! «Гардуна» или нет, твое дело — дело короля!

— Все готово.

Лестница ведет вниз. Недовольно скрипит железная нога старшего алькальда. Ступени, пропахли страхом — для преступников, рутиной — для судейских. Застенок глубже обычного подвала, в котором, кроме дыбы, и нет ничего. Вопли преступников не должны тревожить покой добрых горожан, чьи дома в поисках безопасности прижались к судебному присутствию.

— Вам должно меня отпустить.

Хорхе только хмыкает.

— Если ваш орден сошел с ума, то я — еще нет. Вы слишком высоко замахнулись. Впрочем, мы отвлекаемся. Занесите в протокол — угрожал высокому следствию. Дальше… Инструменты пытки продемонстрированы. С их действием преступник — тебя ведь, сволочь, с поличным взяли — ознакомлен.

А тот — решился. Заговорить от одного вида пыточной — недостаточно, чтобы избавиться от мук совсем, но это может их облегчить. Вот и выкладывает убийца-неудачник все подряд. Что он целый магистр Гардуны — неужто не врет? Что почитал задание рутиной, а лично почтил не столько для надежности, сколько из больших денег, заплаченных аж из трех источников. Которые он тоже готов назвать. И… Что эта тварь несет?!

— Поверьте, Гардуна не намерена идти против католического короля. Мы воины веры, в конце концов. Моей настоящей целью был алькальд Эспиноса. Я могу это доказать! Мы его пытались убить по дороге к адмиралу. Это я признаю. За то же, что объект спас его превосходительство, столь неудачно подставившийся под выстрел, орден испытывает к объекту искреннюю благодарность.

На дона Хорхе смотреть страшно. Не человек. Медведь-шатун. Лицо каменное, но ярость прорывается в каждом движении, в каждом слове.

— Орден согласен отозвать контракты на дона Диего?

Затравленный взгляд. Магистр понял. Если он скажет «нет», внезапно оказавшееся на месте судьи чудовище его разорвет. Но если он скажет «да»… Об этом узнают. И тогда любая медвежья ярость покажется ему благодеянием, несущим забвение. Орден умеет… Он семь сотен лет жил под маврами. И научился многому.

— Орден никогда не отзывает контрактов, — и, скороговоркой, навстречу бешеным глазам, — но мы можем гарантировать неприкосновенность вашей семьи… Всех потомков, навечно! Всех прочих ваших сотрудников… Именем Иисуса!

Эррера громко выдохнул. Такое действительно случалось. И тогда… Неужели можно будет жить и служить без вечной оглядки? А Диего уже не спасти…

Дон Хорхе оборачивается.

— Санчо, вон отсюда! Домой, и чтоб тебя на службе неделю видно не было! Это приказ. И — передай Бланке: наш дом должен превратиться в крепость…

Поворот к палачу.

— И ты марш к семье.

К писарю. Короткое молчание.

— А я?

— А у тебя ни жены, ни детей. Так что… приказы внести в протокол. Продолжай писать. Не повезло тебе…

— Но… без палача…

— Сам приму грех на душу.

Магистры ордена умеют держать пытку, даже мавританские изыски. Не вечно — достаточный срок, чтобы товарищи успели их отбить или подарить быстрое избавление от всех болей мира сего.

Впрочем, Хорхе не требуется привычный инструментарий. Вот чего орден не мог учесть — а должен бы за полторы сотни лет испанской славы над миром. Дон Хорхе немало послужил в Вест-и Ост-Индиях. И кое-какие навыки, о которых в Кастилии поминать не принято, приобрел. Китайцы же составляли большую часть населения тогдашней Манилы. А этот народ превзошел в умении терпеть и причинять боль даже индейцев…

Наверху все идет заведенным чередом. Вот за неудачливого дебошира внесли штраф, и он покидает негостеприимную камеру. Унося с собой, вместе с несвежей рубахой, память о донесшихся снизу воплях. На обычной следственной дыбе так не орут, да и крик шел из глубины — какая преисподняя упрятана у дона Хорхе внизу, мало кто знает, а кто узнает на своей шкуре — редко вновь видит мир Господень иначе, чем через решетку.

Для бедного человека хорошие уши — способ заработать немного денег. Про покушение на адмирала и королевского комиссара, убитых и задержанных, пикаро слышал. Решил: если рассказать одному человечку, до чего у крючков дело дошло, тот будет щедр…

У пикаро в воображении крутятся реалы доброй чеканки, твердые песо из колоний, и — мечта! — толстый желтобокий дублон. Он пока не знает, что иногда за новости платят не золотом, но сталью и донной тиной. Гвадалквивир глубок. А что до раков… В конце концов, они будут откормлены не каким-то лютеранином!

Ла Гардуна, Орден воинов христовых, впервые за долгие столетия ощутил неудобство и готовится обрушиться на препятствие всей силой. Случилось невозможное: задержанный глава севильского командорства не отпущен сразу после того, как принес объяснения! Обезглавленная организация не будет ждать указаний сверху, и если еще не начала действовать, то только лишь потому, что требуется время, чтобы собрать все силы — лучших, худших, все, что посередине. Собрать и ударить — неотразимо, насмерть. Уничтожить и растереть саму мысль о том, что кто-то может осмелиться выступить против всемогущей власти теней — и выжить.

История пятнадцатая, в которой мир Диего де Эспиносы и Руфины Кастильо рушится

Звезды с небес смотрят на славный город Севилью, играют в гляделки с фонарями, тускло подмигивают с касок ночной стражи. Спокойная, привычная ночь подходит к середине. Город спит да еще и похрапывает шумом кабаков на Речной улице.

Впрочем, на сей раз и на Соломенной веселье. Вовсе тихо там не бывает никогда, рядом Университет, а студенты — народ беспокойный. Теперь, однако, гуляют запоздно да с размахом. Братство школяров обмывает новенькие звания. И это не обжоры галлы, не певучие питухи италийцы, не задиристые арагонцы. И не андалусийцы, низкорослая, да шумливая соль севильской земли.

Кастильцы. Зазнайки, что норовят, сожрав кусок хлеба с редиской, разбросать вокруг кости от каплуна. Хвастуны, вечно разрывающиеся между желанием казаться и необходимостью быть значительней прочих наций университета. Горделивые жердины, поглядывающие на прочий род людской свысока. Отчасти благодаря росту, отчасти привыкнув к почтению со стороны доброй половины мира. Но теперь они веселятся искренне, не для вида. Ведь на деле утерли нос прочим! Из двенадцати новеньких званий, честно добытых на экзаменах и диспутах, завершивших академический год, шесть составили славу кастильской нации.

Преодолев океанские воды кропотливого труда, опаленные огнем дискуссий, школяры закаляют новое положение медными трубами доброй попойки.

Сегодня все равны — вправе пить и веселиться, различаясь лишь крепостью желудка. Даже тот, кто празднует скромное звание бакалавра искусств после полутора десятков лет студенческих страданий. Можно бы и помолчать — но доброе вино тянет за язык. Тут волей-неволей начнешь хвастаться. А чем?

— И где я только не учился, братия! В Париже и Саламанке, в Алькала и Лиссабоне. Уж побродил по свету. А вот бакалавром довелось стать тут, в Севилье… А почему? Потому как тут братьями по нации и землячеству мне стали настолько добрые люди, что я не захотел с ними расстаться.

— И потому домучил тривиум! Давно пора! Пабло, проучившись столько лет, негоже сидеть на соломе. За бакалавра искусств!

Взлетает над головами полная чаша.

— За бакалавра! — орут довольные глотки.

Но Пабло недоволен. Увы, временами хмельной глаз куда зорче трезвого.

— Сеньор лиценциат, отчего не до дна?

Вот он, свежеиспеченный лиценциат: сидит в углу возле лампы, улыбается веселью приятелей. То ли слишком пьян, чтоб говорить и двигаться, то ли, напротив, недостаточно набрался, чтоб лезть в несвязные беседы. Масляный свет выхватывает из полумрака тонкий и длинный нос, малость красноватый. Обветрило в порту. Одна рука покручивает выбившийся из-под берета каштановый локон, вторая, украшенная повязкой, смирно лежит на столе. Кончики сердито изогнутых губ змеятся намеком на улыбку. Был бы сущей женской погибелью, да подбородок подвел. Тяжеловат даже для Астурии, а уж тут, в Севилье… Зато прибавить к такому лицу гневный взгляд — любой разбойник стушуется. Если успеет. Впрочем, сегодня Диего не хмур. Всего лишь задумчив.

— У меня слабый желудок, дружище. Знаете, я никогда не осушаю больше одного кубка. А ведь у нас еще пять поводов!

— В том числе и вы. Но могли б отхлебнуть и побольше, дон Дьего, — бурчит вечный студент, — за старого-то приятеля.

Диего чуть смачивает вином губы. Вино смывает намек на улыбку. Пабло доволен? Прекрасно, пусть радуется, что сегодня сидит на скамье. А завтра… Либо уйдет из университета, зарабатывать хлеб ученого человека, либо — обратно на солому. Привилегию протирать на лекциях одежду о скамьи еще нужно заслужить. И освоение тривиума — грамматики, риторики и логики — такого права не дает. Что будет дальше делать бродячий студент — неважно. Жалко, если уйдет. Не так и много в Севилье людей, способных выдержать изучающий взгляд угольно-черных глаз, и не только выдержать, но сохранить к обладателю слишком внимательного взгляда добрые чувства. Иные притерпелись и даже стали приятелями. Но Пабло попросту не замечает ничего неприятного! Так удобно, читая лекцию, обращаться именно к нему, пусть и сидящему на соломе.

Кстати, о соломе! Ей запустение не грозит, год от года все больше людей покупает матрикул. А вот скамьи не заполнятся, но опустеют. Трое обмывают магистерскую мантию, но каждый намерен искать хлебной должности. Звания магистра искусств для этого вполне достаточно. Скромные мантии сброшены, вместо них — суровая черно-белая роскошь. У пояса — эфесы рапир и кинжалов, на туфлях — банты, на круглые воротники ушла половина сукна Голландии. Выглядит так, будто модников авансом казнили за взятки, и вот головы выставлены на тарелках на радость народа.

Желудок севильского школяра — не бездонная бочка. Пока студенты не совершили процесс, обратный академическому росту, свалившись со скамей под стол, надо успеть поздравить каждого. Тем более что университетское братство не заканчивается ни за дверьми университета, ни за воротами города. Но уйдут — не все. Двое променяют скамьи на кафедру. За них те, что покинут обитель знаний, пьют особенно радостно.

— За берет Диего! — И снова стук чаш. — Конец бакалавру права! Берет лиценциата — вот головы наполненной услада!

Главная услада в том, что подпрыгивать на месте, когда в тебя вонзается взгляд молодого лектора, уже не им. Им и практических хватило. По астрономии. Еще шутили: и как он звезды с небес не посшибает? Ну, да теперь небосвод в безопасности.

— А что в башке? Параграфы латыни?

— О да! Наш друг — юрист отныне!

— И скоро нас, увы, покинет…

— В некотором роде вы правы, — свежеиспеченный лиценциат пожимает плечами, — а в некотором нет. Я уйду, но останусь.

— Загадочно. А подробности?

— Завтра.

— А что завтра? С Диего ясно, женится он!

— Это как?

— Так. Кто таскается к Таможне, что ни вечер? Пусть не говорит, что обивает порог сеньора старшего алькальда ради ужина или прислуживается к начальству! Диего, приятель, это не упрек — но вы не бедны. Зато каждый знает, что дочь вашего начальника пусть некрасива, да умна, болтает на нескольких языках и пишет стихи…

— Нашел родную душу, а?

— Диего, признавайтесь!

— Ну же! А все — магистр, магистр! Впрочем, судейские живут неплохо. В патрули тесть вас больше не пустит, зато, после того как вы выцарапали поджигателя аж с соборного двора и отправили на костер — следующий же район ваш, что городской, что королевский! Глядишь, скоро возьмете кого из однокашников в секретари, дон старший алькальд!

— Так уж некрасива? — Диего разглядывает кубок. То ли тот полон наполовину, то ли наполовину пуст.

Мгновение тишины.

— Попался!

— Красивые девушки у окна показываются. Хоть изредка.

— И не кутаются так старательно в мантилью, когда ходят в церковь.

Улыбка лиценциата становится из спокойной — растерянной. Впрочем, он встает и разводит руками.

— Когда я вас обманывал?

— А это не обман. Вы лишь молчать изволили, негодяй!

— Вот-вот! Небось, боялись, что отобьем выгодную партию? Зря! Никому из нас не нужна святоша, что в церковь ходит с замотанным лицом и у оконца не показывается. Это вы у нас, простите, немного ханжа. И зазнайка. А еще… Помните историю с рысью? Донье Руфине нужен муж, одно имя которого убивало бы слухи…

— Я действительно настолько страшен? Ох, голова кружится… Друзья, наговорите мне поскорей хоть каких гадостей, а то я от спеси лопну!

— Не берите в голову. Для человека, которому купили студенческий матрикул в двенадцать лет, вы образец скромности. Но женатых профессоров в университетах держат одни еретики-протестанты, зато женатых судей — пруд пруди.

Кошель севильского школяра — не рог изобилия. Нанять все заведение на вечер не дозволит. Поодаль столик занят другой компанией, потише, но потемней. Серые куртки, алые кушаки. Не то недавняя деревенщина, не то оставшаяся не у дел солдатня. Громкий разговор долетел до чужих ушей. А к ушам иногда прилагаются, вместо головы, кулаки. Поскольку же кулаками соображать трудно…

— Так это что, тут теперь судья жрать будет? — раздался пьяный голос. — Тут крючков не любят!

Школяры — ну отвечать. Молчит один Диего, только здоровую руку опустил в разрезной рукав зеленой мантии. Когда перебранка перешла в потасовку, посторонился, пропуская друзей в схватку. Ждет. Недолго. Блеск навахи. И — выстрел! Драка распалась, на полу обнимает простреленную руку начавший ссору задира. Один из студентов зажимает порез на бедре.

— Кодекс Юстиниана, титул девятый, статья шестнадцатая. — Голос Диего легко прорывается сквозь сдавленные подвывания раненого. — Удар мечом, не убивший. Карается отсечением руки… Пабло, дружище, вы на ногах тверды? Славно. Извольте сбегать за альгвазилом. А я пока подержу подсудимых под прицелом. У меня еще три пули.

В двух рейтарских пистолетах. Два пистолета, четыре ствола, один исходит тающим дымком, второй высунул рукоять так, что выхватить и выстрелить — секундное дело. А колесцовые замки не тухнут, как фитиль, и не дают осечек, как кремень. Жаль, стоят дороже фитильного и кремневого замков, вместе взятых. А еще эта пара приметная!

Иные школяры пихают друг друга локтем под бок: пусть двуствольный пистолет в Севилье не редкость, но про пару с медвежьими головами на рукоятях слава ходила и до последней городской охоты. Любимое оружие рысьеглазой! Жениху лапу пуля ожгла, ему с толедским когтем плясать неудобно, вот и разодолжился приметной парой. А еще откручивался! Вот и вся цена его: «Не хочу жениться, хочу лекции читать!».

Студенты вытаскивают из карманов оружие. У большинства навахи, но в руках выпускников сверкнули рыжим отблеском свеч рапиры. Будь на месте кастильцев галлы или немцы — были б все со шпагами, но в Испании отчего-то все еще полагают, что студент ближе к монаху, чем к солдату. Впрочем, их противники вовсе не настроены драться. Один даже руки выставил, ладонями вперед. Заговорил. Спокойно, ровно.

— Недоразумение, господа студенты, недоразумение! Один из нас забыл с пьяных глаз добрые правила кабацкой потасовки… Полагаю, если мы принесем извинения и подкрепим их разумной суммой на излечение пострадавшего, вы не станете раздувать неприятности?

— Стану. Я не беру взяток. И если вы сделаете еще шаг вперед — получите пулю.

— Послушайте, юноша. Я вполне в состоянии договориться с альгвазилом. Дело мелкое, и за разумную мзду меня отпустят — не по дороге, так прямо из тюрьмы. Но я тороплюсь. И, между прочим, готов приплатить за сбереженное время. Я предлагаю полсотни реалов, и вы уходите с моего пути.

— Диего, соглашайся, — проскрипел раненый школяр. — Мне, право, пригодятся денежки. И на врача. И на прожитие.

— Жаль, — сказал судья, — но — ваше право… Остались живы — можете взять отступное… Только сразу вычтите пару реалов за беспокойство альгвазилу, которого уже позвали. Раз звал я — явится, и скоро.

О дощатый пол глухо звякнул толстый кошель. Диего вновь отходит в угол, но пистолет опускает, только когда выходит последний из устроивших потасовку. Собственно, не опускает, а аккуратно кладет на стол.

— Что-то у меня препоганое чувство, — сообщает в воздух, — до омерзения. Хуже, чем когда квасцы растираешь. Пошел бы домой — да руки дрожат. Сейчас вот чуть успокоюсь и откланяюсь.

Веселая компания снова шумит. Рана оказалась пустячной царапиной, серебро в кошеле — настоящим. Снова льется вино, а исчезнувший на время потасовки кабатчик требует возмещения за сожранное и поломанное проигравшими.

Надо бы перезарядить пистолет… и не стоит это делать, пока один ствол заряжен. Самый простой способ разрядить — выстрел. Диего принялся искать достойную цель — и увидел то, что недавно прятал в свете масляной лампы. Длинное червеобразное тело больше не светится, только по всей длине мерцают сотни маленьких глаз… В глазенках злоба! И ЭТО — дарило радость? И от ухода ЭТОГО — накатывала тоска? А чтобы увидеть истинный облик чудовища, оказывается, всего и нужно, чтобы в момент самоупоения кто-то крепко тебя обозвал — например, крючком судейским!

Пистолет тяжело грохнул. Обычной, свинцовой пули оказалось вполне достаточно. Почему нет? Игнатий Лойола отгонял Сатану посохом, а Мартин Лютер, коего поминать добрым католикам не к лицу, — пуская ветры. Чем горячий свинец хуже?

Утихшие руки, забыв о ране, выполняют привычную работу: спустить пружины замков, прочистить ствол, надорвать патрон, засыпать порох на полку. Полку закрыть, остальной порох высыпать в дуло. Забить шомполом пыж — бумагу, из которой свернут патрон. Загнать пулю. Достать ключ, завести пружины. Ну вот. Можно идти домой по ночным улицам.

— Кусок в горло не лезет, друзья. Так что, до свидания.

Повернулся к дверям — влетает Пабло. Багровое лицо, одышка. Да, не мальчик — на побегушках состоять. Так кто ему мешал сдать экзамен на бакалавра раньше?

— Стражи нет. Нигде… И вообще, беспокойно.

Диего поправил берет. Рассовал оружие по карманам.

— Тем хуже.

— Думаете, стоит идти? Может, посидим до утра? Ночь какая-то суматошная. Вон и пожар. Кажется, близ порта. Эй! Вы ж сейчас не при должности!

Тень на лице. Глаза стволами, только не дымятся.

— Доброй ночи, господа. Похоже, мне нужно не идти, а бежать…

Ночная Севилья запутанней критского лабиринта. На этот раз в него запустили минотавров! Стража заполошно бегает по узким улочкам. Мечутся на колокольнях темные тени, злой звон будит добрых обывателей: пожар! Один, второй… Все. Крики, выстрелы, быстрый, деловой лязг клинков, вовсе не похожий на дуэльный: в ход пошли острия и топоры алебард. Прохожему лучше не попадаться. К счастью, пройти по припортовым районам незамеченным можно — если знать верные переулки, дворы, лазы в заборах. Стража знает об этих путях — но перекрыть их все ночью трудно.

По-хорошему, на деле нужно молчать, но получается не всегда, особенно когда подручные устраивают бунт. Разумеется, из-за денег — чужих! И это после того, как он спас три шкуры. Да, три. Судья-подранок оказался зубастей, чем рассказывали. Пистолеты! Раньше он только мечом махал, и все правой. Планировалось: спровоцировать драку и «случайно» убить пару школяров, в том числе лиценциата. Маленькая второстепенная акция, цель третьего разряда. Человек, о котором Орден мог бы и позабыть на время — не вычеркивая из списка жертв. Всего лишь заказ…

Сегодня десятки людей пойдут на штурм темницы, на дом врага веры в городе — будет славная битва с ведьмой и, вероятно, еретиком. Судья столько служил во Фландрии… мог и набраться кальвинистской скверны. Мятеж? Нет, кличем храбрецов будет «Святая вера и король!».

Дон Хорхе решил выдавить имена? Отлично, атлетам полезна практика. Давно не приходилось тюрем штурмовать. А семья несговорчивого алькальда да сгорит в назидание прочим в собственном доме — как бы они его ни укрепили.

Туда и дорога чертовой семейке! Муж осмелился помешать праведному делу, жена в митре еретички у позорного столба стаивала. Дочь была учена больше, чем положено порядочной женщине, да и видения, говорят, у нее были. Раз молчала — верно, не свыше! Что ж, возле гнезда колдуний было достаточно людей — не только для того, чтобы сломать сопротивление верных вассалов, но для того, чтобы обуздать огонь. Если все прошло гладко, с неудобным семейством покончено. Жаль, с женихом пока не вышло, а ведь с него и началось — как лавина с камушка.

Увы, все скроено наспех… Сколько случайных людей попадет под пули и клинки? Скольким добрым людям придется честно взойти на эшафот — расплачиваясь именно за это да еще за кровь тех, кто исполнял приказы и присягу? Если их не будут пытать и позволят умереть с достоинством, орден вмешиваться не будет. Это знают все… и все равно пылают святым гневом. Есть ли лучшее доказательство, что правда с ними?

И что на фоне этого всего лишь человек, за которого заплатили? Орден не отзывает заказов, но изредка позволяет себе промедление. Увы, тип в зеленой мантии еще и жених младшей ведьмы. Потому одному из эспадачинов выпало продолжать охоту, получив в подчинение нескольких неплохих атлетов и кучку наемников, что умеют драться, — но которыми не так уж и просто руководить. Было бы больше, но еще час назад никто в группе не верил, что лишенный правой руки диестро в компании книжных червей устоит против полудюжины опытных рубак.

Вера в силу врага пришла точнехонько с выстрелом. Устроить свалку? Получалась гарантия потерь и никакой, что дело удастся сделать. Что ж, раз промахнувшись, куница повторяет бросок. Оттого «ла Гардуна» и приняла имя ловкого зверя. Где представится возможность нанести еще один удар — ясно. Пес придет на свою блевотину. Законник — бросится проверять, все ли в порядке с зазнобой. Кстати, пистолеты у него — ее, с приметными рукоятями в виде медвежьих голов. Так что — куда он денется? Тут и появится шанс закончить дело без лишних потерь.

Увы, это пришлось объяснять, а у ночи есть уши. Тайные пути известны слишком многим. Тьма наполнилась пониманием, которое превратилось в негромкое жужжание. Короткое, слишком короткое для тихой команды, успеть бы упасть самому, предупреждающий крик не вышел из горла, приученного, что тишина — жизнь. Ночь разрывают вспышки и грохот выстрелов. Вставать нельзя, нужно откатиться в сторону. Сейчас снова раздастся взвизг колеса, мигнет затравка, сполох и гром… И лишь когда лиценциат разрядит вторую пару стволов — можно отряхнуться и начать ночную охоту на самого опасного из хищников: человека, который предупрежден. От которого, раненого и с разряженным оружием, теперь придется ждать новых сюрпризов. Вдруг он с левой ножи виртуозно мечет? Или отравленные иглы? Знакомец ведьм… Которые наконец повстречались с огнем!

Темнота остается немой. Проклятый крючок ушел — под грохот выстрелов и лязг амуниции сбегающихся стражников. И, кажется, опять попал. На этот раз — не в руку. Один из атлетов ордена отправился в рай, но охота продолжается! Тайный орден защитников веры не выпустит жертву — тем более того, кто посмел встать поперек пути.

Что объект выберется из порта, не объясняя страже, отчего пистолеты в пороховом нагаре, ясно. Намерения показал тоже ясно. Будет мстить. Умный, искренний новичок в игре на головы. Обречен и очень опасен. Интересно, куда подастся? К знакомым отца? К вассалам? Да, стоит приглядывать за иными присутствиями. В первую голову за университетом — вдруг вернется. В любом случае — сам покажется, рано или поздно.

Бег. Не быстрый, выносливый. Дыхание. Мысли. Пока — не злые. Пока — не горькие. Сиюминутные. Практические. Подгоняющие — вперед, вперед.

Установить наблюдение — нужно время. Нет смысла продолжать ночную войну с ветряными мельницами. Стоит рассмотреть врага при свете дня, для этого — до утра дожить. Может, все не так страшно — пока. Гардуна — это приговор. Из сердца поднимается паника. Унять. Турки непобедимы на море. Бреда неприступна. И что, дон Хуан Австрийский и маршал Спинола опустили лапки? У маршала еще и денег не было… Так что — бежать и дышать ровней, не то, когда придется стрелять, будешь дыхание задерживать. В университет нельзя, его перекроют первым. По счастью, есть место, где можно найти недолгий приют, а заодно — главное оружие законника. Перо и бумагу. На столе королевского советника Севильи они точно водятся!

В этот час граф Барахас обычно работает. Спит он днем… Странная причуда? Если бы. Увы, причиной нездоровье. Зной полудня отчего-то отгоняет тысячи мелких болей, накопившихся за годы окопной службы, и дозволяет смежить веки. Такова судьба королевского инженера: гнить заживо в мокрых траншеях, покупая победу потом, солдатским и своим. Но когда врачи говорят, что пора бы перебраться в более сухой климат да начать жизнь, достойную не крота, а человека, выясняется, что ты уже слишком славен, чтобы твоя отставка не несла политического значения. Соглашаться на синекуру претит деятельной натуре. Так Севилья получила нового королевского советника, что и по сей день исправно несет крест службы. По ночам, ибо тело согласно отдыхать только днем.

Сегодня Барахас сидит в кабинете и делает вид, что занимается делами города. А что остается? На Гардуну не замахнешься, все остальное кажется бессмысленным и противным. Вот разве достать из стола бутылку дрянного рома с Санто-Доминго. Нарочно худшего: как может тонкий ценитель вин различать вкус такой дряни, как ром? Никак. Что не мешает держать при себе запас огненного пойла. На такие вот случаи, в качестве лекарства. Жаль, живот после терапии на части разрывается, приходится заливать жар зельем донны Бланки. Которого больше не будет! Никогда! Как единственного алькальда, который не берет взятки. Оно понятно, что при такой жене Хорхе попросту приходилось быть святее апостола — а все-таки иной бы не удержался. Так что стал неподкупный алькальд примером честного служаки. И остался. Теперь, если кто из чиновников и захочет служить честно — побоится. Не за себя, за детей.

То, что орден умылся кровью, неважно. То, что севильский магистр достался взявшим тюрьму куницам, по докладам стражи, «очень мертвым», тоже. Сегодня моряки адмирала Исаси зажали город в тиски патрулей, груз с галеонов течет гладкой равнинной рекой — это важно. Но во что превратится город, когда флот уйдет, а Ла Гардуна залижет раны?

Он, Барахас, поборется. Но это будет сущая Фландрия!

Когда доложили о посетителе, граф поморщился и махнул рукой.

— Зовите.

Все равно все мысли — о том, что придется идти на поклон к лекарям с лицензией. Платить втридорога и страдать без надежды на облегчение. Скляночек с отваром, от которого больное брюхо враз успокаивается, больше не будет, как и симпатичной семьи, в которой жена некогда получила урок — и выучила, зато муж так и не понял предостережений. Не захотел понять. В результате погубил и себя, и жену. И дочь. Дочь, впрочем, граф мертвой не видел. Видимо, пока не нашли на пожарище. А она тоже была чудом, так говорит архиепископ Севильский, а уж он в чудесах разбирается, по должности: апелляции на приговоры святейшей инквизиции разбирать — его работа. Ему отличать подделки и дьявольские наущения от посланного свыше. У Руфины — ни то, ни это. Ни день, ни ночь: заря, да такая, что может сжечь полмира. Говорит, было искушение — отправить на костер. Страх подбивал, а удержала надежда, что некрасивая астурийская девочка раскроется не ночной тьмой, а синью небесной!

Вот исход: два пепелища, городской дом и судебное присутствие. Оба дома взяты на шпагу, словно тут не Севилья, а городишко в Нидерландах. Правда, и народу под стенами полегло едва не меньше. Случайных прохожих — а ведь иные сдуру пристали к той или иной стороне — и то убито больше двух десятков. А сколько стражников…

Принялся было рыться в бумагах, но быстрые легкие шаги заставили отвлечься от бумаг. Едва подняв глаза, советник резво вскочил, несмотря на предательские щелчки в коленях и обиженный скрип кресла. Мантия университетского преподавателя, берет. Ну, точно. Вчера был последний день из пресловутых двух лет Диего де Эспиносы! Но глаза отчего-то отказываются видеть уличного судью. Тревога за родных сорвала привычную маску с лица — и перед графом стоит не гроза ночного порта, а встревоженная донья Руфина. Восемь лет комедии, прописанной архиепископом Севильи, завершились.

Ничего проще — нарядить девочку двенадцати лет, как мальчика, и отправить учиться. На словах. Архиепископ как-то разговорился и выложил подробности. То, во что обошлась двойная жизнь доньи Руфины де Теруан — ей самой, семье, Церкви…

Нужно было, чтобы дитя ни разу не оговорилось, не выдало себя ни словом, ни жестом, ни поведением. Чтобы, повзрослев, ни разу не посмотрела с женским интересом на мужчину… да и с мужским на женщину. В ход пошло все — фехтование до упада, до кровавых мозолей на ладонях. Посты и размышления, наподобие рыцарской вигилии. Пригодился богатый опыт иезуитов, способных научить человека вполне заурядного созерцать божественное. На сей раз задача была обратной: было нужно, чтобы за навязанными видениями не скрылись природные, и устами воображаемого Спасителя не заговорил настоящий Сатана… Последнее, но не главное ли? — травы доньи Бланки.

Все старания — ради того, чтобы возможную святую не одолел грех гордыни. Даже мальчику, получившему матрикул в двенадцать, довелось услышать немало славословий в свой адрес. Девушка вовсе оказалась бы райской птицей в стае ворон другого пола. К гадалке не ходи, поставили бы кумирню и молились! И во что бы выросла детская душа? Пугать: ты грешница, тебя чуть не сожгли — было так же опасно. Потому Руфина узнала лишь, что отец да мать отчаялись родить наследника, и мужской воз фамильной славы тащить теперь ей. Остальное — просто хорошие связи…

Теперь игра закончилась, и королевский советник рассматривает результат. Диего больше нет — но вместо домашней, пусть и несколько эксцентричной, девушки, перед графом стоит человек, привыкший к вольной университетской жизни и лямке муниципальной службы разом, не раз обагривший меч кровью врагов города и короля. И все равно, за тонкой ледяной коркой прячется знакомая шалунья.

Протянуть руки. Сдавить ее — в своих. Ее — холодные. Жесткие.

— Жива… Хвала Пресвятой Деве, Руфинита, ты жива! Хотя бы ты…

— Мама? Отец? — Она беспокоится. Еще не знает. Приходится каркать.

— Их нашли. Я сам опознал. Вот…

Руки, внезапно ставшие неловкими, не сразу нашарили маленькую вещицу, но на лоснящееся лаком красное дерево легла золотая фигурка: овечья шкурка, перехваченная черной лентой. Награда, более семидесяти кавалеров которой в мире не бывает! Главное, Хорхе с Золотым Руном не расставался.

Руфина покачнулась. Пришлось усадить в собственное кресло. Та только глаза прикрыла. А графу хочется приплясом пройти! Одним хорошим человеком на свете больше осталось. Ведь заходит в комнату — светло становится. Даже если свечей не зажигать… Правда, не сегодня.

— Не верю. Не могу поверить…

В голосе безнадежность. Тоска разума, душа еще не осознала горя. И чего стоят рассуждения досужих философов о том, что рассудок не знает боли и страха? Знает — иначе не мог бы бороться. На стол водружены пистолеты. Ловкие руки сами, не обращая внимания на страдания остального тела, принимаются за перезарядку. Что значит отец — старый солдат. Был. Да и дочь жива ненадолго, если не исчезнет. Убивать орден сможет не скоро… зато глаза отрастит быстро. В иных кварталах — к утру, как только стража чуть убавит напряжение и позволит поспать хотя бы части людей. В порту, пожалуй, попозже: серебро Америк блестит просто ослепительно! Настолько, что королевский комиссар решительно намерен беречь зрение горожан.

Значит, чтобы исчезнуть, у Руфины есть несколько часов. Не так и мало! Тем более что и искать пропажу никто не будет — об этом позаботится сам граф, теперь же. Дописать несколько строк в отчет о ночи — недолго. Пусть будет опознано не два, а три тела. Лично опознанных сеньором королевским советником, так-то. А господину лиценциату стоит срочно отбыть… скажем, во Фландрию. Сделать помету секретарю — пусть с утра выпишет, копию подошьет. Кому надо, тот доберется.

Есть! Теперь можно заняться девушкой, которой больше нет.

— Руфинита, я немедленно вызываю закрытую карету. И — к архиепископу. Если Церковь кого-то желает спрятать, ни у каких убийц нет ни тени надежды.

— Да, спрятать… В монастыре. Не хочу.

— А жить ты хочешь? — Граф не заметил, как радость ушла. Осталось холодное удовлетворение, что кровь друга в дочери не больно разбавилась.

— Да… Но монастырь — не жизнь.

Подбрасывает задачки? Ничего. Времени достаточно, чтобы перебрать варианты.

Жизни ей хочется… Она в чем-то права. Что хорошо, думает не о мести. Выступить с оружием против ордена — самоубийство. Выставить себя трусом — еще хуже. А Руфине, как ни крути, все вышла бы смерть. А так… Может, это и есть форма мести: выжить. Нарожать детей. Продлить род, который кто-то решил извести под корень. А если так — нужен далекий угол. Новое имя? Ну, с этим проблемы нет. Можно выписать справку: мол, такая-то училась в Севильском университете под мужским именем с моего дозволения и благословения Святой Церкви. Грамота с подписью высокопреосвященства три дня, как на столе валяется. Только имя поставить придется, конечно, другое. Какое? Девочек в честь великой королевы называют часто, в Португалии мятеж, а что во время мятежей происходит с архивами? Скрип перышка — и нет на свете Руфины де Теруан. Угорела при пожаре, опознана королевским советником лично. Две строчки в протокол, щепотка праха в гроб. Плакать погодим: на свет появилась Изабелла де Тахо. Донья Изабелла, разумеется. Дочь «рыцаря по праву завоевания», оставшегося верным короне и павшего от рук мятежников. По сути, правда. И куда ее, эту донью, теперь девать? Туда, куда уходит все, не прижившееся в Старом Свете — в Новый.

— Не хочешь в монастырь? Тогда езжай в Вест-Индии. Очередной флот выходит завтра… — взгляд на размахивающие маятником часы, — нет, уже сегодня. В Новую Картахену.

— Но что я там буду делать? — А руки уже набрасывают стремительные строки рваным почерком дона Диего: размашистым, с излишними завитушками. Когда пишет сама Руфина, буковки выходят круглые и меленькие. Взгляд через плечо… Умница! Пишет ректору. Так, мол, и так, вынужден уехать. По соображению здоровья, во Фландрию. Вот пусть орден там и ищет жертву-врага. Мужчину в Нидерландах, а не девицу в Индиях.

— Ты хотела жить? Живи.

Ответ — робкая улыбка. На мгновение, даже меньше. Потом — снова уличный судья.

— Подойдет, ваша светлость. Только… моя мантия немного примелькалась, да и бумаги вы выписали на женское имя.

— Верно. Что-нибудь придумаем. Кстати, вытащи нижний ящик стола, раз уж сидишь на моем месте. Открыт, открыт. Да, возьми два мешочка. На первое время. И… Мать тебя не научила варить эликсир для моей несчастной утробы?

— Учила, ваша светлость. — И снова растерянное личико и деловито взвешивающая мешочки с серебром рука. — Двести реалов… Я ведь не скоро отдам.

— Отдавать? Вздор! Не нужно. Серебро у меня пока водится. А вот эликсир можешь сделать только ты! Обустроишься — напиши, чего не хватает. Ингредиенты вышлю. Ты лиценциат, тебе аптеку держать можно.

Про оплату работы — ни слова, как и положено между благородными людьми.

Неуверенный кивок. Спокойный голос. Снова двое, Диего и Руфина разом. Странно, маска кажется более живой, чем настоящая девушка, что скрывалась под ней столько лет. Увы, большую часть жизни донья Руфина штопала мантию Диего, писала за него магистерский тезис, спала. Еще ходила в церковь, на рынок, болтала с подругой. Немного. Выходит, что маска скорее она, чем он. Да сможет ли она жить как обычная женщина? Сама про это даже не думает.

— Я лиценциат права. Не медицины.

— Полагаешь, в Индиях это кого-то волнует? Образование есть — значит, не ведьма… Этого хватит. Другое дело, что тебе и на себя саму нельзя быть похожей. Лицо можно прикрыть мантильей, а рост и походку? И еще, тебе понадобится служанка. Благородной даме не пристало путешествовать одной. Любое нарушение правил — приметно. Я тут ничего не придумаю, но знаю сеньору, которая будет рада разрешить наши затруднения. Помнишь Риос?

Холод могилы отступает, на мгновение сменившись прежним теплом. Теперь перед графом только Руфина. Настоящая. Девушка до корней волос, хотя не простая и не обыкновенная.

— А вы хороший, дон Барахас. Я даже не ожидала, что вы настолько хороший. И хитрый.

Подскочила, чмокнула — в щеку, по-родственному.

— Я? Сам не ожидал…

Риос бровью не повела, получив приказ приготовить гостью в дорогу, только в уголках губ мелькнуло торжество. Нужна, еще как нужна! После всех лет… Она ведь хоть и не благородная, но чистой крови. С младенчества знала — ее долг служить, и служить верно. Не удивилась, когда ее — соплюшку! — привезли из деревни в огромный город, показали хозяйке — та показалась краше и ангелов небесных. И добрей — после домашних-то ежовых рукавиц. Уже потом Риос поняла — графиня нарочно выбрала в личные горничные самую маленькую, чтобы самой себе моложе казаться. А еще — чтобы самой не попасть под власть какого Цербера в юбке.

Что такое бывает — Риос узнала скоренько. Да только ей самой всегда больше хотелось быть не столько главной, сколько нужной, а с одним севильским домом хлопот — в шесть рук не управиться. А ведь есть еще дворцы в поместьях, и старый замок, и резиденции в Мадриде и Вальядолиде. И власти, и забот хватало. Только рождались у хозяйки одни сыновья, а старость подбиралась все ближе… Не настигла — очередной младенец утащил мать с собой в могилу.

Граф Барахас смерть жены принял к сведению… но не признал. На женской половине все осталось по-прежнему. Тот же штат прислуги, то же жалованье, многие из прежних хлопот — и скука. Что ж, вот и настал час веселья! Хорошо знакомая девушка в мужской одежде, со шпагой на боку. Судя по выстрелам и крикам в ночи — не маскарад, беда.

Выслушала поручение. Смерила взглядом колокольню астурийскую, разом одобрительно и укоризненно.

— Будет исполнено, сеньор. Только… у нас такие высокие девицы не служат. Разрешите использовать вещи госпожи?

Граф кивнул. Подробности — не его дело. Будет нужно — скажет. Например:

— Боюсь, мой сеньор, как мы ни стараемся, получается очень приметная девица. Рост… и многое другое.

Тогда придется немного поправить изначальный приказ.

— Пусть будет — приметная. Лишь бы никому и в голову прийти не могло, что это донья де Теруан…

Хлопоты отвлекают от страха. От отчаяния. От желания забиться под сильное крыло, как цыпленку под наседку… Но — два часа, и все, что только можно, сделано. Теперь каждая минута в мнимой безопасности кабинета севильского советника — потеря.

Новоявленная донья Изабелла де Тахо — прощается. Действительно, на себя не похожа. Наряд еще тех времен, когда слава не пряталась в траурные одежды. Открытое лицо, открытые волосы — скрывать нечего, а мавританские обычаи северянке безразличны. Коса не скручена в башню, вокруг которой мантилью наматывать, — украшена лентой и переброшена через плечо, одно это уменьшило рост от «вот длинная!» до «северяне повыше прочих…» Наверняка есть и другие хитрости, не заметные мужскому взгляду.

Что получилось? Странноватая особа, которая может себе позволить многое. Есть в ней что-то и от Руфины, и от Диего разом — но не настолько, чтобы ее заподозрить. Молчит. Все уже сказано. В порту уже ждет багаж, и удалось договориться с одной из выезжающих в Новый Свет семей о том, что они присмотрят за путешественницей, а приглянутся друг другу, так и останутся у нее в вассалах.

Вот и все. Тяжелая карета, не скрываясь, гремит возле парадного подъезда. Обещает писать? Обязательно, но чужой рукой, чтобы не выдать себя почерком. Правильно… А руки у нее прежние, равно привыкшие к мечу, перу и ступке для перетирания лекарских зелий. Остается надеяться, что в новой жизни девочке больше пригодятся два последних умения…

Утренняя Севилья словно родилась заново: воспоминания о ночи лежат в приречных кварталах. По улицам ходит зоркая стража, тюрьма — полней вечернего. Город спокоен, публика гуляет по площади между Алькасаром и Биржей. О размахе ночных событий напоминают только тяжелые шаги патрулей, но в тишине, что наступает за спинами стражей, рождаются песни и легенды. О людях, умерших за веру и короля и давших звону крючкам-судейским — без сомнения. Но и о двух астурийцах, не бравших взятки, тоже! Иногда смерть и поражение приносят не меньше славы, чем победа, а юности свойственна забота скорее о бессмертии, чем о жизни.

Алькальд-недоучка, заступая в первый патруль, оборачивается к опытному альгвазилу и спрашивает не без робости:

— Сеньор Эррера, вы ведь с ними служили? А дона Диего даже и учили… Я хочу стать таким же!

И человеку, который остался жив, отчего-то становится стыдно.

Ночные существа бросаются на пламя раз за разом, храбро, упорно и глупо. И все-таки, хоть на мгновение, но крылья заслоняют свет, порождая на потолке пляшущие тени.

Взмах крыльев — в доках поубавилось воровства, а сами они, рассчитанные на небольшие длинные суда, примут вместо бесполезных в Атлантике галер быстроходные корсарские парусники. А былых дармоедов — под Барселону. Там и от гребных будет толк.

Взмах крыльев — пуля убийцы прошла мимо его, Антонио, груди. В плечо храброй девушки, прятавшейся под судейской мантией.

Взмах крыльев — бесстрашный судья успевает собрать достаточно показаний, чтобы можно было рухнуть с ними на колени перед лицом короля, требуя правосудия.

Вот только цена — жизни.

Аргус и Немезида порта — а заодно их жена и мать. А что удастся сделать? Верней всего, главный виновник, глава организации, некогда выкормившей Гардуну совершенно открыто, а теперь использующей для тайных дел, отделается покаянными словами, а потом вновь нарушит королевские приказы, так бывало не раз. Но, даже если жалобы адмирала и королевского советника Севильи станут последней каплей в чаше королевского гнева, — человеку, которого им удастся обвинить в потакании убийцам, доведется всего лишь проститься с должностью.

Жалкая месть, но хорошо, если и эта получится.

Адмирал еще не знает — получится! Бумаги вызовут королевский гнев, и Четвертый Филипп на недельку превратится во Второго. И впервые за историю испанской инквизиции ее глава увидит упертый в него всемогущий королевский палец. Услышит слова помазанника.

«Ты отрешен. Это сказал Я, Король».

Jo, el Rey. Слова, превращающие письмо — в королевский указ, а речь усталого рыжеватого человека — в повеление, которое в королевствах сих оспорить может разве Царица Небесная. И человек, мгновение назад находившийся на вершине могущества, превращается в простого священника, да еще и опального.

Протестовать инквизиция не решится, а король запомнит успех. Увы, военные неудачи скоро вновь отвлекут Филиппа от всяких прочих забот. И неустроение в одном из важнейших ведомств государства сохранится…[23]

А еще адмирал Исаси не знает, что на палубе флейта, идущего в караване flota de Indias восьмым, стоит угловатая девица в богатом, но старомодном наряде. В короткой косе алая лента, брови сомкнуты в чаячей профиль, на лбу — вертикальная складка, которая уже никогда не разгладится.

Она солгала королевскому советнику и другу отца. Она знает, что вернется. Сколько бы лет ни прошло, однажды на землю Испании снова ступит нога Немезиды, уже не портового масштаба. Она подрастет. Поднимет голову вровень с вражескими, а то и повыше. И уж тогда поквитается сполна!

Впрочем, до этого дня очень далеко. И о том, что ей придется преодолеть, прежде чем вернуться домой, мы расскажем в следующих частях нашей книги.

Часть 2

РЫСЬ ИЗ ЛА-ВЕГИ

История первая, в которой вдруг выясняется, что уличные судьи страшны и на морских волнах

Яркое небо дальних морей, нежная зелень воды, что ласкает борта. Идиллия! Никак не верится, что вчера над головами простирались низкие своды туч, и черные руки бешеных волн пытались выхватить неосторожных с палубы, а лучше — пробить борта и поглотить всех разом. Деревянная крепость выстояла — для того ее и строили, подгоняя доску к доске, на верфях Саардама. В меру длинный, в меру пузатый, с парусами, настолько простыми в обращении, что позволяют обойтись пятью матросами на мачту — почтенный флейт, хребтина атлантической торговли, при добром капитане и команде не боится никакого шторма. Не вина голландских корабелов, что ошибки и невезение случаются, а неопытный экипаж не успел взять рифы и убрать лишние паруса перед внезапным шквалом. Две мачты из трех рухнули под напором стихии — зато по левому борту показалась земля, увидев которую, капитан принялся цедить сквозь зубы богохульства.

Эспаньола. Северный берег. Самое место застрять испанскому кораблю! Это на южном берегу есть небольшой город, и гарнизон, и форт с пушками. Увы, те, кто основал колонию, ошиблись. Морской путь обогнул остров с севера, где, без дозволения и без объявления войны, поселились французские колонисты, что называют себя буканьерами. Обычно они охотники — но потрепанный штормом корабль почитают законной добычей. Тем более что обычно на таком корабле находится множество нужных вещей, ведь потребности колониста-испанца и колониста-француза различаются не так уж сильно. Впрочем, днем нападут вряд ли. А вот ночью…

Если бы ветра хватило — отойти от опасного берега подальше! Глядишь, и не найдут лихие люди потрепанный флейт. Поди заметь смоленые до гагатового блеска бока на фоне черной воды и черного неба. Увы, оставшиеся паруса уныло свисли, и не ловят даже тени ветра.

Помощник размышляет о том же.

— У нас остались шлюпки, — замечает, — а до вечера немало времени. Правда, гребцов не хватает.

— Возьмем пассажиров покрепче.

Вообще-то флейту совершенно не полагаются два вельбота на верхней палубе. Однако именно вот этот собирается, выгрузив колонистов, заглянуть к устью Эспирито-Санто для охоты на ламантинов. Так судовладелец решил восполнить недостаток капитала: туда — плата за проезд, обратно — солонина и шкуры. Несколько рейсов, и, глядишь, можно переходить к собственной торговле, а не служить извозчиком при скупой казне. Вот и пригодились. Только тащить корабль — не за сиренами гоняться. Тут, чем больше людей на веслах, тем лучше. Помощник капитана взял первую шлюпку, боцман — вторую. Людей на все банки не хватало, и он не стал возражать, когда на весла полезла девчонка. Тем более к этому времени донья Изабелла де Тахо из странноватой пассажирки, по сути, превратилась в офицера вне штатов.

Заметили ее еще на причале — окруженную огромной кучей сундуков и маленькой — людей. Борман Бернардо тогда восхищенно присвистнул. После чего довольно сообщил всем прочим, что «такие», оказывается, еще водятся. Хотя, верно, только вблизи Пиренеев. Шептались пассажирки, поверить им, так у астурийки весь костюм неправильный. Вот как взять оснастку того же флейта и влепить на галеон, а вместо орудийной палубы присобачить гребную — от галеры! Все по отдельности правильно, и даже великолепно. Видна и щедрость руки, оплатившей наряды, и умение той, что держала иглу. Да и носит — ловко! Только собранные вместе вещи создают химеру, вроде тех, что сидят на пилонах собора: хвост павлина, лапы льва, туловище змеи, голова рыбы, а то и что похлеще.

Как она познакомилась с командой поближе? В состоящем при девице со странностями семействе не обошлось без своих дочерей. Один из матросов хлопнул служанку пониже спины… дело житейское. Не учел одного: хозяйка на палубе. Она всегда оставалась наверху, если не ела и не спала. Примелькалась… и тут моргнуть никто не успел, только тень мелькнула, а матрос сидит на палубе, промеж глаз наливается кровью львиная рожа. Отпечаток рукояти пистолета. А девица, хоть держит оружие за ствол, сурово так выговаривает. Мол, еще распустишь руки на моих людей, получишь пулю… И говор у нее певучий, пиренейский!

Значит, обижаться матросу не приходится: негоже при таких девицах вольности себе позволять. Наказывать его тоже нет нужды — кто знал, что у разглядывающей океанские валы — глаз на затылке? Меж тем выяснилось, что у девицы есть земляки на борту, и не только из пассажиров. Набежали, сбились кучей… Даже баски. Это на полуострове астурийцы им кость в горле, а на корабле — соседи. В Америке вовсе не разлей вода станут, зато начнут задирать нос перед теми, кто рожден уже в колониях.

Баски, впрочем, как уяснили, что поножовщины не будет, а девица на эускади даже «спасибо» сказать не умеет, разбрелись. Астурийцы же не мастера трепать языками. Выслушали цветистую благодарственную речь, едва ли не в стихах. Чопорно поклонились в ответ. На том дело и завершилось.

Помощнику вздумалось использовать случай, чтобы установить отношения между пассажирами и собранной с бору по сосенке командой. Заодно с драчуньей познакомился и боцман — когда извинения приносил, от имени палубной команды. Короткий разговор — а Бернардо доволен. Угадал, и аж три раза. Для начала — то, что у путешественницы есть титул, пусть и самый простой — она донья. В горах, конечно, всяк дворянин, но на приставку нищие идальго зариться не смеют, а состоятельные и худородные редко позволяют себе носить что нравится, а не то, что велит обычай. После победы под Леридой, когда Филипп позволил себе показаться в красном камзоле, цветное платье не запрещено, но отчего-то не торопится возвращаться.

Вторая догадка — короткое принятие извинений. Демонстрация, но не оскорбленного достоинства, как ожидал, а понимания, что от моряков и солдат не ждать ни манерничанья, ни исправления. Зато обещание насчет пули осталось в силе.

И третье, когда помощник вслух объявил, что, глядя на Изабеллу де Тахо, он счастлив, что тоже чистокровный северянин. В отличие от всякого отребья.

— Почему тоже? — возразила та на весь корабль. — Я астурийка, чего по вам не скажешь, но имею честь быть испанкой, как большинство добрых людей на борту. Чем и горжусь.

Помощник посмотрел в аспидные глаза, позеленел и идею подбить клинья к знатной, состоятельной и почти одинокой пассажирке похоронил. Причем убедил себя, что виной тому слишком длинный нос и тяжеловатый подбородок.

Скоро выяснилось, что качка ей нравится, а мерзостнейшая зыбь только аппетит раззуживает. За такой луженый желудок команда донью Изабеллу начала уважать. Сами проглоты, и ценят таких же. Начали сочинять, что, мол, без морского корня так держаться никто не может. Больше всего им понравилось, что за лимон у доньи Изабеллы можно выудить порцию вина, что полагается всякому пассажиру на день — разбавить подпорченную воду. Пришлось пресечь, чтоб не бросать в воду лишние тела. Лимоны-то, и правда, помогают, да только не от морской болезни, от цинги. Благодаря кислым плодам шанс дожить до Америк у испанцев куда выше, чем у англичан и французов, которые вместо вина и лимонов употребляют ром да водку.

Проблему Бернардо разрешил, совершив обмен официально: поменял довольствие боящейся захмелеть черноглазой. Девчонка уверяет, что для борьбы с заразой лимонная кислота ничем не хуже винной… Заодно и понял кое-что. Если испанка боится вина, если мрачная да неразговорчивая, если о семье словечка не молвит, хоть режь, хоть стреляй? Если на ней такие наряды, что всякому ясно — в Новый Свет ее гонит не бедность? Переселенцы-бедняки — знай, поют! Для них океан испытание, исполненное надежды на лучшее. Если и царапает душу страх перед новой жизнью, так и его проще заглушить в доброй компании.

Изабелле компания явно не требуется. Наоборот. Незаметно повелось, что во всякую погоду она сидит на канатном ящике. В шторм — привязывается. Попытка согнать донью вниз в непогоду закончилась… хорошо. Без мертвецов и увечий. Молчит. Или шепчет тихонько. Иные подслушали, разнесли. Оказалось — стихи. Проговаривает, пересказывает, меняет слова. Окатывает, как волна гальку.

Нет, меня не веселит,

Волн беспечных состязанье.

Бурной зыби в океане,

Беспокойной бездны вид.

Это еще самое бодрое. А так…

Все смерть, все тлен, все прах, все стон.

Звенит оружия закон.

К добру не ждите перемен.

Все стон, все смерть, все прах, все тлен.

Бредит — и не поймешь, наяву или во сне. Если спускается вниз, в темную каморку с парусиновыми стенами — лезет в сундуки, за фамильным оружием. Чистит пистолеты, меч. И наваху точит. Шума-гама, иные переселенцы-то с семьями — словно и не замечает. Посмеешь отвлечь — пронзит сердитой тьмой очей, да так, что второй раз не побеспокоишь.

Еще у загадочной доньи правая рука ранена. Под широкими буфами рукавов прячется повязка. Женщины заметили, а дети — вездесущие, кроме порохового погреба, — и подсмотрели. К тому же парусиновые стены каюты никак не мешают слышать, как она скрипит зубами, когда неумелые руки служанки причиняют боль.

Кстати, о слугах: их расспрашивали, но семья нанята недавно и на испытательный срок. Пока им хозяйка, несмотря на странности, скорее нравится.

Пассажиры и экипаж флейта могли лишь видеть наружное — девушка погружена в себя, не ест, почти не спит, грезит с открытыми глазами. Любого, кто пытается заговорить, бьет копьем черного взгляда. Который, однако, об боцмана — как летучие рыбы об палубу, он даже разговорить пытался. Не вышло. И все же, на миг, Изабелла приоткрылась. Когда он в очередной раз выговаривал грозовой туче с канатного ящика, что не следует быть такой хмурой, что беды позади, а впереди Новый Свет. В который все и едут, чтоб Старый оставить за плечами.

— Я не все, — буркнула черноглазая, — я еду, чтоб вернуться. Потом.

И ни следа улыбки, только ноздри чуть раздула. Стало ясно: вернется. Если выживет. Но если выживет, кое-кого ожидает ад. И на земле, и после.

О чем думала Руфина, которую только телесная боль и монотонная работа отвлекали от боли душевной? Точно знает разве наполовину сточенный клинок навахи. Два месяца пути — и два месяца бездеятельной боли — вылепили из двух личин одну личность подобно тому, как долгая плавка в тигле порождает булат из железа и чугуна. И придали ему должную форму.

Сколько раз среди встающих на дыбы валов ей приходило на ум: «Отринь месть. Прости! И будет тебе новая жизнь, новое счастье… Твои враги — поборники христианской веры, они заблуждаются, но искренне. Они не узнали в тебе и твоих близких христианских душ? А ты приглядывалась к душам тех, чьей кровью обагряла меч в севильском порту?». Руки охватывали голову, но голос приходил не сквозь уши. «Ты девушка. У тебя в этом мире другое назначение, не зачитывать параграфы, не колоть и рубить. Месть — не твоя забота. Создай семью, роди наследников отцовской чести — пусть они ее восстановят. А тебе… неужели не хочется уютного дома и доброго мужа — своего, родного?».

Так — всю ночь и весь пасмурный день, не умолкая. Когда же заря перекрашивает волны в цвета безжалостного пламени, когда с ясного неба спускается к самым мачтам безжалостное светило — звучит иной голос. «Искорени скверну! Ты слуга Закона, так покарай тех, кто назначил Законом самих себя, за мзду малую! Зуб за зуб, око за око, жизнь за жизнь и огонь за огонь! Подними меч свой и иди!».

Меч недалеко: в сундуке с багажом. Не принято девушке таскать оружие на поясе. Лежит в сундуке… И то хорошо! Чуть не на стене у королевского советника Севильи не остался! Не подошел к девичьему наряду, а главное — очень примелькался. Способных узнать любимое оружие дона Диего де Эспиносы куда больше, чем тех, кто припомнит лицо Руфины де Теруан. А пистолеты все-таки пришлось поменять. Запомнил орден медвежьи головы? Вот под рукой новая пара, у этих на рукоятях скалят пасти львы. Когда в сердце гасла волна гнева, приходил змей. В парусиновой выгородке — ни выстрелить, ни метнуть наваху, от рукояти враг рода человеческого научился уворачиваться, и преловко! От него и сбежала на палубу, а толку? Даже когда искуситель не успокаивает сердце временным утолением боли — зато потом как плохо! — в голове крутится страшное.

Девушка знает: что бы она ни выбрала, змею этот вариант отлично подойдет. Выбрать покой и семью? Зло продолжит свою работу, ножи, пули и яды уничтожат немало хороших людей. Выбрать месть? Вести одинокий бой — без полномочий и чина, не по параграфам кодексов и обычаю, но своим разумением? Черная кровь врагов прольется на сердце бальзамом, но не погибнет ли душа? И не попадутся ли под тяжелую руку достойные люди?

Вероятно, сошла бы с ума — да хитрый боцман подсунул чистильщице пистолетов работенку: корабельные пушки. Упросил взглянуть, помочь… Смиренно выслушал брошенный в воздух упрек олухам, что не обиходили оружие. И довольно наблюдал, как так и не покинувшая до конца свой внутренний мир астурийка возится с малокалиберными защитницами корабля. Пусть обзывает их «плевалками», все равно старается — и женская ласка идет пушкам на пользу.

Любо-дорого смотреть, как донья Изабелла холит бортовые батареи флейта: с тем же основательным вниманием, что и собственные пистолеты. Банит, чистит, колеса салом смазала, проверила крепления, чтоб в шторм не отвязались. Веревки сочла старыми и слишком короткими, велела заменить. Проверила: как откатываются, как наклоняются. Как ствол над лафетом качается, легко ли ходит клин, которым задают возвышение. Каждый день — наведывает.

Капитан заметил. Пошутил: у нас, мол, артиллерийский офицер завелся. Велел подарить донье Изабелле штормовую шляпу, а то ходит простоволосая, хуже портовой шлюхи. Глазам больно! Для валенсийца лента — не головной убор.

Девушка шляпу поняла, как назначение. Нашла охотников, не столько любителей пушек, сколько желающих развеять безделье, принялась муштровать. Мальчишки к ней прилипли все, да так, что солью не отгонишь, отчего команде стало не в пример меньше беспокойства. Зато банить, заряжать, накатывать пушку, обращаться с жаровней и пальником ученики наловчились до изумления. Черноглазая между тем словно и не просыпалась, так и хлопотала в забытьи. Как будто ей все равно, что делать, лишь бы занятие нашлось. Только когда пришла беда, распахнула глаза действительно широко. Прицепила меч. Рассовала по карманам пистолеты. И попросила весло.

Возражать боцман не стал. Спросил:

— Мозолей не боитесь? Кровавых? Сядете на банку, спрос будет, как со всех.

— Лучше мозоли на руках, чем нож в глотке, — откликнулась та, — да у меня и так есть парочка.

Показала ладошку.

— Гитара? А отчего в дороге слышно не было? — улыбнулся боцман.

— Перо. Да и нет с собой. Приходится стихи на память затверживать.

Для одного пера потертостей многовато. Да и струны режут только пальцы. Похожие мозоли боцману видывать приходилось, и никак не у писарей или музыкантов — у людей, что живут шпагой… Расспрашивать некогда. Все силы — веслам. Тянутся часы галерного труда, когда слово вымолвить в тяжесть. Под вечер, еще засветло — передышка. Ночью сызнова за весла. Капитан сказал, надо поменять место в темноте и лишь потом перестать плескаться.

Его «немного» вылилось в два часа гребли и скорей повредило, чем помогло. Возможно, именно шум тянущих корабль вельботов и вывел на него земноводных разбойников. Возможно, именно спокойный плеск своих весел отвлек от звука чужих. Атака была короткой. Буканьеры, словно из ниоткуда, оказались на палубе.

Едва услышав крики и короткий лязг клинков с флейта, помощник отвязал линь буксировочного троса. Крикнул, чтоб на боцманском вельботе расслышали:

— Уходим. Навались! Нашим уже не помочь…

Наверное, тогда Руфина-Изабелла проснулась от видений окончательно. Вновь у нее была служба! Рядом — в нескольких взмахах весел — разбойники убивали людей… Потому раньше, чем боцман успел ответить: «Слушаюсь», помощник услышал задорное:

— Жен и детей бросить? Да есть ли в Испании крестьянин, что не знает, за какую сторону держать нож?

В тропической ночи не видно даже глаз, но помощник почувствовал: не повернет, в ножи возьмут его. И переложил руль.

Разумеется, они опоздали. Бой на флейте завершился, едва начавшись. Пришлось карабкаться по штормтрапу на высокий борт. Получать удары и выстрелы сверху. Зацепиться за край палубы. Дождаться выстрелов и криков позади, внезапной слабины в рядах пиратов. И, наконец, быстрого южного утра. Когда окончательно стало ясно: помощник стал капитаном, от команды не уцелело и половины. Из пассажиров, кто был на корабле, выжило несколько женщин, с которыми буканьеры намеревались позабавиться чуть позже. Из детей — кто спрятался.

Боцманскому баркасу повезло, он подошел к разбойничьей пинассе и штурмовал флейт словно по ступеням, но даже на пинассе трое пиратов взяли немалую цену за свои шкуры. Боцман лез в драку первым. Как ни странно, остался жив, хотя и изранен.

Девушка с мозолями ни царапины не получила, вперед не лезла, но только благодаря ей и удалось взять корабль обратно: головы буканьеров, показавшиеся над фальшбортом, настигли пули из рейтарских пистолетов. Ей принялись отвечать, и в это время испанцы перемахнули борт. Ножи в ножи — такое развлечение им привычно. Шпага и рапира инструмент дворянский, но честь от рождения имеется у всякого испанца. Разве не всякий уберег.

Ее потом спрашивали: неужели видит в темноте? Руфина старательно объясняла, что знает чуть не каждую звездочку на небе, и если она пропадает в ясную погоду — значит, что-то закрыло небесный огонек… Поверили не поверили, а с уха на ухо поползло: «Рысьеглазая!»

— Приказы, сеньор капитан?

Какие могут быть приказы? Задул слабый ветер, и судно ползет на запад под всеми парусами, что удалось поставить. Если у боцмана появилась свежая идея, пусть сам и выкладывает.

— Идти на Ямайку. Это ближайшая испанская колония. Там — починиться. А в чем дело?

— В том, что и этот абордаж мы пережили благодаря счастливому случаю. А еще у нас пинасса на буксире. Тоже скорости не прибавляет.

И за спину кивает. Туда, где «случай» разложила на бочонке из-под солонины огнестрельное хозяйство. Чистит. Узнала, что слуг у нее больше нет, — только голову чуть склонила. Зато и под палубу не спустилась. Подождала, пока поднимут на палубу — для похорон, подтвердила: они. О людях — все, а с железками возится. Трет, снаряжает, шепчет ласковое… Знающие люди одобряют: горе горем, усталость усталостью, а всякий кусок железа в море требует ухода, иначе гниет. Тут же речь идет об оружии. Опять же, между ней и огромным чужим миром больше никого. Только свинец и железо. Кто способен копнуть поглубже, заметит — иная на месте доньи Руфины забыла бы, что донья, да повисла на ближайшей мужской шее… Может, и нашлась бы достаточно крепкая да довольно честная, чтоб пожелать им совет, любовь и детей побольше. Эта, похоже, вручила заботу о своей чести сразу троим: двум рейтарским пистолетам и толедскому мечу. И что-то боцману Бернардо кажется, что эта троица отлично справится — с небольшой помощью самой девицы.

Между тем черноглазая закончила со своим оружием, принялась за трофейное. Поймала взгляд новоиспеченного капитана — и, верно, поняла на свой лад, весьма любопытный. Одобрительно кивнула мертвому буканьеру, ожидающему последнего путешествия за борт. Сообщила к сведению всякого, обладающего ушами:

— Хорошо содержат ружья. В руках держать приятно. Оказывается, и в подобном отребье бывают привлекательные черты. Особенно когда они тихие…

Бывший помощник проглотил приготовленные слова. Вот уж он явно не находит ничего привлекательного в трупах на борту. Надо продолжать ремонт, отпеть и похоронить убитых и начинать готовиться к следующей ночи. А они ведут беседу, как в Эскориале, вокруг да около.

— Бернардо, к чему ты клонишь? Говори прямо.

— Сеньор капитан! Я предлагаю: перевести уцелевших на пинассу, а флейт сжечь, как свечку во спасение. Он потерял ход — а пинасса в отличном состоянии. До Ямайки мы доберемся быстро, так что и припасов особых не потребуется.

Да, соблазнительная мысль. Но…

— Я отвечаю за корабль и бросить его не могу.

— Знал, что ты так скажешь, — боцман погрустнел, да и говорит тихо. Не подчиненный, старый знакомый. — Но попробовать стоило… Тем более вчера у тебя было другое настроение.

— Ты все сказал?

— Нет. Есть и еще мысль. Сделать из пинассы сторожевое судно. Перетащить на нее с корабля пару пушек и топить любого, кто нарушит твой спокойный сон.

— У нас не осталось парусной команды. Есть три человека, но они нужны на нашей мачте. Остальные полегли.

Теперь боцман говорит громко. Для всех.

— Если позволите, парусами займусь я — и пара пассажиров, которых я натаскаю себе в помощь. И, разумеется, на пинассе понадобится человек, умеющий обращаться с пушками…

Оглядывается, как пальцем тычет. Решение за капитаном. Тот молчит. Потом делает несколько шагов — со шканцев.

— Донья Изабелла, — спрашивает, — вы, насколько я слышал, хорошо переносите качку? И не боитесь прогулок на малых судах?

Ночь, против ожидания, прошла спокойно. Северный ветер наполнил паруса, и флейт тяжело двинулся на запад, разменивая нервы нового капитана на скудные мили. Тень успокоения приносили лишь сигналы фонаря с пинассы. «Все в порядке, врагов нет». Утро вместо надежды на спокойствие принесло беду. На горизонте показались паруса, заставившие капитана изойти на желваки от нетерпения. Трехмачтовый корабль с прямым вооружением, надстройки возвышены слабо, по бортам темнеют квадраты орудийных портов. Такие строят во всех странах. Флага нет. Вот и думай: друг явился на спасение, враг на погибель или нейтрал — для спокойного обмена новостями. Курс — догоняющий с правого борта.

В голове тузятся желание показать флаг и боязнь накликать беду. Увы, если флаг не поднимать, излюбленные голландцами обводы могут сыграть дурную шутку: свой же испанец может принять за врага. Родной кастильский флаг ничуть не менее опасен. Вот разве английский… Погрязший в гражданской войне остров на время оставил соседей в покое, и это весьма хорошо. Ссориться с победоносным парламентом желающих нет. Наоборот, все ищут союза. Значит, если поднять крест Святого Георгия, а приближающийся корабль не пират, атакующий всех подряд, можно почитать судно в безопасности.

Рот капитана открывается, чтоб отдать распоряжение, но слова застревают в глотке от вида того, как идущая позади пинасса снимает рифы с парусов и вываливается под ветер, пересекая курс преследователя. Над ней реют цвета Кастилии! Маленький флажок, верно, похищен с одного из вельботов. Момент истины: над военным кораблем взлетает огромное полотнище, затканное золотыми лилиями. Нос окутывается клубами преждевременного залпа, напоминающего рыцарский вызов на бой.

— Флаг не поднимать, — процедил капитан. — Нам не до драки. На пинассе вконец обезумели. Что творят!

Словно расслышав его слова, стоящая в рост на носу пинассы — возле пушек — фигурка обернулась и помахала рукой, словно прощалась.

Так оно и было. Нерастраченная боль, жгучая жажда мести настоялись и перестояли за долгие дни плавания через океан. Скучного, тяжелого, когда есть только кусок вонючего пространства между палубами, именуемый каютой и чуть больший — привилегия! — верхней палубы, чтобы размять ноги и подышать свежим воздухом. Пираты не убивали ее родителей? Что ж, они перебили достаточно добрых людей — в том числе и семью, за которую она, Руфина, приняла ответственность. Французы? Привезли на Эспаньолу разбойников! Верно, для того, чтоб те и в военную пору, и в мирные дни истребляли испанцев.

Теперь у Руфины есть пушки! Всего две, но французу хватит. На что пинасса способна — боцман показать успел, продемонстрировав основные маневры и рассказав, как вообще ведет себя корабль на волне. Правда, он ожидал, что придется перехватывать буканьерские пинассы да пироги, а не корабль его христианнейшего величества Людовика Четырнадцатого, но бешеной девчонке все равно. Собранные в прислугу к пушке колонисты не понимают в морских сражениях ничего, кроме того, что эта голосистая уже раз спасла их семьи и что еще у нее пистолеты! Страшные, двуствольные. И из пушки стрелять умеет. Верно, знает, что делает.

А боцман не прост, ох не прост. Короткий приказ на бой, который он отдал пушечной команде, полностью совпал с излюбленной буканьерской тактикой. К тому же он еще и спросил ее мнение.

— Сможешь разбить руль, если я залезу французу под хвост?

— С пистолетного выстрела — да.

— Тогда работаем…

Не попасть под бортовые пушки — его дело. У буканьеров получалось. Тем более француз дубоват. Это не насмешка, королевские верфи предпочитают строить суда именно из дуба. Он прочней, чем сосна, но тяжелей. Впрочем, такие подробности Руфина узнает позже, теперь у нее одна цель — не промахнуться. Страшные бортовые жерла позади, те, что смотрят с чужой кормы, бросают ядра поверх корпуса. Две дыры в парусе — вот и весь вред от ядер. Если б выстрел был цепным, болтаться бы пинассе на волнах без мачты. Может, и придется — если Руфина промажет. Или промедлит! А она никак не решится ткнуть пальником в затравочное отверстие. Мешает качка. Приходится медлить — и молиться.

Если бы волна застыла! Увы, качает: вверх-вниз. Вверх-вниз. Стоп. Между этими «вверх» и «вниз» есть маленькая заминочка. Если ее угадать… Пора! Раскаленный стержень воспламеняет порох. Пушка, вдруг ожив, с надсадным аханьем отскакивает, пытаясь порвать железные цепи и добраться до мучителей. Вместо этого получает в глотку банник, за ним бумажный картуз с порохом, ядро. Над головой — гром, французы, кажется, не могут взять ниже. Отлично. Еще картуз! Пыж! Ядро. Волна идет вверх. Выстрел!

Руль француза разбит в щепки. Зато с приподнятой кормы летят пули.

— Уходим!

В руках у Руфины — доброе буканьерское ружье, что куда поточней французского мушкета. Стреляет она не одна, но никто не попадает, кроме французов. Кто-то, вереща, валится под ноги… Теперь — неважно: чужой корабль уже не охотник, а с пинассой при нужде и один человек управится, если знает как. Наглое суденышко уходит из-под выстрелов, а французский корабль бессильно уваливается под ветер.

— Пока не починятся, бейдевинд им не ходить, — сообщает боцман.

— Это против ветра?

Руфине хочется смеяться и плакать разом. Свою семью не спасла, а чужих людей защитила. Впрочем, в Севилье остался долг. Огромный. Необъятный. Что с ним делать, она решит позже. Что не простит — точно! Но пока — пока, видимо, придется овладевать морской терминологией. Ничего. Всегда любила учиться.

Пинасса пристраивается в кильватер — еще одно морское слово — флейту. С которого летят крики: «Да здравствует наш Бернардо! Да здравствует донья Изабелла! Да здравствует Испания!». В ответ крикам рука сама поднимается, чтобы приветственно помахать. Потом девичья фигурка на левом борту превращается в подобие чугунного литья на пушечном стволе, бесстрастного и безмятежного.

А ветер гонит — медленно гонит, что поделать — потрепанные корабли к спасительной Ямайке.

История вторая, в которой, помимо прочего, выясняется, что на Ямайке нет рома

Если в Андалусии сиеста — образ жизни, то на Ямайке — условие выживания. Солнце злей. Вот и приходится полуденную стражу делить на половинки, точно как утреннюю «собаку». Единственное, что способно пробудить столицу острова, Сантьяго де ла Вега — паруса на горизонте. Желательно прямые, четырехугольные. Прямой парус — корабль из Европы, косой — местный… На прошлой неделе приходила под косыми барка из Гаваны. Так и пришлось ей ждать на рейде, пока портовая команда отоспится и зачалит судно. Толку суетиться? Ни полезных в хозяйстве вещей не привезли, ни тростник не купили. Передали пакет губернатору, это да, так дон Себастьян, послание читая, аж позеленел. Ответа писать не стал.

— Передайте тому, кто вас послал, — сказал капитану барки, — что я сделаю все, что в моих силах и в силах Ямайки, но сил этих немного…

Как жарит… Козырек над вышкой заслоняет от солнца темечко, но не глаза, перед которыми колеблются белесое марево неба и зеленое — воды, переливаясь друг в друга. Хочется опустить взгляд на песок под вышкой. Там, внизу, часы. Солнечные. Воткнутая в песок палка. Как по ней определить, сколько тебе осталось дневной «собаки», солдат ямайского гарнизона выучивается сразу, как отстоит первую стражу. Если не следить за растущей тенью, начинает казаться, что и впереди, и позади вечность, а ты грешник, обреченный тысячелетиям чистилища. Тень же напоминает: ты все еще в юдоли земной и стоять тебе, хвала Спасителю, осталось никак не более получаса. А потом тебе, полусонному, до ночи мыкаться среди бодрых товарищей…

Даже выпивка не принесет утешения. Потому как ее, толковой выпивки, как раз и нет. Простому солдату в колониях не дано мечтать о добром вине, по крайней мере, с тех пор, как началась очередная война… В старые добрые времена нетрудно было раздобыть добрую голландскую водку. Увы, теперь торговля с Голландией закрыта, а испанские корабли до Ямайки просто не доходят — французов боятся. Те свили разбойничьи гнезда на островах, и любой одинокий корабль для них желанная добыча. Конвои же идут мимо, к богатой Гаване, оттуда — на материк, где платят серебром, а не сахарным тростником, размолотым в кашицу и выжаренным на плоских противнях.

Бывают еще барки с материка, но они не привозят ничего, что было бы сделано в Старом Свете, а если и привозят, то задорого. За такое дорого, что у простого солдата таких денег и за год службы не наберется. В трюмах у них будет немного кожи — тогда можно будет справить новые сапоги, много вяленой говядины, красного перца, какао и кукурузной муки. Того, чем и будут питаться обитатели острова. Обратно поедет патока. Жители колоний любят сладкое! В ожидании кораблей с юга, сладким сиропом залиты все бочки. Патока почти не портится и может ждать кораблей год, даже два.

Из нее и бражку поставить можно, жизнь себе подсластить — если от сахарного привкуса еще не выворачивает. А тошнит — сдержи рвоту, и вскоре станет хорошо и весело.

Ходят слухи, что в Бразилии и на Санто-Доминго наловчились гнать из тростника чего позабористей. Увы, не привозят. Патоки у них своей достаточно, а больше с ла Веги взять нечего. Потому мечта часового остается прежней: корабль с квадратными парусами. Из Европы.

Часовой вновь поднимает взгляд. И видит на границе сини и зелени белое пятнышко. Моргает. Протирает глаза. И, убедившись, что паруса — не мираж, издает радостный крик:

— Корабль на горизонте!

Сонный город изволил проснуться не сразу. Мало ли, парус! Может, снова губернатора озадачат из Гаваны. Однако, как только стало ясно, что кораблей два, и один из них потрепанный штормом флейт, верно, отбившийся от гаванского флота, горожане забыли и про жаркое солнце, и про пользу послеобеденной дремы. Встретили на половине дороги, крича с лодок приветствия. Провели к причалу, выслушали историю — и заметно приуныли. Главным грузом корабля оказались люди.

Люди — тоже хорошо. Люди, это вести изо всех уголков Испании, интересные беседы на все дни, что флейт будет чиниться, возможность попотчевать самых благодарных едоков, соскучившихся по свежей пище. Первая порция бесплатно! Почему? Новички ее выплюнут. Кому дворянский гонор не позволит, будут хлестать воду, как сеньорита в моряцкой шляпе. Эта пришла на пинассе, не погнушалась спрыгнуть в воду, не дожидаясь, пока подадут сходни. Теперь знакомится с сеньором красным перцем — до слез на глазах. Отняв кружку от обожженного рта, спрашивает:

— Что это было?

— Кукурузная лепешка. Пресная.

— Это — пресная?

— Привыкайте, вы в Америке. Вот, говядинки не желаете? Только осторожней. Она острая. В самом деле.

Руфина трогает кусок мяса пальцем. Принюхивается. Мотает головой.

— Я не огнеед.

— А сардинку печеную?

— С перцем?

— Тут все с перцем. Или с перцем, или гнилое…

Но добрая душа находится.

— Берите сардину. Самую-самую непроперченную, — советует, — потом ее нужно ухватить одной рукой за голову, другой за хвост. Вкусно?

Очень. И своеобразно. Как и необходимость есть рыбу руками и зубами, без ножа и вилки. А перчатки, разумеется, за поясом.

— Да… Дайте еще воды! Уфф… Правда, вкусно. В Севилье такого не бывает. А сколько они стоят, сардинки?

Мелкие монетки позвякивают в третьем кошеле — в том, что одиноко болтается снаружи. Но самой маленькой из них оказывается достаточно, чтобы есть печеную рыбу целый день. Сколько влезет. В Севилье та же рыба стоит не в меди, а в серебре. В Мадриде — думать страшно. Эта золотая рыба будет там соленой, а не печенной на решетке. Что ж, придется привыкать. В книгах пишут, что в колониях еда дешева, но и труд тоже. Особенно в таких вот небольших городках! Весь смысл Сантьяго де ла Вега в том, чтобы менять патоку на привозные товары и рыбу, так что большинство горожан — рыбаки. Есть и несколько торговцев, сидящих на маленьких складах со всякой всячиной в ожидании, когда кто-нибудь из плантаторов не выберется в город по какой-никакой надобности. В город съезжаются только когда сезон, и за урожаем приходит флот. Или не приходит… Последние годы — чаще второе. Потому плантации, прежде растившие тростник на продажу, понемногу обретают черты классических поместий: немного тростника на случай, если корабли все-таки придут, кукуруза — на муку и скоту на корм, фруктовые деревья.

Есть и ремесла. Раз ловится рыба — значит есть и плотники, больше по лодкам, но и кораблю помочь в состоянии. Эти уже торгуются с капитаном. Помощь с ремонтом нужна. Поставить временные мачты. Что же касается оплаты…

— Пинассу не возьмем. Ходить на материк она маленькая, рыбу ловить — большая. Мы за рыбой далеко не бегаем. Плати серебром. Или с губернатором поговори. Может, ему пинасса в какую надобность окажется.

Знают: надобность у губернатора есть. Глупая, но неотложная. Совсем не секрет, отчего дон Себастьян всю неделю зубами скрежещет. Потому сеньору капитану стоит заглянуть в сложенный из массивных глыб белого камня дом на пригорке. Да тут каждый дом — крепость. При этом форт — забор из рассыпающихся от ветхости жердинок. Как так? Руфина настолько удивлена, что все размышления об особенностях местной архитектуры вслух проговаривает. Моряк, решивший, похоже, отыграть роль дуэньи, объясняет про беспощадное тропическое солнце, от которого и защищают стены и крыши. А враги… Последний дикий индеец умер лет двадцать назад.

— Остальные? Тссс, не говорите этого местным, но испанской крови в них не больше половины. Оттого и плосконосые все, как итальянцы. Губернатор чистокровный испанец, но тоже местный плантатор. В такие дыры чиновников назначают редко. Кому охота ехать? Зато здешнему жителю и лестно, и жалованье, какое ни маленькое, лишним не будет. Опять же, дом губернаторский хорош.

— Кстати о доме. Нельзя ли снять комнату? Хоть неделю пожить под крышей, без храпунов по соседству. И лучше бы хозяйка была женщина.

Что ж, можно и поискать. А хозяйкой окажется женщина — наверняка. Может, и одинокая. Дело такое: Ямайка как сыр в масле не катается. Работы мало, и в любом деле, которое не исключительно женское, остаются только мужчины. Значит, найдется какая-нибудь вдова парусного мастера, плотника или даже лавочника, которой покажется уместным потесниться.

Комната находится, и не одна. Руфина, припомнив, что припрятанные кошели не бездонные, выбирает вариант подешевле. Притом дивится жалобам на дороговизну в колониях. Ну вот: большая комната, в каменном доме, да еще и не проходная! Мансарда. Под крышей, должно быть, жарче, но лучше терпеть жару, чем постоянное внимание чужих людей. Окно достаточно большое, чтоб через него, случись что, вылезти. Правда, прыгать высоко. Стульев нет. И не попросишь, хозяйка и на простой переспрос смутилась. Стулья — мебель мужская. Хозяйка женщина приличная, если решит, что постоялица собирается водить к себе мужчин, прогонит, не посмотрев на титул. Серебро вернет и выставит за дверь.

Что ж, пока сойдет и так. Есть постель, есть шкаф. Балки, поддерживающие потолок, заклеены цветной французской бумагой. Почти как дома… Захотелось плакать, но глаза не дарят слез. Значит, плакать будут враги.

Руфина затворила ставни.

— Зря, — раздался позади голос хозяйки. — Комната прибрана, но все-таки стоит пустить свежий воздух. Хочешь какао?

Какао — и поговорить. Поболтать со свежим человеком из Гаваны у жителей Ла-Веги выходит раз в месяц, а уж с полуострова… Такую возможность они не упустят! Тем более заполучить в дом благородную, пусть и не состоятельную, которая может рассказать, чем живет Севилья, какие ходят слухи, кто умер и кто родился. Главное, перескажет, что там едят, что носят и как украшают дома благородные люди. От грандов — а вдруг получится повторить хоть что-то? — до таких, как постоялица, небогатых дворян.

Противостоять напору у Руфины не получилось. Нехотя, по одному выпадают слова, и вдруг оказывается, что рассказ об Академии Пачеко никакой боли не причиняет, и о новых полотнах Сурбарана, великолепных, как всегда, — тоже. А как хозяйка смеялась от пересказа войны перьями, что не первый год продолжают ядовитый дон Кеведо и ученики блестящего Гонгоры, в том числе и Диего де Эспиноса!

— А они только ругаются или всерьез тоже пишут?

— Тоже. Они хорошие поэты, все. Кеведо, может, даже великий. Но вот завелся… С удовольствием прочла бы серьезные стихи, да от эпиграмм уж охрипла. Зато, если у вас найдутся перо и бумага, с удовольствием запишу для вас то, что знаю на память.

И хоть один листок — себе. Что поделать, для женщины нормально думать языком, но Руфине-то с двенадцати лет приходилось изображать мальчика, а для того — насмерть убить природную разговорчивость. Вот то, что осталось — склонность рисовать завитушки при серьезных размышлениях. Как пера и бумаги не хватало на корабле! Мысли приходили, их удавалось запомнить, но не построить в строгую баталию плана.

Здесь мы оставим ненадолго Руфину, перенесем внимание на губернаторский дом и на самого дона Себастьяна. Он как раз разговаривает с бывшим старшим помощником, а ныне капитаном потрепанного штормом и абордажем флейта. Руфина бы завистью изошла — у них есть стулья и дубовый стол на резных ножках. На столе дымятся чашки какао. Между чашками, как рифы вокруг больших островов, рассыпалось полсотни тяжелых серебряных кругляшей.

— Это может быть вашим, если вы продадите мне пинассу.

— Немного…

— Так и толку мне от гниющей в порту лохани? Хотите, сыграем начистоту? Вот, читайте. Письмо не секретное.

Капитан отхлебывает горячий напиток, в который корицы не пожалели настолько, насколько перца — на лепешки и рыбу. По диагонали проглядел письмо, подписанное генерал-капитаном Кубы. Который заодно и за меньшими островными колониями присматривает. Вот оно что… А дон Себастьян, оказывается, несмотря на длинные солдатские штаны и повторяющий контур панциря камзол с «гусиной грудью», изрядно поднаторел в бумажном обороте.

— Хотите отписаться, ваше превосходительство?

— На худой конец — да. Мол, корабль приобрел, оснащаю… Там, глядишь, и забудут про это распоряжение. Нет, право, ну отчего я обязан обеспечивать безопасность Наветренного пролива и западной части северного берега Эспаньолы? В Санто-Доминго, между прочим, тоже губернатор имеется… А работать мне и губернатору Сан-Хуана: на него свалили восточную часть.

— Санто-Доминго на южном берегу.

— Но остров тот же.

— Но плыть столько же, и ветры не слишком благоприятны… Вы знаете, а ведь сделать из пинассы канонерку и послать туда в патруль — неплохая идея. Мы только так и спаслись. Ну, да вы слышали историю. Кстати, на пинассе уже есть две пушки. Морские, голландские, метают по двенадцать фунтов каждая. Не новые, но, подозреваю, в форте у вас орудия не лучше.

— У меня в форте времена Колумба, — фыркнул губернатор. — Беда в том, что выслать канонерку на патрулирование, как вы выражаетесь, я попросту не могу. Кораблю нужен экипаж. Найти несколько человек, способных управиться с латинским парусом, труда не составит, но откуда мне взять навигатора? И артиллериста? Здешние рыбаки далеко от берега не отходят, солдаты вряд ли смогут попасть хоть во что-то, кроме моря, если у них под ногами закачается палуба. Настоящая палуба большого корабля, а не настил, на котором на пинассы ставят пушки. Эх, если бы вы могли ссудить мне людей…

— У самого едва хватает, — успел вставить капитан.

— … то я бы добавил еще столько.

Рука губернатора опрокидывает еще мешочек серебра, побольше. Если до того на столе монеты лежали жидкой россыпью, теперь получилась горка. Вулканический остров. Капитан задумался. Полтораста песо, это хорошо. Пусть деньгами от продажи приза придется поделиться с командой, отложить часть судовладельцу, отдать королевское квинто… Все равно капитану останется добрая доля.

— Мне нужно поразмыслить, — сказал он, — с людьми потолковать. В любом случае, мы здесь останемся больше, чем на неделю. Кроме установки временных мачт, я собираюсь провести кренгование. Все равно время терять, так отчего бы и днище от ракушек не почистить?

Допил какао и отправился присматривать за моряками и колонистами, которым не терпелось размять ноги на берегу. Мысль подсунуть губернатору черноглазую девчонку в качестве артиллериста не давала покоя. Чтоб отвязаться от навязчивой идеи, поддался. Решил попробовать, хотя бы ради шутки. Однако кроме пушкаря на пинассу нужен штурман. Взять которого совершенно негде.

Навигация — искусство посложней парусного. Знающих людей — наперечет. Вот и на флейте было двое: капитан да помощник. Теперь остался один. Ну, не раздвоиться же!

Все дни, пока флейт чинили, голову ломал. Так и протянул до самого отплытия. В последний день прихватил бочонок вина из корабельных запасов да отправился на беседу с губернатором, искренне полагая, что такой подарок с далекой родины не оставит дона Себастьяна равнодушным и поднимет цену на пинассу с канониром, но без навигатора. Ведь канонерка, способная ходить вдоль берега и при нужде драться — гораздо лучшая строка для отчета, чем гниющий в гавани остов без экипажа.

При входе в дом пахнуло свежестью, камень еще хранит ночную прохладу. Губернатор поднимается из-за стола навстречу — очень вежливо и слишком поспешно. Каверзу задумал? Все равно, увидев груз под капитанским локтем, расплылся в улыбке.

— Не надо слов, любезный капитан. Если это взятка — я ее беру. Это ведь андалусийское? Из каких именно мест?

— Откуда-то из-под Севильи. Сразу покаюсь, ваше превосходительство, букет немного не тот: в вине останется привкус дубовой бочки. Что поделать, мы, моряки, к этому настолько привыкли, что даже находим новый вкус приятным.[24]

— Что ж, испробуем! Но это можно будет сделать, и покончив с нашими делами, — огорошил губернатор. — Видите ли, я уже нашел штурмана и тоже собирался побеседовать. Пожалуй, стоит вас познакомить. Это будет некоторый сюрприз. Вы не против подождать несколько минут?

И вот — шаги. Штурман? Нет, донья Изабелла. У нее нашлось дело к губернатору? Кстати.

А та, словно не заметив подушку в руках горничной, отодвигает стул — словно мужчина, у которого есть дело. Устроилась сбоку от собеседников, заняв место то ли начальника, то ли посредника. По правую руку губернатор, по левую — капитан. Поздоровалась с доном Себастьяном и только тут повернулась к капитану.

Тот впервые за все пребывание на берегу поймал взгляд бывшей пассажирки. Рука немедленно потянулась поправить шейный платок. Отчетливо накатило сознание, что борода нечесана, усы неподобающе обвисли, сапоги перепачканы в глине и брюхо над поясом свисает. Вдохнул, вытянулся, скосил глаза на ботфорты. Сверкают — сквозь легкий налет уличной пыли.

Донья Изабелла опустила ресницы.

— Сеньор капитан, я приняла решение остаться на этом гостеприимном острове и занять, по договору с его превосходительством, — еще короткий поклон дону Себастьяну, — должность штурмана на пинассе береговой охраны. Опыта у меня немного, но с определением координат судна в открытом море я справлюсь. Астрономия — один из моих излюбленных предметов, и мой тезис на диспуте за звание магистра искусств как раз касается вопросов определения долготы в дальнем плавании. Теперь, как и дону Себастьяну, мне очень интересно, кого вы посоветуете в качестве канонира. Мне ведь с ним служить.

Взгляд отвела — и сразу вспомнилось, что борода и усы с утра распушены щеткой, новенький шейный платок затянут не туго и не свободно, не узко и не широко, а в самый раз. Да и на фигуру прежде жаловаться не приходилось. Дар речи тоже вернулся.

— Донья Изабелла, вам настолько понравилась прогулка на малом судне?

— Разумеется. На пинассе нет крыс, им там попросту негде жить. Поверьте, в глазах девицы это оправдывает любую качку.

Главное — в Севилье есть человек, который знает, что она отплыла в Картахену. Так пусть туда доплывет немало других женщин, но — без нее. Тем более рекомендательное письмо графа Барахаса произвело на здешнего губернатора куда большее впечатление, чем могло бы в богатой Картахене. Серебро королевского наместника тоже пригодилось: родственникам убитого капитана не доведется получить его квадрант и часы. Таков закон моря, приборы останутся у того, кому нужны, а новый капитан вернет семье погибшего вырученные деньги. Все, если у него есть совесть. Так что… Не будет у доньи Изабеллы аптеки. А будет — офицерское жалованье и доля в добыче. Или два офицерских жалованья? Губернатор между тем продолжает беседу с капитаном флейта, и она оборачивается все интересней и интересней.

— Так что теперь мне нужен только артиллерист. Чему вы смеетесь?

Тот не смеется, на деле — только улыбается. Верно, рад вернуть шутку.

— Дело в том, что канонир, которого я собирался вам насоветовать, тоже донья Изабелла. Слыхали, как нас француз преследовал? Руль ему расквасила именно она. Так что теперь вам нужен только капитан.

Дон Себастьян размышляет. Недолго. Ровно настолько, чтоб отогнать сомнения, что бой-девка приживется в качестве своего парня среди полутора дюжин моряков. Характер-то краешком показала, как андалусийка — глаз из-под мантильи. Теперь, выходит, и щечку видно. Не скажешь, что некрасивая — сотни три французов такая красота повергла.

— Давайте сперва с канониром дорешим. Управитесь с двумя должностями, сеньорита?

— За двойную долю и двойную плату? Да.

Вот так — открытое лицо, а тайн больше, чем под мантильей. Несколько слов — и приоткрылась, как иная севильянка, показав глаз или уголок губ… Глаз неплох. Раз так — стоит рискнуть предположить, что под покрывалом спрятано симпатичное личико.

— Два офицерских — выходит, одно капитанское. И хорошо: не придется решать, кому спать в шатре на корме: девушке, из соображений приличия, или капитану — по обычаю и в знак власти. Две палатки на пинассе не уместятся. Что-то мне говорит, что с командой она управится, тем более люди у нас на Ямайке тихие. Кого поставлю, того слушать и будут.

Особенно если кто-то произведет при первой встрече нужное впечатление. Руфина этого так и не поняла, но ей хватило бы посмотреть разок в глаза каждому матросу. Сыграл роль и авторитет дона Себастьяна, и говор с отцовской родины. У северных кастильцев да басков репутация хороших моряков и отменных головорезов. Под Ла-Коруньей сам дьявол Дрейк сложил голову. От болезни, но его знаменосца убила женщина. Мария Пита, которую город почитает спасительницей и празднует годовщину ее подвига. Такая репутация у северянок!

Готовность к почтительному подчинению превратилась в уважение после того, как небольшой экипаж прошел горнило тренировок. Стрельба из пушек и мушкетов, сперва на земле, потом с воды. Гребля — тут сеньорита капитан все-таки на руле — и маневрирование под парусом.

Перед первым походом устроили небольшой праздник: дали кораблику отдохнуть от учений и вышли за осьминогом, который, зажаренный до хруста и осыпанный неизбежным перцем, стал главным угощением на крестинах нового боевого корабля. Известно, как корабль назвать, так он и плавать будет.

И вот ясным утром, навстречу солнцу из порта выходит не бывшая разбойничья посудина, и не взятый с боя приз, и даже не пинасса его превосходительства, но канонерская лодка. Его католического Величества приватир береговой охраны. На борту значится горделивое «Нуэстра сеньора де Ковадонга». Разумеется, полностью длинное название никто не выговаривает, кораблик зовут просто «Ковадонгой», но на благосклонность Пресвятой Девы рассчитывают вполне. Запасены порох и ядра, экипаж попривык к девице-капитану. Пора проверить морскую удачу. Не повезет — губернатор Сантьяго де ла Вега отрапортует, что исполнил приказание, но Господь не был милостив к его скромным попыткам. Что выйдет в случае везения, пока точно не представляют себе ни экипаж, ни необычный капитан, ни губернатор.

История третья, в которой выясняется, что за зверь — морская удача

Морская удача — прежде всего ветер, и не столько направление, сколько сила. Для того и нужны латинские паруса, чтоб ходить по морям, в которых ветер не имеет устойчивых предпочтений, либо предпочтения эти не совпадают с излюбленным курсом корабля. Сейчас, например, ветер с запада. Тот, что принес на острова Колумба. Великий генуэзец не случайно заменил косую оснастку каравелл на прямую, ему такой ветер был попутным. А вот маленькой «Ковадонге» — точно в лоб. Даже держаться на месте трудно, приходится постоянно менять курс, подставляя ветру то один бок, то другой.

Одно хорошо: качает не настолько сильно, чтобы нельзя было определить широту. Английский квадрант штука знакомая. Все, как на занятиях в Севилье, — кроме качки. Поди, поймай в визир горизонт, когда он норовит прыгнуть, удержи его! Не руками, плечом и корпусом. Руки заняты — двигают линейку. Как только тень закроет визир, можно снимать прибор с плеча: цифры уже на шкалах, только в судовой журнал переписать. Много мороки? На суше немного, да и в море неплохо. По крайней мере, не приходится пялиться на солнце, как с астролябией, портить глаза.

Есть широта! Зато долготу определить без хороших часов — никак. Увы, пока действительно качественных хронометров попросту нет. Часы, на которые пришлось обменять серебро графа Барахаса, за сутки накапливают ошибку в десять минут. Так и выходит: первый день плавания вдали от берега долготу можно определить. Неточно. На второй — очень примерно. На третий выходит, что можешь плыть в обратную сторону, не замечая того. А что творится на седьмой?

Одно хорошо: Эспаньола длинная и вытянута именно с запада на восток. Потому «Ковадонга» на ночь отходит к северу, в открытое море, а к полудню возвращается, чтобы уточнить положение исходя из очертаний береговой линии.

Что касается службы, она не скучная и не веселая. Тянущиеся за кормой снасти обеспечивают свежую рыбу, вода в бочонках не застоялась. Небо, слабый ветер, расслабляющий зной. Элегичный, если бы ямайские рыбаки знали это слово — и если бы донья Изабелла не придумывала развлечений: полезных, временами и приятных. Тревоги, учения — а главное, походы за водой. Последние напоминают маленькие военные экспедиции. Скоро не будет на острове ручейка, в который пинасса не совалась мелкосидящим рылом — на веслах, осторожно меряя глубину лотом. Как только глубина мала — высадка, прямо в воду. Где не пройдет пинасса, курица утонет, разве получив мушкетную пулю. Однако злые буканьеры, верно, не хотят связываться с корабликом, на котором нет добычи, зато есть ядра, забитые в жерло двенадцатифунтовок. А может, охотятся в других местах.

Наконец, запасы подходят к концу. Поход завершен — без всяких приключений. «Ковадонга» берет курс на запад. Докладывать. Отдыхать. Получать жалованье. Экипажу, недавним рыбакам, такой исход по сердцу, донье Изабелле тоже. Правда, ей вздумалось на обратном пути промерить глубины в некоторых бухтах и нарисовать карты глубин — на случай, если королевскому флоту пожелается разрушить разбойничье гнездо и потребуются удобные стоянки вблизи Тортуги. Потому канонерка приняла немного к северу, и попутный ветер ее несет, раздувает загребущие паруса, что боятся упустить единый вздох Зефира.

Если бы нашелся наблюдатель, способный взлететь выше альбатроса и окинуть взглядом море, он заметил бы, помимо резвой пинассы, еще один корабль, более солидный. Мы уже описывали характерный развал бортов, крепость корпуса и практичность его конструкции. Читатель, верно, догадался — речь идет о флейте. Правда, этот выглядит бодрей, чем судно, доставившее в Новый Свет донью Изабеллу. Если он и был застигнут бурями, то перенес их стойко. Три мачты с прямыми парусами, малая мачта на бушприте и четвертый ряд парусов на грот-мачте могут означать только одно: команда на нем велика, а судовладелец следит за свежайшими поветриями в парусном вооружении. Сейчас, впрочем, флейт идет не на всех парусах, слишком свежо, топсели убраны, на прочих парусах взяты первые рифы.

Главное отличие от знакомого нам флейта у корабля состоит в том, что пушечные порты прорублены отнюдь не по три штуки ближе к корме, а во всю нижнюю палубу. Да и с верхней сурово смотрят ряды стволов, а за борта цепляются железными когтями вертлюги с фальконетами. На носу рычит золоченый лев. Ниже бегут буквы: «Goudenleeuw». Вот именно так, слитно. «Златолев». Полотнище над кормой не вьется, хотя скрываться незачем, мало в карибских водах героев, которые могут полезть на двадцатичетырехпушечный корабль. Простая практичность: никто ведь не смотрит. Так зачем снашивать полотнище?

Другое дело, если навстречу попадается чужак. Тут флаг поднимают. Пусть всякий проникнется уважением к морской мощи Соединенных Провинций вообще, провинции Голландия, если брать уже, и, совсем в частности — Яна Петерссона Броммера. Кто из предков капитана, а заодно и судовладельца, отличался склонностью побрюзжать, неизвестно, но сам он фамилии не соответствует, напротив, капитан Броммер любит поговорить, когда доволен, и молчалив в состоянии раздражительном, а сейчас ему не до благодушества — как и остальному экипажу. Это, конечно, правильно, когда капитан ест ту же солонину, что и прочая команда. И что первыми вскрываются те бочки, что раздулись или с душком — тоже правильно. Прочие могут подождать.

Увы, результат — постоянное бурчание в животе. Хорошо, что не хуже. Вот Броммер и размышляет о том, что слава голландских моряков, как самых непривередливых в пище — не больно заманчива. Из министерских кабинетов да биржевых контор она смотрится иначе, нежели с дощатого настила с дыркой над волнами. Хорошо, в этом рейсе никто из матросов не помер! У нескольких шатаются зубы, но стоит достигнуть берега, это пройдет… Мимо шмыгнула бурая горбатая спина. Крыса. Да, эти твари везде. Питаются, мерзавки, получше капитана. Наверняка выбирают неподпорченные бочки солонины да неподмоченные сухари. И никаких котов на них не напасешься. Истребить — никакой возможности. Разве разобрать внутреннее днище, выгрузить из междудонного пространства балласт, да хорошенько прокурить внутренности корабля серой, но для этого нужна верфь. И, что самое обидное, спустя месяц-другой на корабле опять будет полно крыс.

Потому, заметив догоняющую с левой раковины[25] пинассу, Броммер позавидовал ее капитану. Никаких крыс. Никакой тухлятины. Маленькие переходы, ветер в спину. Хорошо… Разве — борт низкий, в свежую погоду вода зальет трубку… Вспомнил о своей, принялся набивать.

Подошел первый лейтенант. Сощурился — пинасса заходит со стороны солнца.

— Ян, — сказал, — отчего у меня впечатление, что эта пинасса желает нас догнать? Может, местные французы приняли нас за испанцев и хотят взять приз? Покажем флаг?

— Они что, безумцы?

— Там может быть полста головорезов. А то и больше.

— Какая разница? Разок причесать картечью, и там будет начинка для колбасы… Но флаг показать, и верно, стоит. Что-то наши парни расслабились… Играть боевую тревогу! Поднять флаг! Взять полные рифы!

И добавил, продолжая щуриться на торопящееся суденышко:

— Они хотят нас догнать? Пусть у них получится. Хоть какое-то развлечение… Ба, испанский флаг. Не ожидал. Они, что, правда собираются нас атаковать?

Так, второй лейтенант занят. Непосредственное управление парусной командой висит именно на нем. Первый, навигатор, молчит. Вместо подчиненного отвечает пинасса. Рядом с флагом Кастилии заполоскалось по ветру белое полотнище. Получается, испанцы хотят не боя, а разговора. Занятно. Что ж, можно и поговорить. В груди загорелась невозможная, почти несбыточная надежда. Что, если…

Именно это он и прокричал вместо приветствия вниз, на пинассу, на неплохом, хоть и не без акцента, кастильском:

— Неужели мир?

И только после этого представился, своим именем и названием корабля.

— Не совсем, — откликнулось снизу звонкое, — но я не собираюсь с вами воевать… Судя по осадке, вы идете с грузом?

— Сначала представьтесь, юноша, а потом уж вопросы задавайте, — Броммер начинал оправдывать фамилию. — Где уважение к морским традициям? И вообще, вы не боитесь, что я вас захвачу? У вас сколько пушек?

— Две. Зато у меня никакого груза, кроме большого желания поболтать. О торговле. Потому спустите, пожалуйста, петлю.

— А по штормтрапу залезть?

— А вы пробовали лазить по штормтрапу в юбках? Я и пробовать не стала… Ой, я же так и не представилась. Изабелла де Тахо, пинасса береговой охраны «Ковадонга». Так вы спустите петлю?

— Провалиться мне на месте, да, — сообщил сверху голландец. — Мне стало действительно любопытно, что все это означает…

А как стало интересно дону Себастьяну пару дней спустя! Едва заметив тяжело вооруженный флейт в сопровождении родной канонерки, губернатор понял — получилось. Плавучая крепость о двух батареях с каждого борта — и та находит помощь вооруженной пинассы не лишней. Возможно, командир корабля не откажется засвидетельствовать перед Гаваной скромные успехи выборного чиновника. А там… Ну, пусть не перевод в хлебное место. Пусть обычное королевское назначение, на нынешнюю же должность. Это ведь совсем другое жалованье! Опять же, убедившись в том, что губернатор бдит, а воды безопасны, чаще будут захаживать корабли. Хотя бы внутренние…

С флейта спускают шлюпку, возятся с талями, а пинасса уже выползала носом на берег. Донья Изабелла, как и положено капитану, покидает судно последней.

— Добрый день, ваше превосходительство, — притрагивается рукой к шляпе. Перчатки, все плавание скучавшие за поясом, сохраняют первозданную белизну, — канонерская лодка береговой охраны «Нуэстра сеньора де Ковадонга» докладывает о захвате первого приза!

Слова застревают в горле. Кажется, что происходящее — дурной розыгрыш. Но вот к берегу подходит шлюпка с флейта. Из нее вылезают, помимо матросов, двое господ, в национальности которых ошибиться практически невозможно. Огромные отложные воротники, высокие шляпы — все на голландский манер. И пистолеты на перевязях, и абордажные тесаки — тоже.

Видя, как недоумение на лице губернатора постепенно перерастает в панику, Руфина дотрагивается до его руки.

— Корабль сдался на весьма легких условиях. Экипаж сохраняет оружие, а капитан — корабль. Что касается груза, он хорош. Слишком хорош, чтобы отдать его без боя… или компенсации. Полотно, инструменты. Даже ружья! Я не полномочна заключить договор сама и оставила вопрос о компенсации открытым до вашего решения. Боюсь, если мы не договоримся, «Золотой Лев» доставит все это на Тортугу, чем изрядно ободрит морских разбойников. Я бы посоветовала во избежание принятия груза кож и всякой награбленной морскими разбойниками добычи заполнить трюм «Златольва» бочками с патокой.

— Я бы предпочел готовый сахар, хотя бы и неочищенный, — подошедший голландец изъясняется на неплохом кастильском. — Итак, мы потерпели поражение в бою с кораблем, отряженным вами в патрулирование, и сдались на капитуляцию. Окончательные условия которой я и хотел бы обсудить.

Будь на месте дона Себастьяна губернатор назначенный, еще неизвестно, как бы дело обернулось. У выборного иного решения не оставалось. Оттолкнуть на глазах всего города корабль с долгожданным европейским товаром? Невозможно! Разве только переспросить:

— И вы хотите только сахар?

— Если найдется груз какао, я и его возьму с большим удовольствием. И крокодиловые кожи. В отличие от быков, крокодилы в Европе не водятся. Еще меня устроят табак и, конечно, красный перец…

— Сейчас этого всего на острове нет, — вздохнул дон Себастьян, — в нужных для морской торговли количествах. Но может оказаться, скажем, через месяц или меньше.

— Хорошо. Полагаю, месяца мне хватит, чтобы вернуться с Эустатиуса. Полагаю, сеньорита капитан не откажется перехватить меня еще раз? Не то я, чего доброго, и правда заверну на Тортугу. Кстати, что-то у вас форт больно маленький. Хотите несколько пушек? Дорого?

История четвертая, в которой «Ковадонга» впервые поднимает красный флаг

Корабли воюющих стран расходятся, вежливо салютуя флагами. Флейт с рычащим львом на носу принимает ближе к норду, пинасса с маленьким шатром на корме разворачивается на зюйд-вест. Хлопает под встречным ветром парус, отбрасывает со лба выбившиеся из косы каштановые пряди. Лицо Руфины исполнено навощенной кастильской вежливости. Одна рука поглаживает пушку, другая заложена за спину, пальцы скрещены на удачу, но команде стоит верить, что капитан в них уверена.

Медленно катится к ветру нос, «Ковадонга» тратит запасенную инерцию. Не хватит — всегда выручат весла. Но как же это некрасиво будет смотреться с голландца! Поворот по ветру, через фордевинд, сложнее, но требует скорей выучки команды, чем капитанского расчета. Для девушки-капитана поворот на глазах иноземного корабля — очередной экзамен по кораблевождению. Неизбежный: попробовать слихачить и опростоволоситься лучше, чем даже не попытаться. Так что, весла на воду?

Нет, похлопывание паруса становится мельче и чаще. Мгновение, и ветер расправил полотнище, канонерка чуть припадает на подветренный борт. Руфина поднимает уголки губ. Получилось. И флаг приспустили точно в меру, вежливо, но не подобострастно. Это ее команда!

Теперь — ее. Привязана путами серебра и совместным трудом, часто лишним, но никогда — дурным. Поначалу она изводила экипаж учениями и греблей и для того, чтоб те и вспомнить не могли, что у капитана пониже пояса. Старалась так, что, не попадись флейт, ее бы через несколько выходов попросту утопили бы. Верней всего — девицей.

Теперь же выматывающая учеба воспринимается как порядки, приносящие удачу. Так принято в ямайской береговой охране, и точка! Тем более стоит ослабнуть ветру, и капитан берется за весло.

— Разомнемся!

Руки болят. Поначалу и кровавили, перо и даже меч ладони к каторжному труду[26] не приготовят. Волны, разбиваясь о нос белесыми брызгами, нашептывали: «Брось. Открой аптеку. Выйди замуж. Живи! Монастырь не жизнь. А море — жизнь? Месть — дело пропащее, Бог велел прощать».

— Поможем парусам! — вместо ответа. — Хотите домой?

Полтора десятка человек превращаются в единый организм. На сей раз грести приходится не ради поддержания чувства локтя. «Ковадонга» забралась слишком далеко к северу. Возле Багамских островов испанскому кораблю делать нечего, разве сражаться. Команда спокойна. Слухи о бое с французским кораблем, спасибо скромности ушедшего в Картахену Бернардо, не поминают мастерство старого моряка, зато воспевают верный глаз, наводивший пушку. Наш глаз, говорят кастильцы. Остальные сразу припоминают, что донья Изабелла, по ее словам, прежде всего имеет честь быть испанкой.

Главное — француз бежал, голландец спустил флаг! И это правда, только смотреть нужно, по-особому скосив глаза — или через серебряную монету.

Его перед выходом делили, серебро. Прибыль от торговли, все, что не пошло в уплату за патоку. Старым обычаем, оставшимся от конкистадоров. Пятую часть отложили в королевскую долю, пятую часть — в губернаторскую. Честно. Кое-кто хотел прибавить сверху. «Как Писарро». Пришлось напомнить, чем тот закончил. Добрые люди деньгами не швыряются. Нужно будет, и последнюю монетку на кусочки можно разрубить, чтобы все было точно — разменять трудно, медяков в городе не сыщешь. Никто не озаботился завезти в колонии, вывозящие золото и серебро, разменную монету. Вместо нее по острову ходят кусочки дерева: жетоны мелочных торговцев и трактирщиков. К чему они в королевской казне?

После проделанного осталось полторы сотни песо. Поторговаться бы, да времени не нашлось. Нужно было проводить «Златольва» через испанские воды. Вдруг нелегкая занесет фрегат из Гаваны? Как тогда прикажете брать второй приз? Так что поторговаться особо не вышло. Пришлось спустить добычу не слишком дорого.

От цен на короткой ярмарке — глаза на лоб лезли. За отрез грубой бязи для моряцкой рубахи — песо. То есть восемь реалов! На такие деньги в Севилье можно одеться — небогато, но хватит и на штаны, и на куртку, а бедному студенту, что прячет нищету за благочестием, хватит и на башмаки. На горожан просыпался серебряный дождь — довольны. Вот только сколько их, тех горожан? Большая часть жителей Ямайки в земле копается. Наедут в город — ан поздно, цены взлетели — на все, чего не привез «Лев». Лавочники, в том числе и любезная хозяйка комнаты на втором этаже, заработают себе на год безбедной жизни.

Но и морякам с канонерки жаловаться грех, каждому досталось двухмесячное жалованье. Не рыбака — моряка с королевского галеона. Донья Изабелла обнаружила, что навигационные приборы уже окупились. Капитанскую долю добычи разделила на части. Треть оставила на сохранение губернатору. Треть — разбросала по лавкам, хозяева которых обещали рост. Полтора десятка песо составили капитанскую казну, хотя и хотелось оставить все на берегу. В море всякое случается. Ну, так оттого судовая казна и нужна.

Кстати, о случаях. На волнах качается лодка. Людей над бортом не видно. Может, какой корабль не пережил давешний шторм? Может, шлюпку попросту сорвало и унесло пустую? Вот и распласталась в воде по самые борта. А может быть и так, что за бортом плотно лежат буканьеры. Стоит подойти поближе — взовьются кошки да багры, ударят короткие мушкетоны с раструбом на стволе. Вот, кстати, вопрос: как у «мирных охотников» на крупную дичь распространенным оружием оказался дробовик? Видно, с самого начала излюбленной добычей буканьера был испанский корабль. Моряки редко носят кирасы.

Морской обычай требует оказать помощь. Забота о репутации не велит праздновать труса. «Ковадонга» осторожно подходит к недвижной шлюпке. Невелика, больше дюжины головорезов не спрячется. Моряки оглядываются на капитана. Спокойна, только руки легли на перевязи с пистолетами. Случись что, успеет выпустить все четыре пули. Или три, если сильно не повезет. Колесцовый замок при добром уходе осечек почти не дает, даже на море. А там — на «Ковадонге» достаточно крепких мужчин. Пока она будет заряжать — продержатся.

Осторожничали, конечно, не зря — только не пригодилось. В лодке, и верно, оказалось немало людей. Правда, безоружных. И дышал лишь один. В спасение он уже не верил. Растрескавшиеся губы поверили только воде. Первые слова спасенного — на незнакомом языке, слегка напоминающем местное наречие Галисии. Потом — английский. Который, с пятого на десятое, разбирает только Руфина.

— Кто вы?

— Испанцы.

Спасенный улыбается. Чуть позже расскажет, что его развеселило использованное ангелом с пистолетами слово. «Spaniards» вместо нормального, нейтрального «spanish». Это как услышать от англичанина «иоркширцы». Или от француза — «парижане». А так вышло: мы тут все с полуострова. Но именно от этого — поверил. Жители полуострова дурно знают чужие языки. Местного и кастильского им хватает. Теперь спасенный горячо благодарит Господа за избавление. Настолько истово, что засмущавшееся божество вновь посылает ему забытье.

У спасителей другие заботы. Похоронные.

— Донья Изабелла, вы уверены, что все эти люди — католики?

— Полагаю, на небесах разберутся. Нам ведь не жаль балласта и молитвы?

И старой шлюпки вместо гроба. Кто бы ни были умершие, их постигла обычная морская судьба.

Следующее возвращение на свет — и снова питье, и немного пищи, и разговор.

— Как назывался ваш корабль?

— Какой корабль?

— Что разбился. Или вас пираты взяли?

Не все из морских разбойников любят резню. Иные предпочитают дать сдавшимся шлюпку, бочонок воды, несколько сухарей. И шанс, который чаще всего оборачивается вот так. А еще есть забава — высадить на остров. Не то чтобы необитаемый — временный. До прилива. Впрочем, эту шутку пираты приберегают для своих.

— Не было никакого корабля…

Если за корабль не сойдет крепость Дублина. Стоит смежить глаза, перед внутренним взором встают земляные бастионы и невысокие стены центральной ограды. Один из бастионов — его, капитана Патрика О'Десмонда. Был его. Целых полгода над гордыми валами реяло ирландское знамя, а за крепким бруствером стояли люди, готовые защищать родной город. Пусть даже и для короля Карла. Тогда казалось, что с королем удалось договориться. Монарх согласился на все условия восставших — в обмен на десять тысяч добровольцев для армии роялистов. Частью этих десяти тысяч стала рота рыжего О'Десмонда. Остался за англичанами и Дублин, в котором теперь служили католическую мессу, несмотря на все возмущение англиканских епископов. Королю были нужны солдаты.

А вот наместнику короля, лорду Ормонду, — нет. Причины, по которой роялист мог внезапно сдать город республиканцам, а англиканин — пуританам, Патрик придумать так и не сумел. Однако у наместника она нашлась.

Что ж, англичанин англичанину глаз не выклюет — зато ирландцу выбьют оба. Английские солдаты короля ушли по приказу, ирландцам же ничего не сообщили… Да и позиции люди Ормонда оставили на цыпочках. Истинно по-английски. Итог: О'Десмонда взяли на квартире. Его роту — в казармах. Отобрали шпагу и кошелек. Потом победители, нежданно-негаданно взявшие пленных без всякого боя, принялись решать, что с ними делать. Парламент так и не признал Ирландскую Конфедерацию воюющей стороной, потому к тем, кто присягнул родному зеленому острову, отношение оказалось, как к мятежникам.

Воры и убийцы! Так их называли и судили уголовным судом. Стража едва удерживала добрых горожан от того, чтобы они не разорвали кандальников-папистов, бредущих в порт Ливерпуля на погрузку. Еще бы! Несколько случайных жертв ирландской революции лондонские газеты через год превратили в сотни, через два — в тысячи. На пятом году независимости Ирландии число невинно убиенных типографских душ перевалило за сто тысяч. То, что такого количества протестантов, не говоря уж об англичанах, по всему острову не сыскать, никого не смутило. То, что те, кого сыскать все-таки можно, выбрали службу Конфедерации — тоже. Служат вот что-то плохо…

Приговор мятежникам один — смерть. Не быстрая, в петле, медленная. Рабство на островах. Сахар приносит немалые доходы и требует неменьшего труда, для которого не нужно ни знаний, ни старания. А значит, каторжники, добро пожаловать на Барбадос! Пусть португальцы покупают негров за железный лом, англичанам и того жаль, пока не перевелись мятежники, которых можно приговорить к смерти на плантациях.

Им повезло. Удалось подговорить местного рыбака. Мол, тот отвернется — тут у него и украдут старую лодку. А он будет настолько пьян тафией, сахарной водкой, что и не заметит ничего да и доложит об утере не скоро. Тафии ему нужно много. На всю оставшуюся жизнь, и чтоб родне на поминки хватило. Такой вот расчет.

Бочки у рыбака были. Хорошие, из-под пива. Целых три, и немаленькие. Одно время думал стулья сделать, да вот нашлось лучшее применение. А уж как их наполнить — то забота беглецов.

Посовещались. Самый риск и самая работа легли на двоих: на О'Десмонда да на моряка, что осмелился вывести бусс слишком близко к острову Мэн, базе парламентского флота. Моряку доверили перегоночную — разрешив в награду пить сколько влезет, но не выносить. А Патрик и вовсе вел счета. Жил, как джентльмен-невольник, не обделенный ни пристойным питанием, ни уютным углом под крышей господского дома. Да и отношение было скорей как к бедному родственнику. Горничная Полли и вовсе намекала, что если кое-кто рыжий да зеленоглазый соберется вдруг на ней жениться, то станет, как она, служащим по контракту, а ей осталось служить всего четыре года…

Причем пела с хозяйских слов. Плантатору был нужен надежный аудитор — а этот вариант сулил разом благодарность бывшего офицера, его жены и жесткую зависимость обоих на достаточно большой срок — по закону. А там, глядишь, приживется на плантации и останется в качестве наемного специалиста.

Купить свободу гражданскую, продав свободу холостяцкую, Патрик бы не отказался, даже если это означало отказ от веры отцов. Он всегда был плохим католиком. Увы, вся эта благость касалась его одного, человека грамотного и разговаривающего по-английски без акцента. Прочих ждали барак, кнут надсмотрщика и вечный великий пост в придачу. Каторжники дешевы, всего цена перевозки — так отчего на них не сэкономить? В одном хозяин ошибся — решил отчего-то, что новый аудитор будет безучастно смотреть, как его солдаты умирают.

Эх, мог бы вернуть время вспять — пустил бы пулю в спину сэра коменданта и защищал город. То ли вместе с прочим гарнизоном, то ли одной ротой. Долго бы стоял бастион. Глядишь, и помощь бы пришла, а несудьба — пали бы на родной земле, прихватив с собой не одного врага. И не жгла бы глаза боль по тем, кто не сошел в землю, как должно солдату.

Итак, Патрик занялся приписками, моряк наловчился доставлять продукцию. План удался. Только вместо погони на беглецов обрушился шторм, сломавший мачту. Весла они тоже ухитрились потерять. После этого оставалось отдаться на волю волн, подобно древним святым, и ждать, какое решение вынесет судьба.

Судьба и распорядилась. Сочла, что путь товарищей закончен, Патрику же послала пару вороненых глаз, носик с горбинкой и косу с алой лентой.

Которые, заметим, о ниспосланности свыше — ни сном, ни духом. Наоборот, искренне рады, что под рукой появился человек, который может стать неплохим квартирмейстером. А не захочет идти под командование к девчонке, так хоть абордажную команду и ополченцев в форте натаскает за отдельную плату.

Наветренный пролив между Ямайкой и Эспаньолой — место узкое и опасное. Прижаться к берегу мешают острые скалы, а потерять берег из вида решается не каждый. Именно здесь, а не на экваторе, голландцы крестят новичков, заставляя всякого, кто еще не ходил в западные Индии, трижды прыгать с марсов в воду. Кто решится первым — в честь того ударит пушка, и флаг склонится перед смельчаком. И еще раз — если найдется храбрец, что прыгнет в четвертый раз, во славу родной провинции.

На «Ковадонге» прыгать неоткуда. Разве за борт, но это не страшно и не забавно. Обычное купание! Можно устроить и в более спокойном месте. Но почесть трудной работе моряка и преграде, служащей источником почестей, не отдать нельзя. Поэтому пинасса поднимает флаг, как при входе в порт. В первом выходе предлагали и из пушки выстрелить — пришлось Руфине напоминать, сколько стоит порох. Тратить его на учебу — полезное вложение, но переводить на суеверие?

Людям не объяснишь — зато можно, по-кастильски, выпрямить спину.

— Это испанские воды! Потому салютовать первыми нам не следует, но только отвечать на салют.

Встречная барка салютовать что-то не торопится, торопливо перекладывает руль. Под ветер, а ветер к скалам. Команда начинает спорить:

— Разобьются.

— Нет, вывернутся. Успеют!

А кто главный авторитет на борту? Лучше кого так приятно оказаться? Жаль, жаль, не на всех черный взгляд действует. Парусный мастер, похоже, полагает, что главное на пинассе — паруса, а стрельба из пушек и навигация так, баловство.

— Что скажете, донья Изабелла?

— Что он очень не рад нашему флагу… И прав. Когда будет выходить из разворота, мы его возьмем. Даже если это испанец. Нечего бегать от береговой охраны. Красный флаг!

Разговоры окончены. Над канонеркой вьется алый вымпел, значит, приватир идет в атаку. Теперь всякий, кто вздумает перечить капитану, получит пулю. Теперь Изабелла де Тахо не первая после Бога. Пока сражение не закончено, она и есть бог — на десяти саженях смоленого дерева. Впрочем, перехватом занимается парусная команда, донью капитана ждут бронзовые подруги. У каждой свой норов… Пистолеты, те близнецы, пушки похожи только внешне. У Правой, канал ствола наклонен вверх, угол возвышения ей нужно выставлять немного ниже. Левая, голубушка, теперь ее работа, налево и косит, да еще слегка подкручивает ядра. Цепной выстрел или книппель из-за этого летит недалеко. Раньше расправляется. Значит, нужно подойти ближе. Отдать приказ. Вынуть свинцовую пробку из замка.

Полыхает жаровня — ужас деревянного корабля. Жарится пальник. Расстояние все меньше. Пора. Пальник входит в замок. Пушка ахает, прыгает назад так, что борт трещит. Пороховой дым жжет глаза. Стоит проморгаться, перед глазами — косой угол паруса, посреди — прореха на половину неба. Теперь барка точно не уйдет! Корабли сходятся: нос к носу, корма к корме. Там, на корме, двое вцепились в румпель. Можно снять обоих, но тогда барку бросит на скалы. Кошки заброшены! Над бортом барки, ближе к носу, поднимаются головы и стволы. Пальцы играют на спуске пистолетов. Два выстрела — хором, сразу же — еще два. В ответ на носу барки упрямо вспухает одинокое белое облачко. Поздно. Рядом орут и ругаются.

Руфина цела, только с пустыми стволами. Начинается гонка — кто раньше перезарядит. Короткая, потому как разозленные дробовым выстрелом испанцы уже перемахнули борт барки, и Руфина кричит:

— Рулевых не трогать!

Остальные сами виноваты. Хорошо, никого не убили. А могли…

Это стало легендой. Теперь уж и не определить, насколько история правдива. Говорят и пишут одно — изумленная команда обнаружила на барке, помимо перепуганной и не помышляющей о сопротивлении команды, пятерых буканьеров. Один заряжал дробовик. Перехватил за ствол — да так и сгинул в рукопашной. Остальные четверо, вместе с мушкетами, опасности не представляли. Все мертвы. Все одинаково: пуля вошла в глаз, вышла через затылок. Какое уж тут сопротивление!

Команда выполнила приказ в точности, рулевых не тронула. Остальным — повезло, живы остались. Нашлась неотложная работа, скалы-то никуда не исчезли. Свой корабль или уже захваченный — жить хочется и пленным, и абордажной команде. А там, поглядывая на тесаки и мушкеты, французы начали вспоминать, что они тоже католики. Пусть Франция с Испанией воюет, между своими война может быть и благородной! Да, везли на Тортугу пшеницу, обратно собирались взять кожи. Нет, не первый раз так ходят. Ну, сеньора ведь заметила охотников. Вот им что-то и ударило в голову. Стрелять начали… Придется навестить Сантьяго-де-ла-Вега? Так тому и быть.

Первые минуты после победы Руфина не понимала, на каком она свете, потому и сделала все, как следует. Назначила призовую партию, велела новому кораблю держаться за «Ковадонгой», перевела на него парусного мастера — исправлять ее работу. Перезарядила Левую. Потом пистолеты. Только после этого заметила дырку в шляпе — картечина прошла в дюйме от виска. Откуда-то нашлись силы сказать:

— Кажется, мы в убытке. Сколько тут стоит хорошая шляпа?

Ответом стал взрыв молодецкого хохота. Почему-то ее слова приняли за шутку… Потом с барки принесли охапку ружей. Два тромблона французской моды, только и годных путников на большой дороге пугать да птицу бить, — не впечатлили. Таких немало и на Ямайке, с ними охотятся на диких голубей. При удаче можно положить разом несколько птиц. Самое дешевое мясо! И вкусное. Зато три длинноствольных ружья с клеймами епископства льежского — это да, из этих можно стрелять очень точно и далеко. И одно из них — нарезное!

Рука потянулась к перевязи с зарядами — вместо четок. Руфина поняла, что жива исключительно волей Господней. Она должна была получить пулю! Скорей всего — из нарезного. Выбери стрелок рулевого или дай осечку английский замок с собачкой, для нее оставалось еще две пули. Но буканьеры почему-то решили выждать и выстрелить разом, впятером. На расстоянии, вполне доступном пистолетам. Опасались пушки и предпочли абордаж? Или барка только изображала жертву, на деле надеясь захватить канонерку?

Руфина почувствовала, как на нее накатывает штормовая волна, сдавливает сердце, заполняет легкие вязким огнем, что и не вдохнуть… Почти как тогда, в ночной Севилье. Страх. Только тогда теплилась надежда — на то, что родители живы, на широкую спину графа Барахаса. Теперь надежды не осталось, только мечта о возвращении, зыбкая и ненадежная. Она знала — чтобы вернуться, придется не раз стоять под выстрелами, и каждый из выстрелов может окончить ее планы! Руфина-Изабелла подняла голову. С белесых небес, суровый и требовательный, смотрел глаз Бога. Не того, что обещал прощение — того, что велел избранным идти и исполнять его волю! Возложить меч на бедро и брать око за око.

Какие тут четки… Зато псалом Давидов вполне к месту.

— Леди Изабелла, не горюйте. Хватит вам добычи на новую штормовку.

Ирландец, по слабости не помогавший в бою, решил немного утешить спасительницу.

— Да? — Ее взгляд тяжек, как пудовое ядро.

— Зерно тут дорого. Пусть не настолько, как в английских колониях или на Тортуге. К нам… То есть на Барбадос, вовсе из Англии завозят. Бочка пшеничной муки иной раз и до пятидесяти фунтов стоит. Но, поверьте, перевоз с американского континента до Ямайки тоже не дешев. На самом-то острове растят в лучшем случае кукурузу.

— Точно… Лепешки из нее вкусные получаются. Мне понравились, — а смотрит снова вниз.

— Готов поспорить, что и горожанам, и плантаторам кукуруза уже приелась. Фермерам тоже, но им пшеница вряд ли достанется…

Кивнула.

— Это хорошо. Деньги мне нужны.

Замолчала. Принялась изучать трофей, поднявший запасной парус взамен разорванного. Трофей разочаровывал. Палубное судно, да. Но единственная мачта и корпус — поперек себя длинней лишь вдвое — не дают и шанса догнать добычу или уклониться от охотника. Нет, ей нужен другой корабль! Теперь она не может позволить себе роскошь гибели в битве — по собственной глупости. От всего остального она будет защищена неодолимо.

Это значит, высокие борта. Значит, пушки и нарезные ружья. Значит, высокие мачты и много парусов. Потом, конечно, эскадра… Если она сделает все, как должно, все это будет. Пока же маленькая «Ковадонга» куда лучший боец, чем пузатый зерновоз. Что ж, значит, судьба ему повозить и испанскую пшеницу!

История пятая, о том, для чего вообще существует береговая охрана, если не считать губернаторских отписок

Барка с зерном после голландца впечатления на горожан не произвела. Никаких пятидесяти фунтов за бочку. Десяток песо — и не звонким серебром, расписками. Надуть донью Изабеллу, а тем более губернатора ни у кого из торговцев нет и в мыслях, но продать все мгновенно они никак не могут. А серебра под рукой нет, все раздали в обмен на голландские товары. Вот зайдет еще какое судно за сахаром… Опять же, и барку стоит продать. Хорошо бы — местному торговцу, чтоб к следующему визиту «Льва» собрать достаточно сахара.

И морякам, и кораблю нужен отдых. Так что «Ковадонга» как выползла на берег, так и дремлет, подставив днище солнцу. Просохнет немного, и будут ее смолить. Точней, салить. В Индиях много животного жира, и на днища кораблей идет смесь, в которой как раз смолы-то и нет, зато топленого свиного и говяжьего сала немало.

Спасенный чужеземец против собственного ожидания окружен заботой. Дело вовсе не в том, что он оказался таким же католиком, как и подобравшие беглеца испанцы. Оказалось, ирландская порода хорошо известна губернатору! Больше того…

— О'Десмонд, говоришь? — дон Себастьян поджал губы. — Гуго тебе кем приходится?

Пришлось припоминать родню. Никаких «Гуго» нет и не было! Тем более «Гуго», водящих знакомство с ямайскими губернаторами. Да это вообще не ирландское имя! Зато имеется на дереве клана отрубленная ветка.

— Не знаю, — пришлось признаться, — но кое-кто из наших ушел на галеоны… Давно. Когда мы сражались с Елизаветой. Вместе с испанцами. Как они?

— Лет двадцать назад один из стариков терцией командовал. Большинство так и осели во Фландрии. С Гуго мы брали Бреду. Отложили в сторонку — я пику, он мушкет, взялись за лопаты… Потом в ирландской роте убило капитана, и парни выбрали его. Так что он остался воевать дальше, я же решил, что накопил на небольшую плантацию в Индиях… В общем, доволен. Так как, пойдешь на службу?

Такой вот перескок. Правильный, в общем. Только…

— Какая с меня сейчас служба, ваше превосходительство? Полчеловека.

— Это не беда. Отъешься, отдохнешь — и за дело!

Так Патрик оказался нахлебником в белокаменном доме под пальмами. Ел, спал, снова ел. Губернаторские служанки приласкали — чуть не до смерти. Его превосходительства им мало? Так в лоб и спросил. Оказалось — не мало, в самый раз. Зато наслушался, какой дон Себастьян душка, а поверх того великий герой и рачительный хозяин. Сразу захотелось выздороветь да отстоять честь Ирландии. Не только в постели.

Решил припомнить игры с мечом. И полезно, и, скорее всего, скоро понадобится. Выпросил у губернатора венгерскую кавалерийскую саблю, неожиданно длинную и тяжелую. Подарок какого-то сослуживца по Фландрии. Рукоять легла в руку — и вспомнилась фехтовальная наука. Показалось, что стоит двинуть кистью, и клинок запорхает радостно и послушно, как жаворонок над жнивьем.

Увы, первое же движение вышло неуклюжим и до боли неправильным. Ослаб, год каторги не прошел даром. И не был никогда силен в поединках, и оружие непривычное. Привычным англичанин пользуется… Пришлось вспоминать и отрабатывать приемы заново. Тело понемногу, нехотя, припоминало былые навыки, заново наливалось силой.

Когда спасительница явилась навестить, О'Десмонду, по крайней мере, уже не было стыдно за вынужденную неловкость. Тем более рубаха и штаны достались из губернаторского гардероба и смотрелись вполне прилично. С башмаками вышло хуже, их попросту не пошили пока. Так что упражняться пришлось босиком. Дон Себастьян даже изволил успокоить, заметив, что, хотя в отличие от Ирландии на Ямайке и водятся разнообразные гады, ядовитых среди них нет. Можно спокойно попирать траву босиком. Вот песок бывает горячим. А уж крыша…

Взгляд немедленно зацепился за крышу. Что поделать, мысль о том, что кусок хлеба, а главное, кувшин воды — рядом, только руку протяни, все еще дарит радость — и властное желание проверить, все ли с припасами в порядке. Изрядная же часть губернаторских съестных припасов как раз на крыше и обретается, там лепешки в сухари пересушивают. Со стороны кажется, что крыша крыта хлебом! И часть этого хлеба заберет в следующее плавание «Ковадонга». А вот воду держат пониже, чтоб не нагревалась. Холодная, чистая вода, щедрой струей льющаяся в глотку, дарит радость почище вина. Теперь он этого никогда не забудет.

Зря отвлекся.

Тускло звякнула сабля, встретив ствол пистолета. Рукоять второго — резной оскаленный лев — замерла перед глазами и сразу исчезла.

— Получилось! — А в глазах ни тени веселья. — Простите, вы замешкались, и я решила испытать один прием… Кстати, не хотите потренироваться? Мне, по моей нынешней службе, искусство защиты никак забывать нельзя. С саблей я не знакома, а тут как раз трофей! Научите?

Это кто бы кого учил… По крайней мере, в поединке, когда можно уйти вбок и не мешает строй или тесная свалка, она хороша. На то, чтобы изучить поведение нового клинка, у нее ушло не больше часа. Затем под оружие подстроился шаг, движения кисти, стойка. И вот, приходится не показывать — перенимать. И все-таки ее стихия — меч.

Когда черноглазая тренируется одна, то не повторяет кем-то измышленные движения и позиции. Пляшет на месте, отражая удары и выпады невидимого врага. Лишь бандольеры с патронами глухо стучат, сопровождая танец — вместо бубенчиков у подола. Словно попал на волшебный остров, где нет ни времени, ни беды, только красавица, занятая печальным ожиданием свежего путника.

Но вот снова — друг против друга. Сил уже достаточно, чтобы отбросить атаку — но не предугадать. Ничего предсказуемого. Ничего повторяющегося! Учебный бой затягивает, поглощает остатки внимания.

— Прекратить!

Зря. Зря вы крикнули это под руку, дон Себастьян. Да, молодые дураки. Могли бы надеть помпоны. Только сабля любит рубящий удар, не укол. Так толку от такой защиты? А может, и не зря. Пусть по руке стекает горячее, пусть рубаха окрасилась алым, но в черных глазах тоска Счастливой страны сменяется обычным, человеческим беспокойством. Или больше, чем человеческим?

— Царапина, сеньор губернатор. Донья Изабелла, благодарю за урок.

— Я не должна была… Заигралась. Прости… Можно, я перевяжу? Я не могу сдвинуть края раны, чтоб она сразу заросла, и даже зашить не умею, но могу сварить мазь, чтоб быстрей зажила и не болела. Можно?

Губернатор громко кашляет. В английском слово одно, но по тону заметно, как в торопливых речах Изабеллы «ты» превращается в «вы». Оно и верно. Дворик заслонен от чужих взглядов, как от солнца, только широкими листьями пальм.

И за благодарным взглядом в сторону напомнившего о приличиях губернатора следует перечисление того, что нужно для снадобья. «Пригодится. И не только дону Патрику…»

На следующий день, ближе к вечеру, Патрик О'Десмонд, бывший капитан армии Ирландской конфедерации, принес присягу королю Филиппу Четвертому, поступив на службу в ряды ополчения острова Ямайка и был вполне доволен таким решением. А что еще он мог сделать, чтоб оказаться вблизи от доньи Изабеллы, но не под ее командованием?

Снял руку с Библии и отправился под пальму, любоваться вечерней жизнью колониального городка. Устроился на стуле, которые здесь отчего-то полагаются только мужчинам, принялся рассматривать фланирующую по площади перед губернаторским домом публику. Зрелище прелюбопытное! Достаточно полчаса последить за людьми, чтобы понять — то, что на первый взгляд кажется бессмысленным парадом, на деле — главное событие дня, которое заменяет жителям Сантьяго-де-ла-Вега разом и биржу, и клуб, и театр. Все они разом — и дельцы, и актеры, и публика. Приятно, полезно — для всякого, кто твердо стоит на ногах и успел стать частью города. Вот сеньорита де Тахо тоже не гуляет, сидит у окошка, перебирает бандольеры, точно четки. Каждую из деревянных висюлек развинчивает, проверяет, в каком состоянии порох. Не отсырел ли? Такова солдатская молитва.

Хорошо, что ее комната выходит на площадь. Ни подмигнуть, ни рукой помахать — неприлично, но смотреть можно. А вот она подняла к глазам часы, откинула крышку. Уставилась… почти на него. Мимо. На парадное крыльцо.

Сейчас совершится главное — к гражданам выйдет губернатор. Соберет сплетни и чаяния, деловые предложения и шутки. И еще раз покажет, кто власть на острове! Вышел, и живое колесо завертелось ему навстречу. И вдруг разлетелось на половинки. Всадник не столько слез со взмыленной лошади, сколько свалился. Из слов — одно знакомое.

— Пираты.

Лица суровеют. Вокруг губернатора собираются мужчины самого решительного вида. Иные, ни слова не говоря, расходятся. На сегодня осталось только одно дело. А вот девушка-капитан, так и не успевшая поменять пробитую шляпу, выбегает на площадь. И даже не зная испанского, кроме нескольких уже подхваченных слов… По жестам. По интонации. По военному смыслу.

— Готовьте «Ковадонгу», донья Изабелла.

— Мы не готовы. Припас не погружен, люди на берегу.

— Знаю. Но — они высадились на восточном побережье. Я собираю ополчение. Это всадники, с холодным оружием. Пика дешевле пистолета, а пираты в баталии не строятся. Но хотелось бы доставить и отряд горожан с мушкетами, а это быстрее всего сделать по морю.

Кивок.

— Мне нужно два часа.

Канонерку можно вытолкнуть в море и быстрей, но не нужно. Поднять полсотни ополченцев — это не вдруг. Теперь лишний человек, умеющий — нет, пока не биться, но отдать команду и остаться твердым в решительный момент, никак не помешает. Потому — встать. Подойти.

— Рассчитывайте и на меня.

Везти почти семь десятков человек на кораблике десяти саженей в длину? Если недолго, то можно, пусть и не слишком удобно. Парусная команда, несмотря на забитую палубу, управилась хорошо. Так что дошли, только вот — опоздали. Поняли еще до того, как завернули за последний мыс. По запаху гари.

Дон Себастьян, совершенно незнакомый, с чужим жестоким лицом, в кирасе и железной шапке, сидит на обуглившемся бревне.

— Зря. Все напрасно. Хуже, чем во Фландрии. Хорошо, что мы успели похоронить убитых. Чем позже вы, сеньорита, увидите, как выглядит сгоревший человек, тем лучше.

Руфина вспомнила отцовскую присказку: «Фландрия — это Ад».

— Мне довольно сгоревших домов.

Над свежим холмиком плачет, не скрывая слез, давешний вестник. Возвращался из города, услышал выстрелы, сдуру бросился на помощь. Бежать за подмогой пришлось все равно. Успешно. Четыре ноги быстрей двух. Увы, на плантации верховых лошадей больше не было… В результате опоздал и со спасением, и с местью. Все то же самое! Чужая боль вдруг становится своей. «Их опознали».

— Зачем?

— Видимо, провиант закончился. Денег то ли не награбили, то ли пожалели. Вот и завернули вместо французского берега к нашему. А сожгли… Видимо, пираты не поверили, что у хозяев нет ни золота, ни серебра. Сначала жгли хлева, сараи. Потом убивали рабочих. Требовали выдать деньги или открыть двери.

— Почему не открыли? Лучше отдать кошелек, чем жизнь.

— В семье было три дочери. Почти взрослых. Мы их нашли у окон. Рядом стволы. Все, что осталось от мушкетов. Хорошие были девочки!

Стало зябко. Выбор между огнем и позором… Что, если бы это ее спину лизало пламя? А оно и лижет! Незримое. Она сделала выбор. Лучше обречь себя, чем весь мир!

Руфина повернулась к могиле и скорбной фигуре сына и брата.

— Я не знаю вашего имени, сеньор, — сказала тихо, — но полагаю, что скоро увижу его в списках береговой охраны.

Единственное уцелевшее здание — часовня. Ее пираты жечь не стали. Нашли другое развлечение. Или угрозу для закрывшейся в доме семьи добрых католиков? Дерево — материал непрочный, но пули переносит неплохо, хоть и расщепляется. В нее выстрелили раз десять — но Богородица, собрав в складку боли пробитый лоб, все еще прижимает к себе безголовое тело младенца обрубками рук без кистей.

— Похоже на англичан, — говорит Патрик, — очень похоже. Они и в Ирландии любят стрелять по церквам. И убивать, конечно. Мы уж и не помним времен, когда англичане не убивали бы ирландцев. Но Испания ведь могучая держава?

— Король за всем не присмотрит. Вот и создал нас. Береговую охрану. А я не уследила… Даже не знала, что нужно следить!

— А что тут можно сделать? С одной пинассой успеть везде?

— Можно. Если заранее знать, куда нужно успеть.

Как работать с англичанами, она пока не знала. Зато к французам, для начала, подступиться оказалось совсем нетрудно. Взять тех, что недавно захватила. Свозить. И показать.

— Вы ведь католики? Если вам случайно удастся узнать о том, что английские еретики или гугеноты затевают зверство и святотатство, вам стоит предупредить меня. Заметьте, это не измена. Англичане — иноземцы, а гугеноты — мятежники. Так что я прошу о достойном истинного христианина деянии, которое не останется без вознаграждения. На этой земле и звонкими песо.

Обещали. Разумеется, об обещании забыли — но под вино в таверне сболтнули о щедрой испанке… И об увиденном — тоже! Нашлись менее разборчивые люди — а может, и более впечатлительные. Так у Руфины появились первые агенты на Тортуге. А в следующем выходе «Ковадонга» хорошо покрутилась в Наветренном проливе…

История шестая, о кирках, заступах, какао, шелке и святой инквизиции

Руфине казалось — что-то должно перемениться, но нет, дон Себастьян снова в крахмальном воротнике вместо латного нашейника. Задачу ставит совсем не боевую, скорей, наоборот.

— Патента на репрессалии я тебе не дам, — режет по живому. — Не хочу, чтобы тебя зря утопили. На Тортугу собиралась, мстить, а? И вообще, о набеге — молчок. Не хватает, чтоб Гавана решила, что мы с тобой недостаточно стараемся. А пуще того, что к нам сюда ходить с товаром небезопасно…

Стоило рот открыть — ладонью по столу хлоп!

— Это приказ. Направленный на благо города и острова.

Осталось упереть глаза в пол и смиренно просить объяснений. Если его превосходительство находит их возможными. С целью наилучшего исполнения.

— Дуешься? Зря. Дернул меня черт девицу на корабль поставить… Существо настолько же длинноволосое, насколько и любопытное. Ты юрист, что такое репрессалии, знаешь. Вот сама и догадайся, кто должен защищать Ямайку. Не я и ты, не король Филипп, а сильный человек неподалеку.

— Генерал-капитан Кубы и островов…

— Именно. И что он сделал для этого два месяца назад? Велел мне организовать патруль. И если патруль работает плохо, это исправлять уже мне.

— И мне…

— Нет уж. К «Ковадонге» у меня претензий нет. Беда в том, что канонерка у меня одна. Не хватает. Форт тоже пора подновить, пушки новые поставить, хорошо б тяжелые. Кавалерии вместо пик пистолеты, как у тебя. Что для всего этого нужно?

— Деньги?

— Именно.

Губернатор вылез из-за стола. Взглянул в окно — но и самого залили утренние лучи. Руфина вдруг заметила, насколько потерто расшитое желтым шелком сукно камзола. В смоленой шевелюре поблескивают серебряные нити. Плачено за белый металл не годами — месяцами во Фландрии, так что седина не помеха занимать трех служанок до седьмого пота отнюдь не уборкой комнат. Весь город это знает.

За окном — сонная, пустая площадь. Вечером она будет людной и оживленной — стараниями горожан. Но истинное лицо Сантьяго-де-ла-Вега — вот. Пустыня, ветхий форт, который ничего не может защитить, но и защищать нечего, кроме хорошей гавани — и жизней, которые дороги только самим жителям города. Как все-таки хорошо, что его плантация в середине острова!

— Денег нам не пришлют. Наоборот, если разживемся — потребуют, но не все. Так что твоя задача — затащить на остров торговцев. А не отпугнуть их.

— Будет торговля, будут и пушки?

— Будут, — дон Себастьян недовольно скривился. — Дорогие. Что-то я сомневаюсь, что из арсенала Гаваны нам уступят хоть одну. Они же их там не льют, в лучшем случае лафеты чинят.

Шаг за порог — а там переминается с ноги на ногу Хайме Санчес, что не только внес свое славное имя в списки береговой стражи, но и назначил себя в начальники абордажной партии — и личные телохранители капитана при выходах на берег. В бою, наоборот, лезет на чужой корабль впереди всех. Мстит за семью, пару раз случай уже представлялся. Бойкое местечко, Наветренный пролив.

— Выдал? — весь ожидание, как умирающий от жажды при виде девушки с кувшином. И сказать ему правду — язык не поворачивается. И лгать своему… Впрочем, хороший юрист и правду может изложить разными способами.

— Приказал идти в Гавану. Говорит, у нас сил маловато.

— А, ну это он прав. Надо большую операцию. Выжечь Тортугу дотла!

Что уже делали раза три. Не помогло. Всех результатов — французский порт обзавелся неплохими укреплениями, которые так хочется зарисовать. Умудренный, опытный дон Себастьян объясняет терпеливо, что соваться днем к выходу из кайеннской бухты на пинассе — гневить Бога грехом самоубийства. Право, план губернатора надежней. Так же, как и ее новые замыслы. Она срисует укрепления, но не с натуры. С карты! С плана! Потому как непрофессиональная зарисовка с натуры ничего толком не даст! Ни тебе высотных отметок, ни мест, где орудия стоят, и какие. А уж куда смотрят да куда их можно довернуть, о таком и орел не расскажет. Пустая прогулка — зарисовывать укрепления Тортуги с моря. Разве только проверить данные агента. А шпион найдется. Такой, которого французы сами впустят в форт. Потрепанный бурей голландец… желающий недорого продать лишние пушки.

Но сначала — приказы дона Себастьяна. На следующий день «Ковадонга» вышла в море, неся близ днища, трюмов-то у беспалубной скорлупки нет, не столько товары, сколько обещания товаров.

Приплывайте на Ямайку, там голландский товар, с пыли соленой, с жаркого боя! А пока радуйтесь тому, что оказалось на острове не слишком нужным. Строительным инструментам. Лопаты, кирки, заступы, пилы и топоры, точней, их железные части отлично дополнили балласт, так что, несмотря на свежий ветер, опасность перевернуться пинассе не грозит.

Пока ей все интересно. Вот южный берег Кубы — и навстречу попадаются лодки ловцов черепах. Изысканное блюдо черепаховый суп! Поймать пару вовсе не долго, а это полтонны живого веса. Свежее мясо, свежая вода. Ни одной крысы на борту. Вот они, плюсы малых судов и коротких плаваний вдоль берега.

Есть и минусы. Например, тот, что переход к Гаване не такой уж короткий, погоды жаркие, а искупаться никакой возможности. Остальному экипажу хорошо. Отдали якорь, выкинули за борт парус — и, пожалуйста, бассейн, как в мавританских дворцах. И корабль вдруг от купальщиков не уйдет, и скат за пятку не цапнет. Руфина с удовольствием бы поплескалась в таком, но никак не в компании восемнадцати голых мужчин!

Первое купание экипажа заставило ее покраснеть. И использовать капитанскую привилегию, удалиться в шатер на корме, формально служащий капитанским салоном. Салон получился, конечно, проходной: руль тоже на корме, возле него непременно человек полагается. Еще за кормой висит фонарь, единственное жилище огня на корабле, деревянном, да еще и просмоленном. Фонарь забота пушкарская, то есть — тоже ее. Каждый день донья Изабелла вручает кусочек огня моряку, чья очередь готовить обед.

Так что, даже если бы под парусиновый полог и поместилась ванна или бочка, в которую можно было бы залезть целиком, вымыться целиком не получилось бы. Для этого же раздеваться нужно!

До сих пор решалось все просто. Руфина терпела до берега, и уж там, по приходе, отмокала и отскребалась. Хозяйка только смеялась. Мол, ну и чистюля! Что поделать: странное воспитание — странные привычки. К примеру, если скромная домоседка донья де Теруан идет в церковь, по ней никак не должно быть понятно, что она недавно прыгала по двору с мечом до семижды седьмого пота. А уж дону Диего пахнуть, как женщине, и вовсе не пристало. В университете достаточно острых носов, особенно среди медиков. И так заинтересовались, даже спорили: потеря запаха — болезнь или нет?

А дрова не книги. Те раз купил — и навсегда, тут же деньги уходят на дым. Большие деньги! Что еще опасней, слухи идут. Раз Бланке нужно дров больше, чем для приготовления пищи, значит, что-то перегоняет или выпаривает. То ли за старое взялась, то ли увлеклась алхимией. Пришлось привыкать к холодной воде… А тут, за бортом, парная. И нельзя! Но явиться в столицу генерал-капитанства, благоухая, как раб-галерник? Никогда.

Пришлось прибегнуть к тазику, бочонку питьевой воды и парочке лимонов. Зато от сходящей на берег капитана де Тахо если и пахло, так только порохом — после салюта испанскому флагу над фортом дель Морро.

Если Мехико — город ремесел, Лима — богачей и приятного отдохновения, Портобелло — прибежище авантюристов, то Гавана — прибежище солдат и моряков. Это крепость, под защитой которой собирается Золотой флот, и город, что прислуживает крепости. Подобно маркитантке при хорошем полку, Гавана дисциплинированна и расторопна.

Место у причала выделили мгновенно, чиновники казначейства уже встречают. Королевская пятина в приватирской добыче аккуратно подсчитана и оформлена. После этого — полезли смотреть инструмент. Заключили: годный. Раз годный, дорога ему на строительство новых фортов. Цену, само собой, уплатили одну, в бумаге прописали иную. Руфина прикинула разницу и решила, что скандал поднимать не стоит. Все-таки Гавана стоит на серебре, и цены в ней… Продавать — счастье, покупать — проклятие, если за свои, а не за казенные. Опять же, здесь, под недреманным оком вице-короля, не лихоимствуют, но берут негласно дозволенное. На какао с корицей.

Груз забрали настолько споро, что и глазом не моргнуть! То ли так за дело радеют, то ли деньги нужны… Неважно. Впереди широкие улицы города. Проложенные, когда Гавана еще не была стиснута укреплениями. О фортах было велено позаботиться еще после того, как в Индии заглянул Пит Хейн. Голландского адмирала интересовал Золотой флот. Ему удалось утолить любопытство, не навещая Гавану,[27] но возможность появления сильной европейской эскадры заставила короля отдать приказ. Который не был выполнен.

За то и полетел с поста предыдущий генерал-капитан. Нынешний взялся за дело всерьез. И не только за укрепления, чему доказательством та же «Ковадонга».

Впрочем, город, не охваченный большой стройкой, Руфина не застала, и ей не с чем сравнить. С Севильей? С сонной Ла-Вегой?

Оживление на улицах, и правда, почти севильское. А главное отличие не в том, на что смотрит Руфина, но в том, как смотрят на нее. В Севилье-то ходила к обедне закутанная в мантилью благородная затворница, боящаяся не то что глаз из-под кружева — носок туфли из-под подола высунуть. И шастал, где желал, веселый школяр дон Диего. Гаване же довелось увидеть совсем иное зрелище.

Аристократку, молоденькую, но старомодную — в платье, украшенном алой военной перевязью, что издавна отличает испанского солдата от прочих. Вместо сложной прически — коса, на голове — моряцкая шляпа. Такую шляпу, отобранную у мужа, брата или отца, нередко можно увидеть на женской голове — из тех, которым приходится подставлять лицо солнцу. Другое дело, что с бархатом и шелком она почему-то не сочетается. Как и меч на боку.

Недоумение и интерес. Так и смотрят. Хорошо, пальцами не показывают. Может, желание бы и возникло, только за правым плечом девушки-капитана шагает Хайме Санчес в рейтарской кирасе, с тяжелым палашом на боку. Пистолетов у него нет — в колониях все еще предпочитают пики, у которых, оказывается, есть и абордажный вариант.

Генерал-капитана в городе не оказалось. Пропадает на очередной стройке. Пакет пришлось сдать под роспись, даже не секретарю, тот тенью следует за начальником. Во дворце нашелся должным образом проинструктированный дежурный офицер, который мог бы быть удивлен чуточку поменьше, если бы не осторожность дона Себастьяна при составлении предыдущего отчета! Написал сухонько, без имен и подробностей. Выдан-де патент береговой охраны — один, тип судна — пинасса, поставленные задачи… И хватит. Гарнизонный лейтенант явно слышал о сорвиголове с Ямайки. Как-то бравого капитана представлял… Сподобившись увидеть, поверил не сразу. Пришлось даже патент показывать.

Зато в качестве извинения за дотошность дежурный крепко облегчил исполнение следующей задачи, подробно расписав, к кому из местных купцов следует обратиться по какому товару, да где они встречаются.

К тем, кто проявил интерес, пришлось наведаться в конторы — для длинных и спокойных бесед. Принять участие в скупке призов пожелали многие. Хоть и казалось, что к суете молодой крепости добавить нечего, но Руфине это все-таки удалось. Всякий разговор то и дело прерывали — загадочными сообщениями и срочными записками. Вот и в конторе дона Терибио в разгар обсуждения поставок сахара и какао в обмен на сукно купцу принесли записку. Девица. Руфина коротко окинула пришедшую взглядом. Андалусийский чепец, из-под него, поверх ярчайшего индиго платка-манты — ровные струи угольного блеска. А манта штука длинная, и если в ней не кутать, по-севильски, голову, так и разглядеть нечего. Разве краешек белого передника в безыскусной домашней вышивке. Мило и очень провинциально. Смуглолица, то ли от южного солнца, то ли благодаря толике индейской крови. Была бы симпатичной, если бы не мрачное выражение лица.

Отчего личику не быть мрачным, раз Хуане Кабра не глянулся назначенный родителями жених? Если слушать глупую девчонку и если верить — так ей хоть руки на себя наложи! Только нельзя, грех. А родителям и сказать страшно. Такие они! Хуана рассказывает именно так. По крайней мере, к этому времени.

Началось с жалоб подружкам, и не больно всерьез. Ждала, что родители принца отыщут, а женихом оказался торговец средних лет, да с бородавкой на носу!

Хуану подруги жалели, так старательно, что — понравилось. Впрочем, скоро у подружек иные заботы нашлись, кроме как по товарке плакать. Та и принялась горе свое рассказывать всякому, кто повод даст.

Так привыкла, что сама поверила в жалостливую историю. Вот пожалеют тебя, и станет чуточку легче, ослушаться же батюшки — и в мыслях не было. Будь жених поумней, сам бы сбежал. Ясно ведь, что «батюшка злой, против воли выдал» наутро после свадьбы превратится в «он загубил мои лучшие годы». А если муж, услышав такое, не догадается поутешать да посочувствовать — найдутся другие утешители.

Теперь ее отправили к соседу-купцу, с запиской. Надела привычную печальную маску страдалицы, прибежала… У того деловой разговор. Странная дама, увешанная оружием. Привычный фон: «сахар, патока, очистка, поставка, сроки, оплата товаром»…

Одна беда — сосед сам не дурак языком почесать, да и отписали ему, верно, приятное. Вот и спросил весело, с чего у доброй девицы личико темно, как тучка, да глазки мокры, как дождик? Спросил и сразу пожалел об этом, но пришлось слушать, какая девочка разнесчастная. Терпелив оказался. Заметил, у доньи Изабеллы уже кулаки побелели, да ногти в ладони впились. Хотел, как страдалица выйдет, объяснить: сеньор и сеньора Кабра люди хорошие, но очень занятые. Высказала бы дура родителям половину того в глаза — никакой свадьбы, другого б приискали. Но это он знает обоих, а что подумает гостья с Ямайки? Эта-то не тучка, эта — ураган! Слова вырываются, как молнии.

— Ступай в порт. Найдешь пинассу «Ковадонга». Там трое моих людей. Скажешь — моя служанка. Точней, стюард. Никому не отдадут без боя. Завтра мы выходим… Ясно? Все.

Резко отвернулась. Хуана постояла, как громом ошарашенная. Повернулась и вышла. Очень тихо.

— Зря… — начал было купец.

— Если зря, она не придет. Вернемся к делу. Сахар мы уже обговорили. Но нас интересует и какао!

Казалось бы, Руфина должна была за годы службы в севильском порту получше узнать маленьких людей, но — увы. Хуана направилась в порт. За пустым лицом марионетки прятались перепуганные мысли. Она играла, играла, играла! А приняли всерьез. Понять — поняла, да поздно. Признаться же, даже себе, не решилась. Только заплакала горько, ручьем. На ходу.

Когда нашла «Ковадонгу», была мокрей и солоней океана. Вахтенные, что принялись было утешать, услышали — сквозь всхлипы — все ту же историю. Немного подивились, что донья Изабелла подобрала девочку. Будь капитан молодым человеком, было бы понятно. А так… Ну, может, ей надоело, что некому спинку потереть. И капитану действительно полагается стюард!

Затем перед сходнями начались явления, достойные театра. Сперва — родители, кричащие, что их Хуаниту похитил офицер ямайской береговой охраны. Потом — жених да с парой стражников. Без толку! У вахтенных остался важнейший аргумент — за вычетом того, на котором значится гравировка «ultima ratio rei».

— Наш «офицер» — добрая девица, ничего дурного в виду иметь не может. Девочку вашу мы не держим, сама не идет. Слышишь, красавица? Выгляни! В обиду не дадим.

А как тут выглянуть? Кажется, что стыд глаза выест. Потому забившаяся в шатер на корме беглая невеста плачет, и только. Лишь короткое:

— Не выйду! — сквозь рыдания вырвалось. Куда не выйду — неясно. То ли из шатра, то ли замуж…

Стали собираться зеваки. Слухи разбежались по порту, и самым верным показалось: «Моряк с купцом за девку поспорили». Так что переделавшую все дела и очень этим довольную Руфину возле причала ожидала целая толпа из желающих посмотреть, чем дело закончится. За «морского жениха» толпа приняла Хайме, на него и шагающую рядом донью с пистолетами глазели неодобрительно. Шел шепоток: мол, чужой невесты мало… С девушки разом слетело всякое благодушие. Поворочала головой — люди раздались. Иные перекрестились, кое-где зашипели: «Ведьма…».

— Капитан «Ковадонги» — я, — объявила она. — В чем проблемы? А, ваша дочь у меня спряталась. Ну и молодец! А выйти она сейчас выйдет…

Даже если не захочет.

— Не выйду!

— Родителям — покажись. Скажи людям — так и так, замуж не хочу.

— Не выйду!

— Ну не бойся, не дам я тебя в обиду, не дам.

— Не выйду! — будто и слов других не знает.

А шатер-то парусиновый. Изнутри наружу — все слышно. Снаружи уже смешки. Портовый люд над родней да женихом сухопутным потешается, но Руфине откуда об этом знать? Приняла на свой счет. И осерчала — всерьез.

— Встать! Выйти из шатра. Быстро!

И сама следом подалась: голова набычена, левая рука за спиной, правая сжата в кулак. Слова не сказала, а всем ясно: «Мало не будет, будет много».

— Говори. Все то же, что в конторе Тенорио. Ну!

Хуана, не поднимая глаз, заговорила. Монотонно. Как музыкальная шкатулка с ослабшей пружиной.

— Свидетель у меня есть, — объявила Руфина. — Это она не мне излагала! Я попросту решила помочь.

Жениху один из товарищей что-то зашептал на ухо.

— А ты чего молчал? — спросил тот и дал знакомцу в ухо.

— А вот того и молчал… Кулак у тебя больно быстрый и увесистый.

— Зато я отходчивый… Ну, да твой язык, хоть и будет болтаться вечером в вине, причем моем, не последняя истина. Сеньор Кабра! Я сейчас в контору Тенорио-то загляну. Если правда, то мне, мимо вашей дочери, и другая жена сыщется. Поумней.

У торговца сахаром и какао явно репутация честного человека, которой и впредь ничто не угрожает. Что ж, все выяснилось. Но быстроногие нашлись, и вот капитана «Ковадонги» окликает стражник с жезлом младшего альгвазила, чтобы передать официальное требование явиться в постоянное присутствие священного трибунала. В месячный срок. Хотя лучше, конечно, прямо сейчас.

— В чем дело? — вызов, конечно, не арест, но приятного в нем мало.

Альгвазил пожимает плечами. Говорить о делах инквизиции он не желает, да и не имеет права.

— Ах да, подписка… — ладонью по лбу. Такое забыть! А еще, называется, юрист-лиценциат. — Хорошо, иду прямо сейчас. Проводите?

Под арочным сводом светло и гулко. Сердце колотится. Сурова репутация у святейшей инквизиции. И все-таки большинство людей, приходящих по приглашению, а не приволоченных в результате ареста, выходят обратно… Но почему места судей трибунала пусты? Только сбоку от возвышения, где стоят массивные троны с высокими резными спинками, позевывает над столом одинокий человечек в сером. И рот ладонью не прикрывает. Руки недолго перебирают бумаги, сложенные в аккуратные стопки.

— Донья капитан, вижу… Все ясно. Один вопрос: вы и верно командуете военным кораблем?

— Судном береговой охраны. Это не королевский флот. Патент у меня в порядке.

— Верю-верю… Ну, следствие закончено. Заключение: вы, донья Изабелла де Тахо, никакая не ведьма, но занялись мужским делом, а одежду соответственно не поменяли. Что есть нарушение приличий и прочая. Обоснование: вот понадобится вам на мачту залезть, и что увидят снизу?

— На пинассе такой надобности не возникает.

— Может понадобиться, — нажал человек в сером, — на другом судне. На призе, например. Да и другие случаи могут возникнуть.

Хочется возразить, а нечего. Трибунальный секретарь совершенно прав. В университет вон вовсе молодым человеком хаживала — именно по настоянию Церкви. Да и удобней на корабле в штанах. Одно плохо: Ла Гардуна ищет мужчину, и в одетой в мужское платье Изабелле де Тахо севильский знакомый может опознать альгвазила де Эспиносу. Надо выкручиваться, а раз по существу возражений не находится, стоит обратить внимание на процедуру.

— А почему меня судит не полное присутствие, а секретарь, которым вы и являетесь — судя по тому, что не в сутане? Вы не находите, что это несколько неправомочно?

— Нахожу, — сообщил секретарь, — одна беда. Нас, инквизиторов, на все острова четверо штатных. Включая меня, грешного. Трудимся, аки пчелки. Вы, конечно, можете настаивать. Но, заметьте, я дела веду мелкие, касающиеся лишь того, чтоб поправить доброго католика, не сбившегося с пути, но выбившегося ближе к обочине. Веду по-доброму. А как тем же делом займется полный трибунал? Особливо злой. Судьи-то тоже люди. И кушать хотят. И спать…

И настолько заразительно зевнул, что Руфина не устояла и поддержала. Но, в отличие от собеседника, рот рукой прикрыла.

— Благодарю за разъяснения. Я не отвожу вас как судью, просто интересуюсь. Я недавно в колониях.

— В колониях именно так. В общем, выбирайте. Порка, десять розог, тайно, без ущерба чести. Или штраф. Поскольку вы донья, штраф тайный, без занесения в бумаги. Пятьдесят реалов в пользу постоянного присутствия.

Пятьдесят реалов. За сто король продает приставку «дон». Цена благородства… Можно и еще поупираться. А стоит ли? Лучше подумать, как носить мужское платье, чтобы сомнений в том, что оно украшает девушку, не оставалось даже туманной ночью у кривого и бельмастого. Потому остается отсчитать шесть песо и четыре порченых реала военной чеканки, считая каждый за два добрых.

Секретарь взял серебро, подсунул толстую книгу.

— Подпишите вот здесь. О неразглашении. Вот и все. Более не задерживаю.

Уже не видит. Скрипит себе перышком, порождая на бумаге слушание дела полным составом трибунала. Язык от старания высунут, человек не канцелярствует — творит. Аж тени в пустых креслах шевелятся, вот-вот речи произносить начнут. Но уходить рано, иначе со временем будет еще один штраф.

— Сеньор секретарь, нельзя ли получить от вас предписание о ношении мужского платья при исполнении морской службы? Чтоб толки не ходили? И справку, что дело было не о ереси?

— Можно-можно, хотя бояться вам нечего. Иные женщины, что штаны носили, канонизированы. Требовать от девушки жертвовать скромностью ради строки Ветхого Завета есть жидовствование, что тянет отнюдь не на десять розог. Так и напишу — если не пожалеете четыре реала за гербовую бумагу да столько же за труды. Забрать можно завтра пополудни, перед сиестой, сейчас, видите, подписать некому.

С утра не с утра, а выход в море пришлось задержать, чтобы пробежаться по лавкам. Убытки и хлопоты, но приятные. Найти в колонии готовое платье, да новое — задача не из простых, но решаемая. Бывает, что клиент закажет вещь портному, а оплатить не сумеет. Ее с удовольствием продадут, не слишком дорого, да еще и подгонят по размеру. Нашу героиню очень выручает рост. Длинная да стройная — а мало ли в Индиях высоких и худых воинов?

Вот тут и выяснилось: испанский дворянин в колониях, желающий выглядеть прилично, сущий мученик. Штаны, набитые ватой, в карибском климате превращаются в источник суровейшей аскезы, перед которым плеть — ничто. А стеганый колет? Оно понятно, под панцирь. Так лат пока нет, а потеть приходится. Уставный черный цвет притягивает каждый лучик. Всего спасения — шляпа. Право, школярам, с их мантиями, жить куда как проще.

Так что второй раз на трибунальского секретаря Руфина смотрела с изрядным сочувствием. Тот, передав грамоты с подписями и свинцовыми печатями — «сургуч тут не живет совсем» — и взяв за свинец два порченых реала поверх объявленного накануне, пришел в доброе расположение духа. Даже посоветовал обзавестись белым коротким плащом. Мол, выглядеть будет на старинный манер, зато практично. Сам генерал-капитан де Луна таким не пренебрег. Правда, ради принятой по военным временам нарочитой скромности, уже много лет плаща не меняет, ходить в залатанном.

— Ну, я так высоко не летаю, — улыбнулась Руфина, — мне и новый сойдет. А можно хоть банты на рукава повязать?

Карминно-красные, цвета испанской перевязи — какой не перепутаешь с оранжевым, голландским. Такие все дамы-патриотки носят, как мужчины перевязь. Но пистолеты и бандольеры удобней держать не на широком полотнище, а на кожаной амуниции.

— Можно…

На «Ковадонге» преображение одобрили. Даже вечно хмурый парусный мастер заметил, что капитан наконец выглядит, как офицер, а не оранжерейная роза. Пусть и говорят, что у юбок больше побед, чем у мундиров, так с тех подвигов призовых не дождешься.

— Только теперь к тебе эту Хуану не отпустят.

— Почему?

— Да потому же. Решат, что ты парень, а вчера комедию ломал.

Выглянувшая из шатра Хуана зажала рот ладошкой. Руфина хихикнула:

— Парень с косой? А не отпустят, так увезу. Если ты сама не передумаешь…

— Не передумаю!

— А с родителями поговорить?

— Боюсь, — сказать вслух «стыдно» не посмела.

— Ну и ладно. Сама их навещу.

Навестила. Коса оказалась аргументом неубедительным. Пришлось колет расстегнуть, да показать кое-что сеньоре Кабра. Та, разглядев девичью грудь, сразу успокоилась. Поплакала да и благословила дочь на странствия. В конце-то концов донья Изабелла из титулованных, и дочь горожанки не уронит чести, если окажется у нее кем-то вроде компаньонки. Стюард — это не просто слуга, а корабельный чин, пусть и небольшой.

— Я за ней толком досмотреть не могла. Все о приданом хлопотала, а про саму дочурку забыла. Так что, видно, судьба ей такая… Вы уж за ней присмотрите, а? Вдвоем-то вам и, верно, веселей и приличней.

Отец же заявил, что про опозорившую его девку и слышать не хочет. Сгоряча не сгоряча, Руфина разбираться не стала. Только заподозрила, что со случайно подобранным подарочком еще наплачется.

Перед тем как отдать команду поднимать паруса, Руфина бросила короткий взгляд на флюгер над башней Королевской Мощи. Горделивая дама с крестом в руках обещает попутный ветер. Стоит себе над полным добрых католиков городом — не только в женском платье, но и задрав юбку до середины бедер. И святейшую инквизицию ничуть не беспокоит. У статуй-то призовых денег не водится!

История седьмая, в которой изучение берега Эспаньолы окупается сторицей

Спустя пару недель Руфина прочно застряла на берегу. Морская наука велит в который раз просмолить днище. Старая смазка не сносилась, но маленькому кораблю ждать, пока у него упадет скорость, не с руки. Так можно просто не дожить до порта.

Пусть «Ковадонгу» последний раз смолили совсем недавно, теперь с нее аккуратно снимают негодное покрытие и покрывают днище иной смесью. Новенький рецепт, выданный голландцами. Повадились флейты перед обратной дорогой проводить кренгование в дружественном вражеском порту. Чтоб никакой пират не догнал.

Один из капитанов, изучив днище, с грустью объявил:

— То-то последние недели мы ползли, как улитки! Что ж, я знаю, как наверстать время.

Продиктовал состав смеси — как ингредиенты нового блюда повару-неумехе. Ну а раз за обработку днища следуют полновесные гульдены и песо, то и возражать никто не стал. Ну, желает «пленный» странного, так за свой же счет! Так что и мыло сварили, вонючее, и с салом смешали. А потом дивились резвости недавно неуклюжего корабля. На прощание голландец предупредил: пусть мыло отпугивает ракушки и корабельных червей, пусть корпус сам скользит по воде, но оно и смывается быстро. Два месяца — и корабль теряет все преимущества. Так что для долгих переходов следует предпочитать иные смеси.

Канонерка береговой охраны дольше месяца в море не бывает. Не нужно, и очень удобно капитану. Изводить каждый месяц дня четыре на подготовку нового похода — почему нет? Тем более донья Изабелла отчего-то становится на берегу очень раздражительной. Пытается сдерживаться, конечно, но если по небу ходит туча, рано или поздно то ли гром прогремит, то ли молния ударит. Дождика — слез — от нее не дождешься.

Но вот дела переделаны и — в кои-то веки — отдых. В порту знают, и что требуется сделать, и как сеньорита де Тахо проверяет работу. Приглядывать смысла нет. Что остается из командирских обязанностей?

Нужно регулярно обходить расплодившиеся питейные местечки. Не капитанская забота, но Руфина-то и капитан, и первый лейтенант в одном лице. Пушки-то на ней![28] Значит, ее обязанность заглядывать в шумные и прокуренные залы, громко спрашивать хозяев да приказчиков:

— Мои ребята не слишком буянят?

Горе морякам, если в ответ прозвучит «да», и втройне — хозяевам, если «да» прозвучит понапрасну. Страшный человек донья Изабелла. Непременно найдет какое нарушение. Обычно — недоплаченную пошлину. А что поделать, если налог на стаканчик фруктового вина стоит дороже, чем само вино? Королю Филиппу нужны деньги! Его добрым подданным — хочется свести концы с концами. А донье Руфине хочется, чтоб все было чинно.

Хотя бы потому, что такой подход нравится голландцам. Они как раз любят тихие кабачки. А еще они любят бордели! Впрочем, не с девицей же этот вопрос обсуждать? А губернатор только разводит руками и говорит, что вот уже сто лет прошло с тех пор, как святейшая инквизиция проявила редкую нетерпимость к домам терпимости. И если в большой Севилье можно и сотню не вполне законных заведений припрятать, то Ла-Вега — тот самый мешок, в котором шила не утаишь. Так что придется «пленным» потерпеть до голландского Нассау. Там-то с борделями все в порядке…

Остальное время донья Изабелла ест и спит. Из дома не выходит. Под окна является Патрик с рапирой или саблей, но на тренировку девушка выходит нечасто. А если выходит, то сама не берет в руки оружие. Смотрит со стороны, дает советы. Часто зло насмехается, сердится безо всякой причины. Польза от таких занятий есть, радости — никакой.

Что ж, дойти до одного из кабачков недолго. Приметил пару моряков с «Ковадонги», поставил по пинте фруктового вина, потом по второй… Разговорил. Выходило, на корабле Изабелла другая. Спокойная, строгая, временами почти веселая. Такая же, как тогда, когда его подобрала. На корабле — сидит на банке плечом к плечу с остальными и даже за купанием присматривает. А с ним боится не то что рукавом — сталью соприкоснуться.

Что-то это да значит…

А еще, куда Изабелла ни пойдет, всюду за ней следует тень в кирасе. Хайме Санчес. В дом его, правда, не пускают, неприлично, но каждое утро абордажник оказывается у ее дверей. Чтобы, как только капитан покинет дом, молча встать за правым плечом. Кажется, они даже не разговаривают. Общаются кивками да жестами. Да, общая ненависть… Или что-то еще?

Патрик понюхал кружку. От пойла несет изобильными на острове бананами. А ведь на Ямайке и дикие яблоки водятся. Вот только давить из яблок сидр нужно уметь! В Испании, наверно, хлещут вино и не задумываются о сидре, а ведь пенный напиток куда благородней приторного бананового пойла.

— Эй, хозяин! — окликнул кабатчика. — Есть дело…

Кабатчик оказался малый не промах, главное, смекнул живо: сидр — питье европейское, значит, в колониях — безумно дорогое. Пусть не настолько, как вино. Но, прах побери, доброму испанцу пить пиво, как немцу, или банановый настой, как индейцу, — не дело. Если, конечно, денег хватит хоть на что-нибудь поприличней.

Отправить работников за дичками? А вот они, кисленькие. Всякий голландец берет сколько-нибудь. Да, в лимонах они не разбираются…

Главная сложность — пресс. Штука непростая, особенно в колониях. Некто из великих министров, было дело, ляпнул от великого ума: «Если в колониях изготовят хотя бы гвоздь, я буду рассматривать это как государственную измену». Проговорился один, но думают так все, а винты для пресса — совсем не гвозди.

Что ж, в хорошем порту всегда найдется добрый плотник, способный из куска закаленного морем и солнцем дуба сделать винты, ничем по крепости не отличающиеся от железных. Правда, большие. Но это ведь вовсе не страшно?

К следующему возвращению «Ковадонги» первая партия сидра была готова. Дон Себастьян лично опробовал новый товар и изволил одобрить. Даже дал совет. Мол, для продажи в Гавану хмельную кислятину стоит немного приправить тростниковой патокой.

Потом была ярмарка. Патрик постарался сделать все, чтобы вышло точно, как в Корке! Но у местных были свои понятия о празднике… Впрочем, большинство идей ирландца встречал короткий отзыв:

— По-галисийски, что ли? А почему бы и нет!

На этот раз гуляли не из-за пришедших кораблей, ради собственного веселья, хотя в порту и грузил патоку, скрипя обоими кабестанами, здоровенный корабль голландской Вест-Индской компании. Распробовали «настоящий ирландский сидр». Который и стал одной из причин того, что команда «Ковадонги» удостоилась чуть ли не триумфа за захват какой-то пинассы. Без груза и пушек, зато набитой пиратами.

Впрочем, кое для кого это и есть истинный триумф. Хотя Хайме Санчес предпочел бы увидеть морских разбойников мертвыми, а не униженными.

Утешает лишь то, что теперь всяк увидит, как он мстит за семью. Вот пленных ведут к форту. Веселая толпа, вмиг утихнув, настороженно рассматривает иноземных воров и убийц. Тишину нарушает тонкий детский голосок…

— А почему они люди? Пап, ты говорил, что пираты — звери и чудовища! А они просто люди…

Растерянный отец не знает, что ответить. Зато у Хайме ответ готов.

— Самые страшные чудовища из людей и получаются… Вот только людьми после этого остаются только внешне. Поверь, дружок, я разрубил двоих, так что знаю, о чем говорю.

Всего двоих. Слишком многих снесла картечь, а остатки сдались после того, как страшный испанец, закованный в сверкающий доспех, развалил пополам квартирмейстера. Тогда капитан приказала пленных вязать, а не рубить. Теперь их ждет правосудие, капитана — бочка с водой, а самого Хайме — ярмарка и новый кисловатый вкус. Ну и разговор, конечно.

— Тебе как? Только правду! — Ирландец доволен, наслушался комплиментов. Вот, наверное, и желает остудить голову. Всяк знает — от Хайме Мрачного особых слов не дождешься. Но пенный напиток развязал язык, да и горе чуть отступило, успокоившись кровью врагов. Ненадолго. Уже завтра мститель вновь обратится в ходячую статую за плечом капитана. Но сегодня…

— Хуже, чем вино. Лучше, чем все остальное.

— Голландцы сказали то же самое, только вместо вина подставь пиво.

— Чего еще ждать от еретиков? Ну да это их беды.

Слово за слово, кружка за кружкой… И беседа, осторожно, на мягких кошачьих лапах, развернутая на девушку с обликом мадонны и пистолетными жерлами вместо зрачков.

— Я с ней говорил… Напрямоту. Она честно сказала, ее волнует собственная месть, не моя. И враги у нас разные. Просто мои закрывают путь к ее. Ей зачем-то нужны деньги. Очень много денег. Я чисел таких не знаю, но о них наверняка слыхивал королевский казначей. Для этого нужна торговля, пираты мешают коммерции… Потому нам по дороге. Я вволю напою меч кровью пиратов. Потом помогу ей… Нет, про это ни слова! Но я ж не скот, а идальго. Это само собой.

Хайме широко тряхнул головой.

— Кажется, хмель меня расклеил. Закончим беседу. И вообще, не стоит тебе питать ирландское любопытство тайнами капитана. Может выйти боком. И тебе. И ей. А раз так, я встану поперек. Понял?

Но, прежде чем уйти, добавил:

— А еще огонь. Не знаю, почему, но она ненавидит тех, кто жжет людей заживо… Мне это подходит. Так что если надумаешь просто встать рядом, без вопросов — я буду рад видеть рядом еще одну сильную руку.

Патрик поразмыслил над тем, что услышал. А на следующий день явился под балкон воинственной дамы сердца. Как и всегда, с рапирой вместо гитары.

Дама, как это нередко случалось, согласилась лишь проследить за упражнениями. Вот и следит, временами покрикивает. И то не так, и это не этак. И все движения заученные… Всей радости, что вышла в девичьем платье. Да не в старинном платье на рамке, а в новеньком голландском наряде. Все верно, теперь она не на службе. Голландцы взяли мерку — и вот, пожалуйста, «трофей». Шелк цвета свежей хвои, квадрат амстердамского кружева на плечах. И язык, истекающий ядом! Наконец Патрик не выдержал насмешек.

— Да, я зубрила! Но я готов учиться. Так ты же меня не учишь!

— Не получается, — отозвалась Изабелла, — уж слишком тебя натаскали на приемы! Да еще и всякие «хитрые» да «секретные»… Тут не учить нужно, переучивать.

— Так начинай! А не рассказывай, как я плох!

— Хорошо. Но учти, пока ты не освоишь новую систему, будешь беззащитен. Старую придется забыть. И знай, высокое искусство защиты — не только танец со сталью. Это расположение духа.

Взяла оружие, примерилась.

— Ты чуть ниже ростом. Потому…

Клинок взрывает землю, чертит среди травы бурые линии. Большой круг. Малые круги. Радиусы, дуги, засечки.

— Возможно, ты слыхал о маэстро Нарваэсе? Отце «дестрезы», школы правой руки. Фехтовальщиков этой школы обычно называют «диестро». Которые так именуются не оттого, что держат рапиру в правой руке. Дело обстоит сложней. Дестрезу с толком можно применить лишь для защиты правого дела. Видишь ли, основой системы маэстро Нарваэса является разум, а ясное мышление не терпит лжи. Первый принцип дестрезы гласит: «Побеждать — значит мыслить». Для этого и назначен круг — чтобы воин мог понять, о чем допустимо мыслить в битве, а о чем нет. И сам создавал рисунок схватки, а не повторял затверженное, подобно кукле в механическом театре. Что смотришь? Заходи!

И вот под ногами полузатоптанные линии, и каждый шаг против странных правил, всякая попытка провести привычную прямую атаку оборачивается чувствительным тычком колпачка, венчающего меч. Который, кажется, везде. Стоит сделать неверный шаг — и та упирается в грудь, живот, под ребро. С силой доброго выпада.

В голове зреет понимание — если ошибок не совершать, будешь цел. А противнику попросту некуда будет ступить, чтоб не напороться на клинок. Но если отвлечься и шагнуть не туда…

— Твоя жена — вдова, — говорит донья Изабелла. На губах стынет печальная улыбка. Патрик не знает, что когда-то такими тычками награждал маленькую Руфину де Теруан отец. Сначала, до болезни, до видений, — скорее, в шутку. Тогда он говорил: «Ты вдова!» Сетовал, что немолод и может не успеть обучить жениха дочери искусству, а наемный учитель фехтования не настолько заинтересован в успехах ученика, как любящая невеста. Да и где сыскать диестро-наемника?

Потом все переменилось. Тычки стали жестче, слова сменились на «Убит!». Маленького Диего де Эспиносу дон Хорхе перед университетом натаскивал почти год. Теперь то, что вышло, учит симпатичного ирландца. Не жениха, всего лишь друга. Или — не только друга?

В глазах — ясная пустота. Мастер дестрезы во время боя не помнит истину, но истина направляет вооруженную руку. Привычка ко лжи мешает ясности мысли, грешник запутается в тенях и не сможет отвести удар. А кто теперь она, выбравшая путь огня и мести?

— Я не женат.

— Когда-нибудь будешь. А погибнешь до свадьбы — и того хуже. Добрая девушка старой девой останется. Ведь лучше так, чем замуж за мерзавца…

— Это если мне попадется добрая…

Слова бегут мимо, вот пора благодарить за урок и шагать в форт к разводу. Служба есть служба. Сказать, что готов присоединиться к странной войне против неизвестного врага — собирался, не смог. К месту не пришлось.

Назавтра стрельбы, перемер ядер для новых пушек, да и за тем, как откапывают новые погреба для огневого припаса, присмотреть нужно. А послезавтра твой ангел висит на правой руке собственного охранника. Мешая поднять палаш на губернатора.

— Хайме, отставить! Или убей меня первой.

— Не тебя. Его…

Мгновение, и руки абордажника стиснуты железными дланями постовых. Губернаторский дом — не проходной двор, а пост номер три. Номера один и два — у пороховых погребов форта и потайной батареи в порту. Дон Себастьян, так и не выхватив шпагу, спокойно говорит:

— Капитан де Тахо, позаботьтесь о вашем офицере. После этого — жду доклада о причинах сего безобразия. Дон Патрик, спасибо. Если б вы не настояли на организации у моих дверей постоянного караула… был бы просто караул. Не пропустите со мной стаканчик сидра?

Какой там стаканчик! Кружка, за ней вторая! Впрочем, по комплекции дона де Гамбоа, — иначе никак. Капитан О'Десмонд и глотка отхлебнуть не успел, а губернатор, успевший переменить белое лицо на красное, громогласно отдувается.

— Черт, настоящий солдатский бунт! Хотя и маленький. Спрашивается, зачем я уехал из Фландрии? Те же заботы…

Он вскидывает бутылку, тонкая струйка бьет в дно кружки. Сверкают брызги, блещет пена… Пока не опала — в глотку, залпом! Так пьют сидр в северной Испании.

— А во Фландрии солдаты на генералов бросаются?

— Если не выплатить жалованье — то и на маршалов. Но этот только на призах взял трехлетнее. Кровь ему нужна! Поверь, я на таких насмотрелся. Когда лилейные или оранжевые порезвятся в городе, оттуда потом идут добровольцы… Немного, зато деньги их волнуют мало. Но стоит выказать милость к взятому городу или пленному врагу — и пожалуйста.

— И что теперь?

— Ничего. Я приказов не меняю. Хотя бы потому, что прав я. Нельзя мне вешать пиратов. Пока нельзя. А Хайме… По уставу, дурака следует обезглавить. По уму — пусть девчонка сама разберется. Послежу. Интересно.

Так капитан О'Десмонд стал тюремщиком при человеке, которому сочувствует. Изабелла думает, что с ним делать, губернатору — любопытно, сам заключенный на аресте маленького форта охотно кается в том, что ему снесло голову. Прощения не просит, а просит священника для последнего утешения перед казнью. Дон Себастьян ему не иначе как кобель придурочный, о котором и слово сказать гадостно, а уж перед смертью и вовсе тошно. Потому как пиратов не казнил, как надо бы. Они, значит, испанцев режут и жгут. А их самих — пальцем не тронь!

Пока, в качестве утешения предпоследнего, Хайме охотно поедает кукурузные лепешки со свининой, что принесла служанка, вывезенная доньей де Тахо из Гаваны. По поводу передачи преступнику, покушавшемуся на особу губернатора, ясно, побеспокоили коменданта. Который немного осоловел от выпитого совместно с жертвой покушения сидра.

— Это что, от доньи Изабеллы? — зевнул Патрик, рассматривая малознакомую девицу.

— Нет, это от меня. А Изабелла ничего не ест, только голову руками обхватила да брови свела в чаячьи крылья. Ужинать, говорит, не хочу. А я что, зря все готовила? Вот, думаю, пусть сеньор Санчес хоть перед казнью домашнего поест…

— Пусть, — пожал плечами комендант и взялся за перышко. Занести первую запись в журнал посещений. Солдат, посаженных на кукурузный хлеб и воду за мелкие проступки, никто не посещает, иначе вместо наказания выходило бы поощрение.

— Тебя как зовут?

— Хуанита Кабра…

— Ясно… — короткий скрип гусиного пера, — можешь навестить арестованного. Пусть поест. Да и поболтать с ним можешь немного. Скажем, одно деление склянки.

— Спасибо. А вы, оказывается, добрый.

— А что, не похож? — улыбнулся Патрик.

— Не знаю. Я за вами в круге следила, из окна. Вы там угловатым казались, и сердитым, и немножечко пустым. А это, оказывается, вам в круге неудобно. А снаружи вы хороший.

— А донья Изабелла какая?

— Разная. Как огонь. И греет, и светит, а чуть недосмотришь — кусается. А еще ее застегивать трудно.

— Это как?

— А так, на правую сторону. Не с руки. Пока у меня получается даже медленней, чем когда она сама. Но высокородной даме негоже одеваться без помощи служанки! А она, конечно, не просто донья, только не говорит. «Де Тахо»! Да вдоль этой реки половина Кастилии живет, и еще половина Португалии. Кто же зовет себя только «де Тахо»? Тот, кто скрывает другие титулы. «Де Тахо и Перальта», «де Гусман и Тахо», «де Амескуа и Тахо и Эспина» — это понятно! Значит, земли есть и там, и там, и там! А просто «де Тахо» это кто? Дама под маской, и только!

Хуанита уже не плачет. Успокоилась почти сразу, как ветер пронес «Ковадонгу» мимо последней из сторожащих вход в Гавану батарей. А для кого плакать? Перед морячками поплачь, так разутешат, что рожать придется. Перед капитаном? Не получается. Глаза сразу сохнут. Сущий огонь. И тайна… Девица — с мечом и пистолетами! Наверняка знатная. Неужели бы родители отпустили ее, Хуаниту, служить простой донье?

Так родилась новая сказка, куда лучше прежней. Дама-рыцарь, как в церковных мистериях, и спасенная героиней от нелюбимого жениха девушка!

И даме, конечно, в женихи и мужья положен великий герой, а Хуаните подойдет человек попроще. Главное, чтоб добрый, веселый. И чтоб слушал сочувственно…

Канонерка спущена на воду. Тянуть некуда, наступает время приговора. Запись в книге дежурного по аресту: капитан де Тахо к арестованному Санчесу. Беседа перед военным судом.

— Ну, что решила, капитан? Готовить шею?

— Не раскаиваешься, значит… — протянула Руфина.

— Не за что. Кто потворствует убийцам, сам убийца!

— Вот как… Что ж, хорошо, что ты это понимаешь. Теперь подумай, велика ли разница между губернатором и тобой?

— Я-то миловать зверей не намерен.

— Так и дон Себастьян никого не миловал. Отправить на суд в Гавану… А там, верней всего, каторга. Немало.

— Убегут. Вернутся. Надежны только петля и костер. Все прочее их только приваживает.

— Может, и так. А может, и иначе. Скажи — пираты — трусы? Скажи честно, что ты их презираешь, я знаю. И все-таки?

— Нет. Не трусы. Но это единственное их достоинство.

— Не согласна. Еще они горазды мстить друг за друга. И если их начнут вешать на Ямайке… Понял?

Молчит. Значит, что-то дошло. Но, для верности, стоит подолбить еще.

— Если дон Себастьян сейчас повесит ту проклятую — гореть ей в аду — компанию, что сдалась нам в плен, заполыхают ВСЕ прибрежные плантации. Сколько флибустьеров на Тортуге и Эспаньоле? Тысячи две? А нас, Хайме, девятнадцать! Мы просто не уследим за побережьем. И ты хотел, чтобы две тысячи головорезов принялись убивать жителей Ямайки? Заметь, теперь они грабят. Убивают так, попутно, и то — не всегда. А тут смерть испанца станет для каждого из разбойников целью.

Скрежет зубов. Стиснутые кулаки.

— И что, ничего сделать нельзя?

— Можно. Можно брать голландские «призы». Можно продавать пиратские лоханки вместе с награбленным грузом. Можно копить деньги. Строить корабли. Сначала маленькие. Потом большие. И вот тогда, закрыв берег, — вешать без пощады!

— Это долго, — сказал Хайме, — это слишком долго.

— Придумай путь короче. И знай — путь к моей мести длинней и дороже. Но я доживу, если не убьют. И мои враги доживут. Надеюсь. Хочу сама.

— Я тоже хочу… сам. Если меня казнят, тогда ты. Пусть будет долго. Лишь бы — свершилось.

— Посмотрим.

Руфина отвернулась, чтоб скрыть облегчение, и поспешно вышла. Хайме только что спас себе жизнь. Потому как, если бы лейтенант дал понять, что ради собственной мести готов отдать Ямайку на заклание — она бы высказалась за расстрел. Не телохранителя и товарища, а опасного безумца.

Белые колонны еще не отдали ночную прохладу. Губернатор, комендант, капитан. Палаш, развернутый острием к осужденному. Хайме Санчес получает наконец приговор. Формулировка: «Виновен в небрежении при исполнении приказа вне боевой обстановки». Три килевания, перевод на половинную долю и двадцать суток ареста — все на берегу, при возвращениях. Купания в морской воде, в отличие от порки не унижающие чести, Хайме вынес стоически, на штраф и вовсе внимания не обратил. Но арест на берегу? Получается, капитану больше не нужен телохранитель?

— Не нужен. По окончании твоего наказания я намерена использовать в этом качестве других членов команды. Тех, кто будет защищать меня, а не того, от кого я буду закрывать собой губернаторов.

— Но я остаюсь начальником абордажной партии?

— Да.

— Тогда твоих телохранителей буду назначать я.

А еще он будет получать вкусные передачи. Сильный, красивый, несчастный — много ли надо женскому сердечку, чтобы растаять?

Так что и арест не беда. Главное наказание горит внутри, и никто его, кроме капитана, не видит. Маленькое личное чистилище. Не ад. Донья Изабелла, ангел с мечом огненным, обронила пару слов — и море стало каменистыми склонами дантовской горы. «Ты мог стать одним из убийц». Она объяснила, как. Теперь Хайме вслушивается в себя. Далеко ли грань, за которой человек превращается в нечеловека. И боится не почувствовать, когда она окажется слишком близко.

Чего Хайме не знает, так это того, что капитан тоже наказана, да еще как! Сидит возле рулевого, пишет Устав ямайской береговой охраны. Тот, который скопируют другие — и не только острова, но и регулярные флоты. Тот, который будут честить суровым, драконовским и попросту жестоким, но исполнять до буквы.

Ветра повернули на восток, год на лето. Исчез из бумаг Флот Индий, превратился во Флот Терра Фирме — традиция тех еще времен, когда в трюмах идущих к благословенным берегам Испании кораблей и в самом деле встречалось золото. Что пойдет — все знают, а вот по какому пути — наперед не скажешь. Может, корабли двинутся вдоль побережья Флориды — и Багамских островов. Предпочтут риск нападения голландцев риску нападения французов. А может, выберут старинный путь вдоль северного берега Кубы и Эспаньолы. Что могучим галеонам какие-то буканьеры?

Пока они в строю, если их не потрепал шторм. И если вместо буканьеров у них на пути не встанет приплывшая из Старого Света эскадра настоящих боевых кораблей. Вот и крутится «Ковадонга» не где хочется, а где приказано. Тот же Наветренный пролив — место куда как более хлебное.

Получается, если Золотой Флот выберет другую дорогу, канонерка зря время теряет? Нет! В любом случае не зря она кружит у северного берега Эспаньолы. Там, помимо незаконно заселившихся французов, живут индейцы племени таино. Совсем не так, как до Колумба, — а как было прежде, и сами не знают. Испанские корабли привезли вместе с коровами оспу — и вот индейцев на острове стало мало, а скота много. Потому испанцы, ковыряющиеся в земле на южном побережье, так и не стали врагами. Делить нечего, земли — еще недавно — хватало на всех. Как заносчиво поселенцы из Санто-Доминго себя ни ведут, индейцы все-таки предпочитают службу следопытов при испанских патрулях рабству у французов и англичан и упорно не желают уходить со своих земель. У них есть луки, лошади и собаки. У буканьеров — ружья и собаки. Ну и кто кого?

Беда индейцев не в том, что французы сильней, а в том, что дичи уже не хватает на всех. Одичавшего скота на Эспаньоле становится все меньше. Неудачливые охотники подаются в пираты. Индейцы с голодухи идут на службу к испанцам. Известно, индейцу можно служить в испанской армии. Если он крещеный, конечно. Кто цепляется за старую веру — голодает. И тут у берега появляется испанская пинасса, которая берет за соль, муку и табак не только печеную свинину, но и ружья буканьеров. Сами-то ружья не имеющим пороха индейцам безо всякой надобности…

То, что вождь маленького корабля — женщина, индейцев не удивило. У них такое случалось, хотя и редко. Так что краснеть Руфине не пришлось, тем более что на голых мужчин, она успела налюбоваться при купаниях экипажа. На торжества индейцы являлись, как в битву, а в битву они шли обнаженными. Насколько же беден народ, жалеющий рубахи больше, чем собственные жизни! Правда, у непристойного обычая имеется медицинский смысл: нитки от грязной одежды, попав в рану, наверняка чаще приводят к заражению, чем краска. Вот и думай — дикость это или практическая сметка людей, которым не по карману надеть перед боем чистое?

Красятся воины в черное, сажей, почитая это за цвет мужества и победы. То, что между победами и сажей много общего — сама поняла, повозившись с пушками. Только у добрых католиков кончик носа пачкается первым, а язычники его отчего-то оставляют белеть. Или краснеть, если вспомнить, что они «краснокожие». Но вот праздник по поводу заключения договора… Ну, пригубить длинную трубку труда не составило. Осторожно, всухую задев губами. Боялась обидеть, но таино не обиделись. А вот после основательно затянувшегося Хайме младший вождь протер мундштук. Да еще и посмотрел укоризненно. Мол, не порти церемонию.

Руфина припомнила, как один из школяров напустил слюней в братину. Тут вино у него за шиворотом и оказалось. Потом была первая дуэль дона Диего. Секундантами были двое с медицинского — оценили тираду о распространении сифилиса. Сама схватка? Несколько шагов вбок, неожиданно завязшая в противнике рапира. И мысли — о том, что нужно бежать домой, а то мама умрет от беспокойства. Чашу по кругу кастильское братство больше не пускало.

А тут чашу как раз и поднесли. Не с вином, с парной бычьей кровью. При этом индейцы на ломаном испанском объясняли, что это не языческая церемония. Просто почетное угощение. Пришлось пить.

Недовольство желудка оказалось сильней собранной в кулак воли. Все, что выпила, немедленно вылилось обратно. Хорошо, индейцев это ничуть не обидело. Наоборот! Отрыжка — признак сытости, высший комплимент щедрому хозяину — и намек на следующий кусок. Которым, по счастью, оказался ломоть жареного мяса, вполне аппетитный. Такой вполне бы одобрили в лучших домах Севильи.

Вечером начались пляски. Женщины водят хоровод с припрыжкой, слегка напоминающий каталонскую сардану, и поют заунывно, мужчины сидят и смотрят. На всех лучшие одежды из бычьих шкур.

— Раньше мы жили не так, — сообщает вождь, — но раньше нас косили болезни. Теперь мы не болеем, зато коров и свиней становится все меньше.

— Попробуйте поступать со скотом, как испанцы. Не охотиться, а разводить.

— Я думал об этом. Но кто признает за индейцем право на его стадо?

— Если индеец живет в испанском доме, ходит в испанскую церковь и говорит по-испански — испанцы признают, а вождя сочтут дворянином. Правда, налоги соберут.

— И нам все равно будет нечего есть. Так что мы попробуем отстоять эти земли сами.

Впрочем, глядя по пиру, не скажешь, что дела у племени идут плохо.

Экипаж, которому церемониальных яств не предлагают, попросту отъедается. Удивительно, но походная пища, совершенно непривычная, у Руфины особого отторжения не вызывает. Вместо хлеба, риса, оливкового масла — мясо с фруктами, изо дня в день. Еще рыба. И все. Бывалые моряки, впрочем, знают верное средство, от которого любой желудок принимает такую диету с радостью. Весло. Еще же замечено, что мясное питание уподобляет человека хищному зверю. Настраивает на битву, делает сильней, мужественней и расчетливей.

Солнце закатилось за хребет местных Кордильер, трубки унесли, и пляска продолжается у костра. Вежливый разговор сменяется отчаянным торгом. Вождю нужно больше муки, больше фасоли, больше ножей и одеял. Порох и свинец тоже не помешают.

А у Руфины перед глазами, как наяву, головни сожженной плантации стоят. Так что первой мыслью стала кровожадная. Не назначить ли награду за буканьерские уши? Или носы. Вовремя догадалась: уши и носы у разбойников и добропорядочных граждан примерно одинаковые. Даже женские от мужских мало отличаются. А там, глядишь, и детские попробуют впихнуть голодные индейцы. Возблагодарила Господа, что не дал совершить ошибку, и назначила для скупки оружие. Отобрать ружье у живого буканьера совсем нелегко. Зато отличить испанское ружье от французского можно — по клейму.

И все-таки сердце щемит — как там, в Наветренном проливе, чувствуют себя голландские флейты? На этот раз целых шесть! Все преспокойно сдались, все отпущены под честное слово, что сдадут груз на Ямайке в обмен на колониальный товар. Толику серебра, что спустят в городе, сразу и заберут. Гульден, обращенный в сукно, в колониях стоит десять. Гульден, вложенный в патоку, в Амстердаме обратится в пятнадцать. Серебро бегает по городу, как салочка. На ком осталась, тот проиграл!

За одним исключением. Королевская казна требует пятину с «трофеев» именно звонкой монетой. И тот металл, что приходит в Ла-Вегу на груженных сахаром барках в обмен на гвозди, скобы, костыли и другое нужное железо для укрепляющейся Гаваны, переменив за несколько беспокойных дней десяток рук, уходит обратно к королю. В закромах нынешнего Золотого флота ямайская лепта разрастется до денария.

А испанские купцы воют. На них-то распространяется не пятина, а налоги, которые значительно выше. Самое же ужасное, что торговля между колониями строго запрещена. Поставить зерно из Мексики в Перу — преступление! Но выход уже брезжит…

Ради хранения добычи до продажи береговой охране пришлось построить склады. Не казенные, собственные склады Изабеллы де Тахо. А на складах можно так запутать отчетность, чтобы не было понятно, что и откуда прибыло… Но это — преступление. А вот сделать так, чтобы товар менял происхождение или, лучше, происходил изо всех колоний сразу? И это можно. Только не по карману пока.

А пока из утренней дымки постепенно вырисовывается образ большого корабля. Характерный силуэт с высокой кормой и носовой надстройкой, с четырьмя мачтами. Ветер слаб, и подняты все паруса. За ним следует второй, третий… Все они, и галеоны, и транспорты, известны в карибских водах по именам, переходящим от корабля к кораблю не первый, а подчас и не десятый раз. «Сан Хуан», «Сан-Марко», «Сан Жеронимо»… И огромная, на тысячу тонн и шестьдесят орудий, «Санта Ана».

«Ковадонга» подходит ближе — сообщить, что поблизости врагов нет. А заодно предложить флагману сладкую воду и набитую индейцами дичь. Свежее мясо для стола лейтенант-генерала!

Которому эта встреча радости отнюдь не доставила. Хотя на сеньориту капитана взглянуть он изволил. Пожелал спокойной службы, поблагодарил за известия и свежатину. Отошел на другой борт. С пинассы не разглядеть, но губы лейтенант-генерала шевельнулись.

— Неужели все настолько плохо?

Уж больно резанул по сердцу тяжелый взгляд. Черные глаза налили душу темнотой. Припомнились все поражения, понесенные испанским флотом со времен Филиппа Второго. И пусть в лубках для народа пишут, что битва при Даунсе — великая победа. Оно так, старик Окуэндо исполнил и долг, и главную задачу. Тяжелый долг и невыполнимую задачу. Доставил во Фландрию и пики и деньги. Только после этой операции от флота мало что осталось.

И дело не в кораблях, был бы лес, корабли построить — дело недолгое. Год-другой, и новый флот встанет над волнами.

Неужели Испания и дожила до необходимости ставить на квартердек женщин? Хотя, конечно, какой у пинассы квартердек… Да и кораблик походит скорей на рыбацкую посудину, а у басков рыбачка, сама водящая барку в море, — в порядке вещей… Но бесконечная война продолжается, и раз Окуэндо умер от ран, Флот Терра Фирме доверили одному из его капитанов. Именно для этого: чтоб умер, но доставил в Испанию средства на выплату жалованья армии. Да еще и предупредили перед выходом, что французы уже достигли, чего хотели, на севере, и флот в Европе им теперь не особенно и нужен. Хватит голландского.

Если французы не встретили караван у Тортуги, значит ли это, что все опасности позади? Вовсе нет! Так что корабли проходят мимо канонерки, один за другим, не задерживаясь. Решить судьбу флота может каждая минута, каждый порыв ветра. А вот «Ковадонга» долг исполнила до донышка, может идти домой. Против ветра, но не на веслах. Торопиться некуда. Можно позволить себе зигзаги лавирования.

Даже яростный мститель Хайме скинул кирасу и, устроившись на корме, возле руля, пытается выменять у моря на кусочек солонины какую-нибудь хищную рыбу. Можно даже акулу. И забава, и плавники вполне пойдут в котел. Капитан в который раз играет на «штурманской скрипке», квадранте. Печально вздыхает.

— По лагу, и то точней выходит.

Лаг, деревяшка-якорь и тонкий линь с узелками, показал три узла. И это не прямо домой, а бочком, по-крабьи. Квадрант не виноват, беда в часах. Они не настоящие корабельные, всего лишь переноска. Ведерко для времени — донести с берега да не слишком расплескать по пути. Правда, у больших корабельных тоже немалая ошибка, которая при длительном плавании приводит иной раз к весьма неприятным результатам, исправить которые может разве попутный ветер, вернув потраченные на невольный крюк часы.

Как только на «Ковадонге» заметили большой корабль с тремя ярусами парусов, развернулись навстречу. Решили, что отставший галеон пытается нагнать Золотой флот. Разумеется, подняли флаг. В ответ — дымок над носовыми орудиями, всплески от упавших в воду ядер. И черный флаг. Требование лечь в дрейф и принять призовую партию. И только потом, лениво, на корме выползло лилейное полотнище.

Канонерка шарахнулась в сторону, благо под ветер. Капитан пристроилась на самой корме, рядом с рулем — на случай, если враг пристреляется и придется уворачиваться от ядер. Впрочем, обозначив намерения, француз перестал зря тратить порох. Надеется догнать? Так и есть. Расстояние медленно, но неуклонно сокращается. И даже к берегу не принять, любой поворот сократит дистанцию, а резкое изменение курса приведет под бортовой залп, в котором вряд ли менее десятка выстрелов. Одно хорошо: время пока есть.

— Сеньоры, — не отрывая взгляда от носа французского корабля, проговорила Изабелла, — согласно традиции, в неприятном положении, но вне боя, капитан должен поинтересоваться мнением офицеров, начиная с младшего по званию. Дон Луис? Сможешь уйти к берегу или вывернуться мимо бортового залпа?

— Не смогу. Ни при каком ветре. Зато, если повезет и если веслами поможете, можно до темноты продержаться. Если ветер не усилится.

— Мнение?

— Я тонуть не нанимался. Сдаться.

— Хорошо. Хайме?

— У них десять на одного будет и борт выше. При абордаже не отобьемся. Предлагаю сцепиться с французом и взорвать оба корабля.

— Так. Теперь я говорю. Ни в плен, ни на тот свет не торопимся. Ждем. За весла пока не беремся, бережем силы. До моего приказа…

Снова все внимание вражескому носу, давящему попутные волны. Ветер — дело Бога. Но если губы иных моряков шевелятся, читая молитвы, лицо Руфины спокойно. Вот оно, преимущество обреченности. Знать, что все зависит только от тебя. Знать, что шанс будет. Главное — не проглядеть и правильно использовать.

Час спустя расстояние между кораблями все еще сокращалось, но медленно — попутный ветер благоприятствует французу, но стих. Пора действовать. Если Бог желает маленькой пинассе победы, ветер не усилится. Если Бог желает ее гибели, она погибнет в бою.

— Весла на воду! Пальник на прожарку! Кожаное!

Точней, обшитое кожей, чтобы плотно прилегало к стенкам ствола. Только таким можно выстрелить действительно точно. И попасть с первого раза! У француза таких просто нет — и дороги, да и ставку большой корабль делает на огонь плотный, а не точный. Только в носу у грозного боевого корабля нет большой батареи. Есть две пушки. Если судить по всплескам — большие, тяжелые. Оттого их дольше заряжать. И раньше, чем они будут готовы изрыгнуть огонь, канонерка успеет повернуться носом к врагу. Выцелить провалы портов под золоченой фигурой какой-то языческой богини. И вот ядро пробивает обшивку! Летят острые щепы, и угли из жаровни для пальника рассыпаются вокруг поданных к пушкам картузов с порохом. Никто пока не убит, но стрелять некому! А сливающийся с волнами силуэт перед носом резко перекладывает руль. Увернулись. Снова нос к французу. Пока Левой в глотку закладывают очередной картуз, Руфина наводит Правую. Тоже не одна, пушка-то тяжелая. Не в одиночку же ворочать трехтонную махину? Но выставить углы, выждать мгновение покоя на гребне волны — ее дело. А потом вовремя отскочить от сердитой подруженьки. Еще один подарок! Дорогой, между прочим. Чугун дешев? В Европе. А перевоз в колонии? Каждый выстрел — месячное жалованье моряка.

Увы, деньги ушли на ветер. Правая скосила чуть больше, чем обычно. Палуба снова дергается под ногами. Руль на три румба вправо! Кормой к врагу. Пережить ответ. Громы пронеслись над головами. Снова очередь Левой. Но куда стрелять? Вместо резного носа — облако дыма. Ветра нет, и пороховые дымы рассеиваются медленно. «Ковадонга» сама движется, вот с нее что-то и видно. А что видят французы? Чем дышат? Что чувствуют, когда рядом трещит обшивка под ударом очередного ядра? А при новом залпе отрывается искореженное близкими попаданиями крепление орудия?

Думать страшно. А они еще и стреляют в непроницаемо молочный дым, который оттого только гуще. Стрелять легче, чем ждать, пока дымы рассеются. Последняя пушка раскалилась, ее обливают уксусом — и продолжают выбрасывать заряд за зарядом. «Ковадонга», а верней, донья Изабелла, уже не трудится подставлять нос или корму. Привыкла, что каждое ядро — мимо. Зато сама посылает выстрел за выстрелом. Но тут зеркальная гладь моря идет легкой рябью. Ветер! Западный, как и прежде. Такое время года.

Еще одно ядро.

— Суши весла! Весла убрать! Шесть румбов лево. Все паруса.

Парусный мастер снова занят.

Вновь большой корабль гонится за маленьким, только на этот раз волны захлестывают большому в пробоины в носу. Расстояние начинает понемногу увеличиваться, зато на горизонте, позади преследователя, показываются чьи-то мачты.

— Упрямый, — говорит Хайме, — может, добавим?

— Не стоит гневить Господа. Мы и так замечательно отбились. Тем более чем дольше он за нами пробегает, тем глубже осядет. И медленней пойдет к своим.

— Каким своим? На Тортугу?

— Нет. К эскадре, которую он фланкирует. Или авангард изображает. Там, позади, уж точно не отставшие суда Золотого флота. Я немного разбираюсь в геральдике: кроме флага, француз поднял вымпел эскадры Бреста.

Значит, теперь главное — скорость. Как только люди немного отдохнут, капитан отдаст приказ помочь ветру веслами. Сядет на банку сама. Цель французской эскадры понятна, потому как не далее как вчера с замиранием сердца, но с радостной гордостью довелось считать проходящие мимо галеоны Золотого флота. Враг немного опоздал да еще и заблудился и теперь вынужден не поджидать, а догонять. На море и не такое случается. И будет случаться даже когда кто-нибудь наконец придумает действительно точные часы…

История восьмая, в которой лейтенант-генерал дон Педро де Урсуа ухитряется развернуть море, словно шахматную доску

Французские корабли проходят мимо. Заметили не заметили — неважно. Этим слонищам за пинассой гоняться не с руки. Да и не знают они толком берега Эспаньолы. А рисковать полноценным кораблем ради беспалубного суденышка… Другое дело, если у них найдется авизо. Или буканьер. Но пока из-за мыса выворачивают один за другим многопушечные чудовища. В Испании их назвали бы боевыми галеонами, в Англии и Франции прозывают военными кораблями. Сразу видно отношение! Мол, все, что поменьше, лишь под ногами мешается.

Оскорбительно, но почаще бы так маленьких обижали! Главное — враг не стал тратить время, чтоб зайти на Тортугу. И обрасти ворохом малых судов, битком набитых отборными головорезами. С которыми, между прочим, потом придется делиться добычей.

Вот и идут, могучие и слепые. Можно считать. Про себя, потому что зубы стиснуты. Четыре вымпела. Пять вымпелов. Шесть… У Испании столько-то и нет!

У правого плеча — выдох.

— А вот и наш знакомый, — дон Хайме еще не моряк. Как и она. Но не узнать корабль, который Немезидой гнался за тобой несколько часов?

— Точно, с битой мордой! Но хорошие же у них на эскадре плотники…

Голос слева слегка злораден и чуточку восхищен. Верно, мастер сам и чужое мастерство понимает. И вчера он, скорей всего, был прав. Паруса спасли б «Ковадонгу» верней, чем пушки. Но Руфину матушка учила: лучше свои батоги, чем чужие пироги, и горская мудрость не подвела.

А плотники у врага и правда хорошие. Несколько часов, и корабль держит место в строю, не отстает. Осадка нормальная, воду носом не черпает, наверняка и погонные пушки уже в порядке. Только в дозор отправили другой корабль, этот поставили предпоследним. Итак, их восемь — считая тот, что впереди основных сил. Многовато. Что ж, придется попотеть.

Ну, теперь точно не заметят. Тем более что из лежащей впереди бухты разносятся раскаты орудийного грома. Наживка сработала! А «Ковадонге» пора развернуться. У нее будет другая битва. И вряд ли более страшная, чем та, которую пришлось выдержать Изабелле де Тахо вчера. Теперь, как и тогда, порхают над водой, как крылья бабочки, весла, пинасса летит вперед среди изумрудных брызг, чтоб лихо стать точно к борту флагманского галеона. Словно родное разъездное судно. Сверху, с похожей на башню сказочного замка надстройки, даже спросили:

— Тали спустить?

Мол, вы, часом, не шлюпка? Вас наверх не затащить? Теперь это стало традицией. На море все, что благополучно повторилось хотя бы три раза, становился традицией. А это она повторит пока лишь во второй раз.

— Срочное сообщение для его превосходительства лейтенант-генерала!

Вчера ее переспросили:

— Еще немного свежей говядины?

Большего от пинассы не ждали. Да и воды, формально, испанские. Тогда она, не остыв от боя и тяжелой работы на весле, зло крикнула:

— Еще немного французских кораблей! Да чтобы вас догнать, мне пришлось фанданго танцевать под носом у сорокапушечника с вымпелами эскадры Бреста.

Наверху посерьезнели.

— Немедленно доложим. Поднимайтесь на борт.

Известие о появлении неприятеля командующий флотом воспринял едва ли не с облегчением. От самого выхода из Картахены Индийской дона Педро де Урсуа и Арисменди, лейтенант-генерала Каррера де Индиас, командующего Флотом де Терра Фирме, томило неизъяснимое беспокойство, словно подагра перекинулась из ноги в печенки.

Теперь все стало по местам. Даже болезнь отступила, и старые раны перестали ныть. Позади боевой флот. У него — тяжело груженные транспорты. И даже эскорта нет, как обычно. Все боевые корабли из Индий отозваны. Враг откуда-то об этом узнал — достаточно рано, чтобы отправить сильную эскадру за главным призом Атлантики.

— Поднимите сигнал для альмиранты,[29] пусть дон Антонио явится для совещания. И общий сигнал о военном совете через час. Капитана пинассы — сюда.

Можно попробовать уйти. Отвернуть в открытое море — и тогда, ценой лишних мучений для моряков, конвой получит шанс. Однако лейтенант-генерал этот вариант отбросил сразу. Во-первых, медленно идущий флот могут найти и перехватить, не так это сложно. Вокруг слишком много враждебных Испании владений и кораблей. Заметят, передадут. А во-вторых…

Ему, испанцу, прятаться? В Америке? Хватит унижений. В Испании пока остались мужчины. И женщины, да. Вот, стоит. И как ее на морскую службу занесло? Это для баска море, что поле, сеет сети, жнет рыбу. В море выходят лет с девяти. Ну, девки попозже… Лицо длинное, кастильское. Как увидала, кому докладывать, — аж побелела, но нос не воротит. Зато кланяется чуть ниже, чем положено. Басконское приветствие мимо ушей.

— Не понимаю… Я не басконка, но имею честь быть испанкой! Капитан де Тахо и «Ковадонга» в вашем распоряжении, генерал. Мы готовы… в огонь.

Могла просто передать сообщение и уйти. Береговая охрана флоту Индий не подчинена, и никто не упрекнул бы. Тем более женщину. Да от одного вида старого генерала младенцы плачут, девицы валятся в обморок. Даже крепкие, басконские. А у этой-то перед глазами не просто урод, но образчик того, во что может превратиться человек, переживший морское сражение. Или, точней, шестнадцать сражений. Человек, который четыре раза горел, не покидая квартердека, и поднимался с кораблем на воздух.

Первый порыв — расспросить и прогнать. Вот только по мере разговора стало ясно, что прямой приказ уйти девица воспримет, как оскорбление. И, чего доброго, попрет на эшафот сама. Раз уже попробовала. «Фанданго с сорокапушечником». Вот уж пара дону Хуану Австрийскому. Тот тоже, ведя флот к Лепанто, что-то зажигательное на носу галеры отплясывал. Правда, ноги в кровь не сбил, как эта — руки. Сквозь белые суконные перчатки пятна проступают. И как только натянула?

Отпустил, заверив, что дело найдется. И правда, лишнее дозорное и разъездное судно не повредит.

Тут подоспел дон Антонио де Исаси. Младший флагман, королевский комиссар, добрый знакомый, славный моряк и единственный человек на эскадре, с которым есть смысл действительно советоваться по поводу предстоящего боя. Хотя бы потому, что Исаси, даром что баск, самый прославленный из приватиров Дюнкерка! И если генерал де Урсуа знает, как конвои защищать, то Исаси собаку съел на их перехвате.

Для адмиральских разговоров хорошо подходит балкон на корме. Ярус, на котором нет орудий и отцепляющих многотонные пушки расчетов, зато есть свежий воздух, на котором и табачный дым вкусней.

Трубка — испытанный способ собрать нервы в кулак перед важным разговором. Вот и первые слова. Комедия, которую старые знакомцы не прекратят разыгрывать даже в чистилище. А куда ж им еще? Сразу в рай — грязноваты придут, в соли морской, в золе и крови. Ада же павшие за веру и короля не удостаиваются.

— Все ходишь, как голодранец, в парусине? Не хочешь хоть перед смертью прилично одеться?

Генерал де Урсуа не улыбается. То, что у него получается при попытке растянуть губы, за улыбку пока никто не принял.

— При абордаже в коротких штанах неудобно. Ты погоди, я перед боем еще и сапоги стащу, — и тут же, без перехода: — Итак, у нас под боком шастает галеон под вымпелом эскадры Бреста. И за ним маячат другие корабли.

— И это слова вечно подозрительного королевского комиссара? Отчего ты доверяешь какой-то де Тахо? Они там в верховьях моря не видят. Увидела барку, испугалась…

— И точно описала одного из твоих старых знакомых. Носовая надстройка синяя с белыми лилиями, крылатая богиня на носу, погонные порты в дубовых веночках, брюхо в белой смази. И манера стрелять зажмурившись. И погонные пушки — те, что у французов идут за три четверти, а у нас выходят полные. Лучший портрет «Ла Виктуар» тебе нарисует разве Веласкес. А еще… Говоришь, испугалась? Жить хотела. Но, заметь, не удрала, а отшлепала, как напроказившего дитятю, и ушла.

— Это не кастильская похвальба?

— Нет. И вообще… Знаешь — я никогда не расскажу все. Но всегда — достаточно. Так знай — в другой одежде и под другим именем, но она спасла мне жизнь. Незадолго до нашего выхода сюда.

— Это как-то связано с переменами там? — командующий ткнул пальцем вверх, в нависающую над адмиральским балконом надстройку. Но имел в виду явно не каморки корабельных трубачей…

— Какая разница? «Ла Виктуар» есть, и он не одинок. Лично я взялся бы разделать нас и с одним королевским кораблем. Но это я. Французы… осторожней. Даже если сюда послали всего два или три корабля — нам хватит. Или я не прав?

— Прав.

Исаси выпустил из трубки клуб дыма, следит, как тает в прозрачном воздухе колечко… Ситуация чертовски напоминает ту, в которую попал его старший товарищ, генерал-капитан Окендо, в месте, именуемом англичанами Дауне. Тогда фландрских каперов наполовину уговорили, наполовину заставили превратиться в эскорт для транспортов с войсками.

Столкнувшись с флотом Маартена Тромпа, Окендо закончил сражение вничью, что для перегруженных — в транспорты все грузы не вошли — галеонов было вовсе не плохо. Увы, растратил ядра. Пришлось прятаться в нейтральных водах. Закончить ремонт так и не удалось — Тромп наплевал на нейтралитет потихоньку сползающей в гражданскую войну Англии, напал, победил…

К берегам Фландрии прорвалось меньше десяти испанских кораблей, в том числе приватиры Исаси, но дело было сделано. Пока Тромп не перешел от дипломатии к прямому нарушению международного права, и деньги, и солдаты перебрались через Ла-Манш на баркасах и малых пинассах вроде «Ковадонги». Английские моряки частью продали их испанцам, частью сами согласились на опасный фрахт. А что, если и теперь применить старую затею?

Пусть славного Окендо больше нет. Умер от ран и позора, не пережив первого и последнего поражения. Зато есть Педро де Урсуа! Проведший жизнь в Атлантике, оставивший вместе с горящим кораблем прежнее лицо, получив взамен «крабью харю». Так его голландцы с французами и называют. И подозревают, что генерал продал душу дьяволу в обмен на безопасность груженных серебром урков! Для своих людей он — Старик, что провел десятки конвоев через океан, не потеряв ни одного защищаемого судна. Который дал шесть сражений, ни разу не подпустив врага к конвою. Тихие победы, не составившие славы, но создавшие мастерство и закалившие мужество.

Исаси еще раз полюбовался на дымок. Интересно, почему табачный фимиам не вызывает у Педро воспоминаний о пожарах? Или тот помнит только открытое пламя и грохот рвущихся погребов? Но пора и слово-другое обронить.

— Лучше потерять несколько дней, чем груз серебра. А потому я предлагаю выгрузить его на берег. И посторожить. Да, во время такой работенки ты месяц будешь у команд не отец родной, а старый гальюн. Но в Севилье они тебя простят и превознесут. А перед королем я сам словечко замолвлю.

— Интересно, — де Урсуа курит, не позволяя себе затяжек. Просто дышит дымом, — ну да правительственный комиссар у нас ты. Значит, разгрузимся… Право, интересно. Смотри: галеонов у нас всего четыре, но если их разгрузить, это будут хорошие бойцы. Передать на них все пушки с транспортов. И… Как ты относишься к тому, чтобы позаимствовать штуку не только у Окендо, мир его праху, но и у Тромпа?

— Это что, нарушение чужого суверенитета? Я не против, но где ты здесь возьмешь нейтральные воды?

— Нет. Вспомни их построение. Не при Даунсе, а в той, первой стычке. Ты рассказывал, они построились в линию.

— Да. Я их понимаю. Цель была — не пропустить, вот они и встали поперек пути.

— И у них получилось.

Старики не бегают вдоль балкончика, как юноши. Даже если хочется. Даже если подагра, проклятая, отпустила. А хочется! Что ж, можно повернуться к собеседнику и тяжело наклониться в его сторону.

— А то, что я намерен эту задачу чуть поправить. Не загородить дорогу, а загородить выход. Потому как любой корабль, который мы не уничтожим, а только отгоним, вернется сразу, как только мы загрузимся. Ты, кажется, говорил, что атаковал бы конвой и с одним галеоном?

— Так.

— Значит, нам нужна не просто победа. Нам нужно полное истребление противника!

— Ты с ума сошел.

— Именно. Но, Антонио, не вздумай вякнуть это на военном совете!

Исаси хмыкнул и принялся выколачивать трубку. Старик прав, и это очень неприятно. Последние полста лет полных побед испанский флот не одерживал. Ему и на половинчатые не особо везло. А тут на тебе — нужно полное истребление противника, значит, запланируем и исполним. С другой стороны, если Педро удастся… Это будет значить, что он, Антонио де Исаси, дурак, за долгие годы не разглядевший морской гений в старшем товарище. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Опять же, ставки равны.

С одной стороны — золото, потеря которого не позволит затянуть безнадежную войну хотя бы на год. С другой — сохранение золота и рождение признанного гения, способного эту войну выиграть, и выиграть быстро!

— Я, видимо, тоже сошел с ума, — сказал младший флагман и королевский комиссар, — но я, именем короля, подтверждаю решение о необходимости морской битвы на уничтожение вражеского флота для доставки вверенного нам груза.

— Даже так? — «Крабья харя» сощурилась на солнце. — Пошли, капитаны уже собираются. Может, они скажут что-нибудь достаточно умное, чтобы вправить мозги хотя бы тебе?

— И не надейся…

Военный совет открывает старший по званию. Обрисовывает ситуацию и то, что уже решено его властью. Хорошо, что командиршу с канонерки не забыли пригласить. Хоть одна пара уверенных глаз. Остальным — не давать особо задуматься, сразу настроить. Все решено. Бой. Как? Просто. Одно дело, отбиваться конвою без эскорта от боевой эскадры. Безнадежно, проще самим утопиться. Другое — армаде помочь атакованной врагом сухопутной позиции. Тут — хорошие шансы на победу. Для обеспечения которой стоит лишить врага маневра, отрезать от моря. Как? Есть соображения. Но сперва хотелось бы услышать мнение господ капитанов. А какой корабль на эскадре теперь самый маленький? Канонерка. Так что первой говорить Изабелле де Тахо.

Говорить Руфине совсем не хочется. Хочется сидеть тихо, как мышке, но «Ковадонга» в пять раз меньше, чем самый скромный транспорт, а традиции на море — незыблемы. Какой у нее опыт? Охота на зерновозы? Отстрел пиратских пинасс? Перевозка ополчения? Промер глубин? Стоп. А вот это может быть полезно! И стоит предложить плоды своих невеликих трудов.

— Надеюсь, это поможет выбрать верное поле боя…

Пока остальные подпирали лбы, пялясь на аккуратные девические закорючки вдоль линий глубин, пытаясь изобрести маневр, дон Луис де Монсальве, капитан урка «Сан Матео», крутнул ус и подмигнул рисовальщице карт. Уж он-то сразу оценил замысел адмирала. Перегрузка, бой… Да под это половину содержимого трюмов списать можно! Уронили в воду. Рассыпали. На берегу украли местные жители. Или дикие обезьяны. Можно хоть сейчас пару мешков с песо из трюма в капитанскую каюту перетащить. Увы, пользы от того мало: старик «Сан Матео» боя, верней всего, не переживет. Он и так почти разоружен — ради того, чтоб дряхлый корпус позволил ветерану в последний раз пересечь океан. Десять лет для судна, ходящего через океан, — канун разборки. В кадисской бухте люди рачительные. Что сгнило да источено, пойдет на дрова, что покрепче — на постройки и новые корабли.

Стало быть, о том, как наполнить — не кошели, сундуки — и следует теперь размышлять. А никак не о том, зайти с наветра или собраться под ветром. О том же — о звонких песо! — наверняка думают и французы, каждый по-своему. Адмирал может считать государственно, мол, минус четыре миллиона у испанцев, плюс четыре у него, всего восемь. И свою долю в добыче явно отсчитает от этих восьми! Прочие попросту надеются набить карманы до общей дележки. Кое-кто из матросов, верно, и на берег сбежать готов. А почему нет? Французские поселения рядом есть, а шлюхи и виноторговцы не спросят, откуда испанское серебро у клиента… Но эти чувствуют себя охотниками и рассчитывают только на победу.

С другой стороны, дону де Монсальве следует исхитриться да придумать, как не остаться внакладе при любом исходе сражения. И это на гнилом корабле! А раз так, от корабля следует избавиться. Причем со славой и выгодой. Как?

— Я предлагаю брандеры, — решительно объявил он. — Готов предложить мой «Сан Матео». Корабль не нов и большой потерей для короля не станет. Если надо, сам поведу.

На него замахали руками. Нашлись и желающие объяснить, что брандер должен быть достаточно маневренным судном. Чтоб зацепиться за врага. И что транспорт-«урка», особенно старый, не лучший выбор.

— Я бы предложила «Ковадонгу», — встряла девица-капитан, — но она уж слишком мала.

— А «Сан Матео» достаточно велик. И крутиться, как блохе, ему не нужно!

Это поняли не все. Удивительно, но пришлось объяснять, как детям малым: французы полезут на абордаж. Непременно. Сами закинут крюки, сами намертво пришвартуются, а если галеон будет сопротивляться, то и не одним кораблем. И вот тогда… А еще стоит изобразить спешную перевозку серебра на берег, так уцелевшие начнут десант высаживать! Что их тоже ослабит. Чужая жадность куда надежней собственной маневренности.

Вот окончилось совещание, вот и солнце клонится к песчаной косе. «Сан Матео» стоит, накренившись, но как ни перекладывай балласт, в положении корабля читается не усталость от долгого перехода, а недоумение, сродни ослиному. Словно корабль желает поинтересоваться, какой идиот нагрузил его так, что вода дошла до орудийных портов, а малейший ветер грозит опрокидыванием. Но паруса ему не поднимать.

Крен изменил лицо корабля, и «Сан Матео» исподлобья косит клюзами, словно хитрыми дельфиньими глазенками. «Они что, ожидают, что я куда-то поплыву? А вот и нет! У меня днище прохудилось, и доски разошлись, и вода в трюм фильтрует. И ни одного идиота с помпой… Вот сяду сейчас днищем в ил, замучитесь вытаскивать». Бедняга ошибается, вытаскивать его никто не будет. Но откуда старому кораблю знать адмиральские мысли? Вон, один из товарищей уже сидит на мели, так шлюпки пытаются его снять, только, неуклюжие, лишь зря ворочают из стороны в сторону — а все-таки стараются. Еще на двоих обрубили часть оснастки, это вовсе не понятно, зачем. С остальных, в авральной лихорадке, тащат на берег все, что грузили добрый месяц. Все, что не нужно в качестве балласта. С иных — и пушки. Частью на другие, частью снова на берег.

А капитан совершенно сошел с ума! Ну, поменять один груз на другой, это понятно. Но кто же так их укладывает? Снизу порох, сверху хлопок. Весь, что получила эскадра! Тут уже до самовозгорания недалеко. И до самоподрыва. И кто и зачем выливает все оливковое масло, что есть, в груз хлопка?

И пушки сняли, те, что снизу. Оставили только мелочь в надстройках да фальконеты-«убийцы».

Четыре транспорта, похоже, остаются. По крайней мере, двинуться с места смогут не скоро. Остальные, напротив, выбирают якоря. Между ними снуют ялики. И пинасса, превратившаяся в одно из разъездных судов флагмана. Развозят инструкции. И новый свод сигналов, рассчитанный на наступательный бой.

Адмирал де Урсуа — человек запасливый, на его «Санта Ане» чего только нет. Нашелся и печатный станок. Маленький, конечно. И все-таки каждый корабль получит отпечатанный приказ на случай боя. А как иначе? Сигнал с капитаны[30] можно в неразберихе битвы и не разглядеть. А старые указания годятся транспортам, но никак не боевым кораблям. Предусмотреть же необходимо практически все возможные ситуации. Совсем не потому, что генерал не доверяет мужеству и умению капитанов. Но потому, что действовать они должны одинаково и знать, как поступит сосед.

Вот и пришлось адмиралу потратить часы на написание совершенно новых боевых инструкций. Печатникам — взятым на борт взамен одной лишь пушки — на набор, печать и переплет. Зато теперь «Ковадонга» развозит толстые тетради с приказами на все случаи жизни и описаниями сигналов. Еще одна инструкция останется под рукой у Руфины.

В бой пойдет шесть кораблей, все галеоны и два вооруженных урка. Два отряда по три корабля. Урки встанут между галеонами, так, чтоб каждому из слабейших бойцов могли помочь одновременно оба соседа.

Еще два транспорта совершенно разоружены и в сражении участия не примут.

Ждать врага пришлось недолго. Французский флот шел по старому испанскому морскому пути и заглядывал в каждую бухту, пригодную для стоянки. Не минул и ту, в которой ждала наживка: четыре поврежденных по непонятной причине корабля. С некоторых начали спускать шлюпки, лихорадочно что-то грузить.

Один, несмотря на большую дистанцию, открыл огонь. Верно, из-за крена, в дело идут только легкие пушки с верхней палубы. Но «Ла Глуар», повернутый ко входу в бухту носом, плохая мишень. Ядра лишь выбивают брызги вокруг корабля.

В ответ — залп из погонных орудий. Из кормовой надстройки «Сан Матео», самой высокой и самой опасной, летит щепа. А французский корабль уже поворачивается бортом. На котором не две тяжелые пушки, а шесть. И десять товарок поменьше.

Вот и все испанские планы: сваливаться борт о борт противник не желает. Французы изволят вести перестрелку. Деньги, конечно, кружат голову, но и терять корабли зря французский адмирал не желает. Пусть посадка на песчаную мель и не слишком опасна, в родных водах он рискнул бы, не раздумывая, но здесь хорошей верфи поблизости нет, а впереди переход через океан. Шторма, при которых слабое днище — приговор. Испанцы, конечно, тяжело груженные, сидят глубоко. Но кто знает, какой формы дно в этой бухте? Один-то уже на мели!

Тем более положение транспортов безнадежно и они наверняка спустят флаги после небольшой канонады…

Канонада получилась долгой. Испанцы вцепились в королевское, как в свое, и показали все знаменитое упрямство, до крупицы.

Больше всего хлопот доставляет корабль на мели, который поворачивают шлюпки. Его, видите ли, не качает. Пушкарям нет нужды сообразовывать залпы с волной. А значит, его судьба — пламя!

Остальные жечь жалко. Значит, все-таки абордаж — но медленный. Три французских корабля начинают неторопливое сближение с намеченными жертвами.

Буканьеры бы со шлюпок испанцев и штурмовали, не посмотрели бы на высокие борта. И взяли бы, пусть и умывшись кровью. Здесь же действуют не морские разбойники, а регулярный флот, и методы у него тоже регулярные. Впереди идут шлюпки, промеривают глубину, и уже вослед степенно движутся туши боевых кораблей. Пусть за спокойствие приходится платить жизнями, оно того стоит.

Вот «Ла Глуар», совершив осторожный поворот, подошел к «Сан Матео» самым удобным для схватки способом: нос к корме, корма к носу. Ударили палубные пушки и фальконеты, сметая с палубы все живое. Взлетели абордажные крюки, и десятки рук притянули нос испанца к корме своего корабля.

Команда французского корабля хлынула через фальшборт, многочисленная и неостановимая, как колонна муравьев. Но попасть на палубу урка — отнюдь не означает взять его. Для того есть отряд морской пехоты, что выстроился, как для смотра, по краю кормовой надстройки. Высокой. Парусящей. Очень мешающей — пока дело не доходит до неравной обороны. Фальконеты, молчавшие, пока французы брали куда более низкий нос, повернуты на собственную палубу. Горят фитили. Горбоносый офицер в шляпе с белым плюмажем выкрикивает команду.

Два выстрела картечью в упор. Залп из мушкетов. Еще команда: перехватить оружие для рукопашной. В тесном бою от шпаг немного прока, а вот тяжеленная стальная дубина мушкета в умелых руках превращается в страшное оружие. Французы не хуже, но им еще лезть наверх. И у них нет кожаных кирас.

Гибель к защитникам корабля приходит сверху, с марсовых площадок «Ла Глуар». Никаких цирковых штучек, вроде прыжков с каната на высокую корму испанца. Вместо этого — длинный льежский мушкет, осторожно заколоченная пуля. И белый султан в прицеле. Выстрел! Пуля проходит чуть выше, сразив вместо офицера другого мушкетера. Перезарядка? Для этого есть другие руки. А самый меткий стрелок корабля берет другой мушкет, обновляет порох на полке, прикладывается…

Мушкетные пули медленные, но большие. Лейтенант с белым плюмажем сбит под ноги собственным солдатам. Стрелок счел работу выполненной. Тем более что у него вдруг прибавилось целей, которые полезли из внутренностей корабля. Так что он не заметил, как раненого, с расплывающимся по белому колету кровавым пятном, оттащили за мачту.

— Посидите тут, дон Педро, мы пока сами повоюем. Вы, главное, скажите: когда. А за рану не беспокойтесь. Вам и делать ничего не придется, подхватим, выплывем…

Лейтенант сцепил зубы. Есть дело, которое он должен сделать сам. Чем он хуже отца? Пусть генерал де Урсуа гордится бастардом, которому дал свою фамилию и даже имя наперекор так называемому «свету»…

Длинный мушкет ищет новую жертву. Вот, около фальконета. Этот, в каске. Когда бой идет борт к борту, никакая каска не удержит эту пулю! Плавный спуск. И ничего! Фитиль погас. Палец ложится на второй курок. Сухой стук кремня о полку. Осечка![31]

Внизу заметили, фальконет заворочался, ствол задирается кверху. Протянуть руку за новым мушкетом. Вскинуть, наскоро. Короткий выбор, в кого бить — того, что целится, или того, что держит пальник с раскаленным стержнем. Выстрел! Наводчик успевает вскинуть руки ко лбу и переваливается через фальшборт. Но раскаленный стержень входит в запальное отверстие, и вихрь картечи проносится по грот-марсу «Ла Глуар».

— Промазали! Картечью промазали! Ребята, а испанец-то не страшен! — орет радостно стрелок, сам цел, и стонов рядом не слышно. — А ну, мушкет!

Протягивает руку за перезаряженным оружием, но не получает. Короткий взгляд назад — тела ребят истекают кровью. А у фальконета уже новый наводчик… Картечь засыпать недолго, а поди, заколоти поперек нарезов пулю! И стрелок, благословив капитана за тропическое крещение, бросается с марса — за борт.

Замок над кормой, четырехчастное знамя Кастилии, атака за атакой — все отбиты. Неотбеленные рубахи канониров и матросов перемешались с кирасами мушкетеров. И вся отчаянная оборона — ради того, чтобы с другого борта зашел еще один корабль, и новая волна врагов ворвалась на вымытую кровью палубу!

И настало время.

Неподалеку столь же безнадежное сопротивление оказывают еще два потрепанных урка. Третий уже догорает, зато следы его доблести — изорванные паруса и сбитые реи — носят три вражеских корабля.

Пора. Де Урсуа не проигрывают сражений. И не сдают кораблей.

— Оставить судно, — хрипит лейтенант, который сейчас и навеки — капитан «Сан Матео». — И отставить меня спасать. Рана, кажется, грязная, а я не любитель помирать от горячки. Зато прослежу, чтоб фитиль не затушили…

«Ковадонга» держится на правой раковине флагмана. Короткий приказ — и сорвется, понесет гонца, распоряжение или сигнал. И сейчас несет указание курса. Как только раскаты первых залпов достигли ушей командующего, Флот де Терра Фирме, на время превратившийся в боевую армаду, двинулся, чтобы отрезать врагу выход к морю. Уж он озаботится, чтобы враг не ушел иначе как на дно!

Издалека разносятся взрывы, после которых уши отказываются различать канонаду. Дневное небо светлеет, покрывается тысячами огней, медленно опадающих на неприятельский флот. У французов больше людей и пушек? А попробуйте-ка, повоюйте без парусов. И затушите все пожары.

Над «Санта Аной» взлетает сигнал, который все капитаны хорошо помнят и без кодовой книги. «Я верю, что каждый до конца исполнит долг».[32] Кажется, его не поднимали со времен Лепанто. Строй — линия, разбитая на две тройки. Пусть враги в отчетах пишут, что у испанцев были боевые корабли, а не вооруженные транспорты. Пусть любого, кто сумеет поставить новые паруса и прорваться из охваченной огнем бухты, просто вычеркнут из списков сражающихся. Пусть приманка станет на бумаге разбитым боевым отрядом. Пусть убедят всю Европу, что один француз стоит трех испанцев. Это даже хорошо. Испанский флот решительно предпочитает рабочее соотношение сил три к одному в свою пользу! Ну сколько можно наоборот?

История девятая, в которой Золотой флот ведет бой, дон Луис де Монсальве скрежещет зубами, а канонерка собирает добычу

Старинная поговорка гласит: когда не в шутку прижимает, и небывалое бывает. Паруса над брестской эскадрой появились довольно быстро. Так что четыре корабля остались почти нетронутыми. Еще два, покалеченные с бортов, которыми прижимались к брандерам, но ухитрившиеся вовремя отцепиться, сойдут за полкорабля каждый. Переместив балласт, подняли пробоины выше ватерлинии — и нижние порты уцелевшего борта пришлось задраить. Самые тяжелые орудия этих кораблей будут молчать.

Значит, силы равны. В первой схватке людей полегло примерно поровну, но если испанцы приносили жертву, то французы несли потери. Теперь им хочется уйти. Вырваться из огненной западни. Для этого нужно прорвать испанскую линию, но ветер легче брамсельного, ползти носом в борт долго, а стрелять испанцы умеют. Недаром в качестве общепризнанной классификации пушек в мире принята именно испанская система!

Желание хоть как-то ответить на огонь развернуло французские корабли бортом к противнику. Сначала временно. А потом стих ветер, и две эскадры так и остались — пушки жерлами в жерла, ни движения, ни качки. Стрельбище. Полигон. Только мишень отвечает всем бортом.

Французские полупушки бьют чаще полных испанских, а борта пробивают не хуже. Зато когда с галеонов залетают подарки в сорок восемь фунтов весом, щепы, калечащей экипажи, куда больше. А орудия от могучих ударов срываются с креплений, и их приходится выталкивать за борт. Начнись хоть небольшая качка, одна сорвавшаяся с привязи пушка способна отправить на дно самый крепкий корабль.

На кораблях линии — скоро, скоро эти слова поменяются местами, и с верфей начнут сходить не галеоны, а линейные корабли — царит деловитый ад, а на «Ковадонге» скучно. Стой себе с безопасной стороны, под прикрытием непробиваемых бортов «Санта Аны», да разглядывай сигналы на мачте капитаны. Точней, один непременный сигнал: черный шар и красный флаг. «Стоять на месте, вести огонь». Можно даже не смотреть, куда. В пороховом дыму не видно.

И опасности, что французы, воспользовавшись этим, пойдут на прорыв, тоже. По той же причине, по которой дым заслоняет поле боя. Нет ветра!

Но вот сигнал меняется. «Поставить якоря». Лейтенант-генерал что, с ума сошел? Или забыл собственные сигналы? Руфина честно прорепетировала сигнал, и только после этого поняла, что именно сделал генерал. «Ковадонгу» стало ощутимо сносить в сторону открытого моря. Начался отлив! Значит, адмирал не хочет оставить позицию. И, если французы не поступят так же, их эскадру уходящая от берега вода понесет на прорыв. Разумеется, если они вообще заметят начало отлива. А если нет — тогда их так, боком, и подтащит к испанской линии. На мушкетный выстрел, на пистолетный, борт к борту…

Но как же долго тянется морское сражение! На галеоне «Сан Марко» пожар, «Сан Кристобаль», урка, занялся от подпирающей бушприт волчьей пасти до руля, но все равно время от времени содрогается от пробегающей вдоль избитого корпуса волны общего бортового залпа. На той стороне, кажется, тоже зарево. Да, напротив «Санта Аны»! У врага слабейшие корабли по краям, а капитана стоит головной. А пламя, кажется, приближается… Галеон вновь окутывается залпом. И, словно в ответ, взрыв прогоревшего до погребов «Сан Кристобаля» открывает дыру в испанском строю. На «Сан Марко» начали рубить якорные канаты. Нехорошо. У этих-то возгорания контролируются. Нервы сдали? Придется лечить.

В инструкции случай описан. Согласно довольно толстой брошюре, которую генерал с обожженным лицом вручил Руфине, «Ковадонге» следует привлечь к себе внимание судна, не выполняющего приказ, холостым выстрелом, а сигнал приспустить и снова поднять.

Запаниковавший корабль на сигнал внимания не обратил. Даже когда «Ковадонга» подошла и сигнал продублировала. И в третий раз, когда салют шаром и флагом были сопровождены совсем не холостым выстрелом в район кормовой надстройки.

На этом инструкции заканчивались. А в случаях, не описанных командованием, капитану положено действовать по собственному усмотрению.

— К абордажу. Хайме, ведите партию. В случае отсутствия сопротивления никого не убивать…

Сама на борт влезла едва не последней. Застала Хайме и полдюжины его абордажников — против капитана «Сан Марко» и нескольких офицеров. Оружие наголо, но кровь не льется.

— Сеньор капитан, верните судно в строй. Приказ генерала — держаться в линии, и нарушить его, когда можешь продолжать бой — бесчестье.

А капитан совсем не выглядит ни трусом, ни негодяем. Да еще и упорен.

— Я намерен спасти корабль и экипаж даже ценой чести.

— А я — вернуть его в строй. Во Фландрии любого солдата, пытающегося бежать из строя, товарищи прибивают без разговоров. Но раз на флоте иные нравы… Защищайтесь!

Меч — вон из ножен. В голове проносится: противник равного роста, но тяжелей и меч у него длинней. Становится в оборону… Не вполне понимает, как его угораздило оказаться на дуэли против женщины? А не надо бегать от врага, хвост поджав. Упругая, на полусогнутых ногах итальянская стойка… Значит, не абордажник-рубака, такого и убивать было б жаль, но можно было б закончить быстро. Умения для свалки и для дуэли сильно разнятся. А этого натаскивали на поединки, учили приемам. Но не композиционному искусству.

Попробуем атаку слева…

Руфина играть в поддавки не привыкла. В студенческих ссорах дону Диего скидку на пол не делали. Да и поэты с художниками народ горячий, особенно итальянцы. Эти вечно лезут вперед, так что остается правильно уклониться и проткнуть что-нибудь на выбор. Капитан же ушел в глухую оборону — а итальянская школа почти целиком посвящена атаке — отступил на шаг, другой… Споткнулся о вырванный французским ядром кусок фальшборта и упал. Встать Руфина ему не позволила. В конце концов, это не столько поединок, сколько казнь…

Но с правого борта расцветает огненный цветок взрыва.

— Сравнялись! — выдыхает первый лейтенант.

— Принимайте корабль. Надеюсь, в отличие от вашего предшественника вы не струсите.

Тот смотрит прямо в глаза. Не сморгнуть! Отводит взгляд. Начинает отдавать команды, готовящие разворот. Экипаж поначалу оглядывается на абордажную команду «Ковадонги», но понемногу втягивается в работу. Даже шепотки: «одержимая» — «блаженная» — «рысьеглазая» стихают. Занятым людям не до сплетен. Даже на ядра и гибель товарищей им некогда обращать внимание. Впрочем, ядра позади и впереди, а пока вывалившийся из строя корабль почти в безопасности.

Можно позволить короткий взгляд на палубу. Кровь, куски тел, стоны раненых, которых никто не тащит на операцию к убитому врачу. Господи, да как же они вообще выстояли так долго! Господи, ну почему они обязаны вернуться в ад?

Корабль отнесло в сторону, и новый капитан спешит занять оставленное предшественником место. Спустил шлюпки, и они буксируют «Сан Марко» на оставленную позицию. Носом к огню… Поздно! Приказ капитана «Эскадре поднять якоря». И пусть еще один огненный всполох разрывает небо — сражения на полное уничтожение не получилось. Три французских корабля, все разом повернув под южный ветер, идут на прорыв. Четыре — погибло. Один, лишенный мачт, выкинул белый флаг.

Вот и старый знакомец, «Ла Виктуар»! Сунулся в проход, который так и не успел перекрыть «Сан Марко». Следом за ним французский флагман, тоже выходит свободно! Третий корабль повернул недостаточно ловко, сцепился снастями с альмирантой. Что ж, матерый капер Антонио Исаси, верно, только рад такому обороту! Наверняка лично ведет атаку, а он стоит в бою сотни отборных головорезов.

Но два чужих галеона успевают навалиться на покинувший строй, застрявший носом к ветру «Сан Марко» и сравнять счет. Такова плата за небрежение долгом… Успевают — но не делают! Теперь у них на уме только бегство. Бортовой залп с «Виктуара» на прощание, свист мушкетных пуль. Жива — свою не услышишь. Подобный грому треск заваливающейся мачты. Французы уходят, потому били по снастям. На палубе выдыхают огонь уцелевшие орудия, которым не закрыта линия огня, плотники спешно рубят канаты, спеша спихнуть валящие судно на борт снасти. Нижняя батарея молчит. Там успели захлопнуть порты, иначе галеон уже скреб бы клотиком волны.

«Сан Марко» легко подпрыгивает и выпрямляется — лишний вес ушел, но ушли и враги. Битва окончена. Пришла пора считать потери и думать, как вместить в семь транспортов, из которых шесть едва держатся на плаву, все то, что было в трюмах двенадцати…

Пока иные сражались на море, Луис де Монсальве, сдав команду над обреченным «Сан Матео» лейтенанту морской пехоты, караулил серебро. В его распоряжении были две береговые батареи — выставленные рядком морские пушки без прикрытия, сотни две солдат и большая часть команд, назначенных в жертву транспортов. Почти тысяча человек.

Стрелять из пушек не пришлось, зато подбирать уцелевших, своих и чужих, замучились. Но главное не это. Главное, что пара мешков с серебром лопнула, и с теми, кто занимался их переноской, капитан океана де Монсальве хорошо, по-доброму, поговорил. Мол, есть некоторая возможность…

Главное — после того, как все серебро будет сдано на корабли, один из них, «Сан Марко», пошлет баркас за каким-нибудь забытым на берегу судовым имуществом. А уж по приходе в Севилью два капитана поделятся по-братски, то есть — в необидной пропорции. И друг с другом, и с экипажем баркаса. «Забытого» на старом урке серебра на всех хватит.

Скажете, «Сан Матео» сгорел? Даже взорвался? Да. Но опытный капитан знает, как сложить груз. Куда поместить пару мешков с твердыми песо, чтоб деньги уцелели. Все вышло, как по писаному. Вот только баркас вернулся ни с чем. Кроме рассказа, что перед ним на месте гибели урка хорошо покрутилась «Ковадонга»!

Выслушав такое известие, дон Луис и заскрипел зубами. Две тысячи песо! Капитанское жалованье за сто лет беспорочной службы. И кому оно досталось? Той, что проткнула Франсиско! Бедняга не смог поднять руку на женщину, а она — добила лежачего! Наверняка не случайно. Не учла только, что первый лейтенант «Сан Марко» тоже участвует в авантюре. И ведь, скорей всего, убийца-воровка недурно устроится где-нибудь в Мехико или Лиме, ищи ее там. Особенно в Лиме, там многие на рудниках нажились, и бархатом да шелками никого не удивить…

Однако тут «Санта Ана» подняла вызов, и пришлось спешить пред начальственные очи, попытавшись нацепить поверх бешенства маску радости победной, омраченной скорбью потерь. Последняя вышла особенно натуральной.

Впрочем, ярость дон Луис сдержать так и не сумел. Пока в шлюпке болтался, все было в порядке, когда на борту вместо Старика вдруг обнаружился оставивший альмиранту Антонио Исаси — тоже. А тот этак благосклонно поманил за собой в адмиральский салон. Еще сказал:

— Не будем беспокоить Старика. Сами знаете, у него сын погиб…

Пришлось идти следом, как на лине, куда деваться. Чувствовал, что есть подвох — но и тогда лицо сохранял торжественно-скорбное. И только когда дон Антонио сдернул кусок парусины с бесформенной кучи в углу — тогда на его лице и остались только искренние злость и недоумение.

— Какого черта?!

Ведь все учел, все предусмотрел! А тут — сначала у него из-под носа увела денежки длинная плутовка, достойная быть вставленной в роман Солорсано, а потом их же ему демонстрирует… Нет, не адмирал и младший флагман, а сеньор королевский комиссар. Холодные голубые глаза сверлят насквозь.

— Вижу, капитан, вы искренни. Это хорошо. И все-таки вы были слишком неосторожны… Как понимаете, груз денег вам больше не доверят. Я еще понимаю: утопить часть серебра при перегрузке. Даже украсть, порази меня святой Илия! Но забыть! На борту корабля-приманки!

— Как забыть?

— А так… Пока вы грузили серебро, донья Изабелла догадалась проверить, не осталось ли на «Сан Матео» чего-нибудь ценного.

— Он же сгорел!

— Ну вот, не до конца. Мешки с песо нашлись у самого днища. Они там промокли, но не обуглились и не оплавились. Странно, правда?

— Но…

— Вы полагаете, нужно более серьезное расследование? А я думаю, что вам нужно помолиться своему святому-покровителю. Потеря двадцатой части груза… Это было бы слишком по любой причине. Флоту Испании не нужны на квартердеке ни разгильдяи, ни тем более воры. Хотя я искренне рад, что вы относитесь к первым, а не ко вторым, и мне не пришлось украшать рею «Санта Аны» телом соотечественника. А что деньги нашлись, ваше счастье. Скажите спасибо донье Изабелле. Кстати, это серебро я велел оформить как имущество спасенное. То есть ей с командой причитается треть, за вычетом королевской пятины. Да что вы так уж переживаете? Помимо Флота де Терра Фирме есть много доброй и почетной службы! Хотите, замолвлю за вас словечко перед парой толстосумов? Есть у вас задатки хорошего приватира…

Дон Антонио разливается, для него-то все хорошо. А на голову капитана де Монсальве рухнул мир.

Ведь все просчитал, все — кроме отцовского горя. Генерал де Урсуа не мог отказать сыну в праве на подвиг, но вот распорядиться лишний раз проверить берег и остатки корабля — мог. Он сам некогда пережил взрыв корабля и не оставлял надежды. О печальной услуге он попросил «Ковадонгу». Только вместо сына, мертвого или живого, получил десять мешков серебра, найденных у самого днища. Эта дура, вместо того чтоб поделить деньги с командой, сдала добычу. И… получила благодарность. И награду! Да разве так бывает?

Пусть дон Антонио отсыпал себе долю начальника, но и девице с экипажем досталось три сотни песо! Значит, сотня лично ей. Всего сотня, целая сотня — какая разница? Золотой флот, выкинув часть груза, что подешевле, идет на восток, а канонерка с возмутительно богатым экипажем, подобрав из этой части все, что смогла, принимает к западу. Разошлись, как в море корабли — в этих местах означает никак не меньше, чем на год.

История десятая, о том, что голландские торговцы — не агнцы, испанские поселенцы — не ягнята, а живой пират иногда лучше мертвого

Возвращение с великой победой… Не так это себе представляла Руфина, не так. Всех мыслей — собрать побольше барок, а повезет, и карраку-другую, и направить туда, к северо-востоку Эспаньолы. Потому, что там — пушки. Совсем неглубоко. И потому, что выходя из гавани, она видела вдали мачты легких судов. Поражение французской эскадры — победа. Но разжившиеся десятками бронзовых орудий пираты — катастрофа!

Увы, что слышит усталая канонерка, возвращаясь к родным берегам? До боли привычный гром бортовых залпов! И в ответ — глухой, но знакомый по учебным стрельбам голос береговых батарей.

— Груз — за борт. Флаг поднять. Орудия к бою.

Кошениль — за борт? Шелк — за борт? Недоумение, готовое перерасти в мятеж.

— Ла Вега дороже. Если мы опоздаем…

У каждого, кроме Хайме, в городе семья. И все-таки шелк оставили. Ну, да его не так и много. Зато от драгоценной краски волны окрасились кровью… Весла зачерпнули алую воду:

— Подналяжем!

Два ряда весел — как два крыла. Капитан рвет спину вместе со всеми. Хуана, уже привычно, спряталась — в шатер да под банку. Только что-то ни стрельбы, ни стука борт о борт и лязга стали о сталь не слыхать. Зато люди громко ворчат, что некий негодяй ох и заплатит за добро, выброшенное за борт… Можно вылезать, чтобы вновь увидеть страшную картину берега после близкого боя.

Длинный корпус тлеет, точно свежераскуренная сигара. Ни мачт, ни парусов, только белая тряпка за кормой колышется под западным ветром. На берегу — пятна людей, то ли убитых, то ли попросту не способных встать. «Ковадонга» идет к берегу под парусом, весла подняты.

— Хуанита, пока не смотри, — предупреждает рулевой, — чего в мертвяках интересного? А могут попасться под весло.

Там, где бились за золото, попадались… Что ж, порядочной девушке, и правда, не дело рассматривать всякие ужасы. Зато у пирса все спокойно. Лишь портовый матрос, принимая швартовые концы, с напускным безразличием интересуется:

— Что-то вы, донья Изабелла, сегодня без улова. Рыбки ни на днище, ни на лине. Необычно это для вашей милости.

— А была, и жирненькая, — вздыхает та в ответ. — Да мы услышали пушки да подумали Бог весть что. Побросали за борт почти все и — на выручку. Теперь вижу, поторопились.

— Не без того. Ну да вам, полагаю, превосходительство с комендантом все подробно обскажут. Пока скажу только, что день, в который ваша милость подобрала рыжего забияку, был счастливейшим днем Ямайки.

Немного удивленная «вашей милостью», Руфина метнулась к губернатору. Дон Себастьян, весь в пороховой копоти, рука на эфесе меча, что успел сегодня славно поработать, широко шагает навстречу. На лбу ссадина, на кирасе вмятины от картечин, колет изорван в клочья. Из-под всклокоченных волос виднеется повязка. Но серые глаза — как и серая сталь — светятся жемчугом победы…

— А, девочка моя! Вот, посмотри, что у нас завелось!

Широкий жест. Да, пару часов назад это что-то было неплохим боевым кораблем. Теперь уже и не скажешь, в две палубы или все-таки в полторы. Огонь хорошо поработал. Впрочем, не сгорело ничего, чего нельзя отстроить.

— Да, это был счастливый день! Они встали на рейде, потребовали выкуп… Я отказал — сунулись в гавань, прямо под потайную батарею. Тут я им борт и вскрыл! Заполыхало. Ткнулись к берегу — там Патрик с гарнизоном. Я ж из трех шлюпок только одну пустил на воздух. А в тех двух сидит не меньше сотни… Все, думаю, пропала Ла Вега… Нет. Выстояли. А там и я в спину ударил, с пушкарями да ополчением. Даже не верится — победили, живы… Да, вот оно, солдатское счастье. А ведь почти забыл…

Губернатора понять можно. Но — пушки есть пушки.

— Хотите еще?

— Чего? — губернатор слишком упивается победой, чтоб быстро соображать.

— Такого счастья. Возможно, по нескольку кораблей сразу…

— Спаси Господь!

— Тогда вам лучше выслушать мой рассказ.

Узнав про победу генерала де Гамбоа, дон Себастьян вновь вернулся в состояние блаженства.

— А как же еще? — спросил. — Старик еще ни разу не отдал врагу ни медяка. Кстати, как тебе его лицо?

— Он мужчина, — пожала плечами Изабелла. — Генерал океана, который победил. Какая разница?

— Скажи это нашему Патрику! Человек, что спас день и город заодно, переживает из-за того, что малость обгорел на солнце! Что же до пушек — достать их нужно, но совершенно не к спеху. Поднимать со дна тяжести — труд, какой мало кому по плечу. Иные корабли и по полсотне лет на дне ждали, та же «Месть» гренвиллевская. Тут пинассы мало. Нужна каррака, а лучше — урк или флейт. Сколько там пушек-то?

— Не меньше сотни. Скорей, больше…

Дон Себастьян вдруг посерьезнел.

— Надо чинить «гостя», — сказал. — Срочно. И писать в Гавану. Потому что уцелевшие французы наверняка явятся забрать свое.

Которое стоит никак не меньше пятидесяти тысяч турских ливров! Что ж. Хороший куш, но «Ковадонге» пока не по силам и не по водоизмещению. Ну, одну кулеврину канонерка утащит. Две — если оставить Левую и Правую на берегу. Но это все — досужие мечты. Нужно придумывать что-то другое. Иначе команда, бодро проматывающая или разумно тратящая добычу, начнет скучать. Тем более герои этого дня — не они. Им захочется не столько добычи, сколько славы.

Да что команда! Простила б себя Руфина. Ведь доли от «спасенной» кошенили хватило бы на выкуп пинассы, чтобы не делиться больше с губернатором. Он хороший человек, и при другом обороте судьбы процентов судовладельца было б не жалко. Только не теперь, когда каждый реал — будущий судья, палач или шпион! Только не теперь, когда каждое утро на востоке встает безжалостное око, вопрошающее: «Что ты успела?». Хотя… выкупать долю дона Себастьяна в «Ковадонге» — без толку. Не продаст да еще обидится. Значит, нужен другой корабль, целиком свой.

Пока же — время готовить новый выход! Но, прежде всего — домой. Вода смоет пот, кровь и гарь. И с тела, и с души… Площадь. Отпустить охранника — да тот не уходит, остался плетень подпирать. Наверняка Хайме пообещал голову свернуть, если покинет капитана. А ведь победа, да еще двойная… Что ж, можно и помочь стражу.

— Я часа два не выйду. Можешь сбегать домой.

У них у всех — дома и семьи, кроме нее и Хайме. Вот и теперь — искушение неодолимо. Моряк степенно кивает — и только пыль из-под ног столбом! Мальчишка… Впрочем, те, у кого живы родители, всегда немного дети.

А вот и хозяйка дома.

— Изабелла, а вот и ты! Ну, точно: стреляли, значит, ты поблизости. Как добыча?

Вопрос задан из вежливого любопытства — за комнату заплачено на два месяца вперед.

— За борт побросали… Боялись, форт не справится. Ничего, возьмем новую!

В комнате прибрано, но пусто. Руфине стало интересно, куда подевалась Хуана. Завела привычку исчезать, непонятно куда сразу после похода, а у нее работа есть. Спинку потереть. Платье зашнуровать. Знает же, что, разгуливая по городу в мужском одеянии, хозяйка рискует штрафом со стороны инквизиции. А то и чем похуже.

Конечно, трудно ей. На море служба, на суше служба… И надо бы нанять береговую служанку, оставив Хуану только стюардессой, да втроем в комнате тесновато выйдет. А строить собственный дом… То ли рано. То ли просто как-то не по-женски… Руфина тихонько рассмеялась. С коих пор «не по-женски» стало для нее доводом? Другое дело, жаль. Каждый песо, не вложенный в дело — порченый реал. Хотя, судя по рассказам капитана Броммера, в Амстердаме и эту проблему решили. Строят контору и живут при ней, а без конторы уже трудно обходиться. Что до безалаберной стюардессы… Попадется — отругать. Ведь знает, что после того, как госпожа отмокнет, с нее никакой службы не причитается до самого вечера. Устала, понятно. Но нашлись же силы куда-то уйти? И вообще, настоящий стюард должен в бою не под банку забиваться, а стоять с мечом возле флага. И рубить всякого, чужого и своего, кто попробует знамя спустить.

Вот он, гардероб аристократки: все платья со шнуровкой сзади. Есть исключение, но в нем Руфина зелья варит и успела испортить рабочую одежку пятнами, которые не свести. Лабораторные запахи тоже никакими духами не вывести. Полсотни неистребимых ароматов смешались в какофонию, которая самой Руфине напоминает о доме, а всем прочим — в лучшем случае об алхимии, а в худшем — о нечистой силе.

Пришлось спускаться вниз. Просить хозяйку затянуть шнуровку. Ну а дальше — то, что всегда сама делала. Наложить воротник. Навязать алые банты на рукава. Опустить в огромные — специальный заказ — разрезные рукава по пистолету в каждый. В карман юбки — наваху. Вместо рапиры, на всякий случай. Ну вот, можно и по городу погулять. Поспрашивать, как себя ведут ее бородатые мальчики, а заодно сообщить Хайме Санчесу, что в следующий выход он не идет. Потому как идея уже стучится в голове. Только придется подождать, пока вернется страж. Воистину, если доброта дозволяет небрежение долгом, она не остается без наказания.

На ловца, известно, и зверь бежит. В первом же уютном местечке нашлись. И тот, и та. Голубочки! Подкопченные. Ну, Санчес хоть на борту купался, а вот Хуана… И как она может? Пахнет же! А лейтенанту абордажников и горя мало. Ухватил свинюшку за бочок и спокойно ковыряется в тарелке — одной на двоих.

Руфина неожиданно для себя разозлилась, да не на служанку-грязнулю, а на безвинного лейтенанта. А, впрочем, девушкам к перепадам настроения не привыкать. Иным же привычно сохранять бесстрастное лицо. Шторм, залитый маслом.

— Хайме, в этот поход ты не идешь.

— Почему?

— Ты сможешь жить неделю бок о бок с тремя десятками скованных пиратов? И ни одного не прирезать?

— Смогу. Больше того, — Хайме хмыкнул, — у меня есть славная идея. Как насчет превратить «Ковадонгу» в галеру? Глядишь, и выиграем денек-другой!

— Хорошо. Кстати, галеры — служба почетная. А ты что-то начал забывать, что ты — идальго. Или собрался поступить с Хуаной неподобающе?

— Капитан, как можно!

— Известно как, — правый кулак хочет ткнуть богатыря под ребро, но безжалостно заткнут за спину, — случается-то всякое. Особенно после боя и похода. Потому я решила на всякий случай напомнить: зашалишься — женю. И не посмотрю, что ты дворянин, а она дочь лавочника. Все ясно?

— Вполне, капитан… Но угостить дочь лавочника вкусненьким благородному человеку допустимо?

— Наверное. Только не сейчас. Сеньорита Кабра забыла, что нужна мне. По службе. Потому идет со мной. И не выйдет из дома иначе как в море. Полагаю, это вполне уместное наказание за небрежение долгом.

Когда донья Изабелла вышла, ведя за руку послушную и печальную служанку, Хайме обвел окружающее недоуменным взглядом. Который остановился на самом ярком пятне. То есть на шевелюре капитана О'Десмонда, только разминувшегося с капитаном де Тахо.

— И что это было, а? Скажет мне кто-нибудь? Привет, Патрик. Сегодня ты герой!

— И только поэтому трезв. Слишком многие навеселе. Однако должен же я поужинать! В конце концов, доля героя — не сидр, а свинина.

— Пожалуй, я тебя поддержу…

О'Десмонд жует мясо, довольно щурится. Ни дать ни взять, намышковавший кот. Представилось, как он тащит хозяйке стиснутый в зубах свиной окорок. А та, разбросав по схваченным зеленым шелком плечам каштановые локоны, ласково улыбается. Глаза сверкают мягким блеском черного жемчуга, а не гневом, как минуту назад. И это не рыжий застыл с окороком перед Изабеллой. Это он, Хайме Санчес.

Помотать головой. Хотя…

— А что было-то? — спрашивает ирландец.

По мере рассказа — темнеет. А под конец заказывает пару кружек. Забыв, что еще недавно собирался хмельного избегать.

— Она права, — говорит наконец, — конечно, она права… Опять же, испанка…

— В чем?

— В том, что напомнила тебе о чистоте крови. Разница между идальго и простолюдином — пропасть. А между идальго и доньей — сотня реалов. А что до грозы, дружище, тебя попросту приревновали…

— Ты что, всерьез?

— Да, — ирландец говорит, словно камни таскает, — рад за тебя. Если ты не дурак, то служанку ты уже забыл.

Патрик помолчал, махнул рукой — и вот, можно подумать, что, кроме свинины, его ничего и не интересует. Не судьба… А была надежда. Женщина может полюбить не только сильного. Человек, о котором она могла бы заботиться — тоже вариант. Человек, к которому она могла бы возвращаться. Но, конечно, у рыжего типа с вечно облупленным носом нет никаких шансов на фоне живого воплощения Сант-Яго. Опять же, тот что-то говорил про общую ненависть, а от ненависти до любви та малость, на которую ревности в самый раз хватит.

Пока морской лейтенант и сухопутный капитан беседуют, предмет разговора принимает ванну. Точней, бочку. Почти морскую: со слезами Хуаны, которая молчит, плачет и все делает не так. Тут послушаешь всхлипы да волей-неволей и начнешь рассказывать стюардессе, какая она плохая. Иначе ведь себя мерзавкой почувствуешь. Слез от того, к сожалению, только прибавляется. Как и от мыла.

А когда Хуана открывает рот…

— Госпожа, может, вы меня все-таки отпустите?

Да, госпожа ее отпустит. Прямо сейчас. А сама останется мыльной, мокрой, в незашнурованном платье.

— И не надейся. Из-за тебя мне пришлось воротник засаливать. Сама посмотри. Раньше вокруг шеи темной каймы не было.

— Я постираааю.

Следующее слово будет: потом.

— Да, антверпенское кружево… Что от него останется? Придется новый покупать. Да и остальное… Думаешь, от стирки платье новеет?

— Так вы из экономии?! — ахнула Хуана, всплеснула руками на радостях. Мыло не упустило случай, выпрыгнуло из рук служанки и нырнуло в бочку. — И моетесь все время, и рассердились, и наказание… А я уж думала, ревнуете!

— Делать мне больше нечего, ревновать кого-то… Кроме твердых песо.

— Если кто любит, ревность сама получается.

И смотрит с недоверчивой хитринкой.

— У нас в университете говаривали: по любви жениться — с горем породниться.

— Поговорка-то для парня, — прыскает Хуана в кулак.

— А я и числилась парнем. В университете.

— Так для парня, может, и верно. А женщине без чувства как-то нехорошо. Да и не получится.

Ну вот, теперь грязнуля и ленивица за философию взялась. Женщина… Интересно, сколько ей, женщине, лет?

— Я вот взаперти не сидела. В Севилье! И ничего, друзей полгорода, а страсти нет. Знаешь, как это делается? Находишь у молодого человека недостаток и привязываешь к нему намертво. Уши лопушистые. Или ногами при ходьбе перебирает смешно. Или усики у него глупые. И все, нет человека. А есть только уши, походка, усы. Которые вызывают улыбку — и только.

— Так как же заметить недостаток, если любишь?

— Сама не увидишь — попроси другую. Сотню недостатков найдет! А не найдет, придумает.

— Понятно. Да только как его найти, который по уму-то следует. Я ж не вы, мне и Хайме много. Молодой, красивый. И дворянин!

Да, чего ей еще желать? Может, мужа, который месяц спустя точно жив будет? Не на Ямайке. Тут и города через месяц может не быть. И вообще, пусть творит, что хочет. Нравится ей этот… Дылда. Так пусть и забирает!

— Ну так совет и любовь. Только, чур, все, что слаще сахара, — после свадьбы. В остальном и подыграть могу.

— Значит, отпустите меня? Теперь?

— Нет. Увидитесь в море. Я не отменяю приказов.

Всхлипы.

— Ну что ты ревешь? Будешь Хайме глаза день-деньской мозолить, скоро надоешь.

— А он на меня теперь и не посмотрит.

— Посмотрит. Но всерьез. Подумает, нужна ему такая мена или нет. И если решит, что да — потом не будет попреков, что его лавочница окрутила! Стоит это того, чтобы недельку дома посидеть?

Просияла. Как пряжка на выходной шляпе. А стоило чуть притухнуть — вновь слова посыпались. Словно язык внутри не помещается.

— Госпожа…

— Ну, что еще? Кстати, шнуровку подтяни потуже. После офицерского пояса — как голая. Нет, наверху не надо. Грудь жмет.

— Я не понимаю?

— Да чего ж тут не понимать, глупая? Повезло тебе с Хайме.

— Это-то ясно, — Хуанита поднимает наивные коровьи очи. — Госпожа, а в чем при мытье-то экономия? Мыло, оно ужас какое дорогое!

Это и стало последней каплей. Руфина засмеялась.

— Мыло-то я сама варю. А потому для меня оно дешево, не считая работы.

— Но продать его можно. Значит…

— Значит, какая-то богатейка должна благоухать, а я, благородная девица — смердеть? Мол, по чести живу, да только в хлеву?

— Простите, госпожа.

— Я-то прощу. А вот ты сама мыться собираешься? А то есть у меня подозрение, что если тебя хорошенько поскрести, так ты не то что за благородную — за сестру Патрика сойдешь.

— И обгорю на солнце… Простите, не хочется.

— А за Хайме замуж хочется? Тогда начинай таскать воду, — шаг на лестницу.

— А мне и после вас сойдет…

Вот и хорошо, что шнуровка не туго затянута. Хоть воздух есть куда хватать. А вот ноги от смеха чуть не отказали, Руфина уж рада, что с лестницы кувырком не скатилась. Перед калиткой приходится стоять, успокаиваться. Дыхание-то нужно ровное. Впереди — площадь, а на ней видно все. Теперь сеньорита де Тахо в Ла-Веге своя. Потому — должна прогуляться, перездороваться с почтенными людьми, принять поклоны лиц попроще. Выдержать взгляды, которые отметят все. И обратят во славу. Добрую или худую, зависит от того, как себя поведешь.

Сегодня, впрочем, все внимание — сеньору коменданту. Патрик купается в признании и в девичьих взглядах, а потому их можно спокойно изучить, девушек. Да не завидных невест, а тех, что попроще. Среди них должна отыскаться та, что станет береговой служанкой. Воду натаскает, платье зашнурует, приглядит за комнатой, когда «Ковадонга» в море. И затиранит гаванскую смугляночку так, чтоб той донья Изабелла добренькой казалась, а душа в море рвалась!

Полкруга пройдено. Кажется, все хорошо. Город увидел носок туфельки всего трижды. Не стыдно и к Патрику подойти. Вперед невест, но позади их отцов. Поздравить с победой. И начать разговор о деле. Издалека.

— Я слышала, дон Патрик, вы потеряли в бою шляпу.

— Увы, это так. Она испугалась высаживающихся еретиков и решила полетать!

— Судя по тому, как вы обгорели за день, это произошло с самого утра. Так что признавайтесь — сколько бортовых залпов на нее потратил залетный голландец?

— Я не заметил. Но им, и верно, удалось нанести мне тяжкую рану. Которая зудит, а почесать нельзя — выйдет только хуже.

— Что ж, образованной даме допустимо заниматься врачеванием. А потому я приготовила средство от вашей хвори. Вот! — Руфина вручила ирландцу горшочек с мазью. — Должно помочь, хотя я и поменяла кое-что по сравнению с обычным рецептом. Смазывать все, что покраснело. Два раза в день. И пройдет быстрей, и чесаться не будет…

Патрик ведет разговор, как должно, сам же понять не может, на каком он свете. Голова все еще идет кругом от порохового дыма и удара в пики. Смог! Враги валились на песок, умоляя о пощаде. И вот, на губах мед победы. Хмельной, сладкий, но приправленный полынной горечью. Он защитил Ямайку. Не Дублин. И рядом с ним, пика к пике, стоят добрые парни. Которые ловко толкают пику — сам учил — и не менее ловко хлещут сидр. Большие мастера поотлынивать да потрепаться. Только, увы, ни слова по-ирландски.

И это б зло не так большой беды, да только вспоминаются остатки роты. Те, кто не рискнул. Или не влез.

Или был продан в другое поместье. И теперь гниет на сладкой каторге…

Вот и слетают с губ родные слова.

А человек, готовый выслушать и понять — вот, только руку протяни. Правда, слова перевести придется. Изабелла по-ирландски не говорит.

— Родину вспомнил?

— И родину. И товарищей, — Изабелла спасла его. А вдруг? — Послушай… Ямайке ведь нужны солдаты? Особенно пушкари?

— Нужны… А что дон Себастьян?

— Говорит, сначала пушки.

— Зря. Люди могут драться без пушек, а пушки без людей — никак.

— Вот и я так думаю. Барбадос нейтрален. Значит, мы рискуем не слишком сильно.

— Согласна. А на подъеме тяжестей от «Ковадонги» все равно мало прока. Так что, пожалуй, мы сбегаем на восток.

— Когда?

— Как только будем готовы. Нужно собрать припасы. Днище в приличном состоянии, а вот снасти стоит обновить. От тебя же мне нужны порох и ядра. И не говори, что у тебя нет двенадцатифунтовых ядер!

— Есть. На испанский фунт.

— А мне нужен голландский. Испанское ядро будет болтаться в стволе, как горошина…

— Нужен, значит, будет. Головешка, что торчит на рейде, прогорела не до днища. Погреба в порядке. И там запасов — на пару дней непрерывной пальбы. Поищем…

Значит, решено. Осталось уговорить губернатора — и «Ковадонга» выйдет в неблизкое путешествие к Барбадосу. Туда — донесут зимний западный ветер и усаженные за весла пленные. Обратно? Придется лавировать.

Идея с плаванием на Барбадос дону Себастьяну понравилась. Наказать пиратов чужими руками, а заодно улучшить отношения с церковью, выкупив единоверцев, — уже заманчиво. А если учесть, что Ла-Веге нужны рабочие руки — и вовсе неотказуемо.

Дело осталось за малым — подготовить поход. Увы, пиратский корабль почти не имел запаса нужных выстрелов. Перемерить порох в иные картузы — несложно, но времени требует. Сами картузы пошить — тоже долго да и недешево, особенно если брать индийскую бумажную ткань, что везут через Манилу, Панаму и Гавану.

Ядра тоже вышли золотыми. Хорошо, что вообще удалось подогнать калибр! Голландский приз ничем не помог — двенадцать фунтов оказались единственным из малых калибров, которых не стояло на борту. По счастью, Патрик О'Десмонд был не просто пехотным, а гарнизонным офицером. И хорошим. А потому знал некоторые хитрости.

Так что в форте закипела работа. Плавили свинец, макали в него ядра, увеличивая калибр и тяжесть. И вот — пробный выстрел. Донью Изабеллу едва отогнали за бруствер — уже после того, как в Правую забили непривычный заряд. Плотно! Даже кожаная обшивка не понадобилась. Тут комендант и переспросил — кто желает рискнуть шкурой. Вперед вылезла половина канониров форта, ожидая награды за умеренный риск. Если верить Патрику, после подобных манипуляций с боеприпасами разрывает только чугунные орудия, и то не всегда. Патрик хитро сощурился и почесал шелушащийся нос.

— Прячьтесь за бруствер. Стрелять будет фитиль.

Картуз — непривычно — пробили холодным пырялом. Засунули фитиль в запальное отверстие. Подпалили. Спрятались. Выстрел!

Двадцатилетнее жалованье гарнизонного канонира отправилось в полет. Медная пушка справилась с усиленной нагрузкой. Зато у доньи Изабеллы появилась новая идея.

— Патрик…

Комендант немедленно превратился в ученика и пациента. Словно сталь обернулась воском.

— А ты не сходишь с нами? А то я с твоими сородичами и объясниться не сумею.

— Знатоки английского найдутся. Да и на каторге-то всяк нахватается.

— Все равно. Пусть знают, что их не перекупают в другое рабство, а освобождают… А кто их в этом убедит лучше тебя? Опять же, нам нужны солдаты, а ты сможешь узнать хотя бы своих! И дон Себастьян тебя отпустит. Это ведь, по сути, рекрутировка.

Ирландец оказался не менее плавким, чем свинец. Опять же, ребят своей роты вытащить хотел. И уж никак не подозревал, что сделал решительный шаг в легенды собственного народа.

История одиннадцатая о том, как один голландец купил другого и что из этого вышло

Не успела Ямайка приветить одного гостя, на пороге второй. Борта щерятся пушками, сестрами-близнецами Правой и Левой с «Ковадонги». Вот только их побольше… На носу скалится золоченая пасть, но корабль вовсе не рвется в драку. Пониже трехцветного голландского флага плещется белое полотнище, с квартердека машет шляпой старый знакомый. А над береговыми батареями летит заполошное:

— Отставить огонь! Отставить! «Златолев»! — И странное в условиях войны при виде вражеского флага: — Свои!

И правда, свои. Которым, впрочем, полезно пройти мимо обугленного остова, с которого шлюпки заканчивают перетаскивать балласт. Киль цел, а места, что повреждены ударами ядер и огнем, сохранились достаточно, чтоб их мог повторить в новом дереве умелый плотник. Такой возможности выучить собственных корабельных мастеров Ямайка не упустит.

С точки зрения Яна Броммера, это хорошо. Во-первых, с клиентом, у которого добрая хватка, проще вести дела. Будь честен, давай ему должную часть прибыли, и тебя никто не обойдет. Опять же, проще понять того, кто похож на тебя. Во-вторых, в Океане иногда бывает непогода. Всегда хорошо, если корабль можно починить на месте, а не тащиться в Нассау — это значит, что можно начать торговлю помимо Вест-Индской компании. Основать новую, а господам Девятнадцати[33] хватит и Бразилии! Ну а в-третьих, док доком, но если Ямайка вознамерится строить корабли сама — а она вознамерится, к гадалке не ходи, — на острове понадобится многое из того, что могут привезти только голландцы. Русские сосна и пенька, например. Кубинский дуб хорош — но не для всего…

Занятый деловыми размышлениями Ян Броммер, сходя на берег, оставался, как всегда, спокоен и чуточку весел, зато горожане всполошены, как овцы, которых отстояли от волков собаки. Овчарки стоят здесь же, на причале. Устало склонили головы, только что языки не вывесили, но кирас пока не снимают и руки держат на эфесах. Что уже лишнее в общении с добрым капитаном Броммером, не так ли?

— Хорошо, что я не стал салютовать! А то мне бы ответили калеными ядрами…

— Хорошо, — кивает дон Себастьян, — у вас есть чувство уместного. Сами видите… Впрочем, ваш любимый причал свободен, а донья Изабелла озаботилась построить склады. Сама при этом живет чуть ли не на чердаке.

Испанцу он бы такого не сказал, но у жителей нижних земель иные понятия о достоинстве.

— Правильная девушка, — немедленно отзывается капитан, — и наряды у нее приличные. Хорошие ткани, кружева, и только. Человек не рождественское дерево, нужно украшать его более разумно. Но кто это вздумал разрушить мою коммерцию? Французы?

— Нет, сеньор Броммер, не они. Ваши соотечественники постарались.

— Не верю! Я знаю всех капитанов, ходящих в этих морях. И никак не поверю, что голландец мог заняться разбоем в этих водах, не проведя кренгования и не пересалив днища!

То есть потеряв добрую четверть скорости.

— Ну, тут вам видней. Однако все схваченные разбойники — голландцы. Кстати, если вы, и правда, знаете капитанов, что заходят в Нассау, то, быть может, скажете, был у их вожака каперский патент или нет?

— А разница? — пожал плечами Броммер. — Вы, испанцы, не различаете.

— О нет, еще как различаем! Нет патента — наказываем как пирата. Есть — наказываем как мародера, нарушающего обычаи войны. Вот этот, по-вашему, с чего начал?

— Полагаю, потребовал выкуп.

— Именно. Двести тысяч песо.

Броммер витиевато выругался, оглянулся. За спиной люди с флейта даже не ругались. Только переглядывались недоуменно. Капитан немедленно подвел итог:

— Покажите нам этого идиота. Мы желаем видеть свинью, которую вы выдаете за человека!

— Не обижайте свиней, сеньор! Вполне приличные животные.

— Да, особенно в детстве и под хреном…

Испанцы понемногу оттаивают, даже губернатор чуть приподнял уголки губ. Единственный намек на удовольствие от доброй шутки, который может себе позволить кабальеро при исполнении обязанностей.

— Непременно покажем. Но давайте вернемся к делам. Соответствует ли ваш груз нашей последней декларации об ожидаемом конфискате?

— О да, полностью, можете убедиться.

— Отлично! Но кому следуют призовые? Кто вас захватил?

— «Ковадонга», как всегда.

Вновь маска заносчивого испанца на лице сеньора де Гамбоа дает крохотную трещинку. Чуть подняты брови.

— Но она же тут… Вон, стоит… И в море выходит только через несколько дней!

Вот оно, дополнительное удовольствие от ведения дел с испанцами. Какие ни ухватистые, но удивить их всегда можно.

— Ну, мы тут не виноваты… — разводит руками голландец. — Я вашу красавицу в обычном районе дожидался. Двое суток! Нет как нет! Правда, мимо проходили французы. Я так понял, они ее спугнули.

— Спугнешь ее, — буркнул губернатор, — половину перетопила, вторую половину загнала на Тортугу. Правда, с помощью нескольких других кораблей. Вы улыбнулись?

— Да, но не потому, что не поверил. Я прикидываю, сколько она на этом разгроме заработала.

— Ничего, — сообщил губернатор, — и много. Только вот выбросила всю добычу, когда сюда шла. Услышала канонаду. А впрочем, что мы забыли на причале? Вы не откажетесь навестить мою резиденцию?

— Нет. Но по дороге, если позволите, проясню некоторые вопросы. Видите ли, у меня на борту раненый. Жив останется, и несколько дней на берегу пойдут ему на пользу. Беда в том, что ранили его жители Ямайки.

— Война, — отозвался губернатор, — впрочем, не поверю, что ваш моряк — безгрешный ягненочек. Плантаторы и скотоводы не имеют обычая обстреливать проходящие мимо корабли. Хотя бы потому, что в ответ могут получить ядро. А то и десантную партию.

— Я высаживал партию за пресной водой.

— И только? Все равно не верю. Люди с большим недоверием относятся к тем, кто пришел с моря. Слишком часто такие гости не приносят ничего, кроме разорения и смерти… Но по той же причине береговые жители не нападут первыми.

— Тем не менее… Мы даже не отвечали на выстрелы. Я лично осматривал оружие у ходивших на берег.

— В таком случае это очень странно. Вы не можете еще раз поговорить с командой? Выяснить подробности. Я, в свою очередь, займусь поселенцами. Не хотелось бы оставлять неразъясненным это недоразумение.

Легко сказать — я займусь! Дела наваливаются со всех сторон, и скоро ты понимаешь, что выполнить еще и это обещание, и вон то, и самое которое лично уже никак не выходит. Приходится распихивать. Вот уж чего де Гамбоа не любит. Со времен Бреды знает — куда быстрей сделать дело самому, чем искать толкового исполнителя.

Тем более толковые давно заняты сами. И приходится отменять или откладывать одни поручения ради других. Более срочных или более важных. Вот и теперь…

— Есть работа, донья Изабелла. Выход по нуждам острова, обычная оплата от казны.

Спокойный взгляд. Какой-то немного кошачий. Недаром по городу ходят слушки про рысий взгляд. Отчего? То ли из-за дотошности — рысь, по поверьям, зверь ясновидящий. То ли за добычливость. То ли просто дело в том, что на берегу Изабелла одета по-девичьи. И ведет себя соответственно. Даже глаза поднимает, лишь когда желает напомнить, кто она. И когда разговор о морских делах. Смотрится это — странно.

— Мы готовим обмен с Барбадосом.

— Задержим на неделю. Ничего страшного. Отношения с купцами важней. Опять же, случай вполне юридический. Тебе будет интересно.

Снова взгляд купается в чашке с какао.

— Все сделаю. Но выход не раньше, чем завтра. Без полного комплекта ядер я в море не сунусь. Дело продумать тоже не повредит.

— Вот и хорошо. Работай спокойно. Времени тебе — до отхода «Златольва».

И раньше управилась. Где искать — подсказали голландцы. А там… Один разговор, и никакой юриспруденции, кроме необходимости задать вопрос голландским морякам. Через их капитана, конечно. Тот пожал плечами, обещал спросить. И скоро уже сидел в доме с колоннами, обсуждая раскрытое наконец происшествие.

Голландцы высаживались за водой, решили заодно фруктов нарвать, а тут пуля. Мстить не стали, даже простые матросы понимают — торг важней. Но недоумение высказали.

— И очень правильно поступили. Теперь мне ясно, что с поселенцами на восточном берегу все в порядке! — подвел итог дон Себастьян.

— Вина моего матроса заключалась только в том, что он желал нарвать апельсинов! — возмутился Броммер. — Вы полагаете это достаточной причиной для убийства? Попади пуля на ладонь правей… Испанцы!

— Вы оскорбили мою нацию? — дон Себастьян потемнел. — Всего лишь за противостояние грабежу? Кажется, наши добрые отношения подошли к концу!

— Замолчите оба!

Голос Руфины чуть на визг не сорвался. Что ж, два взгляда в упор встречают не вздорную бабу, а чиновника при исполнении. Несмотря на то что донья Изабелла и на этот раз в зеленом платье.

— Ваше превосходительство, вы поторопились обижаться на оскорбление. Пока грубость капитана Броммера всего лишь знак непонимания. Позвольте мне разъяснить ему ситуацию. И если капитан не принесет после этого извинений, можете меня расстрелять.

— Не расстреляю, — сообщил сеньор де Гамбоа, — но если не получу объяснений от вас обоих, патент аннулирую.

— Прекрасно. Теперь вы, господин капитан. Будь у вас время, я б вас свозила в одно место. Там пару месяцев назад была небольшая эстансия. Теперь ничего, кроме головешек. Так что нет повода любить пришельцев с моря. Особенно если они уже начали воровать.

— Плоды с ветки? Да в Испании этими апельсинами просто швыряются…

— Это на полуострове. А тут все-таки Индии.

— Разница есть?

— Еще какая. Сейчас постараюсь объяснить… — Руфина макнула палец в какао и принялась рисовать по скатерти загогулины, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Пожалуй, это разница между награбленным и заработанным. Что жальче?

— Заработанное, — немедленно ответил капитан, — именно потому легкие деньги редко идут впрок, чему мы видим очень приятный пример на рейде.

— Да, так мудро устроен наш мир. Так все эти сады на юге полуострова — награбленное. Отобранное сперва у мавров, потом у ложных выкрестов-морисков… Это даже не удары меча. Много-много жалоб на соседей — и вот те в Африке, а их достояние досталось вам. Одна беда — столько его урождается, что портится. И не съесть, и не вывезти. Разве солить… Вы пробовали соленый апельсин?

— Бог миловал.

— Мне тоже не приходилось. Есть иное решение — засахаривать. Закончится война, займусь. Полагаю, апельсиновое варенье многим придется по вкусу… Но здесь, на Ямайке, никакого избытка нет. А главное, каждый корешок полит потом семижды семь раз, и это не пот рабов. В крайнем случае, работников. А работникам нужно платить. Вы знаете, как возникает плантация на Ямайке?

— Нет, но с удовольствием выслушаю.

Капитану действительно интересно. Плантация — дело, дающее прибыль. Значит, никак не повредит узнать побольше. И дону Себастьяну не повредит послушать лишний раз. Он-то свою купил, а это совсем другое.

— В начале приезжают переселенцы. Семья или даже один человек. Мужчина, женщине одной плантацию не поднять. Больно тяжело. Я бы, может, и смогла, спасибо веслам. Ставят домик, выжигают кусок леса. Первые три месяца едят привезенные запасы. Потом фасоль, она быстро зреет. Через полгода добавляется картофель. Вот тогда начинают выращивать овощи и фрукты. И сажать деревья. Тут у нас бывает довольно сухо, и чтобы неглубокие корни саженцев не высохли, их нужно каждый день вручную поливать и закрывать сверху пальмовыми листьями. Так ухаживают около года, пока корни не уйдут достаточно глубоко. И вот является какой-то, простите, бандит и начинает разорять родное! Наверняка ведь не апельсин-другой сорвал, а ободрал дерево, да не заботясь, что вместе с ветками… Представьте, что так растили дерево вы. У вас в руках хорошее ружье. Вы бы не выстрелили?

— Да, стражу тут не кликнешь. Но поймите и моих людей!

— А поднять флаг переговоров? Спросить, сколько стоит? Заплатить? Здесь, на островах, апельсины не бесплатны в отличие от бананов, но и не дороги. Небольшой подарок, и поселенцы будут счастливы проявить гостеприимство. Не деньги, торговать нам с вами запрещено. Но проявлять человечность — нет.

Повисла тишина. Наконец капитан Броммер отпил несколько глотков какао. Вытер усы.

— В будущем, — сказал, — я намерен поступать в соответствии с рекомендациями сеньориты де Тахо. Потому предупредите поселенцев, чтобы не торопились стрелять по флагу перемирия. А вообще… Ваше превосходительство! Прошу простить, если имя вашего народа я произнес с несколько меньшим почтением, чем следовало. Несколько минут назад я и не подозревал, насколько испанская нация достойна уважения. Несмотря на все наши дела, я как-то иначе представлял себе испанцев.

— Жестокие, алчные, но стойкие вояки, крепкие пьяницы и жуткие транжиры? А женщины все в мантильях, много поют и пляшут? — поинтересовался дон Себастьян. Снова доволен.

— Точно. Хотя… где ж вы видели питухов крепче голландских?

— Ну, этот спор благополучно разрешат моряки в кабаках, — подвел итог губернатор. — Я рад принять ваши извинения, капитан Броммер. И рад буду вас видеть — во время войны как честного врага, а после — как доброго гостя. Донья Изабелла, вы куда?

— Простите, мне нужно домой… — дорисовалась. Все, что не допила и не перевела на чернила, теперь на юбке красуется. Отвратительное коричневое пятно.

Вот теперь у нее глаза не рысьи, ясновидящие и выворачивающие наизнанку. Обычные, даже не черные, а темно-карие. И суетится обыкновенно, как зашедшая в гости знакомая. А что, если?

— Конечно. Кстати, патент я у вас отзываю.

Пятно забыто.

— Почему, сеньор губернатор? — перед ним снова капитан де Тахо. Пусть и в юбках.

— Отныне вы не просто капитан. Вы капитан-алькальд. С сегодняшнего дня именем короля я разрешаю вам юридическую деятельность на Ямайке. За новым патентом зайдете к вечеру.

— Да, ваше превосходительство. Спасибо. Можно идти?

— Ступайте, донья Изабелла.

Снова — оплошавшая гостья, у которой на уме одно — вечером нужно зайти к губернатору, а на платье пятно… На единственном голландском, красивом и удобном разом! Придется опять прицеплять рамку вертугадена. Что делать, во время переговоров не думаешь ни о чем, кроме цели, а потом приходится идти через площадь быстро и осторожно, пряча темное безобразие пятна в складке.

Дома — шум, и драка есть! Морская и береговая выясняют, кто главней. Вцепились друг другу в волосы, сопят и скулят. Смотреть противно, несмотря на то что уже почти расцепились. Узнают шаги, голубушки.

— Делать вам нечего? — поинтересовалась Руфина. — Вот и хорошо, я работу принесла… Из-за чего веселье?

Сразу и узнала — пятно свежее, ничего страшного, промыть водой да высушить. А битва произошла из-за проходившего мимо Хайме. Который интересовался, надолго ли задерживается учение, да велел передать, что прибыла барка из Номбре-де-Диос. А с нею шелк.

— Ну, все, — обрадовала служанок Руфина, — теперь ни вам, ни мне не спать. Будем кроить и шить.

— Что? — Интерес. Большой интерес.

— Одежку для пуль… Чтобы красиво. А еще — видно.

Пуля, она даже в шелковой одежке с богатым шлейфом, куда дешевле пушечного выстрела. И если правильно подобрать мушкет, да приладить поверх ствола, выйдет очень неплохое средство для натаскивания канониров. Дешевое. Да и в бою неплохо узнать заранее, куда попадет ядро, не тратя порох. Который мало того, что дорог — полностью привозной!

Конечно, лучшим решением были бы пороховые мельницы да литейный завод. Но если в колониях сделают хотя бы гвоздь, новый фаворит и министр воспримет это точно так же, как и предыдущий, — как измену.

Но и здесь можно что-нибудь изобрести. Даже больше, нужно. Торговля может уйти, а зависеть от одного сахара ненадежно. Со временем придется решить и эту проблему, пока же всего важней пушки и пушкари. К ним — это же служба! — можно в мужском заявиться, как на корабль. А в городе сойдет и не слишком удобный наряд… Руфина опять забудет заказать голландцам обновку. Сама не заметит, как станет поздно, и на Ямайку вместо кровавых сороковых и тяжелых тридцатых вернутся веселые двадцатые годы XVII века! По крайней мере, в том, что касается женской моды…

— Хороший форт, — капитан Броммер с интересом глядит по сторонам, — только маленький, да?

— Любое укрепление можно усовершенствовать.

Откровенничать с врагом, пусть и столь дружелюбным, Патрик О'Десмонд не желает. И прав. Сегодня голландцу — который, на деле, зеландец — выгодно торговать. А завтра, может, он сочтет более доходным продать планы всего, что видел. Незачем ему знать, что старый форт скоро окончательно превратится в тюрьму. Увы, каменные стены плохо держат пушечные ядра, а средств на поддержание земляных укреплений теперь достаточно.

Так что пусть смотрит… Вот канониры чистят пушку. А что им с ней еще делать? Стрелять дорого, а так хоть орудие всегда глаз радует. Только больно много вокруг людей. И Изабелла. Которая держит в руках мушкет и что-то объясняет солдатам.

Вот она, чрезмерная занятость. Визит иноземца и испытания пристрелки совпали. Впрочем, Изабелла девушка умная — поймет. Жаль только, что ее ученик в фехтовальной науке и в политике покажет себя с глупой стороны. Хотя на фоне могучего Хайме у него все равно нет шансов.

— Донья Изабелла!

Только помахала в ответ.

— Здесь капитан Броммер! Полагаю, тебе следует послушать его беседу с захваченным пиратом. Ты их язык понимаешь.

— Хорошо. Но ты мог предупредить меня заранее!

— Извини, забыл.

Все вопросы между учителем и учеником закрыты. Что учитель — девчонка лет на пять его моложе, ничего не меняет. Просто еще один камень лег на место в постройке, что служит мостом дружбе и стеной — любви.

До тюрьмы — старой казармы — несколько шагов. Ее показали Броммеру, не стесняясь практически отсутствующей крыши. Какие церемонии с пиратами и мародерами? Стены крепки, решетки тоже, на прочее караул имеется. Недавние сидельцы увидели посетителей, зашевелились. Иные подошли к решетке. Иные просто повернулись и смотрят. Есть на что. Среди привычных кожаных кирас гарнизонных солдат — офицерский султан, черный колет и морская куртка, поверх которой намотана перевязь цвета надежды. Оранжевого! Да и лицо знакомое. Видали такого в Нассау! Точно, свой! Один из пленных поспешил отвернуться.

— Я что-то вроде парламентера, — начал было человек, схваченный апельсиновой перевязью. — Ааа, капитан Беннингс! Рад снова видеть вас.

— Нет тут никакого Беннингса, — буркнул один из пленных.

— Утонул, — добавил другой, — не повезло нашему капитану.

— Не повезло, понимаю. Совсем-совсем утонул, — подтвердил Ян Броммер снаружи, рассматривая соотечественников через решетку, — в полном составе. И башмаки, и камзол, и перевязь, и штаны. Даже рубашка. Даже шляпа! Собственно, это ведь и был весь капитан Гармен Беннингс. То, на что было надето добротное сукно, никак в капитаны не годится. Костюм же, припоминаю, был вполне капитанский. В Нассау смотрелся неплохо, не хуже корабля. Особенно когда молчал… И вот его нет! Хотя — стоп. От корабля остался киль, а от Беннингса — чулки. Немного, конечно, но я все-таки желал бы с ними поговорить.

Ткнул в моряка в плохонькой одежонке, но в дорогих шелковых чулках. Повторил по-испански:

— Вот этот.

— Предатель! — крикнул один из пленных. Остальные просто отворачивались. Кто-то сплюнул. Под ноги. Что на плевок в человека охрана отвечает пулей, уяснить успели.

— Не спеши бросаться словами, матрос. Я здесь, чтобы всех вас выкупить. — И маленькое уточнение после хрипло-радостного вопля полусотни глоток. — Кроме дурака-капитана. Им чертовски интересуется инквизиция, и губернатор зол, как черт. Остальных теперь же проводят на «Златольва»!

— А капитан? — спросил один из моряков, пока солдаты отпирали узилище, чтоб вести арестантов в порт.

— Поговорим, — сообщил Броммер, — поговорим. Кстати, учтите — я не правительственные средства на вас трачу, а собственные. Так что вам придется на меня поработать. По морской службе. Бесплатно, пока не отработаете выкуп. Потом по моей обычной ставке.

Которая немного выше привычной в Нидерландах.

— Сколько выкуп? — поинтересовался моряк. — Уж не купил ли ты нас в качестве рабов? Учти, придем в Нассау, все узнают нашу историю!

— И это вместо благодарности? Выкуп равен вашему месячному жалованью, — сообщил Броммер, — как видишь, шваль вроде тебя не ценят даже враги. Ступай. И можешь во всех кабаках Нассау трепать, какова тебе цена. Потому как со «Льва» я тебя вышвырну.

Когда пленных увели, Броммер зашел в опустевшую камеру и прислонился к решетке.

— Я им наврал, Гармен, — вздохнул уныло. — Ложь во спасение, слыхал такое? Двойная цена раба, вот сколько я заплатил за каждого. Но я не работорговец, я добрый христианин.

— Добрый? Зачем же ты выдал меня католическим свиньям? Это не по-христиански.

— Не по-христиански ближнему в тапочки гадить, — все так же тускло заметил Броммер, — и в убытки его вводить тоже грех. Если инквизиция вознамерится тебя сжечь, да положат они в костер по полену на каждый гульден, что я потратил на выкуп твоей команды. Несчастных придурков.

— Сволочь… И о батарее ты наверняка знал! И ни словечка!

— Ну извини — не понял, какой ты дурак, Гармен… Выглядел ты умным. А я рассказал достаточно, чтоб все вменяемые люди выбрали торговлю!

— Торговля — это долго… Ты знаешь мои обстоятельства. Мне нужно отдавать кредит!

— Вот и отдал… Ухаживать за девушкой тоже долго. Проще прижать в уголке. Хорошо, Ямайка — девчонка с кулаками. И эти кулаки поставил я. Знай это!

— Ян, но ты хотя бы подтвердишь мой патент?

— Нет, дружище… Я поступлю лучше. Я тебя выкуплю. Как и всех остальных. Видишь, я в большей степени христианин, чем ты. Но поступлю я так только в одном случае. Если ты вот здесь же, на месте, подпишешь контракт, по которому обязуешься служить мне в качестве корабельного слуги семь лет.

— Нет!

— Предпочитаешь костер? Хм. Уважаю твой выбор.

Последний пленник не верит глазам своим, но Броммер отлепился от решетки. Медленно вышел.

— У вас вся спина рыжая, — жестяным голосом сообщает ему молоденький, еще безусый офицер, — позвольте, отряхну!

И, не дожидаясь ответа, принимается выбивать ржавчину из куртки.

— Спасибо. Знаете, я почти рад, что Гармен отказался. Очень уж вы за него заломили… Я, конечно, понимаю — инквизиции нет больше счастья, чем сжечь убежденного кальвиниста под какой-нибудь праздник.

Офицер, кажется, немного удивлен.

— Насколько я помню, пленных мы собирались отослать на полуостров.

— Да, конечно… Аутодафе по поводу помолвки инфанты… Надеюсь, моему другу Беннингсу отведут достойное место.

В черных глазах испанца заплясали чертики. А потом он повернулся, показав косу с алой лентой. Гармен вдруг понял — это и есть та самая морская ведьма, что приловчилась торговать во время войны, и совершенно законно. Не иначе, дьявол надоумил.

— Насколько я помню, ему будет предложено узреть свет истинной веры, — сообщила колдунья, — что может избавить мародера от пламени. Таким образом, Ян, отказываясь выкупить этого человека, вы можете ненароком усилить испанский галерный флот одним гребцом.

— На деньги, что вы требуете за этого типа, можно трех негров купить. Даже сейчас, во время войны… Что, лучше не отряхнуть? Ну и ладно, пойдемте отсюда.

Одна из кожаных кирас начинает звенеть ключами. Оранжевое пятно надежды делает шаг к выходу из узилища.

— Стойте! Ян, будь ты проклят, я согласен!

Ян молчит. Но остановился. Пригладил ус.

— Еще раз, и без проклятий.

— Ян, я согласен… — тише. А что тут кричать? Хребтина сломлена.

— Ладно. Я этого тоже забираю, хоть он того и не стоит. Зато он отчистит мою любимую куртку!

Голландцы ушли. Можно возвращаться к пушкам. Патрик провожает, хвалит за то, что подыграла. Для хорошего человека не жалко, тем более что лгать не пришлось. Однако…

— Сколько он заплатил на самом деле? — спросила Руфина.

— Ровно половину стоимости раба, — сообщил Патрик.

— То есть он все-таки проиграл на их бесплатной работе?

— Да, почти половину затраченного. Кстати, капитан пошел за ту же цену, что и остальные. Мы его вообще отдельно не оговаривали.

Руфина улыбнулась.

— Что ж, он за свои деньги неплохо потешит самолюбие. Знаешь, никогда не думала, что даже чужую месть научусь смаковать, как изысканное блюдо. Даже жаль, что меня подобные светлые шутки не устроят, да и денег понадобится значительно больше.

Лицо ее при этом стало именно светлым и мечтательным, да и по левую руку словно светлячок зажегся. Обычно в таких мечтах девушка видит красивые наряды, уютный дом, любящего мужа… Патрик задумался — а что, собственно, она затевает? И кому будет мстить, когда соберет то самое «значительно больше»? Но на память пришли слова Хайме про общую ненависть к огню, головешки на берегу и расстрелянная Мадонна. Сочувствовать врагам доньи Изабеллы расхотелось. А она вдруг посуровела.

— Сеньор Патрик… Отругайте меня как следует, а? Больше некому!

Стрелять в милое лучезарное существо рука не поднималась. То ли дело в многоглазого змея!

Вечером донья Изабелла так и не уснет. В голове будет свербеть простая мысль: как и в случае с флотом, у нее есть выход. Между преданием злу мира и преданием злу себя есть какая-то щелочка. Вот бы найти и проскочить!

У губернатора в это самое время проходил другой разговор. С другом и, тысяча извинений, избирателем. Не так много на Ямайке людей, обладающих правом выбора правителя. Вот только отношения это делает какими-то приторно-слащавыми. Даже между старыми солдатами.

— Себастьян, дружище!

И хлопает по плечу. Как добрый сосед — или как скользкий тип, который знает, что тебе невыгодно дать ему за фамильярность в рожу, а потом выяснить на загородной прогулке, чья рапира длинней… Никак не узнаешь. До отставки.

Приходится улыбаться в ответ, и он тоже никак не поймет — товарищ стискивает руку или прощелыга, которому нужен только голос. Гость рокочет приветствия и никак не перейдет к делу, задерживая губернатора перед вечерним выходом. Впрочем, лучше бы и не переходил. У губернатора от первых же слов зубы заболели. Ничего, вида не подал. Кивнул в окно.

— Видишь, стоит среди оптовых скупщиков? Бандольеры, красная лента. Рядом пара моряков с тесаками?

— Вон та? — задумался гость. — Да, я ожидал лучшего. Ты же знаешь, молодежь на лицо и фигуру переборчива. Нос бы покороче, подбородок полегче, плечи поуже, грудь повыше… Зато волосы светлые! Может, и сладится.

— Для вас, андалусийцев, все, что не черно, как смоль, светлые.

— Да, и это очень облегчает дело родителям.

— А за отпрыска своего ты спокоен?

— Вполне. Стыдиться нечего. Но прежде всего, я спокоен за плантацию. По слухам судя, девица рачительная. Так что определю-ка старшего сына жить в городе. Присмотрятся, ты их познакомишь по каким-нибудь торговым делам… Ну, тот же сахар. А через полгодика еще разок поговорим. О свадьбе.

Говорит уверенно. Зато пытается выгнуть спину еще прямей. Хотя в парадном одеянии большая проблема — ссутулиться.

— Знаешь, — губернатор задумался, — скоро у тебя и твоего отпрыска найдется чертова уйма соперников, только никому из них не светит. Поверь, если девушка мечтает выгодно выйти замуж, она не учится в университете и не командует боевым кораблем. Донья Изабелла знает, чего хочет. Чего? Не знаю даже я. Но вот скажи — позволишь ты своей невестке ходить в море? Без мужа, кстати.

— Нет. Для замужней дамы это совершенно недопустимо!

— Тогда и шансов договориться у тебя нет. А рассчитывать на страсть… Я бы не стал. Это раз. А во-вторых, на этой дороге найдутся люди, привыкшие, что лучшее решение спора — удар меча.

— Тебе просто нужен капитан, — сердито дернул воротник.

Кривая улыбка в ответ.

— Да нет, я просто честен.

— Если и так, ты не говоришь всего.

— Разумеется. Как думаешь, вот я сейчас выйду на крыльцо — да и расскажу капитану де Тахо, что ты тут ее разглядываешь, стати оцениваешь, как у кобылы. Много будет шансов у твоего отпрыска? А могу и ее лейтенанту-абордажнику рассказать. Человек-гора! Когда этот молодец оказывается на борту, любой корабль сдается сразу. И как он, по-твоему, отнесется к идее потерять капитана, что приносит призовые?

— Вероятно, так же, как и вы… Что ж, я послушаюсь совета. Но запомню, что карман для вашего превосходительства дороже доброго соседства.

Встал, поклонился, вышел, не прощаясь. Оставив дона Себастьяна сидеть и думать: поссорился ли он с другом или потерял голос, будь он неладен!

Самое печальное то, что это наверняка не последняя беседа на подобную тему. Что ж. Остальные услышат только старую поговорку: «При выборе невесты советчики неуместны». Станут нажимать, напомнить им, что в молодости шлюха — в старости сводня. А в роду де Гамбоа не водятся ни те, ни другие! И черт ними, с выборами. Если все пойдет хорошо, недалеко и до королевского назначения. А если плохо — так отставка и поделом выйдет.

История двенадцатая, об острове Барбадос, городе Спайтстон и ошибке полковника Мэллока

Спайтстон никогда не был столицей острова Барбадос, однако бывали времена, когда этот порт значил куда больше, чем какой-то Индиан-бридж, будущий Бриджтаун. Пусть на юге лучше навигация, зато гавань удобней на севере, да и от ураганов закрывают холмы. Невысокие, но южнее — безлесная равнина. Главное же, большая часть сахарных плантаций находится ближе к Спайтстону. А потому — городу цвести. Опять же, гражданская война! Остров разделен, подобно всей стране. В Индиан-бридж сидит Филипп Белл, роялистский губернатор. И там же, через квартал, — парламент! Не губернатор от лондонского парламента — а свой парламент, островной. Но оттого не менее вредный.

Гражданам Спайтстона больше нравится парламент. Попросту потому, что от короля они ничего доброго, помимо налогов, не видали. А вот плохого — немало. В последний год дошло до того, что королевские приватиры повадились грабить суда, везущие сахар в южные парламентские порты.

Парламенты, что островной, что далекий, лондонский, — заведения, радеющие о процветании колонии.

Вот, например, додумались отправлять на остров пленных. Губернатор-роялист не может сделать ничего — ну, разве выкупить иного сторонника короля. Впрочем, он твердолобый епископал, а потому на католиков не тратится.

Вот сэру Роберту Пауэллу и приходится терпеть рабскую долю. Впрочем, тяжесть рабства умерена надеждой хозяина на выкуп от родни плененного роялиста. Как будто, будь у них довольно денег, они б не выкупили его еще на английской земле! Впрочем, фортуна переменчива. Возможно, сыну удастся взять добрую добычу…

По губам раба-джентльмена скользнула сардоническая усмешка. Именно страсть иных рыцарей к добыче и послужила причиной его падения. О, не в одиночку! На поле битвы при Нейсби тысячи роялистов стали пленниками парламента оттого, что конница увлеклась грабежом обоза… Теперь же сторонникам короля не приходится рассчитывать на успехи, разве шотландцы помогут. Так от помощи еретиков-пресвитериан Карлу станет только хуже, как стало хуже от ирландцев.

Этих везут на остров тысячами. Корабли, корабли… Вот цена раба и падает, как и цена сахара. Это хорошо, потому что вместе с ними падает и цена выкупа за сэра Роберта. На днях дошло до очередного разговора насчет перемены веры. Мол, прими епископальное причастие, и я с удовольствием возьму те жалкие фунты, которые предлагает за английских дворян губернатор.

Хозяину хорошо, Роберт у него единственный англичанин. Вернуть ирландцев, пусть они и сражались за короля, Карл Первый даже не пытается. Еще бы! После того как в руки парламента попал мирный договор короля с Ирландской Конфедерацией, после того как договор попал под печатные прессы — роялисты принялись покидать бывшего господина целыми ротами!

И сэр Роберт покинул бы… Если бы не уродился католиком. Если бы продал веру предков. Теперь тоже не поздно, но грош цена земной славе, когда впереди — ад! Лучше надеяться на сыновей и племянницу. Вдруг подцепит жениха побогаче да уговорит того дядю выкупить? Для истинно состоятельного человека выкуп — деньги небольшие.

Ну а теперь его дело — представлять хозяина в порту. Сейчас-то никогда не угадаешь, куда прорвется очередной корабль и чей он будет. Теперь в гавань входит испанский. Странно. Войны нет в Европе, а здесь, в Индиях, возможно все. Небольшой корабль сильно рискует тем, что его потопят флибустьеры или английские роялисты, предпочитающие считать испанцев союзниками парламента. А их противники-парламентарии всегда готовы ради добычи на часок-другой поменять сторону, благо даже флаг менять не приходится. Лишь бы не на рейде! А уж спрашивать, откуда добыча, не будут ни губернатор, ни парламент. Продали на острове — и ладно… Так что появление пинассы можно объяснить двумя вещами — опасностями навигации для крупного корабля в не слишком знакомых водах и испанской заносчивостью.

Того, что кораблик прислан на безрыбье, Пауэллу и в голову не пришло. Почему-то казалось, что у Испании бесконечное количество кораблей. И только больших! Не довелось ему видеть взятый на абордаж фланкер Счастливой Армады, которую насмешничающие англичанами упорно именуют «Непобедимой». Один из четырех трофеев славной кампании был ровно в два раза меньше «Ковадонги» — а в гавань Спайтстона входит именно она.

По правде, малый размер, а более того, малая осадка, буквально спасли кораблик, проскочивший над полудюжиной рифов. Увы, добыть старую испанскую лоцию, подробно описывающую, помимо прочего, и Наветренные острова, Руфина не успела. Шла вслепую, по лоту и рассказам стариков, промышлявших в молодости доставкой рабочей силы на Ямайку и Эспаньолу. Индейцам ничего особого не обещали — так, порцию сахара и табака каждый день и мяса, сколько съешь, — а пастухи из них выходили отменные. Дешевые — по понятиям испанца-скотовода, который полагает совершенно правильным, когда пяток его пастухов каждый день забивает себе на пропитание нового бычка…

Само собой, индейцы на острове скоро закончились. Остались только беззащитные перед ураганами равнины да цепкие мангровые леса. За висячие корни деревьев остров и прозвали Барбадосом — бородатым. Сам остров после гористых Ямайки и Эспаньолы кажется лепешкой, хотя небольшие холмы на нем есть. Но одно дело — ровные, пологие холмы, и другое — острые склоны Голубых гор или Кордильер, указывающие в небо.

Зато на острове хорошо растет тростник. И форты! Мощные замки из блоков кораллового известняка, отбивающие у рабов всякую мысль о сопротивлении. Разумеется, крепкая европейская армия может взять город, не закрытый единой стеной, но крепкие армии сцепились клубком в Европе, какие друг с другом, а некоторые, как английская, сами с собой.

Раз пинасса явилась не с враждебными намерениями, Пауэлл приступает к исполнению обязанностей. Торопится оказаться среди тех, кто встретит судно, и вызнать, что понадобилось недоброму соседу.

Канонерку встречает целый лейтенант. Да, не лучшие времена на Барбадосе. Оттого плантаторы реже покупают рабов черных и охотней берут рабов белых. Впрочем, сейчас на рейде нет работорговцев, лишь пара купцов, принимающих сахар-сырец, да парламентский приватир, время от времени привозящий добычу, взятую на португальцах у бразильских берегов.

Испанцы наверняка по работорговому делу и прибыли. Раз никакого груза, кроме людей, — значит, они и есть товар. Роберт начал восстанавливать в памяти скудный запас испанских слов. Известно, жители иберийского полуострова редко понимают чужие языки. Говорят, места в голове не остается: им нужно же знать родной местный — для семьи и соседей, кастильский — для ведения дел, латынь — для обращения к Богу… Потому показалось удивительным, когда важно спустившийся по сходням молодой человек — то ли не бреется еще, то ли модник, поспешивший расправиться с бородкой раньше французских вельмож — заговорил по-английски. Слова звучат неправильно, но понятно. Капитан. Охрана берегов Ямайки. «Ковадонга» — в названии что-то знакомо. Кораблю, конечно, понадобятся свежая пища и вода, за все готовы заплатить. Миссия милосердия — сколько раз это говорят, прежде чем начать стрелять. Суть миссии — обмен рабов-католиков на захваченных пиратов-протестантов.

— С какой целью?

Испанец пытается объяснить что-то про кротость католической церкви и нежелание лить кровь…

— Зачем вам рабы-католики? — прямо спрашивает протестант.

— Солдаты и рабочие, — неожиданно просто отвечает испанец.

— Зачем нам отдавать вам рабов? Мы не помогаем неудачникам. По крайней мере, теперь нам это не по карману.

— Пусть отрабатывают выкуп. Я предлагаю по два несостоятельных должника — для вас — за одного пленного. Должник обязан работать семь лет. Раб живет меньше.

Должник тоже живет меньше, но это совершенно неважно. Лейтенант коротко обдумывает условия сделки. Делает вывод:

— Значит, вам нужны именно солдаты. Работать может и каторжник.

— В первую очередь — солдаты.

Лейтенанту такая открытость скорей нравится.

— Я доложу коменданту, — сообщает он. — Сделка необычная, но, если будет разрешена, вам придется иметь дело с частными владельцами. Впрочем, не думаю, что здесь будут сложности.

— Хорошо. Вода и пища?

— Воду и провизию можете закупить. Также у частных лиц. Если желаете — порекомендую.

— Спасибо. Охотно выслушаю ваш совет.

Вот и оправдывается мудрая мысль хозяина о том, что главной работой его представителя в порту является угощение должностных лиц выпивкой за его счет. Мысль мудрая, дармовая выпивка приятна — да только все знают, что происходит и на чьи деньги. Вот превратился сэр Роберт в друга Бобби. Официального собутыльника. Который ни пенни не может потратить на себя.

Каждая пинта пива и каждая стопка рома учтена. И сам пьяница по доверенности отчитывается, и кабатчики хозяину сообщают — чтоб знал, что его не обкрадывают. Временами у сэра Роберта даже возникало подозрение, что и лейтенант послеживает, чтоб наливали не меньше, чем доложат. А потому на сговор с владельцами питейных заведений Роберт не пошел. Впрочем, те берут свое, бестрепетно разбавляя ром. С пивом номер не проходит: у жидкого вкус не тот, потому пиво господина лейтенанта не разбавляют. Пиво подневольного собутыльника тоже остается достаточно крепким, чтоб роялист и католик не перепил индепендента и республиканца.

— Друг Бобби, — проклятая кличка, — подойди-ка. Кажется, тебе есть дело. Торопись! Я, конечно, дам тебе знать первому, если сделку разрешат. Точней, когда… Не думаю, что Мэллок будет долго размышлять.

Так, ради бесплатной выпивки, лейтенант Тарстолл совершил недопустимую для пресвитерианина ошибку. Оставил католика и роялиста наедине с испанцем. Который, верно, только начал службу. Лицо не тронуто бритвой. Длинные прямые волосы схвачены в хвост алой лентой. Придворное подражание солдатскому обычаю? Тогда отчего не завит? Манера немного горбиться, обычно не свойственная людям среднего роста, странно знакома. Смотрит в землю, словно в чем-то виноват. Но вот капитан обратил внимание на поставщика — и все исчезло. Легкое внимание — и ощущение, словно над головой вознеслись скалы Дувра и в воле обращенных к нему точек тьмы — уронить груз или отвести в сторону.

— Вы нам поставите воду и пищу?

Сглотнуть подступивший к горлу комок. Ответить. Спокойно. Так, чтобы издали не заметили. Ни возбуждения, ни надежды.

— Мой хозяин. Я пленный роялист, сеньор. Как раз католик! Не могли бы вы меня выкупить?

Уловив колебание в молодых черных глазах, поспешил прибавить, с трудом сохраняя ровный тон:

— Вам нужны солдаты? Я офицер. И я буду верен. Клянусь детьми, о которых год не слышал…

Патрику было велено сидеть в шатре на корме. Тихо. Только знаки передавать. Он и передал. «Нет». Изабелле донесли, шепнули на ухо. Кивнула — и продолжает беседу с англичанином, как ни в чем не бывало. С англичанином, который — будь он дважды роялист и трижды католик — здорово напоминает генерала Ормонда. Помоложе, конечно, и рабская доля не способствует апломбу. А так, один говор, один норов. Наобещает тысячу бочек чертей, а потом предаст.

Кроме неслышных советов, Патрик ничего не может сделать. Не может вылезти! Беглого могут узнать, и пусть он теперь офицер короля Филиппа, зачем создавать Изабелле лишние сложности? А потому — знак. И еще. И еще…

Снова шепот на ухо. Ответный.

— Капитан просила передать, что поняла.

Точно! С берега доносятся спокойные слова:

— Сеньор, я вас не возьму. Вы стары для рядового солдата, а офицеры мне пока не нужны.

Англичанин остался стоять, как придавленный. Вот и хорошо. Помимо прочего это означает лишнюю ирландскую душу, вытащенную из сладкого ада. Правда, теперь воду у него брать… Не подсыпал бы чего…

Сэр Роберт не подсыпал. Влил яд, самый страшный, но не в воду, а в ухо подозрительного лейтенанта, что как раз возвращался с разрешением.

— У них на борту ирландец, сэр. И они прячут этого типа.

— Уже припрятали беглого? Пожалуй, объявив один к двум, на деле они возьмут один к одному. Но, по мне, это добрый урок плантаторам. Не зевай! А нам-то что, Бобби?

Тарстолл рассмеялся.

Немного не тот эффект, которого хотелось. Что ж, можно немного додумать.

— Это не беглый. Они его привезли с собой. И прячут, сэр. Не нравится мне это, сэр.

Недолгое размышление.

— Ступай со мной, дружище. Расскажешь все подробно, хоть я и не верю, что тут может быть серьезная опасность. Приди испанцы на галеоне, даже урке, дело другое. А тут… Что можно сделать Барбадосу, имея полтора десятка человек команды?

Комендант оказался такого же мнения. Однако…

— Что-то они затевают. Но мы затеем лучшее! Итак, торг мы им разрешим, но назначим на завтра. Сейчас уже темнеет, неудобно.

С «другом Бобби» не советовались. Слушать позволили — чтобы не обеспокоить ложным торгом хорошего человека. Когда же невольник-джентльмен услышал достаточно и заторопился покинуть форт, не стали возражать — по той же причине. Даже пропуск выдали, чтобы верного раба мистера Спайтса пропустила через нежданно умножившиеся посты колониальная милиция. Племянник основателя города имеет в обществе солидный вес.

Снаружи громко и беззаботно болтают с десяток человек. В шатре, украшающем корму испанской канонерки, шепчутся. Кроме сэра Роберта — четверо.

Морской волк с сивыми усами, на голове еще встречается чернь, и живая гора в стальном нагруднике. У обоих — белые перевязи лейтенантов.

Рыжий и красномордый — тот самый ирландец. У этого перевязь красная.

Капитан, от облика которого в памяти остался лишь взгляд, выворачивающий наизнанку. Но сегодня Роберту Пауэллу поможет снести эту тяжесть надежда, которую он создал сам.

— Вы возьмете меня с собой и вернете к королю Карлу. Я понимаю, что мне остается только полагаться на ваше слово. Но такова цена. Вы берете известие?

— Если оно действительно настолько важно, беру. Хотя… Вы явились мне рассказать, что завтра утром «Ковадонгу» захватят. Повод — укрытие беглого каторжника на корабле. Спорят лишь о нашей дальнейшей судьбе. Мэллок желает нас всех приговорить к каторге за пособление побегу. Иные, боясь лишнего конфликта с Испанией, предлагают просто обобрать корабль, разоружить и отпустить. Дальше не знаю…

Гора падает — и останавливается над самой макушкой. Опоздал? Капитана предупредили? Немудрено, кто-то из слуг Мэллока захотел свободы. Но на пинассу войдет и два лишних человека. Если капитан захочет.

— Зато знаю я. Решительность и энергия одержали верх. Вас не отпустят.

— Следовало догадаться. Что ж, вы и правда добавили нечто новое. Поэтому… Я могу вас взять с собой. Хотя бы для того, чтоб вы не подняли тревогу. Но… этого мало. Я предлагаю вам испанскую службу. Патент лейтенанта береговой охраны.

— Белл!

Капитан переводит недовольный взгляд на ирландца. С того, как с гуся вода.

— У этого человека острый разум и отменное чувство времени. А еще он не обидчив, — ирландцу. А ему — предложение в силе. Командую здесь я.

Пауэлл с ответом замешкался. На мгновение. Капитана рассматривает. Точно, женщина. И как можно было обмишулиться? Что же это происходит? В голове вспыхнули слухи, которыми кабатчик приправлял разбавленное пиво. «Появилась странная испанка… За неполный год призов взяла, что та эскадра Дюнкерка. На пинассе. Не иначе, ведьма».

Капитаны голландской Вест-Индской компании тоже частенько называли ее ведьмой. Друг Бобби, конечно, кивал. Чего не кивнуть доброму человеку? Теперь же выходит — эта канонерка на рейде стоит галеона! А то и нескольких.

— Я предлагаю вам встать на нашу сторону. Как доброму католику. Конечно, не исключено, что вам придется лить английскую кровь. Итак?

Выбор — между Родиной и Верой. Кто знает, каким бы он стал, если бы на чашу Веры не легла свобода? Но… он англичанин. Кто-то из рабов пробрался в порт, но друг Бобби — англичанин и доверенное лицо, пусть и проспиртованное. Да и привычен, как старый блокшив. В порту даже пропуск не спросили! Прошел, значит, надо. Верят. А отчего? Оттого, что парламент лишил его права молиться по-своему? Оттого, что вышвырнул — рабом — на край мира? Да, есть еще король. Который ничем не виноват, что нет у него денег на выкуп верных слуг. Но Парламенту сэр Роберт не должен ничего. И Барбадосу — тоже ничего. А король простит человека, что вновь встанет под высокую руку.

— Я изложил свои условия. Но я готов помочь вам выйти из гавани. Даже убивая англичан. Согласен искать средств на проезд в Европу самостоятельно. Мне достаточно оказаться в испанских владениях.

— Типичный англичанин, — говорит рыжий, — уйди и брось ирландца.

Скалы исчезли. Женщина-капитан смотрит на темные очертания вздымающихся над городом башен.

— Сеньор Роберто, — сразу ясно, что он принят, — форты предупреждены?

— При мне об этом не говорили, и гонцов не посылали.

— Значит, следует считать, что предупреждены.

— Не знаю. Но ведь ночь! Гавань широка и не пристреляна, тренировок давно не было. Порох ужасно дорог.

— Какая разница… Вы сумеете провести одного человека через оцепление порта?

— Нет. Пропуск у меня на одного человека.

— Покажите, — испанский капитан довольно потирает руки. — Какая прелесть! На предъявителя! Что ж, убедим вашего коменданта, что оформлять важные бумаги таким образом не следует. Патрик, ты же бывал в Спайтстоне? Сможешь найти место, где много ирландцев, и чтобы без присмотра?

Ирландец кивает.

— В таком случае, сеньор, передайте пропуск лейтенанту О'Десмонду. Теперь — Хайме. Ты готов убить пиратов?

— Как? — человек-гора удивлен.

— Тихо. Чтоб не путались под ногами в бою.

— Сделаю.

— Хорошо. Сеньор Роберто, как видите, я отослала одного из моих лейтенантов. Не составите мне компанию при абордаже «дикой кошки»?

— При абордаже чего?

— Корабля слева по борту. Называется «Ривендж», кажется. «Дикая кошка», фрегатта, дюнкеркец… Неважно. Быстрый корабль, созданный для преследования и боя, при этом ходящий над мелями. Если мы хотим уйти, нам придется его взять.

Патрик англичанину не доверял, но на сей раз все обошлось. Пропуск оказался настоящим. Караулы хмыкали и разрешали дурню-«красноногому» топать дальше. Судя по добротной одежке, он чье-то доверенное лицо. Может, даже вольный.

Тем более идет во вполне понятное место — грузчиков искать. Если завтра будет торг, вполне могут понадобиться.

И уж никого не удивило, что ирландец решил подкинуть работенку своим. А разговор… Сразу и не поймешь. А как поймешь, бежать с докладом уже поздно. Если за два последних горьких столетия гэльская нация чему и выучилась, так это строить заговоры и бунтовать.

— Привет, ребята. Тут у меня парочка глотков испанского вина. Англичане хотят пролить его на землю. А я думаю, оно и для причастия сгодится, если его с ирландской водичкой перемешать.

Патрик смотрит на людей, к которым привела его судьба. Барак, спят вповалку. Дух — немногим легче, чем на каторжном корабле. Одежда — мешковина, постель — земля. Солдат его роты — ни одного, да и людишки не во всем подходящие. Большинство — рабы, которым позволили самим зарабатывать себе выкуп. Есть и вольные. Не прижатые к стене. Это плохо. Зато это люди сильные. И если их удастся поднять…

— Глоточки-то маленькие больно. Боюсь, англичане с них не захмелеют. Особенно те, что в Индиан-бридж.

Как и следует ожидать. Интерес — да. Надежда — да. Отчаянная решимость — нет. Значит, нужно уговорить. Увы, плохой из капитана О'Десмонда уговариватель. В Дублине и Ла-Веге хватало команд. Не на все, но кружок заговорщиков — не сговорчивая девка.

— Зато воды у нас много. И если Господь сподобит нас милостью своей…

— У нас нет священника, чтоб отслужить мессу, — другой голос, усталое лицо кривится, — а без этого вода не обратится вином. А расшибаться о скалы… В прошлый раз за мятеж убили каждого пятого.

Значит, нужны иные слова. Что же им пообещать? Ну, разве что пушки… Но тут вступает третий голос.

— Священник есть. Это я.

Такой же человек, как все. И тонзуры нет… Заросла, конечно. Но как же вовремя!

— Ты не говорил.

— Увы, я слишком слаб. Я не рискнул принять мученичество, но я был ротным капелланом. И если вам нужно причастие перед битвой, я рискну. А если нет, отанафемствую.

— За что?

— За то, что теперь меня непременно кто-нибудь выдаст. Так и в Англии бывало. Знают двое — знает свинья.

— Тебя же не выдали…

— Так то моя рота. А то — людишки, что боятся навалиться сотней на одного! И если уж Спасителя предал за тридцать фунтов ученик, за кровь простого пастыря Иуде пяти хватит. Правда, получить их ему трудно будет. Может, потому я и жив пока…

— Это почему трудно? — удивился Патрик. На его памяти англичане исправно платили. Настолько исправно, что расходную статью внесли в бюджет.

— А потому, что судья Джонс пусть и еретик, но человек… Ну да это неважно сейчас, тем более что неленивые могут и в Индиан-бридж за сребрениками сбегать. Так что будет вам чудо пресуществления. Опять же, если дьявол будет попущен, воду можно влить в винные мехи…

— Мехи-то маловаты. На шесть десятков глотков. Ну на семь… Так вот. Нам, допустим, хватит. А остальные?

— Кто причастится испанским вином, уйдут все. Кто не захочет — сами выберут судьбу.

— Даже так? А не маловаты ли мехи?

— Так есть еще. Сами видите. К утру все наши будут. Нам, бывало, и те, что на полтыщи глотков, доставались…

Они еще говорят и еще не перешли с языка заговорщика на обычный, но дело решено. Против анафемы истовые католики не пойдут.

Хайме мрачен, а ведь получил чего хотел, даже больше. Не посмотрел на казнь. Убил пирата, убил не одного, убил сам — хотя и помогли маленько. Убил пусть и не в бою, но по военной необходимости.

Они спали — не все, иные ждали утра. Наверняка прикидывали, как выкупиться из английской неволи, злой, но алчной. И тут прикосновение к плечу. Достаточно громкое: «Пошли, тебя тут раньше времени купили. За деньги, а не ирландца, ха-ха. Ну, шевели мослами. Лодка под кормой». Которая как раз прикрыта капитанской палаткой. Поначалу казалось — ничего слишком сложного. Вызвать кандальника на корму, еще и сказать, что, мол, обменяли его… А там — ударить ножом, придержать, чтоб не сумел заорать и не плеснул слишком громко. Морские разбойники отличат плеск весла от плеска упавшего в воду тела.

Как он мечтал просмаковать каждое мгновение мести — короткий переход от надежды к агонии, стремительно уходящая из тела жизнь, словно льющееся в глотку вино… На худой конец — удовлетворение от свершения должного, даже холодное безразличие рутины. Вышло иначе.

В абордажном бою есть ярость, есть нанесение ран — и почти нет смерти. Некогда учуять вонь смерти, рассматривать кровищу, выпущенные внутренности. Там кружит голову ярость схватки. А здесь — нужно крепко держать уже обгадившегося смертника, иначе… Всплеск. Хорошо, кандалы затаскивают тело вглубь почти мгновенно.

Это случилось на пятом смертнике. Обреченный успел испугаться, рот жадно хватнул воздух — крикнуть. Не дали, когда нож вскрыл горло, вместе с кровью хлынул то ли вой, то ли хрип, то ли бульканье. Громко! Сейчас за ним последуют крики кандальников. Пираты наверняка знают, как звучит перерезанная глотка… Нет, тихо. И все-таки…

Хайме сжал и разжал кулак. Руки не дрожат, уже хорошо. У него. Помощники выглядят хуже.

— Плохие из нас головорезы, — сказал квартирмейстер. — Пойду, скажу капитану, что кишка у нас тонка…

Рады… Невыполнению приказа? Не дело. Хотя бы потому, что у самого лейтенанта Санчеса на душе не разочарование — облегчение и радость. Что ж, настроение недолго испортить.

— …а потому за этот бой вы получите на треть меньшие призовые. Как и я…

Капитану можно сказать другое. Не то, что резать безоружных — рука дрожит, и не то, что Хайме Санчес только что остановился на той самой грани, которую некогда для себя же и провел: носки сапог висят над пропастью, в которую чуть не свалился, а теперь волен плюнуть. Нет. Сейчас квартирмейстер откинет полог капитанской палатки и скажет… Что?

— Донья Изабелла? Мне приходится доложить о неудаче…

Хайме говорит о том, что на каждого пирата приходится тратить несколько минут, а их почти пять десятков. А еще — можно сделать так, что при абордаже ни один из них не вздумает крикнуть… Например, сказать, что решили продать их в обход договоренности с губернатором на ту самую фрегатту, и если хоть одна тварь шум поднимет — всех продадут, все пойдут на сахарную каторгу.

Капитан де Тахо кивает, щелкает крышкой часов. Голос ровный.

— Хорошо. Атакуем через четверть часа после начала «собачьей вахты».

У вахтенных на фрегате как раз пройдет первая бдительность, глаза начнут слипаться. Дело началось, а месть и прощение… О них можно подумать после.

Полковник Мэллок перед утренней операцией немного нервничал. Потому и взялся проверять посты. И занятие, и польза для службы, которую нести нужно в оба глаза. Угроза мятежа — не только повод не выпустить испанскую посудину из гавани. Рабов много. Очень много. По сотне на каждого плантатора. По десятку на каждого свободного. Поэтому триста человек гарнизона обязаны смотреть во все глаза и слушать во все уши и — готовиться. Крепкому войску мятежи не опасны. На острове ни гор, ни лесов, побеждает тот, у кого ружья и крепкий строй.

Вот только пикету из трех ополченцев строя не сбить. Даже, если к ним прибавить второй такой же пикет, сержанта-разводящего и полковника, которому не спится. А выстрелы ночью менее надежны, чем удары мачете, которых на острове, славящемся сахаром, хватает на всех.

К сожалению, они раздались, эти выстрелы. Значит — половину людей в порт, помогать «Ковадонге», а сам со второй — на улицы. Отвлекать врага и шуметь.

— Эрин и Испания! Испания и свобода!

И простое:

— Бей, круши!

Пока их на улицах мало, но волшебное имя великой державы превращает трусов в наглецов. Если за спиной испанский десант — значит, все можно! Слуги превращаются в убийц, а родные стены хватают хозяев за горло языками огня и душат едким дымом. Праздник! День огня и крови! День, когда тьма, скопившаяся в душах, осветит пожаром тропическую ночь.

Впрочем, не все англичане недовольны таким оборотом дел. Католики — на острове таких немало, и вовсе не только пленных — спешат высунуть нос. Иначе не разберут. А добрых католиков испанцам резать не стоит.

— Пресвятая Дева и Рим!

Навстречу удары наспех расхватанными клинками:

— Парламент и Испания!

Противники короля тоже проснулись. Тоже надеются, что испанцы — за них. Политически-то испанцев принято считать союзниками парламента, пусть только для того, чтобы королевские приватиры могли брать призы. Уж не они ли и приманили десант?

Каждый клич рождался при встречах на темных улицах, в попытке выйти из города или замкнуться в форте. Ведь главную опасность видели именно в шагающих по Эспланаде, ведущей к центральному форту, закованных в сталь идальго.

Только до форта нужно еще добраться, а на улицах стычки уже не только между рабами и хозяевами! Английские партии схватились между собой. И капитан-роялист, пытающийся рассмотреть с высокой стены форта первые пожары и расслышать, что же там происходит, приходит к решению — в форт впускать только сторонников короля. Отдать приказ не успевает.

Более чуткий лейтенант первым расслышал крики, свидетельствующие, что до острова докатилась гражданская война. Что ж, железо панциря не спасет командира — зато помешает почувствовать упершееся в спину дуло. Палец выжимает спуск. Осечка… Остается рвануть из ножен шпагу, надеясь прихватить растерянным.

Судья Джонс проснулся именно от этого. От криков и звона оружия. Сунулся за пистолетом — вовремя, снизу раздался шум… Правда, никаких звуков борьбы, скорей — разговор. А потому — накинуть халат, вставить руки в рукава, невзирая на подагрический прострел. Слуги, конечно, исчезли все, ну да чего от них ждать? Спуститься. То ли умереть, то ли помочь… Неважно, в любом случае следует оставаться джентльменом.

Даже когда перед тобой — небольшая толпа людей в рогоже. Голые до колен ноги, особенно красные при свете факелов. Тропическое солнце не любит ирландской кожи. В руках у незваных гостей мачете. Значит, мятеж. И смерть.

— Судья? Мы здесь, чтобы охранять вас и вашу семью.

Нельзя так с пожилым сердцем — сжать и отпустить. Вот только что стоял… А теперь ноги подогнулись, и дышать стало нечем. Стучит о зубы стакан, холодная вода возвращает чувства. Круги перед глазами проходят. Жена, в одной рубашке — перед чужими людьми, тем более — голодранцами, но язык не поворачивается упрекнуть. Зато произносит то, что обязан.

— Вы все равно мятежники.

«Красноногие». Привычное название для ирландских повстанцев. Им даже гордятся.

— Возможно, вы приговорите нас к повешению. Потом. Но сейчас — мы вас защитим.

— Любопытно… — Судья запахнулся поплотней, попробовал сесть. Больную руку снова схватила боль: некстати оперся. — Чему обязан? Вы же, наверное, всех англичан и епископалов режете? Я в снисхождении не нуждаюсь. Хотя, если вы защитите жену и детей — спасибо.

— У ирландцев тоже бывают жены и дети, ваша честь. Так что за семью не беспокойтесь, да и вас нам резать никакой охоты. Вы человек, а людей среди английской породы немного.

— И как вы пришли к столь лестному для меня выводу?

— Просто. Вы догадались, что у священников нет хвостов!

Судья улыбнулся. История была не то чтоб веселая, но занятная.

Несколько лет назад — поток рабов тогда только набирал силу — Джонсу довелось ознакомиться с крайне любопытным документом. В нем значилось, что в связи с поступлением на остров значительного количества ирландцев и католическим мятежом на самом зеленом острове, на Барбадосе следует ввести закон о наградах за голову. В Индиан-бридж местные депутаты сдуру скопировали закон метрополии.

В результате изумленный Джонс выяснил, что на острове отныне введены награды за голову волка — в пять фунтов стерлингов и волчицы — в десять. В качестве доказательства, что зверь действительно убит, предлагалось требовать уши и хвост.

Все расписано подробно и обстоятельно, да вот беда — на Барбадосе нет ни одного волка. Никогда не водились. Самый крупный хищник — мангуст, и тот привезен из Ост-Индии для истребления крыс, которые приехали сами. Сказать, что судья был удивлен, значит, несколько преуменьшить. Достопочтенного Джонса настолько проняло, что он счел необходимым потратить день на поездку в Индиан-бридж. Даже не дочитав нового закона.

Так что, явившись на прием к губернатору, Джонс сунул под превосходительский нос бумагу.

— Они там что, с ума сошли? — спросил. — Может, перекрасить нашу Ассамблею под бедлам? Сэр Филип! Это, в принципе, пережить можно. Но если наши избраннички еще такого отсыплют, я подам в отставку. С этим нужно что-то делать, сэр. И срочно.

После чего испытал на себе вихрь губернаторской приязни. Филип Белл отдавил ему руку крепким пожатием — слава Богу, подагра в левой, а то там бы дух и испустил — усадил в кресло. И распечатал бутылку вина.

— Я рад, что обрел союзника! — возгласил губернатор.

В это мгновение Джонс понял, что зря не дочитал дурацкую бумаженцию до конца. А сэр Филип продолжал:

— В дни, когда королевская казна почти пуста, парламент желает усилить позиции, заставив колонии тратить доходы на месте, не пересылая их суверену. К сожалению, поведение островного парламента ненамного лояльней. Вот и теперь… Плата за головы католических священников им нужна! Наверняка таких среди мятежников немало, их нам шлют не разбирая, оптом. Увы, я не могу восстать против закона, а в юридических тонкостях не силен. Джонс, если вы придумаете, как нам избавиться от расхода, я выбью для вас должность главного судьи Спайтстона. Сами знаете, какая там практика, не то что в вашем северном городишке из двадцати домишек… Ну?

— Надо думать, — только и сказал Джонс. — Давайте-ка я еще раз прочту текст.

Губернатор вернул бумагу и с напряженным ожиданием уставился на судью.

— Ногой не топочите, — буркнул Джонс. Начальства он уже не замечал, а постукивание губернаторской ноги по полу отвлекало. — И не бегайте по кабинету. Посидите спокойно, сэр Филип. Я уже вижу решение… Что у вас с руками?

— Нервы… Какое решение?

— Простое. Соблюдать закон. С точностью до буквы. — Джонс не сразу понял, отчего лицо губернатора вытянулось. Как понял, поспешил уточнить: — Тогда платить не придется. Смотрите — кто-то убил или поймал живьем некоего падре. И хочет на основании этого получить… Да, как за самку волка, десять фунтов…

Скоро эта сценка разыгралась на деле. Доносчик радостно тыкал в незаросшую тонзуру на голове связанного человека.

— Это не доказательство, — объявил тогда Джонс, — согласно легальной процедуре, описанной в принятом парламентом острова законодательном акте, способом удостоверения факта уничтожения оцененного субъекта является предъявление ушей, кои я прекрасно вижу, и хвоста. Так что показывайте хвост священника или проваливайте!

Исправить закон до следующих выборов парламент не успел, а после — в него набилось достаточно роялистов, чтобы сорвать принятие поправок.

Губернатор сдержал слово. Так Джонс и стал главным судьей в большом торговом городе, который все чаще называют маленьким Бристолем. А заодно, оказывается, спас жизнь своей семье. Кому бы ни достался остров, ему, Джонсу, хорошо не будет. Припомнят ему красноногую охрану. Но, по крайней мере, семья останется жива. Так что теперь судью в большей степени интересует: если бы губернатор не попросил избавить казну от лишних расходов, остался бы он человеком? Или нет?

Спайтстон по меркам Нового Света защищен совсем неплохо. Три форта, четыре сотни ополченцев, батарея на господствующей высоте к северу от гавани. Внешнюю атаку отразить он может. И мятеж — тоже. А вместе?

Полыхнет ли город восстанием, неизвестно, но пушки, готовые простреливать подходы, не вдруг перенацелишь. К тому же «Ковадонга» закрыта высоким бортом приватира, а что такое приватир в порту? Беззащитная лохань с десятком человек, оставленных присмотреть, чтобы корабль не украли. Все спят, причем двое — на посту. Если кто и рассчитывал, что рядом стоящий приватир присмотрит за испанской канонеркой, делал он это напрасно.

Двести человек отчаянной команды давно обзавелись жильем в городе. На борту — дежурная команда. Два десятка человек, из которых пятнадцать спят в койках, пятеро — на постах. Через борт лезет пятерка Хайме, за ним — остальная команда «Ковадонги». Капитан, как и положено, покидает корабль последней, и некому рассмотреть на ее лице недоумение. Она была готова застрелить любого, кто помешает десанту лезть по трапу, но стрелять не пришлось. Даже тревогу никто не поднял! Короткая заминка — надо выловить стюардессу из-под банки, куда та по привычке забилась, толкнуть на трап. Ничего неприличного, внизу-то тоже женщина. А для бодрости хватило шепнуть: «Не отставай, одна останешься».

Еще Руфину удивил Хайме. Оставив храпящих часовых пятерке парусной команды, повел абордажников под палубу. И немедленно грохнул пистолетным выстрелом. Он потом расскажет, что биться вшестером против десятка едва проснувшихся врагов совсем нетрудно. И приятно. Не то что тихо резать глотки безоружным.

Выстрел разбудил обитателей невысокой надстройки на корме. Поздно. Стрельба так стрельба! У каждого пушкаря есть пистолет. У иных два. Позади капитан, страхующая любую ошибку. Вот и все. Только Роберто малость ошарашен — успел схватиться на шпагах с кем-то в кружевах, а противника и пристрелили. Нет, о поединке не жалеет, вояка опытный. Он к манере доньи Изабеллы посылать пули поверх голов и плеч собственных бойцов не привык. Теперь пора заняться купцами, на них поспешно отдают швартовы… Поздно! На батарее думают, что приватир стреляет по «Ковадонге», а то, что корежит снасти «купцам» — перелеты. Над кормой-то поднято белое пятно святого Георгия, и алый вымпел — «веду огонь». В сполохах выстрелов их заметят. Пытающиеся сбежать из охваченного беспорядками города купцы получат свое, и быстро.

Вот от берега отходят шлюпки.

— Кто?

— Пречистая Дева и Зеленый Эрин!

— Повтори по-ирландски. Иначе стреляю.

В ответ несется тарабарщина, которую может понять разве Патрик, но по звучанию похоже. Итак, вместо пинассы получен корабль с двумя десятками пушек. Экипаж превысил полусотню. Один из купцов уже прекратил всякое действие — а всего одна пушка до него ядром доплюнула. На втором и третьем пытаются поставить паруса.

Руфина бьет по корпусу. Боеприпас — ядра. Для картечи далеко, да и не нашли пока внизу укладок с картечью. Чужой погреб, никаких маркировок… «Ковадонга» прилепилась к тому, что сдался. Ну, вот и два других прекратили попытки куда-то уйти. Если у них на борту портовые команды по десятку человек, то против укомплектованного корабля им наперегонки не бегать. Если не знать, что на приватире только шестеро умеют управляться с парусами. Но — откуда может взяться такая мысль, когда фрегатта уже третий десант высаживает, да полнокровный. Опять же, думают, что сдаются своим, англичанам, и вообще, все, что происходит — или недоразумение, или попытка навести порядок. Когда же на палубу ворвались ирландцы, моряки, умелые в парусном деле, а не в битвах, сочли, что проще понадеяться на пощаду, чем рубиться одному против троих.

Только теперь — взгляд на город, по которому разползаются огни. Выстрелы трещат, как дрова в камине. Лязг мечей доносится стрекотом саранчовых крыл. Внимательные, немигающие звезды застыли надменно над брейгелевским полотном. Значит…

— Я иду туда. Люди не должны умирать в огне. Даже англичане. Флот на вас, дон Луис, — парусный мастер кивает, — Хайме, Роберто, со мной.

— А я?

— А ты стюардесса. Изволь постоять возле флага.

— Так вы же второй флаг с собой берете! Ну пожа…

Рядом с Хайме и доньей Изабеллой как-то надежней.

— Со мной.

Шлюпка уже висит над водой, только шагнуть через борт. Скрип талей. Весла толкают блестящую, как вороново крыло, воду. Что могут сделать семь человек в аду, которым перекинулся мирный вчера берег?

Над головой — факелы: пламя и копоть, закрывающая звезды. И знамя, алое с золотым. Недавно оно было запасным на пинассе, на случай, если собьют. От багреца и золота тени шарахаются по сторонам, прячутся за колонны, пляшут в бессильной злобе под сводами. Портики и навесы тут на каждой улице, вдоль каждого дома. Вокруг — словно в соборе. Нет, в винном погребе. Вино хлещет по полу, разбитые бочки стынут, и если небо не закрыто — значит, алая плесень сожрала крышу. Спайтстон город каменный, горит неохотно, и все-таки зарево растет. Впрочем, возле порта есть чему гореть. Склады…

На знамя сбегаются люди. Ирландцы встают в строй. Короткое представление. Утверждение старшего. Место в колонне — строем это при всем желании не назвать. Остальные, увидев ирландцев… По-разному. Иногда пытаются бежать. Иногда успевают. Этим разница между королем и парламентом, что меж пулей и петлей.

Короткие разговоры, перетекающие в приказы.

— Провиантские склады? Туда, возьмите отряды О'Малли, Ласси, МакГира. Скорей. Если склады сгорят…

Капитан подносит руку к исказившемуся в молчаливом вопле рту. Да, тот человек выполз из горящего дома. Только поздно. Но слабость Изабеллы — миг. А у несчастной Хуаны живот уже скрутило, да так, что рвоте к горлу не прорваться. Остается только воздух хватать… Зато Хайме рядом. Большой, надежный… Хорошо бы, заметил, что несчастная девочка из Гаваны — держится. Шагает сквозь все ужасы ночи. Вот она перешагивает черную лужу…

Спокойный голос Хайме уточняет:

— Вчера погода была сухой.

Изабелла только на сожженных смотреть не может. На зарезанных-заколотых и наступает спокойно. Проходит мимо горячих схваток, мимо пьяных и растерянных, мимо затворенных ставен, из-за которых летят пули. Некогда! Она куда-то спешит… Словно на пожар, но кругом и есть пожар! Вот дом охвачен пламенем, жаркие языки лижут торчащие наружу балки, у дверей люди. Не спасают, не тушат… Из огня пытается вырваться воющая фигура — ее с хохотом бросают обратно в пламя.

Тогда рейтарские пистолеты рявкают — раз, другой, третий — уже в спину бегущим. Их жертва корчится на пороге дома — своего? Мужчина, женщина — уже не понять, огонь слизнул различия, лишил волос, одежды, лица. Скорчившееся существо не способно даже просить об избавлении, только стонет — все тише и тише. Смотреть страшно, но руки отказываются подняться к глазам, а веки — опуститься.

Капитан делает шаг из строя. Багровый проблеск клинка обрывает агонию. Сыплются приказы.

— Сломать дома. Разрушить улицу. Не знаю как, но разрушить! Не то огонь перекинется дальше. Так, Хайме, бери половину отряда. И марш обратно к порту. Оцепить пожары, тушить головни. Поджигателей убивать… Соединимся позже.

Огонь. Значит, он и есть главный враг. Пока…

Впереди грохочут пушки внутренних цитаделей.

— О'Доннел, ставь баррикаду поперек улицы. А ты — здесь. Покинете укрепление — останетесь на острове.

То ли — не увезу с собой, то ли — прибью на месте. Не угадать.

У складов столкнулись с Патриком. Его отряд тоже озаботился пропитанием.

Как ни старалась — половина города выгорела. Та, что уцелела, наполнена трупами и мародерами. Пока вторые опасней первых, но это ненадолго. И чем она, Изабелла де Тахо, лучше убийц ее семьи? Можно, конечно, рассудить, что англичане еретики, что они готовились нарушить мир первыми, что держали рабов… Наверняка и магистр Ордена воинов христовых глушит совесть подобными оправданиями. Она служит своим людям и цели? Орден тоже. Так в чем отличие? В том, что Орден убивает за деньги? А что такое призовые?

В небо поднимается воспаленное дымом око. Господи, пошли знак! Если преступила дозволенное — убей.

Улицы, улицы. Головешки, тела. Господи, надоумь, как не повторять — такое. Только даже если не повторять — сгоревшему, которому меч вошел меж ребер, не станет легче.

— Умри!

Удар в спину. Направлен. Не достал. Хайме снова на месте. Успел ткнуть палашом. Хрипящее тело под ногами. Почти абордаж, только мостовая под ногами не качается, непривычно. И нужно спросить.

— Почему?

— Ты убила его брата.

— Того, кто бросал людей в огонь? — аж дыхание перехватило, но злой разум добавил, специально для ирландцев. — Почти англичанина?

Пожалуй, последние два слова ее спасли. Вокруг-то толпа, не армия. И — толпа ирландцев.

— Он мстил!

— Всегда есть за что мстить. Мне тоже…

Вот и ответ. Он всегда был, в каждой проповеди. Прости врагов своих. Слезящееся от дыма око солнца смотрит с укоризной. Как могла ты, как смела забыть, что Отец и Сын — не одно и то же? Но как совместить прощение и меч, возложенный на бедро?

Решить эту задачу трудно и некогда. Теперь, пока не закончился сумрак короткого тропического утра, нужно доделать начатое. Иначе все грехи — напрасны.

На северной батарее не знают, что корабли в гавани захвачены. Можно выгрузить пару пушек. Пока вокруг лязг и грохот, протащить их на позиции хотя бы примерно. Колеса маленькие, приспособленные к гладкой палубе? Жить захотят, и без колес дотащат. И к каждой — хоть одного человека, знающего, что делать по обе стороны от жерла. Барбадос — остров небольшой, к утру следует ждать помощи из Индиан-бридж.

История тринадцатая, о том, что принесло утро

Утро принесло в город подобие спокойствия. Казалось, ужасы прошли вместе с ночью. В кварталах, упорядоченных эфемерной испанской властью, возник какой-никакой, но порядок. Порядок, означавший — назначенный испанцами офицер — власть. Ирландец — должен подчиняться или проваливать на четыре стороны. Англичанин — пленник и должен довольствоваться жизнью. Странной, скудной жизнью внутри большой деревянной церкви. Храм Святого Петра, пусть и еретический, выполняет древнюю роль убежища. Просторный неф обратился теснотой, пронизанный солнечными лучами воздух — спертыми испарениями. Не песни, стоны возносятся к небу, но хотя бы возносятся. Снаружи — англичанин вне всякого закона.

Но даже здесь, униженные и разоруженные, враждебные партии изрыгают бессильные обвинения и проклятия.

— Это вы целовались с испанцами! — сторонникам парламента.

— Зато вы снюхались с католиками и ирландцами! — роялистам.

Правы, пожалуй, лишь призывающие чуму на оба воинствующих лагеря. Ибо одна вина лежит на них обоих, и это вина главная. Причина, отчего на помощь не явилось ни одной роты английской милиции, хотя донесение о пожаре в Спайтстоне прибыло в столицу острова давно. Размер острова — пеший дневной переход, но губернатор поднял свою милицию, парламент — свою. Обе стоят на месте — идет спор о подчинении, да о взаимодействии, как союзников — на все еще гипотетический для Индиан-бридж случай, в котором воевать придется не друг с другом, а с кем-то еще. Так что милиционные роты стоят, и стоят друг против друга.

«Испанцами» занят не весь город, только важная его часть. Район складов. Центр — и подступы к внутренним фортам. Север. На юге — гульба. Ром рекой, и повстанцы — приходи да бери. На севере вместо пьяной радости — тревога, усталость, недоумение. Руфина не знает, отчего нет английских резервов. Велела ждать — с минуты на минуту. Вот и ждут, палят жаровни. Иные — бросают позицию и уходят туда, где весело. Остальные дожидаются. Рокочет барабан. Сзади. Потом появляется колонна. Впереди алое с золотом знамя.

Все то же запасное, с «Ковадонги». Найти среди ирландцев барабанщика — несложно, большинство — бывшие солдаты. Руфина начала обход. Сначала главное — корабли. Потом отряды, принявшие ее руку ночью. Соваться в пьяные кварталы? Нет. Захотят, приползут сами.

Раскатистая дробь и кастильский стяг заставляют людей подняться, подойти. Толпа охватывает с трех сторон, с четвертой — колонна верных. Каштановые космы вьются по ветру. Хотя капитан де Тахо больше не пытается сойти за мужчину.

— Я явилась сюда за солдатами. Солдаты мне и нужны. Всякий, кто согласится с кодексом береговой охраны, будет вывезен. Клянусь честью. Всякий, кто не согласится, — меня не интересует.

— А женщины?

А их немало.

— Пусть приносят присягу. Маркитантки в армии тоже нужны и тоже обязаны следовать субординации. Я никого не держу и не гоню. Я зову за собой.

После этого — Кодекс. Чтоб осознали. Он еще сырой, и статей всего десять, зато короткий, четкий и страшный.

Неповиновение приказу атаковать или держать оборону — смерть. Неоказание поддержки товарищу — смерть. Сдача в плен без достойных оснований — смерть. Утаивание добычи от товарищей — смерть. Остальные наказания — на усмотрение суда товарищей.

— Кодекс распространяется на всех воинов береговой охраны, от новобранца до командующего. — Руфина уже охрипла, отчего жесткие статьи только злей кажутся.

Многие принимают присягу. Куда деваться, корабли-то присягнули. Там было веселей, там пришлось стрелять и бросать за борт. А на суше… Кто остался — тот мертв. Те, что сгоряча ушли на юг, в область криков и песен, — пожалеют.

Руфина дерет горло — заглушает мысли. Стоит остановиться, в голову лезут недавний разговор, неожиданное молчание Хайме и ее — а кажется чужим! — тихий голос, без конца повторяющий: «Чем я лучше? Чем мы лучше? Чем хуже орден? Чем хуже пираты?». Всего несколько минут тишины — и на месте командира задумчивое существо, безразличное ко всему, кроме внутренней боли.

Спасибо Патрику, влепил оплеуху. Щека и теперь горит. А висеть на правой руке Хайме, видать, ее судьба. И влепить, в свой черед, по морде телохранителю. Да так, чтоб запомнил!

— Заткнись и делай дело, — заявил чудом спасенный лейтенант О'Десмонд. — Обещала вытащить людей? Изволь держать слово. О душах на Ямайке мы подумаем. Или даже в Гавану сходим. Наверняка найдется какой-нибудь святой отец, с которым ты сможешь это обговорить.

Остается сказать «спасибо». Единственному человеку, который понял. Спас. От потери настоящей чести, а не той, что между ног.

— Спасибо, Патрик.

Обиженного взгляда Хуаны капитан не видит, а ей больно, словно самой лицо разбили. От несправедливости. Хайме-то капитана спас по-настоящему. А «спасибо» — тому, кто дал оплеуху. Нет, Хуана такого не понимает и понимать не намерена, зато точно знает, что теперь хозяйка богатыря-красавца не заполучит. Какая бы раздворянка ни была. Не по чину ей, змеюке неблагодарной, на груди пригретой…

Обход позиций завершен. Последнее совещание. Дом судьи Джонса вполне цел — судья в церкви, сам же и настоял. На столе, вместо карты, торопливый абрис.

— Итак, всего целого в Спайтстоне — три форта, а скорей, замка. «Орешек» и «Дания» в городе, «Дувр» на господствующей высоте к востоку. Они нам ничем не мешают. Та же церковь, только каменная. Много напуганных людей внутри.

Улыбка. Выдавила — и молодец.

— Зато мешает батарея Хейвуда на севере. Гавань простреливает. А погрузить всех новобранцев с необорудованного побережья… Можно. Но долго. Значит, батарею нужно взять, быстро. К сожалению, все свезенные на берег пушки заняты в обороне улиц. Новые… Ну, это опять песня про необорудованное побережье. Если снять орудия с улиц, гарнизоны в фортах могут решить, что они недостаточно напуганы.

— Пусть только выйдут!

Временный капитан О'Малли опьянен победой. Хорошо, что отвечает ему Патрик. Мало того что такой же ирландец, так еще и хорошего рода, славного.

— И выйдут, и перемолотят твою роту. Три аркебузы, мушкет, пара пистолетов, десяток пик — остальное ножи, топоры и мачете. Ваша сила — баррикады и пушки. Пушка, она сотни мушкетеров стоит, а от алебарды при штурме завала толка немного. Вот и выходит, что так ты с англичанами вровень. А если у тебя пушки забрать? Или мушкетеры перещелкают, или алебардисты завал растащат. Для того у них на обухе крюки удобные.

— Тогда — что делать?

Руфина знакома с сухопутной войной только по рассказам отца, это не порядок в порту наводить! Но когда возвысить голос на совещании — знает.

— Для этого мы собрали совет. Патрик?

— Посмотрим… Периметр трогать нельзя. Англичане медлят с контратакой, по-моему, для того, чтобы собрать большее ополчение. А всего остров может выставить тысяч пять.

Скорей, меньше. Но не стоит недооценивать врага.

— Тогда?

— Снять орудия с внутренней линии.

— А форты?

— Взять.

— Их еще ни разу не брали!

— А у осаждающих пушки были?

Хлопок ладони по столу, похищенный у морского генерала де Урсуа. Тишина.

— Сеньоры, благодарю вас. Патрик, взять центральные форты сможете?

— Да.

— Хорошо. Тогда все роты, блокирующие центральные форты, с этой минуты подчинены вам, как временному полковнику. Я же начинаю подготовку ускоренной атаки батареи Хейвуда. Мне помогают роты…

Форты «Орешек» и «Дания» в ночной замятне оказались на одной стороне, хотя об этом и не подозревали. Потому из беженцев собрали как раз тех, кого ирландцы больше всего ненавидели. Людей, которые не ждали пощады — и убедили командиров занимающих укрепления рот, что лезть в город опасно и бессмысленно. Потому, как совершенно неясно, что происходит.

Что десант, ясно. Вопрос, чей? Испанский? Или все-таки роялистов? Или Парламент пожелал поставить Ямайку под полный контроль? И кому помогают испанцы? Соваться на перегороженные баррикадами улицы с неполной ротой ополченцев, зная, что там может резвиться терция фландрских ветеранов при поддержке отряда кавалеров? Поищите других безумцев.

С утра выяснилось — над городом вьются самодельные зеленые флаги, наспех приспособленные из скатертей, занавесок, обоев. И желтое полотнище с кровавой каймой. И ни намека на английское знамя. Значит, только иноземцы и мятежный сброд? Тем хуже. Кавалерам можно сдаться, «красноногим» — нет. Испанцы тоже не голуби. Возьмут да припомнят хотя бы резню в Смервике, когда испанский десант, голодом вынужденный сдаться, был хладнокровно перерезан. Исключение сделали для офицеров, за которых можно взять выкуп. Конечно, с той поры отношения и улучшались, и ухудшались, но вдруг?

«Орешек» пал первым. С главной башни «Дании» видно было немного, разве клубы известковой пыли над цитаделью. Зато тяжкий гром пушек долетал легко. Коралловый известняк не слишком хорошо держит удары чугунных шаров. Разлетается в щебень, что ранит не хуже картечи.

Только смолкла канонада — на смену залпам пришел грозный слитный рев, ничуть не напоминающий ночные выкрики-пароли… да и вообще хоть что-то из звуков, издаваемых человеческим горлом. Выстрелы, лязг стали — все накрыло кличем, что затих лишь тогда, когда белый с красным крестом флаг полетел вниз, а его место заняла очередная зеленая тряпка.

Тогда лейтенант — тот самый, что устроил переворот одним нажатием курка — действительно испугался. Настолько, что начал действовать. Пушки форта «Дания» открыли огонь. Форт раз за разом окутывался дымом, ядра кромсали ближайшие к укреплению дома.

— Комендант сошел с ума? — интересовались у Патрика разгоряченные победой временные капитаны и лейтенанты.

— Нет. Просто пытается сделать то, что должен был — год назад. Или вчера.

Снести любые прикрытия для пушек. Только работы многовато. Ломами с ней справиться было бы легче, а уж совсем легко — перышком, на плане. Обвести вокруг каждой крепости, написать с завитушками: «Сие не застраивать, а буде застроят, сносить без жалости!». И добыть под бумагой подпись губернатора.

К извинению лейтенанта, еще вчера это была не его работа. Еще вчера он вообще не представлял, как вражеские пушки могут упереться в его укрепление. Теперь же пребывает в изумлении, которое испытывает альгвазил, вдруг обнаруживший вместо кучки мятежного сброда — вражескую армию. Вот и тратит порох — драгоценность, привезенную из Старого Света. Мало какой из пушкарей «Дании» за долгую, спокойную службу сделал больше, чем по одному выстрелу. Что ж, они учатся на пустых домах. Правда, через несколько часов такого огня в форте не останется ни выстрелов, ни снарядов!

Патрик не желает ждать несколько часов. Губить людей понапрасну тоже не хочется, зато в голове зреет подозрение…

— У них пушки что, медные?

— Нет. Поросята…

Прозвище пошло от английского «pig iron» — чугун. И от милой особенности этого материала.

— Тогда я вообще не понимаю… Есть! Хрюкнула!

Пороховые клубы не вырвались из амбразуры, но взлетели над башней. Заминка. Новый залп — и огненное облако на западной стене. Орудия форта смолкли. Да… Все-таки колонии — не Эрин. Там-то это помнят как детскую считалку: «Десятый поросенок хрюкнет на десятом, пятый — на сотом, а второй на двухсотом, до четырех же сотен ни один не дотянет». Испанцы научили. Потому при приемке орудий для форта сам капитан О'Десмонд непременно испытывал их десятью выстрелами на ствол. Порох дорог? Так за то, что разорвалось, платить Ирландская Конфедерация отказывалась.

А пятый на сотом…

Поставщики пушек на Барбадос тоже знали считалку. Но они же и заряды для испытаний готовили. И уж положили угля побольше, а селитры поменьше. Не понадобилось. Орудия приняли списком, не испытывая.

— Белый флаг у нас есть? — поинтересовался Патрик. — Что-то мне кажется, что люди внутри теперь боятся собственных пушек больше, чем наших.

И вот — впереди — настороженные стены. Пора говорить. Как хорошо, что он уже неплохо говорит на кастильском. Акцент же для испанского офицера — дело обычное. Кто только не служит католическим королям.

— Именем короля Филиппа я объявляю, что капитан де Тахо готова простить вам разбойное нападение на испанское судно и выпустить из форта со знаменами и оружием. Кроме пушек.

Ответ — мушкетная пуля поверх головы. Сильно поверх. А раз убить пока не желают, сочтем за реплику.

— Господа, не совершайте ошибки. Ваши дрянные стены не выдержат и часа бомбардирования. Поверьте, пушки нацелены хорошо. Так же после того, как дело дойдет до бреширования и штурма, опасаюсь, мы не сможем гарантировать вам жизни. Наши местные рекруты отчего-то очень свирепы…

Увы, способность до конца цепляться даже за безнадежную позицию — одна из особенностей британской армии. Ответ — еще одна пуля, пониже.

— Вольно им! Жаль, напротив ворот один щебень. Зато одна из башен уже замолчала. Значит, нам работы — развалить одну башню и одну стену. Ну-ка…

До вечера управились. И белый флаг сам появился над стеной форта.

На этот раз Патрик сам подставляться не стал, но по парламентеру стрелять запретил. Англичанин сообщил, что комендант желает выпустить женщин и детей — и не иначе как под гарантии испанского офицера.

— Что ж, я вполне испанский офицер, — заявил Патрик, — но я требую сдачи форта. В обмен на жизни женщин и детей. Да и остального гарнизона.

С пощадой для женщин и детей его люди были согласны. Насчет прочих — засомневались. Сомнение высказали, аккуратно, не оспаривая приказа.

— Нам сейчас не мстить, а ноги с острова уносить нужно. Опять же порох нужен. И «поросята». Те, что целы остались, — как раз испытание прошли!

Когда гарнизон и беженцы из форта «Дания» достигли замка на восточной скале, их сурово окликнули сверху:

— Король или парламент?

И, услышав честный ответ, велели проваливать. Для замка «Дувр» продолжалась гражданская война…

Люди Патрика сумели неплохо отдохнуть до вечера. А с последним лучом солнца — побудка! И капитан — та, что не временная, а настоящая, — с известием, что предстоит немало работы.

— Сеньоры, вы успели передохнуть, а мои роты — нет. Весь день материалы готовили. Патрик, ты знаешь, что делать… Лучше меня. А я посплю. Утром должна быть свеженькая. Как и мои роты!

Которые весь день набивали мешки землей. И корзины. И щиты деревянные сколачивали. И разбирали дома ради камня. Теперь людям Патрика это все таскать, и тихо. Так, чтобы напротив батареи Хейвуда к утру стояло три батареи. Одна — с морскими пушками. Две — с «поросятами» из павших фортов. И стоять они будут не в открытую!

Сама батарея Хейвуда, например, это не пушки, выставленные рядком. Земляной форт с куртиной, четырьмя маленькими бастионами и поворотными рогатками вместо ворот. Куда более сильное сооружение, чем павшие замки. Потому его придется почтить правильной атакой. Будь времени в достатке, стоило бы начать копать сапу. Зигзаг, в углах обросший небольшими укреплениями. И только подведя сапуна пушечный выстрел — отрыть параллель, батареи…

Долго? Но это единственный способ. Бросать в атаку толпы с мачете… Даже против каменных стен у них было бы больше шансов, чем во рвах под картечью. Долбить же траншею в известняке — это недели.

Но вот — рассвет, и стволы черных глаз выносят батарее приговор.

— У нас, конечно, не армия, а орда. Но и порт простреливает отнюдь не Бреда. Ускоренная атака готова, сеньоры. Начнем…

По бастионам открывают дружный огонь восемнадцать орудий. Каждое, обмотав колеса тряпками для бесшумности, ночью приволокли на позиции роты Патрика. Впрягались и тащили. Мало ли что без дороги. Мало ли что весят от шести до десяти тонн. Пот не кровь, а ведь и той не жалко ради свободы. Под прикрытием огня новые роты волокут вперед щиты, мешки с землей, фашины и габионы, камни и бревна из разобранных домов. То, что полагается рыть неделями, возникает за считаные часы.

Хорошо работают бывшие рабы. «Вспомните присягу!». И вопросов почти не задают. Это если нужно убедить быстро. Но Изабелла сама обходит роты, объясняет. Понимает — нет в рыхлом войске той веры в командира, что в экипаже «Ковадонги». Потому следует все рассказать. Опять же, ирландец силен смекалкой, и если соображает, что делает, часто может сделать лучше. Может и хуже — но от глупостей отчасти защищает Кодекс. Когда на кону голова, даже ирландец прежде, чем ставить опыт, спросит позволения у начальства. Или хотя бы подумает подольше.

На батарее всего полторы сотни англичан, но это — не ополчение. Настоящая гарнизонная пехота. До ночи им приходится смотреть, как растут чужие флеши и горнверки. Теперь к батареям и не подойти. Даже ночью. Потом… Белый флаг. Разговор. Командир батареи в знак уважения к противнику приложил ладонь к полам шляпы. Кажется, даже весел:

— Рад вас видеть, сеньоры. Фландрская манера узнаваемей знамени. Что ж, я люблю добрую игру, а повеселиться мне не доводилось с тех самых пор, как я оставил службу лорда Вильгельма. Этой ночью вы увидите, как добрые голландцы отвечают на ускоренную атаку. Надеюсь, вам понравится.

Ночь — спокойна. Костры. Дерева много, целый город разворован. Потому огонь теплят ради еды и развлечения.

— Наши ребята неплохо приоделись, — замечает Изабелла, — еще вчера были в мешковине. А теперь? Только что башмаки не у всех, так на корабле и не нужно. Что у вас?

Посыльный с периметра. Ожидаемое известие: полевая армия англичан. Все ясно, все предусмотрено. Но почему тогда дыхание остановилось?

— Там это… Кто вчера не принял присягу. Просятся…

А выдохнуть нужно медленно.

— Ясно. Когда все лили пот, они лили ром. Что ж, теперь будут лить кровь. Предупредите об этом. Из тех, что не уйдут, набирайте группы по десятку человек — и сюда, с сопровождающим. Будем формировать новую роту.

Если бы одну… Сотня за сотней… Иные чуть не с другого края острова. Оказывается — восстание скачет по плантациям, как верховой пожар. Это хорошо — губернатору не до Спайтстона. Это плохо…

Не потому, что горло хрипнет от повторения Кодекса. Но — теперь все не влезут на корабли. А слово есть слово.

К утру силы ямайской береговой охраны на Барбадосе достигли двух тысяч человек, сведенных в пятнадцать рот и три терции. Две старые — ее и Патрика. И новая. Хайме.

— Не вздумай идти впереди… — Руфина сама не заметила, как сбилась на тон, уместный скорей в устах старшей сестры, чем командира. — Эти — того не стоят. У тебя только две условно надежные роты. Их тоже держи позади, чтобы подпирали. И…

Он лишь махнул рукой.

— Справлюсь.

И вот — построение. В подзорную трубу — чего только не найдешь в богатом городе — отлично видно зеленые знамена, доносится и барабанная дробь. Идут не в ногу, но идут. Пьяницы, насильники, мародеры отрабатывают веселую гульбу. Вместе с повстанцами с дальних плантаций, которые попросту опоздали. Куртина с утра развалена, частокол выбит, у бастионов на фланках ни одной живой пушки. Кажется, на батарее вообще ни одного живого орудия. По кораблям — фрегатте, все еще носящей имя «Ройял Ривендж», и «Ковадонге» — бастионы не сделали ни одного выстрела, хотя Руфина ждала неравного боя. Пушка на берегу по силе числится за корабль в море. Со слов повстанцев и пленных, выходит, что на батарее не меньше двенадцати пушек. Подбить удалось три. Где остальные? Молчат. Нехорошее молчание, но сделать уже ничего нельзя. Приказы отданы, машина запущена. Теперь — победить или сломаться. Вот корабли и продолжают огонь, как планировалось.

Ядра взбивают комья земли на бастионе. Не все, огонь опять гуляет влево. Маленькая эскадра лежит в дрейфе, но какой-то снос есть. И если возвышение поправить легко, то изменить прицел по горизонтали — нет. Поперек колесиков получается!

Что-то нужно придумать. Потом. А пока — залп, и еще залп, и еще… Под ногами содрогается палуба. Корабль английский, и они в своей манере насовали в корпус больше пушек, чем можно. Для мореходности плохо. Стоять и бить, не выходя из гавани — хорошо. Раз в пять минут, не чаще. Такие канониры. Пока. Перетекает песок в часах — из колбы в колбу. Если на глаз — четыре минуты. Уже лучше.

— Передать по орудийной палубе — молодцы!

Словно услышав приказ, палуба тяжело вздыбливается. Пушку с талей сорвало. Там, внизу, пятитонная махина мчится от борта к борту, снося на пути людей, ломая руки, ноги и хребты, давя и мозжа. На квартердеке уже спокойно.

— Орудие за борт. Огонь не прерывать.

Рядом чихает «миньон». «Сударь, это миньоны короля!». Правда, это из д'Обинье, и о совсем иных миньонах.[34] Тех, что в шелках, кудряшках и духах — а эти в бронзе. Но — миньоны короля, прежде и теперь. Были Карла, стали Филиппа. Если все сложится, дорога изящной бронзе на переплавку. Руфина решила, что ей в хозяйстве не нужны пушки, метающие дробное число фунтов. Правда, надежные. Их не разорвет, отлиты с полуторным запасом прочности. Потому их и ставят на квартердек. Два человека обслуживают миньон легко, трое — как сейчас — едва на руках не таскают. Залп. Несмотря на кровавый ужас внизу — снова четыре минуты. Это пока еще плохой флот. Хороший за это же время выстрелит трижды. Но это флот! Пусть и из двух кораблей.

Почему рискнула именно этими? Маленькие. Да, на них можно вывезти триста человек. Но есть еще и купцы, а располагать военными кораблями и не поддержать атаку… Пора переносить огонь! Над фасом правого бастиона — облачко. Четвертая пушка. В толпе штурмующих — строем это не назовешь даже примерно — кровавая просека. Ядро. Но это — всего одно ядро, пусть и цепное. Теперь минуту можно идти смело. А там — мертвая зона. И вот до бреши — сотня шагов.

— «Ковадонга»! — Крик заставляет повернуться. Увидеть, как с превратившегося в костер корабля прыгают в воду матросы. Кто-то из неумех опрокинул жаровню… Быстрая, крепкая, непобедимая, родная «Ковадонга» проходит мимо вместе с отливом, ее отталкивают веслами.

— Пожаров на борту нет?

— Нет, сеньорита капитан.

— Отлично. Прекратить огонь. Шлюпки на воду. Десант я веду сама.

И, прежде чем скользнуть вниз по линю, — два взгляда-выстрела. Прощай, «Ковадонга». Удачи, Хайме.

Он все-таки вылез вперед. Поднял палаш на вытянутой руке.

— Вперед! Espana!

Навстречу бегущим — тишина. Хайме затерялся в бесформенной толпе… Вот человеческая волна перехлестнула остатки частокола и пологую насыпь, хлестнула внутрь батареи. Кончено?

Кончено! Точка на штурме — залп восьми медных стволов, картечью. В упор. Вот где их пушки! И через габионы запасной позиции — ретирады — атака! Алебарды, мушкеты, после выстрела обращенные в дубинки доделывают работу. Бегущих мало, им стреляют в спины…

Перезарядить англичане не успеют, добить раненых тоже. На это вся надежда. Хотя ее волнует только один человек из пятисот. Терция Патрика уже построена, уже идет вперед. Нет, даже марширует! Неловко, сбивчиво — но здесь не парад.

— Espana! Eire!

Снова человеческая волна бьется о волнолом ретирады. И если пушки молчат, то мушкеты заряжены. Сотня пуль, в упор, почти без промаха… Колебание. Но Патрик цел и только теперь лезет вперед.

— За мной, «красноногие»!

Над пушками завязывается рукопашный бой. За англичанами выучка, за ирландцами — число. Зато — под днищами дно. Пора встать.

— Терция Тахо! Вперед! Espana!

Прыжок в воду. Не подмочить бы порох на полках…

Сама Изабелла пока позади. Тяжелый бег по волнам. Вверх летят крюки. Был бы бастион одет в камень — было бы хуже. Руки цепляются за траву. Бруствер. Над ним — знамя багреца и золота. Знаменосец падает, но флаг подхватывают другие руки. Последнее усилие. Огненный выдох слева, как стилет под ребра. Значит, на ретираде восемь пушек. Неважно, этой второй раз не выстрелить. Гребень. И можно — выскочить перед ополовиненным воинством. Что им Испания? Этот клич они выучат потом.

— За мной, за товарищей!

Три сотни свежих бойцов за спиной. Впереди — цели. Пистолеты выдыхают огонь. Спрыгнуть вниз — и увидеть брошенную ретираду и узкую линейку врагов, перечеркнувших дворик укрепления. Перед строем — человек в шляпе с белым плюмажем. За спиной соединившаяся наконец ямайская армия. Теперь уже — армия. И стоит взмахнуть рукой, как цепочку с разряженными мушкетами сметет. Но…

— Сдавайтесь, сэр. Вы сражались достойно.

— Не могу сказать о вас того же, молодой человек. После грамотной инженерной атаки я, право, ожидал более изящного хода, чем тупая атака тремя эшелонами в лоб.

У этого англичанина славный кастильский. А вот отвечать следует по-английски. И вежливо, и ирландцы поймут.

— Мы торопились.

— Такой ценой? — Рука обводит поле боя. — Или вы настолько расслабились при штурме замков, что не ожидали напороться на ретираду?

Ну не говорить же ему — и ирландцам — что цена входила в число задач. Положить тех, кто не войдет на корабли. А заодно спаять пополнение со старыми частями кровью. Цена за пот. Именно поэтому Хайме не должен был лезть вперед.

— Ожидали. Но вместо сапы устроили бомбардировку с моря. Рассчитывали отвлечь огонь на корабли. Не получилось. Так вы сдаетесь, или нам закончить работу?

— Солдаты заслужили жизнь. Но Генри Бриттен не сдастся мяснику. Рискнешь молодой шкуркой, сеньор, или снова костями завалишь?

Изабелла обернулась.

— Рядовых — разоружить, и в церковь. Не забудьте покормить. Начать погрузку солдат на транспорты. А я немного задержусь…

У командира батареи — короткий меч, кираса и наруч. Довольно опасно. Главное, что с английской школой сталкиваться пока не приходилось. Враг может быть знаком с испанцами по Фландрии. Даже в Индиях приходится учитывать изрытые рвами и валами поля восьмидесятилетней войны. Недаром в устах старых солдат «Нет больше Фландрии!» означает: «Все отлично!».

Атака противника — в глазах. Туда испанец и устремляет клинки — один меча, второй — взгляда. Поймать легко, удержать трудно. В этом сложность испанской школы — и англичанин прекрасно ее сознает. Быстрые движения, резкие взмахи — отвлечь внимание. Пока — недостаточно быстрые и резкие.

Комендант батареи сам клянет Фландрию. Медленное приближение острия, отбивающего короткими покачиваниями даже не атаки — сами мысли о них, тяжелая неспешная манера… Применение осадного искусства на дуэли. Никак иначе. Точно так же через поля битв двигаются ощерившиеся копьями терции, смыкаясь над проделанными неприятельской артиллерией просеками. Манера ясна, и можно было бы попробовать исхитриться найти опровержение — но довелось повидать и иное. Вдруг испанец бросит вперед собственные тело и клинок, как первую волну ирландцев? Голосящая толпа построила перед ретирадой насыпь из тел, по которым взошли уцелевшие. Это против испанской школы, привыкшей ценить даже наемников! Но… это случилось. Вот и приходится сомневаться в давних словах учителя.

«Испанская школа хороша, пока кончик рапиры против твоих глаз. Будешь стоять ровно — приколют. Будешь двигаться — идальго станет настолько же просто правильно держать рапиру, как сухопутной крысе — не сблевануть в шторм».

Славно сказано, но и из испанской стойки можно упасть вперед, поставив жизнь на точность одного укола, направленного… В сердце. В голову. В правую руку. Иначе — не уйти. Итальянский прием? Две трети Италии — это Испания, а противник — не мясник. Убийца! Счел, что полтысячи его людей — лишние. И вот они лежат… А вдруг и сам жить не хочет? Приходится учитывать. Генри мечется из стороны в сторону, отступает, выпады и удары из него так и брызжут — но с оглядочкой, потому все выходит на мгновение позже, на пядь короче, чем нужно. Испанский меч словно замер напротив глаз. Последняя надежда — на то, что рука, держащая неотвратимую сталь, устанет. Так во Фландрии банкротства католического короля спасали его врагов. Дорогая армия и тяжелое, куда более длинное, чем у любой другой нации, оружие равно требуют быстрой победы. Даже пустую руку человек не может держать вытянутой вечно.

Сам комендант каждый день подолгу упражнялся с мечом, но чувствует, как потяжелело оружие, а что же Руфина? О ней противник не знает ничего: ни пола, ни возраста, ни того, что она который месяц размахивает куда более тяжелым снарядом. Весло, оно потяжелей любого меча. Мало того, что само весит, так еще и толкает корабль в шестьдесят тонн. Англичанину кажется, что перед ним — нет, даже не дьявол. Машина. Водяное колесо. Неостановимое, пока река не потечет вспять.

Вечно отступать нельзя, за спиной бруствер. Рвануться вперед? Напороться на проклятый вертел. Отступать некуда, вбок безусый диестро не выпустит. Диестро? Да. И это почти приговор. Почти. Испанские мастера правой руки — тоже люди. И тоже гибнут. От руки тех, кто может их удивить. Неучей. Крестьян. Безоружных. И вот спина уперлась в бруствер. Справа — подбитая пушка, уходить в сторону правой руки диестро — самоубийство. Захотелось броситься вперед, пусть и заколов себя чужой рапирой, дотянуться до цыплячьей шеи испанца. Свернуть ее и меч не нужен! Или…

Генри Бриттен с хриплым выдохом бросил меч под ноги. Проклятые черные точки опустились на тусклый стук. На мгновение, которого хватило, чтоб поднырнуть под меч и сбить испанца с ног.

Рукопашной не случилось. Удивленная Руфина столкнула с себя неожиданно легкое тело, села. Англичане испуганно жмутся к брустверу. Иные и в волны поспрыгивали.

Зато ирландцы получили удовольствие.

Один из них подскочил, подал руку. Руфина встала сама.

— Благодарю, — имя в памяти не всплыло, — временный капитан…

Ушли имена. Ушло все. Осталась усталость. И непонимание. Вроде ничего не пропустила. Только что должна была умереть. А теперь стоит и слушает, как временный капитан — еще бы имя припомнить — распоряжается останками поверженного врага. С его точки зрения — почет оказывает.

— Надо отрезать голову. Потом, не торопясь, распилим, вынем мозг. Смешаем с известкой, на острове ее достаточно. В сущности, весь остров из нее. Скатаем шар… Посторонитесь-ка…

Хэканье, замах, удар мачете. Ленивая струйка крови.

— Вот и трофей, — бросок, голову в толпе поймали. — Ребята, займитесь. Нужен хороший татлум. А вы совсем наша, капитан… Это ж надо, глотку перегрызть.

Руфина провела по лицу ладонью. Кровь. Кажется, чужая. Много как…

— Это что, я? Ничего не помню. Дайте что-нибудь, утереться… Временного полковника Санчеса нашли?

— Нашли. Шесть картечин в кирасе — и ни одной в брюхе. Дух вышибло, да не до конца.

— Ясно…

Встала.

— Пошли. Здесь нам больше делать нечего… Пора в море!

Кафтан с чужого плеча велик, рубаха тоже. Свой колет отобрала Хуана, заявила, что кровь нужно сводить, пока не засохла. Впрочем, это не беда. Вот то, что за три дня плавания заупокойную службу читать пришлось девять раз — утром, днем и вечером, плохо. Что поделать, раненых много, тяжелых тоже, а морю не прикажешь — не качать. Бросить или добить — и в мыслях не было, зато флот теперь напоминает плавучий лазарет. И все-таки полторы тысячи душ получили свободу!

Теперь госпиталем станет Сан-Хуан, с его двумя сотнями человек населения. Эскадра оставит там не меньше раненых. И полстолько здоровых. Присмотреть. Впрочем, никто не возражает. Ирландцы больше не нищие, золота и серебра в торговом городе нашлось немало. Достаточно, чтобы хватило раненым до поправки. Остальные останутся без гроша? Не беда, Ямайка — остров большой, еды и работы хватит на всех. Для тех же, кому хочется большего, есть город и море.

«Сеньор Роберто» тоже плывет дальше. Теснота теснотой, но на Ямайку корабли заходят чаще, и с нее куда проще выбраться в Старый Свет. Но у англичанина хоть спина не облезла! А ирландцы обгорели. Не все, но почти половина, среди которой, разумеется, Патрик О'Десмонд. Шляпу потерял, потом помогал что-то грузить и тянуть, скинул рубаху… Впрочем, и мази донья Изабелла взяла с собой ни много ни мало, а четвертной бочонок. Ровно на двадцать пять фунтов. На пять сотен «красноспинных» — немного? Так ожидалось не больше пяти десятков. Хорошо, не все ирландцы забывчивы.

— И как ты каторгу пережил?

— Так я работал под крышей…

Улыбается, хотя должен морщиться. Рука сама черпает зелье чуть более щедро, чем требуется, — вреда от этого не будет, а вот ощущения малость переменятся.

— Уууу!

То-то же! Нечего улыбаться на приличных девушек и товарищей по оружию. И мышцы напрягать, когда травница просит расслабить. Теперь попоешь!

Но Патрик больше не издает ни стона. Хотя ему уж и не до улыбок.

— Капитан, ты — кровожадное чудище, — сообщает ближе к концу процедуры, — Точно, как рассказывают. Ешь на ужин врагов и нерадивых подчиненных.

— Наверное, ты прав… Не знаю, что на меня нашло. Может, я и правда — одержимая? Я ведь ничего не помню. Похоже на правду, что горло я именно перегрызла. Нечем резать было, до навахи так и не дотянулась. Но вот не помню. И это самое страшное.

Пригорюнилась. Да ей же действительно больно! Значит, пришла пора открыть небольшой секрет.

— Успокойся. Твоя одержимость — умение О'Малли метать ножи. Хорошие такие ножички, без рукояти. Он, видишь ли, и без нас восстание готовил. А как увидел, что англичанин сдался ложно…

— Он не сдался. Просто бросил меч. А про нож, что, правда? — это просто вспышка. Радость, надежда. Сила. Даже если бы не было правдой, солгать бы стоило.

— Хочешь, поклянусь? Хотя ты законница, тебе доказательства нужны. Дай подумаю… Вот! О'Малли не такой дикарь, как тебе сейчас кажется. Иезуитскую коллегию в Саламанке окончил. Сюрприз? То-то! Их там учат использовать суеверия и старинные обычаи к вящей славе Господней. Пригодилось! И голову он отрубил, чтоб скрыть рану. Ножевую, а не… Хммм… Рваную.

— Ясно… Только разницы нет: не с комендантом, так с городом…

Снова потемнела. Только что казалось: дунь, и рассыплется солнечными зайчиками, оставив только прелый аромат мазей. Теперь снова черная, как чугунная пушка. Голос снова ровный, почти безразличный.

— Нужно всем рассказать.

— Отцу Давиду — обязательно. Всем — не надо. Враги предпочтут не поверить, а друзья засомневаются. Вдруг ты приказала убить противника, если дела пойдут плохо?

Задумалась.

— Смириться, говоришь? Макиавелли с тобой согласился бы. А я… А я даже не знаю, что за «Лугаддон» такой метет по всем палубам! Что это означает?

Патрик потер лицо. Ирландскую кличку можно прочитать и понять очень по-разному. Но если вычистить волховские смыслы, получится…

— Дословно — «огонь рыси». А понимают как «яростная». Примерно, как по-испански «Линче Фуриозо». Ну, еще немного «дикая» и «очень опасная». В Ирландии рысь считают самым бесшабашным зверем, даром что их у нас не водится.

— Так вот откуда «Линче Айрадо»… А я уж думаю, чем не угодила. Ну, все. Процедура окончена.

Патрик накинул рубаху. Старательно затянул ворот. Шея не болит. Длинные волосы спасли.

— Они еще плохо знают испанский. «Айрадо» для них пока только «сердитая» — и никак не «разбитная», «разгульная» или «распущенная». Зато скоро выяснят, что сама по себе «ла Линче» — умница, светлая головка и семи пядей во лбу! Хотя и злючка. Вы чего так насупились, капитан?

— Нашел время комплименты расточать. До Ямайки доберемся, там — пожалуйста, охотно послушаю.

— Я только припомнил значение слова «рысь» в кастильском. Не прав?

Изабелла хлопает себя по лбу.

— А… Извини. Ладно. «Рысь» так Рысь. Тем более со всеми этими хлопотами я скоро и стану серой в пятнышках… — Голос меняется. Вместо врачевательницы и друга рядом снова капитан и начальник флотилии да еще и алькальд. — Ступайте, капитан. И соблаговолите передать лейтенанту Санчесу, что менять повязку ежедневно — это приказ.

— Слушаюсь, — вытянулся Патрик и мысленно прибавил: «Линче Белла». Серенькая в рыжую крапинку. С кисточками на ушах.

Перед самой Ямайкой донью Изабеллу все-таки выгнали с квартердека: спать. Увы, забытье не пришло. Вместо снов память принялась показывать сцены последней недели — отрывками. Руфина смотрела, словно со стороны, и не могла поверить, что все это натворила она. В то, что справилась!

Вот забившая причалы и улицы человеческая масса терпеливо ждет лодок и пропускает носилки с ранеными, детей, женщин. Кажется, узкий проход только и держится на пристальном взгляде капитана де Тахо да еще на постоянных окриках:

— Заслоны стоят! Заслоны стоят, все хорошо! Все войдут!

И ведь — выстояли, и против англичан, и против рабов-мародеров, вдруг возалкавших купленного чужой кровью спасения. И ведь — влезли, в перегруз, забив палубы транспортов хуже, чем невольники — работорговца. И тем, кто шел к причалу спиной вперед, выставив стволы, клинки и взгляды вновь заполыхавший город — хватило места. Потом… Каким-то чудом поставили паруса, и правильно, вышли в море, не влепив ни одного транспорта на рифы. Не верится, но ведь получилось!

Теперь корабли идут, подминают носами последние мили. Пляшет в черной воде одна Луна, другая висит на небе. Днем еще находились дела — не столько неотложные, сколько достаточно важные, чтобы не давать себе думать ни о чем другом. Теперь — сна нет, а руки чистят оружие сами, и вместе с плещущими о борт волнами Руфину накрывает волна чувств, волна явлений.

Первый вал — гордость. Сумела! Сотканный из сияющих глаз змей явился поздравлять. Он не подыгрывал? Сама справилась, радуйся! И вся кровь, все жертвы — тоже на тебе. Огонь, крики заживо горящих — это тоже твое! И ради чего? Кто-то не пожелал показывать спину, только и всего! И не змей — он уже не сияет, валяется грязной веревкой — вбил в слишком умную голову, что маленькой верткой пинассе не прорваться мимо английской батареи.

Решить заново нельзя, зато можно прихватить пистолет за ствол, двинуть по ползучей гадине!

Змей исчез. Луна закатилась, край неба подернулся светом. Пистолеты вычищены, но стачивать щербины с четырехгранного клинка — дело долгое. Вода шепчется с бортами, спрашивает: сколько хороших людей не пережило барбадосской резни? Сколько плохих отправилось в ад, не получив надежды на раскаяние? Алые блики на горизонте — протяни руку, обожжешься — сурово вопрошают: сколько виновных ушло от возмездия?

Руфина чистит меч.

Ей уже все равно — с небес приходят голоса или из преисподней. Она не слушает, шлифует неподатливый металл.

Вот — закончила. Вытянула — на одной грани клинка блеснул огонь, другая отразила беспокойство моря. Всепрощение — и всепоглощающая месть.

— Нет, — сказала Руфина пламени, — я не желаю стать такой же, как Орден. Я не отдам право на помилование всех, кто виноват только передо мной.

— Нет, — сказала Руфина воде, — я не допущу тех, кто лишь может заслужить прощение, казнить и портить людей, что уже хороши.

Спрятала оружие в ножны. Криво ухмыльнулась.

— Прости меня, Господи, если не расслышала твоих посланий… Сама решать буду. Верой в милость твою и собственным разумением. Без видений!

Эпилог

Колониальная милиция острова Барбадос подавила неорганизованные остатки восстания спустя сутки после отбытия флота. Входящие в некогда цветущий город солдаты морщатся от дыма. Горят склады сахара.

— Каждого. Всех. Зубами по горлу. Нет, не сожрала. Только зубами порвала, и все. Я же не сочиняю ничего, меня для того живым и оставили, чтоб рассказал. В испанку вселился демон! И во всех ее людей.

Француз-буканьер шепчет запретные слова — пару дней назад сержант обещал открутить голову, если услышит их еще раз. Хотя тогда товарищи смеялись. Теперь — слушают. Хотя бы потому, что это говорит не он один. Да и история стала страшней и красивей. Про зубы-то сам не видел. Сперва думал — товарищам просто по камню к ногам, и буль. Но как услышал о гибели капитана Бриттена, понял — вот оно! Историю об отгрызенной голове на разные лады пересказывают все, кто выжил в разверзшемся в Спайтстоне аду. И не забывают прибавить имя чудовища. Бетти Линкс.

Впрочем, у солдат Барбадоса немало работы. Для острастки решено перебить треть рабов. А поскольку порох дорог, приходится вешать. Занятие муторное, но веревки дешевы, и их можно использовать несколько раз.

Губернатор тоже в трудах. Филип Белл пишет отчет. О нападении на вверенный ему остров огромного испанского галеона «Нуэстра сеньора де Ковадонга» под командованием жуткой еретички и ведьмы, адмирала и грандессы Испании Изабеллы де Тахо, известной в карибских водах под прозвищем «Рысь», свидетельствующим о ее свирепости и безоглядной жестокости. Немножко преувеличил? Неважно. Зато про перегрызенные глотки не вспомнил.

Доказательств нет. У капитана Бриттена голова отрублена — по меркам ирландских восстаний, дело совершенно обычное.

Хотя… Осененный, догадался — кроме отчетов, существуют частные письма. И газеты. А какой газетчик откажется от сенсационного материала?

Через полгода эту бумагу король Карл даже читать не станет. Не до того. Зато газетная шумиха сильно повредит парламенту. В результате вместо очередного ограничения его, королевских, прав, достопочтенные члены палаты представителей зачтут губернаторский отчет с далекого Барбадоса. Потратят день на прения. И еще один — на гневные речи в адрес явившегося на слушания испанского посла. Будут требовать наказать гнусного пирата и угрожать ограничить испанскую торговлю в английских водах. Но посол спокойно ответит, что галеона с таким наименованием в списках испанского флота не значится. Как и такого адмирала. В испанском флоте вообще нет женщин-адмиралов.

Последняя случилась лет восемьдесят назад. Уже и в отставку вышла, и умерла. Могилу можно посмотреть на кладбище в Лиме. Если достопочтенные представители желают проверить, испанское правительство готово выдать паспорта.

Что же до действий канонерки «Ковадонга», испанское правительство готово провести подробнейшее расследование…

Посол отобьется. А после заседания, исполненный приятной усталости, за бокалом сладкого вина, только и напоминающего о солнечной родине, Гранаде, в сем слякотном краю, поделится с секретарем малой радостью:

— Вот уж не ждал, что на сей раз роли поменяются… Вот было бы занятно, если б Его Величество уподобился их Елизавете и отметил эту де Тахо рыцарским званием! Но наша нынешняя политика, увы, гораздо более осторожна. Пусть осмотрительность и вызвана необходимостью, все равно немного печально. Прошлый министр, граф-герцог, с каждым львом задирался, нынешний — уступает любой шавке.

Один из слуг передаст разговор в щедрые руки. Прочитав очередной доклад агента, лучший генерал парламента поиграет желваками и велит призвать «настырного голландца». Того, что еще вчера был «безумным голландцем».

— Господь послал попущение силам ада, — скажет генерал, разглядывая горящее гневом, вдохновенное праведностью лицо. Которое вчера за недомыслием счел безумным. — Но это преддверие их падения. Потому, что это знак — нам. Я покупаю вашу коробочку. Ее отвезут в Ирландию.

— Я готов передать коробку бесплатно. Я враг врагов истинной веры.

— Отлично, тогда тысячу фунтов вы получите в качестве награды. Вы заслужили ее верой и упорством, мистер Беннингс. Столько отказов…

— Я знал, что я прав.

— Теперь мы знаем это оба. — Генерал Кромвель приоткроет коробочку. Полюбуется, как по щедрой подстилке из картофельных листьев ползают раскрашенные продольными желтыми и черными полосками жучки. И стремительно поедают подстилку. Так, как несколько месяцев назад истребили множество картофельных полей в Голландии. Странное дело, но картофель словно следует за войной — на деле оттого, что уничтожить урожай куда трудней, чем у любого хлеба. Было трудней. Теперь появилось подспорье.

— Они хорошо плодятся, ваше превосходительство. Что до Англии, моря им не преодолеть.

— Отлично. Даже если и преодолеют, у нас картофель почти не сажают.

Ирландцы подняли мятеж, разнесли лучшую нашу колонию, пиратствуют под католическими флагами? Голландцы несговорчивы и никак не поймут, что им следует присоединиться к Англии для их же блага? Испанский колосс зашевелился, сбросив путы одной из стягивавших его руки войн? Что ж, в Лейстнере, Зеландии и Астурии зреет немало клубней. И если у врагов прибавится забот — Англия от этого только выиграет.

Сэр Оливер улыбнется, разглядывая нового союзника, окрашенного в цвета имперского флага. Кто теперь скажет, что Бог-ревнитель не ценит иронию?

Королю Филиппу историю из карибских морей перескажут, как забавный анекдот, под Леридой, между залпами брешь-батареи. Его Величество изволят ненадолго оторвать взгляд от разваленной куртины. Увы, улыбка короля так и не осветит осадный лагерь. Впрочем, после смерти сына он не улыбнется ни разу. Вместо этого король ненадолго задумается.

— Я говорил о новой свадьбе? Ну нет, после Изабеллы иной королевы мне не нужно. Если безвестная дворянка управилась с боевым кораблем, и как нельзя лучше, то отчего бы моей дочери Марии-Терезии не управиться со всей Испанией?

Итак, король принял важное решение, которое нынче стало модно оспаривать. Мол, если бы Филипп Четвертый женился во второй раз, да сделал наследника, да не одного. Имея впереди двадцать пять лет жизни, он мог успеть воспитать себе смену. Молодца не хуже Валтасара Карлоса, дона Хуана Австрийского или кардинал-инфанта Фернандо. Я же вспомню старую поговорку: «Узнаешь, болея, кто любит сильнее». Королева Изабелла своей мудростью, мужеством и верностью охваченному огнем государству тысячу раз заслужила право остаться матерью правящей королевы — и новой Испании.

Что до Иберийской Рыси, то о ее новых битвах, путешествиях и проделках мы поведаем во второй части сей книги.

Примечание: некоторые стихи дона Диего де Эспиносы в нашей истории написаны — другими испанскими поэтами XVI и XVII веков.

Послесловие и благодарности

Спасибо, что прочитали эту книгу. Я надеюсь, что вам понравилось — и желаю представить тех, кто помог в работе над книгой, тех, кто значительно увеличил ее достоинства, но в отличие от автора нисколько не виноват в недостатках — которых, смею надеяться, немного.

Прежде всего я обязан поблагодарить всех коллег по форуму «В вихре времен», кто читал, находил ошибки, советовал, морально поддерживал, да попросту ставил плюсики! Среди коллег же Алексея Махрова в особенности — за то, что форум вообще возник, стал уютным местом для общения и творчества и продолжает таковым оставаться и посейчас.

Отдельная благодарность Александру Прибылову, тестеру всех стадий и доброму, хоть и беспристрастному, советчику.

Особое спасибо Вере Викторовне Камше с супругом, чья добрая критика открыла нам глаза на ряд недостатков книги, которые, как нам кажется, мы смогли устранить.

Бета-тестерам: Алеку Южному, пожелавшему остаться именно под таким именем, Сергею Акимову, Сергею Тиунову. Правки книги заняли почти год!

Форумчанам-критикам: Сергею Плетневу, Андрею Матусу, Александру Романову, Константину Щелкову, Александру Спесивцеву, Ольге Дорофеевой, Виктору Федосееву, Якову Гольденбергу.

Вот и все. На этом автор прощается с читателем — до новой книги. Впрочем, если вы пожелаете оставить отзыв об этой книге, вы можете это сделать на форуме при сайте автора http://rasamahlab.forum24.ru или на форуме «В вихре времен» http://forum.amahrov.ru.

Примечания

1

Шлем с высоким гребнем и сильно загнутыми спереди и сзади полями.

2

Мараведи — монета, введенная в Испании еще маврами. Изначально — золотая, потом — серебряная, а в XVI веке — медная.

3

Пехотная часть в испанской армии, примерно соответствующая полку.

4

Дон Луис Пачеко де Нарваэс, мастер фехтования, один из основателей геометрической школы — дестрезы.

5

«Гусиная грудь» — форма доспеха, название получила из-за характерного выпячивания живота владельца.

6

Идальго — низшая степень испанского дворянства, кабальеро — следующая. Разница примерно как между английскими «эсквайр» и «сэр».

7

Общее название для государственных учреждений. Алькальд обычно не только и не столько судья, и, по обстоятельствам, злоумышленника придется тащить в разные заведения, легко объединяемые одним словом.

8

Аудиенсией называлось учреждение, совмещающее функцию местной исполнительной и судебной власти.

9

Здесь и далее — примечания переводчика. Я сам немного удивился, узнав, насколько обширными были границы вице-королевства Перу в XVII веке. Выход к атлантическому побережью у тогдашнего Перу был. И такие крупные — или в будущем крупные — города, как Картахена, Портобельо, Буэнос-Айрес…

10

Летрилья — поэтическая форма, характерная для испанского народного творчества.

11

На самом деле перец никакого отношения к Чили не имеет, название происходит из языков мексиканских индейцев. Но автор явно не изучал ацтекский.

12

Бродяга, мошенник.

13

Колокольня севильского собора и статуя великанши, на ней установленная.

14

Триана — пригород Севильи. Известен керамической плиткой, как прибежище всяческой богемы, а заодно как гнездо разбоя и разврата.

15

Именно так в XVII веке именовали сифилис. Поминали и другие страны, например, «неаполитанская болезнь», но Франция заслуженно выиграла состязание.

16

Этот конвой англичане называли Золотым, а французы — Серебряным флотом.

17

Эскадра, прикрывавшая острова Карибского моря от пиратов.

18

Сначала я думал, что в мире дона Алонсо рыси мельче, чем в нашем, но нет, и у нас самая маленькая рысь — иберийская!

19

Богиня правды.

20

Но при этом оставался гениальным ювелиром и выдающимся скульптором.

21

Переплет в те времена зачастую заказывали отдельно, и даже если издатель издавал часть книг в переплете, часть издавалась без, чтобы покупатель мог отдать книгу переплетчику для оформления в соответствии с его вкусом…

22

Да, читатель, в университетской мантии хватало простора на карман, в который влезает шпага, подчас и большая, боевая, а не дуэльная.

23

Это одно из изменений истории, которые мне удалось заметить. Великий инквизитор был снят и у нас, но на несколько лет позже.

24

Местечко возле Севильи в нашей истории называлось Херес.

25

То есть слева-сзади.

26

В греческом языке слово «каторга» означает «галера», стало быть, гребля — труд именно каторжный.

27

Пит Хейн был единственным, кому удалось перехватить флот Терра Фирме, он же Золотой или Серебряный, — и захватить его в море!

28

В семнадцатом веке именно артиллерийский офицер именовался первым лейтенантом.

29

В испанском флоте тех времен альмиранта — корабль второго по рангу чина, заместителя командующего.

30

Капитана — в испанском флоте тех времен корабль командующего эскадрой.

31

От комбинированного замка, и фитильного и кремневого с раздельным спуском, во Франции откажутся лишь после войны за Испанское наследство. В нашей истории, разумеется.

32

Сигнал, который позже использовал Нельсон при Трафальгаре (ему обычно и приписывают) и Того при Цусиме.

33

Прозвище правления голландской Вест-Индской компании, состоявшей как раз из девятнадцати магнатов.

34

Смешаны понятия «королевский фаворит» и «легкая пушка», обозначаемые одним словом.

Content

Владимир Коваленко
БОЕВЫЕ ПАРУСА
На абордаж!

ОТ АВТОРА

Часть 1 СЕВИЛЬСКАЯ РЫСЬ

История первая, в которой Иберийская Рысь играет перед родительской норой

История вторая, в которой выясняется главный источник благосостояния семьи де Теруан

История третья, в которой Руфина слушает обедню, а Гаспар Нуньес примиряется с доном Диего

История четвертая, в которой дон Диего де Эспиноса знакомится с ночным лицом порта, а потом доходит до шпаг

История пятая, в которой доходят вести о городской охоте

История шестая, о том, как прошла городская охота

История седьмая, в которой дон Диего использует увлечение на благо службы

История восьмая, в которой севильский порт оказывается занят излишней суетой

История девятая, в которой Руфину гонят домой, а Диего решает затруднения своего желудка

История десятая, в которой лязг оружия становится громче, а от полета муз проистекают одни неприятности

История одиннадцатая, о лошадях, корабельном лесе и славной погоне

История двенадцатая с результатами драки, подслушиванием и длинными беседами

История тринадцатая, в которой дон Диего принимает исповедь, хотя и не священник

История четырнадцатая, об адмирале, убийце, пыточном застенке и выборе дона Хорхе де Теруана

История пятнадцатая, в которой мир Диего де Эспиносы и Руфины Кастильо рушится

Часть 2 РЫСЬ ИЗ ЛА-ВЕГИ

История первая, в которой вдруг выясняется, что уличные судьи страшны и на морских волнах

История вторая, в которой, помимо прочего, выясняется, что на Ямайке нет рома

История третья, в которой выясняется, что за зверь — морская удача

История четвертая, в которой «Ковадонга» впервые поднимает красный флаг

История пятая, о том, для чего вообще существует береговая охрана, если не считать губернаторских отписок

История шестая, о кирках, заступах, какао, шелке и святой инквизиции

История седьмая, в которой изучение берега Эспаньолы окупается сторицей

История восьмая, в которой лейтенант-генерал дон Педро де Урсуа ухитряется развернуть море, словно шахматную доску

История девятая, в которой Золотой флот ведет бой, дон Луис де Монсальве скрежещет зубами, а канонерка собирает добычу

История десятая, о том, что голландские торговцы — не агнцы, испанские поселенцы — не ягнята, а живой пират иногда лучше мертвого

История одиннадцатая о том, как один голландец купил другого и что из этого вышло

История двенадцатая, об острове Барбадос, городе Спайтстон и ошибке полковника Мэллока

История тринадцатая, о том, что принесло утро

Эпилог

Послесловие и благодарности

Примечания