Виктория Платова

Мария в поисках кита

Посвящается моему светлому «альтер эго» — единственной и совершенно незаменимой Тане, которая стоически терпит все мои чудачества и которую я нежно люблю;

всем писателям, похожим на меня и совсем на меня не похожим;

а также Моник и Матильде, о которых я ничего не знаю…

Пролог

* * *

…— Единственное, что волнует меня, — будет ли конец этим сучкам? — сказал Анхель-Эусебио. — В количественном плане, я имею в виду. Все бы отдал, лишь бы нынешняя оказалась последней.

— А я бы отдал все, лишь бы с ними никогда не случилось то, что случилось. И чтобы ни с кем этого не случалось. Никогда и нигде, — сказал Маноло.

— Х-ха! Тебе и отдавать-то нечего! Держишься на плаву только благодаря мне…

— Я всегда об этом помню, Анхель-Эусебио. Ни на секунду не забываю.

— И правильно делаешь. И не забывай. А про все остальное лучше забыть. В первую голову — про сучек.

— Про ту, которую прибило к нам прошлой зимой, ты тоже говорил «сучка». И что в результате оказалось?

— Что?

— Да ничего. Никто ведь так и не узнал, кто она такая. Кем была на самом деле.

— Вот видишь!.. Это не опровергает мою точку зрения…

— Но и не подтверждает ее.

— Но и не опровергает!.. Всем ведь известно, что женщины либо сучки, либо состоят с тобой в кровном родстве, и это переводит их в разряд святых.

— А в твоем случае — и мучениц. Всем ведь известно, как ты обращаешься с женщинами, Анхель-Эусебио! Двоих своих сестер ты загнобил так, что они сбежали… Одна — в Галисию, а другая — вообще в Португалию.

— Х-ха! Туда им и дорога!

— А твои жены? Они ведь тоже с тобой не ужились. Первая вроде бы в Санта-Поле, нет?

— Плевать мне на нее!

— А вторая?

— На вторую плевать еще больше!..

— Оно конечно, да только до Сан-Хавьера твои плевки не долетят! Нет?

— Не зли меня, Маноло!

— Я и не думал злить тебя, Анхель-Эусебио! Ты мой единственный друг. И ты… Ты добрый. Ты милосердный, вот что я хотел сказать. Ни один человек… ни один мужчина не отнесся бы к ним лучше, чем ты.

— Кого это ты имеешь в виду?

— Сам знаешь.

— А-а… Этих сучек, верно?

— Никто не знает, кем они были. На самом деле.

— Ну вот, опять!.. Опять ты начинаешь глупый разговор. Ни к чему хорошему он не приведет. Одни мучения, одно расстройство.

— Но разве ты… не хотел бы знать?

— О чем? О том, что с ними случилось? И так ясно: самое худшее, если они оказались здесь.

— Самое худшее, да. Точнее и не скажешь.

— Да уж! Мелкими неприятностями это не назовешь.

— Все верно. Только я думаю вовсе не о худшем. А о лучшем.

— Для них поздновато думать о лучшем, друг мой Маноло.

— Оно конечно… Но если бы все обернулось по-другому… Если бы сейчас была не зима… Лето…

— Уволь меня от проклятого лета, Маноло! Дай покой!

— Нет-нет, я вовсе не про наше лето…

— Как будто ты знаешь какое-нибудь другое лето! Не смеши! Ты ведь никогда отсюда не уезжал. Никуда.

— Неправда! Три года назад я ездил в Мадрид… На целую неделю.

— Что-то не припомню…

— Это потому, что тебя тогда не было на острове. Ты был в отлучке, закупал товар… Брелки, магниты, керамическая посуда… Пробная партия в семьсот штук каждого наименования.

— Точно! Мы тогда быстро все распродали, всего-то и осталось после сезона, что с полсотни кружек. Надо же, я и понятия не имел, что ты ездил в Мадрид. И что ты делал в Мадриде?

— Ничего. Просто решил посмотреть — какой он, Мадрид.

— И какой же он, Мадрид?

— Слишком большой, слишком. И сверкает так, что глазам больно. Они… Они ведь тоже могли жить в Мадриде, нет?

— Кого это ты имеешь в виду?

— Сам знаешь кого. Я думаю, что только там… в сверкающем Мадриде… они могли бы жить. Нигде больше.

— Ты вправду такой дурак или просто прикидываешься? На свете куча городов, которые сверкают почище Мадрида. Только вряд ли они жили в Мадриде…

— Где же еще?

— Почем мне знать? Они светлокожие, и глаза у них широко распялены, так и норовят вскарабкаться на виски, — ничего общего с испанками.

— Как будто в Мадриде одни лишь испанки! Там много разных женщин, отовсюду… Потому что это — Мадрид. А одна из них… Та, что мы выловили не прошлой зимой, а позапрошлой… Самая красивая из всех…

— Не самая…

— По мне — так самая! Блондинка…

— Положим, блондинкой она не была. Шатенка, так будет вернее.

— Вот и нет, Анхель-Эусебио, вот и нет! Точно тебе говорю, она блондинка! И даже немного похожа на американскую актрису, забыл, как ее зовут…

— Американских актрис полным-полно.

— Мы же вместе смотрели этот фильм, про сумасшедшую писательницу и нож для колки льда!

— Шэрон Стоун, вот как ее зовут. Шэрон Стоун. Память у тебя никудышная, Маноло. И нисколько она не похожа. И она шатенка. Шатенка, а никакая не блондинка.

— Это от того, что волосы у нее были мокрые, когда ты ее нашел. Вот она и показалась тебе шатенкой. А первое впечатление — самое сильное. Втемяшишь себе в голову, что было так, а не иначе, — и никакими силами этого не выбить!..

— Да какая теперь разница, блондинка или шатенка? И что тебе до этого? Что тебе до той чертовой зимы? Она давно прошла, нет ее, нет!.. Ты точно с прибабахом, Маноло! И я — полный идиот…

— Зачем же возводить на себя напраслину, Анхель-Эусебио? Какой же ты идиот? Ты самый умный человек на нашем острове, любой это подтвердит! И бизнес у тебя идет лучше всех. И ты знаешь, что предложить пришлым людям, чтобы они остались довольны.

— Пропади они пропадом, эти пришлые люди!

— Оно конечно… Только что бы мы делали без пришлых людей? На местных надежды никакой — из них лишней копейки не выдавишь. А пришлые легко расстаются с деньгами.

— Х-ха! Про наших сучек такого не скажешь. Даже за вход не заплатили!

— Ну пожалуйста, Анхель-Эусебио, не говори так! Ты всегда был добрым к ним! Всегда был милосердным…

— А еще я был идиотом, раз втравил тебя в эту историю. У тебя и до нее голова не отличалась крепостью, а теперь и вовсе…

— Как же иначе, Анхель-Эусебио? Один бы ты точно не справился, нет? А я твой единственный друг!..

— С чего ты взял?

— С того, что ты мой единственный друг.

— Х-ха! То, что я твой единственный друг, вовсе не подтверждает факта, что ты являешься моим единственным другом.

— Но и не опровергает его!

— М-м-м… Чертов Маноло! Ты совсем меня запутал!.. А самое удивительное, что запутка эта имеет вполне научное название, уж поверь. Я об этом читал.

— Ты всегда читаешь… Это ли не доказательство ума?

— Поверь мне, совсем не это. Но будь я философом, как… Быстро назови мне имя какого-нибудь философа!

— Ну не знаю… Может быть… Может быть — тот парень из фильма, который мы смотрели перед праздником Трех Королей? Помнишь? Тот парень постоянно писал в блокнотах, на доске и просто на бумажках… И ему являлись разные люди…

— Рассел Кроу! Того парня играл Рассел Кроу, но философом он не был. Он был математиком!

— А есть разница?

— Как между нашими голозадыми соседями и пришлыми людьми с деньгами.

— Это существенная разница, ничего не скажешь! Между блондинкой и шатенкой разница намного меньше, вот ты тогда и принял ее за шатенку. Ту, что была похожа на актрису. Шэрон Стоун, теперь я запомнил.

— Не была она похожа! Не была! Треснуть бы тебя по твоей глупой башке!..

— За что?

— За то, что ты снова заставил меня обсуждать этих сучек! Я не хотел, видит бог. Не хотел, а ты взял и заставил. И как только у тебя это получается?

— Сам не знаю… Просто, когда я думаю о них, я думаю о тебе. Какой ты добрый, хоть и говорят, что вместо сердца у тебя кусок камня, завернутый в протухшую рыбью требуху…

— Тьфу, мерзость! Интересно, что за скотина распространяет обо мне подобные слухи?

— Неважно.

— Маноло!..

— Наверное, все пошло от твоих жен. Сидят себе в Сан-Хавьере… В Санта-Поле… И плетут небылицы потихоньку. А ветер их приносит. И течение прибивает…

— Маноло!.. Не мне тебе объяснять, что прибивает к нам течением. Сам знаешь…

— Я просто хотел сказать: это все неправда. Потому что ты…

— Даже не начинай!

— Но мы ведь все равно уже начали!.. Я давно хотел спросить тебя, Анхель-Эусебио: а тебе никто не является? Как тому парню из фильма?..

— Э-э… Никто. Я же не сумасшедший. И не математик.

— Я тоже, Анхель-Эусебио, я тоже… У меня и со счетом-то плохо, вечно концы с концами не сходятся…

— Это точно. В работе ты сущее наказание, друг мой Маноло. Помеха, да и только.

— Она является мне, Анхель-Эусебио. Каждую ночь.

— Не хочу этого слышать…

— Каждую ночь.

— Вот видишь, даже уши закрыл! Ничего не слышу, ничего!..

— Слышишь! Еще как слышишь!.. Я ведь тоже закрывал уши поначалу. И вату в них запихивал, и куски бумаги. И даже воском заливал…

— Нет, ты точно ненормальный.

— Ничего из этого не получилось. Знаешь, почему?

— И знать не хочу!

— Потому что уши здесь ни при чем.

— Конечно, ни при чем. Все дело в твоей некрепкой голове. Ты ненормальный, вот она тебе и снится.

— Я ведь не сказал, что она мне снится. Она — является, а это совсем разные вещи. Совсем.

— Хорошо. Пусть разные. И какой… Тьфу ты черт! Зараза!.. Какой она тебе является?

— Почти такой, какой мы ее нашли. Только она живая. Как ты, как я… Как если бы я встретил ее в Мадриде, на солнечной стороне улицы. Или на той стороне улицы, где всегда горят огни и полно народу. И она бы мне улыбнулась. Или не мне, но дела это не меняет.

— Вот ужас-то!..

— Это совсем не страшно, поверь. Грустно — да, хоть она и улыбается. И сердце щемит. Но не страшно. Поначалу я, конечно, боялся. А потом ничего, привык…

— И что… вы делаете, когда она является тебе?

— Разговариваем. Вернее, она разговаривает.

— С тобой?

— Может, со мной. А может, и нет, но дела это не меняет.

— О чем же она говорит? О чем-то важном?

— Не смотри на меня так, Анхель-Эусебио! Я знаю, к чему ты клонишь! К тем фильмам, где мертвые просят помощи у живых… Не дают им существовать спокойно. Втягивают в неприятности.

— Вовсе нет!.. Неприятностей я не хочу, у нас и так их было предостаточно.

— Три. Ровно три неприятности. По одной на каждую зиму.

— А она что… Просит у тебя помощи?

— Она улыбается. Почти всегда улыбается.

— Как есть ужас!..

— Ужас в том, что я не могу понять, что она говорит мне. Ни единого словечка…

— Она говорит на каком-то другом языке? Не испанском?

— Не испанском, нет.

— А других ты не знаешь! Сколько раз тыкал тебя носом — выучи хоть пару фраз по-английски, толку никакого!.. По-английски худо-бедно лопочут все.

— Это не имеет отношения к английскому, Анхель-Эусебио! И ни к одному из языков, на которых говорят люди.

— Откуда ты можешь знать?

— Просто знаю и все. Если бы ты услышал ее…

— Как же я ее услышу? Ведь является она тебе!

— Да. Это проблема.

— Х-ха! Такие проблемы решаются в пять минут. Могу дать отличное снотворное… Осталось от той гадины, что сбежала от меня в Санта-Полу…

— Я не уверен…

— Срок годности снотворного еще не вышел, так что ничего страшного не случится. И переживать не стоит. Придет к тебе эта сучка разок-другой, а ты — вот он! Спишь, как младенец, и никакими мольбами на непонятном языке тебя не разбудить. На третий раз сама отвянет, помяни мое слово!

— Я не уверен, что хочу решить эту проблему… таким способом.

— Другого нет. За исключением психушки. Ты же готовый пациент, если посмотреть на дело здраво. Нужна тебе психушка?..

— Она говорит, как говорят киты… Или как дельфины. Звук резкий, очень высокий. Похожий на свист. На щелканье. И еще на то, как будто по каменному полу разбросали орехи. А иногда, вместо орехов, в ход идут стеклянные бусины… А иногда звук похож на спицу, которую втыкают прямо в ухо…

— Н-да… Пожалуй, психушки тут не избежать.

— Ты мой единственный друг, Анхель-Эусебио! И ты сам… сам все начал. Ты мог поступить совсем по-другому.

— Наверное. Но что бы тогда случилось с нашим тихим островом? Со всеми нами?.. А-а, что теперь говорить? Что сделано, то сделано.

— Ты сам все начал.

— Не было дня, чтобы я не раскаивался в этом. Поверь.

— Я не осуждаю… Что сделано, то сделано. Но спица в ухе — очень неудобная вещь. Когда-нибудь она меня убьет.

— Нет никакой спицы, Маноло! А если и есть — то только в твоем воображении. Как сучка, что является тебе. На самом деле она мертвая. Три года, как мертвая. Мы же вместе похоронили ее, вспомни! И двух других тоже. И они были ничуть не хуже первой. Но почему-то до сих пор молчат и не являются тебе. Ведь молчат? Хотя поводов заговорить у них было не меньше. Они молчат или нет?

— Молчат.

— Это ли не подтверждает, что все происходит в твоей голове? Пустой, как орехи, которые ты тут живописал.

— Я не говорил, что орехи были пустыми.

— Пустые, полные… Никакой разницы нет, как между теми тремя сучками.

— Есть.

— Нет.

— Есть!

— И в чем же, в чем же разница?

— Она самая красивая из всех… И она единственная, кто улыбнулся мне в Мадриде. На солнечной стороне улицы.

— Кажется, речь шла о той стороне улицы, где всегда горят огни и полно народу… Стоп-стоп! Ты видел ее в Мадриде, глупый мой Маноло? Вы были знакомы? Что ж ты сразу не сказал?!

— Я не говорил, что мы были знакомы. Я говорил — сложись обстоятельства по-другому…

— Совсем меня запутал, придурок!

— Сложись обстоятельства по-другому — она могла бы меня полюбить? У меня был бы шанс?

— Она мертвая!

— Да-да… Но у меня был бы шанс?

— Хочешь знать мое мнение? Никакого шанса у тебя не было. Посмотри на себя. Ты же сельский дурачок. Ты в жизни ни одной книжки не прочел! И со счетом у тебя плохо. Ни к чему ты толком не приспособлен, и руки у тебя не оттуда растут, а уж о голове я вообще молчу. Если бы не моя доброта — ты бы давно подох от голода. Вот и прикинь — чему равняется твой шанс.

— Хорошо, что она так не думает.

— Проклятье! Она не может думать, она мертвая!

— Да-да… Только слова твои ничего не значат, Анхель-Эусебио. Хоть ты и мой единственный друг. Потому что она в конце концов выбрала меня.

— Она мертвая!

— Не имеет значения. Она выбрала меня — потому и приходит.

— Х-ха! И тычет спицей тебе в ухо!..

— Мне нужен человек, которого ты звал Морайя.[1]

— Кого это я звал Морайя?

— Он снимал комнату у старухи Майтэ в прошлом году. В начале марта, вспомни. Приехал сюда с кучей оборудования…

— А-а!.. Сраный шведишко! Так бы и говорил — мне нужен сраный шведишко с проплешинами на темени и кадыком с арбуз размером!. Стихийное бедствие — вот что нас постигло с его прибытием. Разве нет?

— Наука — всегда стихийное бедствие.

— Как ты прав, друг мой Маноло, как ты прав!.. Неизвестно, что случилось бы с нашим островом, если бы мы его не выпроводили тогда. Конечно, мы были не очень почтительны…

— Почтительны! Да мы выгнали его взашей!

Ты предпочел, чтобы он остался? Чтобы продолжал все тут вынюхивать, высматривать, совать нос куда не следует…

— Он ученый, а ученые всегда суют нос куда не следует.

— А если бы он узнал?.. Если бы его дурацкие приборы…

— Вообще-то, приборы не были такими уж дурацкими.

— Как будто ты в этом разбираешься! Не смеши меня, Маноло.

— Он кое-что рассказывал про эти приборы. Особенно много про один, самый главный. Забыл, как он называется…

— Вот-вот! Из твоей башки все утекает, как из худого ведра!

— Пусть. Мне нужен Морайя. И его прибор. Он может точно определить местоположение кита и узнать, чего хочет кит. Так говорил Морайя. Или примерно так.

— Твой Морайя такой же недоделанный, как и ты. Китов у нас отродясь не бывало.

— Раньше не бывало. Но происходят… как это? Глобальные тектонические подвижки. Течения меняются… Тебе ли не знать про течения, Анхель-Эусебио?

— Да. У меня на них чуйка! Или внутренний локатор, выражаясь научным языком. Так уж я устроен, что распознаю их без всяких приборов…

— Вот и Морайя говорил, что ты — самый настоящий феномен.

— …и то, что они меняются, для меня не секрет. Загвоздка в том, что ведут они себя по-подлому, выносят на поверхность всякую хреновину. Ну что бы им не повернуть тогда к Сан-Хавьеру? К Санта-Поле? Пусть бы и разбирались там с гремя сучками…

— Морайя был о тебе высокого мнения. Чрезвычайно высокого.

— Не иначе как умаслить меня хочешь, друг мой Маноло? Чтобы я изменил свое мнение о сраном шведишке…

— Я вовсе не прошу тебя изменить мнение о нем. Просто говорю: он нужен мне. Он и его прибор. Иначе никак не понять, что хочет сказать девушка. Которая выбрала меня. Тебе, наверное, неприятно все это слышать…

— Да я просто в бешенстве!

— А его адрес у тебя не сохранился?

— Не сохранился. К чему мне его адрес?

— Он давал его тебе, я знаю. Вырвал лист из ежедневника и написал адрес на нем. И выразился в том смысле, что если случится что-нибудь интересное…

— У нас вот уже три года случается что-нибудь интересное. Каждую зиму. Только знать об этом какому-то сраному шведишке вовсе не обязательно. И никому не обязательно. Это тайна, будь она неладна! Наша с тобой тайна. Я уже язык сбил, втолковывая тебе про нее. Но ты, я смотрю, не хочешь униматься.

— Дело не во мне, Анхель-Эусебио! Ты мой единственный друг, и я всегда был за тебя. И хранил тайну.

— А теперь? Ты больше не собираешься хранить тайну?

— Нет-нет, что ты! От меня не то что человек, кошка ничего не узнает!

— Тогда какого черта всплыл этот засранец Морайя?!

— Он дал тебе адрес…

— Я им давно задницу подтер, адресом! Сказано тебе — нету его, нету!

— Есть.

— Заткнись! По-хорошему тебя прошу, Маноло!..

— Успокойся, пожалуйста, успокойся! Если уж на то пошло — не одному тебе он оставил листок из ежедневника…

— Вот как? Кому же еще?

— Мне.

— Ах, ты… Сукин ты сын, Маноло!.. Ты еще худший засранец, чем плешивый Морайя! Убить тебя мало, сукина сына! Еще и комедию ломал…

— Успокойся, пожалуйста, успокойся!

— Хорошо. Я успокоился. Видишь — успокоился. Держу себя в руках. Ты… ты написал ему?

— В общем — да.

— И что же ты написал?

— Ничего особенного. Ничего о мертвых девушках, если это тебя интересует. Ни слова о нашей тайне. Маноло совсем не такой дурак, каким его хотят представить.

— Я и не говорил, что ты дурак.

— Говорил. Говорил, что голова у меня некрепкая, что она — как худое ведро… А я всего лишь сообщил, что у нас появилось кое-что интересное. Появились киты. И что киты эти поют совершенно особенные песни… Это ведь не очень далеко от истины?

— Совсем недалеко, друг мой Маноло. Если ты именно так видишь истину.

— Слышу. Я только слышу ее, Анхель-Эусебио. Но не могу понять. Потому-то мне и нужен Морайя. Морайя и его чудесный прибор. Прости, что не сказал тебе раньше.

— Я не сержусь. Если бы мне самому приспичило послать весточку шведскому чудиле, вряд ли я сочинил бы лучше.

— Ты вправду так думаешь?

— Конечно. При условии, что ты написал не про сучек, а про китов. Про их песни. Но если ты слил информацию о том, что произошло на самом деле… То должен понимать — огребем мы за нашу самодеятельность по полной. Сгнием в тюряге, как какие-нибудь убийцы.

— Мы не убийцы!

— Никто и разбираться не станет.

— В том письме было только про китов и их песни, Анхель-Эусебио. Только про них! Клянусь тебе! У меня и черновик остался. Хочешь посмотреть?

— Это лишнее.

— Так ты не сердишься?

— Нет. А ответ от шведа уже пришел?

— Неделю назад.

— И ты молчал?!

— Я боялся… что ты будешь сердиться.

— Да не сержусь я, не сержусь! Ты же видишь. Чего он там накарябал?

— Что приедет в середине января… Числа пятнадцатого-шестнадцатого…

— Погоди-ка… Сегодня ведь уже девятое! Выходит, через неделю он будет здесь.

— Выходит, так.

— А ты уже придумал, что надуешь ему в уши?

— Нет… Не знаю, с какой стороны и подступиться, чтобы не потревожить тайну. Может, посоветуешь, как быть? Ты ведь самый умный на острове, Анхель-Эусебио. Самый-самый умный…

— Дешевые приемчики, друг мой Маноло!.. Что ж ты не спросил у меня совета, когда отправлял письмо Морайе? Ладно… Что сделано, то сделано. А теперь еще раз уточним ситуацию, хотя она и дурацкая. Тебе частенько является сучк… Самая первая девушка, которую мы нашли. Все верно?

— Да.

— Как она выглядит?

— Как если бы я встретил ее в Мадриде, на солнечной стороне улицы…

— …и она улыбнулась бы тебе. Весь этот бред я уже слышал. Она похожа на привидение?

— Я ведь уже говорил… Она — как ты. Как я. Как старуха Майтэ, когда та обсчитывает пришлых людей.

— Да-а… Ничего реальнее и придумать невозможно. Она пытается вызвать тебя на общение, так? Что-то рассказать тебе? Все верно?

— Да.

— Но звуки, которые она издает, тебе непонятны.

— Они высокие. Очень резкие. Похожие на свист. На щелканье…

— Про спицу в ухе я тоже помню.

— Ее нужно вытащить, Анхель-Эусебио! Иначе мне несдобровать!

— Успокойся, успокойся!.. Мы обязательно что-нибудь сообразим. Только откуда ты взял, что так говорят именно киты?

— Морайя давал мне послушать китов. У него куча записей. И они очень, очень похожи…

— Но не факт, что это — то же самое. Идентичное, выражаясь научным языком.

— Прибор!.. Его чудесный прибор установит точно.

— А если сучк… Если та девушка… Не пойми меня превратно, Маноло… Если та девушка лишь в твоей голове?

— Тогда пусть он влезет ко мне в голову! Пусть! Пусть!.. Ты придумал, как сделать правильно, Анхель-Эусебио? Как не потревожить тайну?

— Мне нужно немного времени, друг мой Маноло. Не много времени — и все устроится самым лучшим образом. Обещаю тебе…

Из дневника Тины

* * *

Файл «Melancholisch Schund»:

«7 января.

Получено 13 писем. Из них 5 — от фанатов творчества, 4 — от городских сумасшедших с историей о собственной никчемной жизни, которая почему-то кажется им историей:

— Диллинджера;

— Маты Хари;

— Трумэна Капоте (не вошедшую в санкционированные истеблишментом монографии);

— Бонни и Клайда а-ля рюс (ни одна из частей тандема не существует в действительности )

Примечание: Пора установить дли городских сумасшедших черту оседлости! Как вариант — загнать их в гетто. Как вариант — погрузить на рефрижератор и отправить в USA. Уж там-то они наверняка обнаружат братьев по разуму! Сто пудов!

Письмо от европейского агента. Предлагает издаться в недружественной Польше и карликовой Эстонии. Стартовая цена покупки прав на каждую книгу — 700 евро. М-дяя… Глобальный кризис — это понятно, все сейчас последние резинки из трусов вынимают. Но не до такой же степени! Сказать ВПЗР о непристойном предложении или повременить? Дождаться отчетов из Germany, там наверняка накапало больше, чем 700 евро… Пожалуй, повременю. Армагеддона что-то не хочется.

Примечание: Может, они просто забыли ноль приписать?

Письмо от крейзанутого типа GALO-13. Предлагает ВПЗР встретиться и выпить масалы. В прошлый раз была текила. В позапрошлый — ром «Белая лошадь». До этого — джин с тоником, просто джин, просто тоник (но в экзотической стране на манер Cambodia). А до этого был виски и даже без содовой! О еде не упоминалось ни разу. Следует ли из вышеизложенного (минус тоник и масала), что GALO-13 алконавт? Также не совсем ясно, мужчина это или женщина. Если судить по широте и многовариантности алкогольного спектра — мужчина. Если взять во внимание тупую настойчивость, склонность к сложноподчиненным предложениям и общий тон писулек — женщина с неустроенной судьбой и проблемами сексуального характера.

Примечание: Вряд ли ВПЗР их решит.

По мелочи:

1 письмо от издателей по поводу перепродажи пакета, 1 приглашение к сотрудничеству от журнала «Отчаянные домохозяйки» (хи-хи-хи), 1 подтверждение бронирования билетов на 9 января.

Примечание: Мы все-таки летим на этот гребаный остров.

То, что удалось выудить в инете:

«Талего (Talego — исп.) — остров в Средиземном море, в 25 морских милях от побережья Коста-Бланки. 2,2 км в длину, от 500 до 975 м в поперечнике. Бывший военный форт.

Достопримечательности: собор св. Франциска (годы постройки: 1698–1701, находится на реставрации), музей средиземноморской фауны (филиал валенсийского океанариума), маяк «Cara al mar» (год постройки: 1697), пещеры Ревеласьон.

Население: 21 человек.

Климат: морской. Средняя температура января: 8 °C, средняя температура июля: 33 °C. Постоянные ветра.

Растительность: на северо-западной оконечности острова, в районе пещер Ревеласьон, преобладают низкорослые вечнозеленые кустарники (гарига), юго-восточная представляет собой каменистую пустошь.

Рельеф: остров изобилует маленькими труднодоступными бухтами, береговая линия сильно изрезана, лишь в центральной части имеется небольшая лагуна для швартовки прогулочных катеров и яхт.

Комменты интернет-пользователей относительно этого Восьмого чуда света (с сохранением морфологии и орфографии):

остров — полный ппц!

ж0пА!!!

жопее не придумаешь!

мьерда

Аццкое место!

Ужос нах!!!!!!

Лажа!

Чур меня, чур! Езжайте лучше на Табарку!

Во-во! И вся сувенирка — китайская! А пещеры на Табарке лучше.

ОДНОЗНАЧНО! Там даже спелеоцентр есть…

Как будто где-то в другом месте — не китайская! Везде все китайское, и сами мы — китайцы. А по существу — присоединяюсь к предыдущим ораторам. Музей не работает, к собору не подойти (типа реставрация, но ни одним рабочим скотом не пахнет в радиусе километра), ветер такой, что мозг выносит, не говоря уже об испорченном подчистую хай ре. Пляж — профанация, сплошные камни, порезала ногу — три недели заживало. В отстой!

А МНЕ ПОНРАВИЛОС. МНОГО КОШЕК. У НИХ ДЛИННЫЕ НОГИ. И ХВОСТЫ.

Езжайте лучше на Ибицу! Много баб. У них длинные ноги.

А хвосты?

Хвосты замечены не были. Возможно, сбрасывают при близком контакте (или в случае приближения опасности).

Жаль…

То, что удалось сохранить в памяти после спонтанного летнего визита на Талего:

Очень жарко. Очень ветрено. Очень пыльно. В единственном кафе подсунули шампанское под видом демократичной тинто-де-вераны и содрали 25 евро за недопитый кувшин. ВПЗР впала в свое обычное состояние неконтролируемой ярости и устроила хипеж, упирая на то, что негоже разводить популярных, пусть и русских, писателей: это может вылезти боком принимающей стороне. Переводить ее высказывания дословно не было никакой возможности по причине их забубённого ненорматива.

Примечание: Расстаться с баблосом пришлось все равно. А 25 евро впоследствии вычли из моей зарплаты, т. к. я знаю испанский, а ВПЗР — нет. Следовательно, виновата я, «ленивая овца», коя не удосужилась проштудировать словарь диалектов, идиом, арго, общепринятых разговорных выражений ets., ограничившись «поверхностным изучением, мать его, кастильяно, кому он на хрен нужен!!».

«CAVA» — и есть шампанское в варианта español, запомнила на веки вечные.

Много кошек — это чистая правда. Как и то, что у них невероятно длинные ноги. Много бессмысленных чаек. Ни кошки, ни чайки никогда не относились к моим любимым домашним животным. Но кошки почему-то умилили ВПЗР. Впрочем, умиляется ВПЗР много и довольно часто, приступы умиления чередуются с вышеупомянутыми приступами неконтролируемой ярости с завидным постоянством. И в одном и том же ритме. Румба? Самба? Пасадобль?.. В любом случае, в этом есть что-то отработанное почти до автоматизма, как если бы ВПЗР многие годы напропалую занималась бальными танцами.

Примечание: ВПЗР никогда не занималось бальными танцами.

Еще о Талего:

Сведения о том, что на острове проживает два десятка человек, кажутся мне не совсем верными. Одних домов я насчитала не меньше тридцати: по пятнадцать с каждой стороны единственной улицы. Номера на них отсутствуют, но каждое из строений как-то да называется — «дом с олеандром», «дом морского конька», «дом глупыша Диего», «дом, построенный на месте гибели доблестного Мартинеса, капитана», «дом, построенный на месте, где зацвел мирт» и даже «дом, где никогда не жили кошки». Слишком поэтично, чтобы быть правдой. Скорее всего, вся эта клюква (олеандр, мирт ) придумана для привлечения туристов.

Могилы «доблестного Мартинеса, капитана» тоже не существует — вообще, здесь нет кладбища, что странно: ведь двадцати одному нынешнему обитателю Талего предшествовали другие обитатели, говорят даже, что в иные времена население острова доходило до полутора сотен вместе с гарнизоном форта. Наверняка они умирали, как умирают все, за исключением ВПЗР — она-то собралась жить вечно! В частных разговорах ВПЗР постоянно муссирует тему о ста сорока четырех тысячах избранных, которые (единственные из всех) уцелеют после конца света, назначенного на декабрь 2012. Они же — бессмертные, они же — Горцы, они же — Интервью с Вампиром. В списках избранных ВПЗР проходит под номером 9 — сразу после исполнительницы блюзов Джоан Арматрейдинг и непосредственно перед исполнительницей прифанкованных баллад Рейчел Ямагатой. То есть это ВПЗР думает, что баллады у Рейчел Ямагаты — прифанкованные, ей просто нравится слово «фанк». Примерно в той же степени, что и «госпел» со «спиричуэлом», а также «фьюжн» и «эмбиент». Слова — единственное, перед чем ВПЗР не может устоять. Втрескавшись в какое-нибудь слово по самые помидоры, ВПЗР начинает внедрять его в сознание окружающих с пылом и страстью тирана, заправляющего мелкотравчатым островным государством. А поскольку «окружающими» являюсь я, в основном — я и только я, мне и приходится жить в постоянном напряжении. Так, декада «госпела» ознаменовалась абсурдистскими словосочетаниями: «ну и на хрена мне этот госпел, скажи на милость?», или: «тащи-ка сюда этот хренов госпел», или: «так и передай этим припадочным госпелам: на их вшивую передачку я не приду». При этом «госпел» в трактовке ВПЗР может означать все, что угодно: проблему (как имеющую решение, так и не имеющую его в принципе), предмет обихода, предмет нематериальных вожделений или просто группу товарищей с телевидения. Попробуй, догадайся, что имеет в виду ВПЗР, щебеча на своем птичьем языке (мне удается, хотя на общем уровне зарплаты это отражается мало). Лишь однажды «госпел» был употреблен в своем прямом значении: когда ВПЗР заявила, что в ранней юности распевала госпелы в передвижной евангелистской церкви, основанной на острове Шпицберген неким афроамериканцем, выходцем из штата Луизиана. Кроме того, в еще более ранней юности ВПЗР ездила автостопом, свободно говорила на хинди, была рукоположена на творчество самим Федерико Феллини, втайне от Дольче встречалась с Габбаной и наоборот, трижды пыталась покончить с собой из-за несчастной любви (один раз ей это все-таки удалось, но Всевышний — по ходатайству чрезвычайно популярного в небесных сферах писателя Дж. Фенимора Купера — вернул ее обратно). С тех пор, по утверждению ВПЗР, она никогда больше не влюблялась, но успела два раза выйти замуж и разойтись, съездить в Сенегал за тканью для платьев, съездить в Пакистан покурить дури, стать персоной нон-грата в Непале и потерять всепогодный амулет, подаренный ей прямым потомком Никколо Макиавелли. Амулет оплакивается до сих пор.

Примечание: ВПЗР — знатная мистификаторша. А Рейчел Ямагата — никакой не фанк. Может быть (и то местами) — соул, а скорее всего, поп-рок…

Относительно кладбища (если уж мы затронули эту жизнеутверждающую тему): кошки, ветер, брошенный на произвол судьбы собор и филиал валенсийского океанариума, заколоченный досками, произвели такое впечатление на ВПЗР что она с порога в зубы заявила: «Здесь… именно здесь я бы хотела состариться и умереть». Как это соотносится с теорией ста сорока четырех тысяч бессмертных и номером 9 в списке — неясно. С другой стороны, за пять лет моего Великого (хи-хи-хи) Служения (хи-хи-хи) Таланту (у-упс!) я насчитала десяток мест, где ВПЗР хотела бы состариться и умереть, включая Тоскану, голландский Гронинген и поселеньице Краснофарфорный в Новгородской области. Обычно пребывание в этих благословенных местах ограничивается часами, реже — сутками. Варианты «проездом», «пролетом», «Опять мы прощелкали поворот, где только были твои глаза?» и «Что это там написано на указателе? М-мм… занятно… Завернем!» также приветствуются. Это поначалу я пугалась географических выхлопов, а потом ничего, привыкла. ВПЗР никогда и никуда не возвращается.

Примечание: Даже странно, что в случае с Талего обычная схема не сработала. И мы все-таки летим на этот гребаный остров.

Не совсем летим, конечно. Летим мы до Мадрида. Затем едем на поезде до Аликанте. Затем — во взятом напрокат лимузине — движемся по направлению к Санта-Поле. Там берем лодку (пардон — круизный лайнер со стрип-баром, кегельбаном, караоке, местом за капитанским столиком и все той же Джоан Арматрейдинг в качестве приглашенной звезды, на меньшее ВПЗР не согласна). И уже на лайнере торжественно вплываем в объятия Талего. Я бы, конечно, предпочла более цивилизованный материковый Толедо, но разве здесь кого-то интересует мое мнение? В данном контексте от меня требуется лишь то, что требовалось всегда: забронировать отель в Мадриде (для подстраховки), забронировать отель в Санта-Поле (для подстраховки), решить проблемы с coche[2] и плавсредством: «Чтобы не было никаких подстав, ты же знаешь, я терпеть их не могу!» Знаю, знаю… И этот человек в ранней молодости передвигался исключительно автостопом и (по собственному утверждению) ходил босиком с апреля по октябрь!.. Почему я терплю все это? Занимаюсь тем, чем занимались бы сразу четыре человека, причем за отдельную и совсем немаленькую плату: секретарь, личный шофер, домработница и психоаналитик. А ведь я — всего лишь литературный агент, и вытирать сопли ВПЗР, нянчиться с ней, как с ребенком, вовсе не входит в мои обязанности. Как произошло, что чертова ВПЗР убедила меня:

ВХОДИТ, ДОРОГУША, ЕЩЕ КАК ВХОДИТ!

Она обвела меня вокруг пальца, вот оно что. Обводить вокруг пальца — ее любимое занятие. У нее не меньше сотни масок, под которыми скрывается еще тысяча масок, как же иначе; ведь жизнь ВПЗР — сплошной карнавал!

«Был карнавал, и я нарядилась Джеймсом Джойсом».

«Был карнавал, и я нарядилась доктором Лектором».

«Был карнавал, и я нарядилась Святым Антонием».

Так и есть, ВПЗР — отшельница, несмотря на навязшие на зубах мантры о бурной юности. Выражаясь еще точнее — она конченая социопатка.

«Был карнавал, и я нарядилась нейтронной бомбой» — тоже про нее. Хлоп-хлоп, бах-бах! — вот и нет людей. Ни в каком виде. Отсутствие людей моментально избавляет ВПЗР от множества госпелов (они же — проблемы): общаться с теми, с кем не хочется, шутить на заданные темы, бывать на презентациях, светиться на промо-акциях, выдавливать из себя многомудрые суждения в ток-шоу; употреблять английское выражение «по comments», когда досужие журналисты расспрашивают о личной жизни (акцент у ВПЗР чудовищный); не употреблять вполне себе русское выражение «пошли все нах!» (это единственное простецкое сочетание букв, которое доставляет ВПЗР удовольствие, граничащее с экстазом). Нейтронная бомба очистит мир (который, собственно, и есть сама ВПЗР — кто бы сомневался!) от жилконтор, паспортных столов, визовых центров, очередей, пробок на дорогах, зомбирующих федеральных телеканалов и убогих кабельных; плохого кино (все хорошее уже снято), плохой музыки (вся хорошая уже написана) и прочее, прочее, — список ненавистных ВПЗР вещей можно длить бесконечно. Собственно, все может решиться уже в 2012 году — и без всякой там нейтронной бомбы, но поладит ли она с оставшимися ста сорока тысячами избранных?

Большой вопрос.

Еще больший вопрос — каким образом, в отсутствие прогрессивного и не очень человечества, ВПЗР будет удовлетворять свое тщеславие и непомерную гордыню. Ведь люди, что бы она про них ни говорила, читают ее книги. А не будет людей — для кого вообще писать? От архитектурных ансамблей слова доброго не дождешься. От пустынных ландшафтов — и подавно. Нефтехранилища и стадионы не оценят стилистических изысков, сколько ни бейся. Терминалы в заброшенных аэропортах останутся глухи к сюжетным поворотам, сколько ни взывай. Станции метро… впрочем, ВПЗР не ездит в метро. «Лучше уж отмучаться в пробке, чем сойти в этот ад», — обычно говорит она. Кстати, стоять с ней в пробках и есть самый настоящий ад. ВПЗР начинает истерить, даже если количество машин перед нами не превышает четырех, что уж говорить о цепочке подлиннее? При малейшей задержке движения ВПЗР скрежещет зубами, бьется о приборную панель головой (что страшно некрасиво) и норовит лягнуть меня локтем (что больно). Она проклинает «эту сучью страну» с этим сучьим городом и сучьим же движением в нем (как будто в других, не-сучьих странах дела обстоят оптимистичнее), норовит выскочить из машины и начистить кокарду ближайшему гаишнику. (А если гаишников, на их фарт, рядом не оказывается — тычет через стекло «факи» друзьям по пробочному несчастью.) Как нас до сих пор не вытащили из машины и не проломили черепа бейсбольными битами — удивляюсь. Взывать к здравому смыслу ВПЗР бесполезно, по причине его полного отсутствия. Да еще сама же и окажешься виновата: выбрала не ту дорогу, вывезла царственную особу, не удосужившись узнать о наличии пробок в Интернете, не уточнила маршрут. А не для того она презентовала мне дорогущую тачку, чтобы терпеть унижения и неудобства!

«Презентовала мне» — смех, да и только! На этой тачке мы передвигаемся исключительно по ее делам. Которых было бы сделано не в пример больше, если бы я, «ленивая овца», относилась к своим обязанностям с должным — соответствующим уровню зарплаты и агентских отчислений — рвением.

Иногда, когда ВПЗР особенно бесчинствует, я тоже позволяю себе сорваться. Вот и случаются диалоги следующего содержания:

Я: Купите себе вертолет, и все проблемы с транспортом отпадут сами собой.

ВПЗР: Давно бы купила, если бы не тратила такую прорву денег на твои сомнительные услуги!

(О-о, эта простодушная вэпэзэзровская склонность к квази-мега-гиперболам!!!)

Я: О какой это прорве идет речь? Не смешите! А если вам что-то не нравится, что ж… Попробуйте отыскать другую такую дуру, как я…

ВПЗР: Другой такой не найти…

Последняя фраза, сказанная с максимальным цинизмом, на который только способна ВПЗР, носит характер диагноза:

И ВПРАВДУ НЕ НАЙТИ!

Ни одно существо, будь то человек, животное или растение, не в состоянии ужиться с ВПЗР. Вянет, хиреет и распадается на атомы все, к чему она имела неосторожность прикоснуться. Так почему я все еще с ней, с этой стервятницей, мизантропкой, аморальным и беспринципным фриком,[3] крэйзанутой теткой, страдающей манией величия?

К тому же (тиснуть бы этот зубодробительный материалец в желтую прессу!) она еще и воровка! Тащится все, что представляет для нее хоть малейший интерес, — книги из книжных, посуда из ресторанов, антикварная мелочь с блошиных рынков, приятные на глаз и ощупь аксессуары из бутиков. Быть пойманной за руку ВПЗР нисколько не боится.

Я (обмирая от страха при каждой ее выходке): А если вас застукают?

ВПЗР (скаля зубы при каждой своей выходке): Не застукают!

Я (страстно желая, чтобы мое пророчество сбылось): Когда-нибудь да застукают. Застукают-застукают! Вот увидите.

ВПЗР (имея мои пророчества глубоко, ритмично и в извращенной форме): Да и наплевать.

Я: Но…

ВПЗР: Скажу, что это ты вещички помыла.

Я: Но…

ВПЗР: Кому поверят? Мне — популярнейшей писательнице, переведенной на основные европейские языки, члену Пен-клуба, лауреату Пулитцеровской премии, почетной гражданке города Рейкьявик, номинантке на премию принца Астурийского и букеровской номинантке? И это, заметь, не сраный русский Букер, а самый настоящий британский!

Я: Не забудьте упомянуть о приглашении прочесть курс лекций в Принстонском университете…

ВПЗР: A-a… Совсем забыла про этот геморрой! Как думаешь, согласиться или забить на псевдопреподавательскую деятельность?

Я: Имеет смысл согласиться. Америка все-таки. Америка расширит ваши горизонты…

ВПЗР (горизонты которой, видимо, и без того расширены до последнего предела): Пожалуй, так я и поступлю. Забью к чертовой матери. А ты уж будь добренькой, сочини отказ посимпатичнее… Не скупись на сожаления относительно невозможности сотрудничества. Ну, не мне тебя учить. А что касается помытых вещиц… Кому все же поверят — мне или тебе?

Я (обмирая от страха — теперь уже совершенно абстрактно, без всяких привязок к ситуации): Неужели вы в состоянии обвинить ни в чем не повинного человека?

ВПЗР (скаля зубы — теперь уже совершенно абстрактно, без всяких привязок к ситуации): Даже не сомневайся.

Я: А как насчет того, что гений и злодейство несовместимы?

ВПЗР: У тебя устаревшие сведения! Периода английского сентиментализма, никак не позже. Гений и злодейство отлично ладят. Это самая устойчивая супружеская пара после попугаев-неразлучников.

Я: Вы будете гореть в аду.

ВПЗР: Не самая удручающая перспектива. Учитывая то количество безбожников-интеллектуалов, которые там загорают. Найдется с кем в покерок перекинуться…

ПОКЕР

Одна из немногих вещей, способная высечь у ВПЗР искру неподдельной эмоции. Ее мозг, обычно пребывающий в состоянии первобытного хаоса, неожиданным образом структурируется, с легкостью просчитывая все возможные и невозможные комбинации. Но и в этой, почти совершенной математической структуре находится место вполне себе ней ролингвистическим, подлым вещам. ВПЗР блефует (самым низменным, непотребным образом), передергивает карты, а иногда так и просто откровенно жульничает. Личные оскорбления тоже не редкость, особенно если ВПЗР не везет с раскладом. И всякий раз она пребывает в святой уверенности, что ей выпадет «ройял флеш».

Примечание: По жизни она тоже ожидает «ройял флеша» — каждый день своего существования, каждую минуту.

«Разве я не стою большего?» — ВПЗР обожает задавать мне этот риторический вопрос. Другие риторические вопросы выглядят примерно так:

«Разве мои тексты хуже, чем у…» (Обычно берется самая что ни на есть абсолютная литературная величина.)

«Неужели надо сдохнуть, чтобы тебя классифицировали как большого и серьезного писателя? О-о, тупые скоты, твари безглазые, конченая быдлятина!!!» — столь лестные характеристики относятся ко всем сразу: критикам, читателям, интернет-рецензентам — тем, кто так или иначе подпадает под размытое Понятие «окололитературная общественность». Эта самая общественность вызывает у ВПЗР стойкий рвотный рефлекс. Собственные тиражи тоже не устраивают ВПЗР — они слишком большие для настоящего писателя. И недостаточно большие для супер-рас крученного беллетриста. А для крепкого беллетриста — в самый раз. От одного упоминания, что она «крепкая беллетристка» (паче того — «бульварная авторесса»), ВПЗР снова впадает в неконтролируемую ярость и начинает бить посуду.

Я (собирая черепки): Хотите издаваться тиражом в три тысячи экземпляров? Это и есть, по-вашему, настоящая литература?

ВПЗР (норовя попасть в меня очередной салатницей): В нашей сучьей стране с ее извращенными понятиями об истинных ценностях — это и есть!

Я: Вообще-то между тиражами и размером гонорара существует прямая зависимость. Разве вы не замечали? Хотите посмертной славы или денег и популярности сейчас?

ВПЗР: Ты, конечно, на стороне денег, корыстолюбивая маленькая дешевка! Вот всегда, всегда знала, что ты поклоняешься не таланту, а золотому тельцу!.. Как, впрочем, и остальные недоноски во всем этом через задницу склепанном мире!..

Я: За исключением вас, разумеется.

ВПЗР: Да, за исключением тибетских монахов и меня!..

Примечание: Тибетские монахи так же далеки от ВПЗР, как далек от разрешения вопрос с продовольствием в черной Африке. Не в том плане, что монахи — глубоко религиозны, а ВПЗР — самая настоящая, неподдельная безбожница. ВПЗР, несмотря на все декларации, больше всего ценит собственный комфорт, который только деньги и могут обеспечить. И еще — посуду она тоже бьет избирательно: ни одной тарелки дороже 30 рублей за штуку не пострадало (и сервиз «Виллерой и Бох» как стоял целехонький, так и стоит). И еще — она ни разу не номинировалась на премию принца Астурийского и британский Букер и никаким почетным гражданином Рейкьявика не является. Некоторые (далеко не всегда основные) европейские языки и слитые в унитаз лекции в Принстоне — это да. А Пулитцеровская премия и Пен-клуб — нет. Ложную ВПЗР ни за что не отклеить от истинной, и это тоже подпадает под определение «знатная мистификаторша».

Страстно желая стать признанной повсеместно, ВПЗР панически боится любой публичности. Вернее, делает вид, что ненавидит ее, а на самом деле — боится. Публичность предполагает перетряхивание белья, коего у ВПЗР никогда не было в избытке. Слово «белье» я употребляю здесь по прямому назначению. Во всем, что касается носильных вещей, она крайне минималистична. Пара-тройка свитеров, пара-тройка штанов, несколько «ток-шоу юбчонок, чтобы не выглядеть на экране спустившимся с гор парнокопытным»; блузка и туфли на каблуках — опять же «для ублажения уродов, пялящихся в зомбоящик». Две водолазки приглушенных цветов, две джинсовых рубахи. Летние ботинки, зимние ботинки. Жилетка. Вот, пожалуй, и все. ВПЗР просто не способна посмотреть на себя критически.

ВПЗР: И чем, скажи на милость, тебе не угодил мой свитер?

Я: Мало того, что он был куплен в секонд-хэнде…

ВПЗР: Одеваться в секонд-хэнде — моя фишка. Все это знают.

Я: Эта фишка давно вышла из моды.

ВПЗР: Да и наплевать… Кстати… (тут ВПЗР впадает в глубокую задумчивость) …а что я носила до сего прекрасного свитера?

Я: До сего прекрасного свитера была эпоха динозавров. Мел. Или триас.

Мел или триас — чистая правда. Почти. Вспомнить, в чем была ВПЗР до того, как влезла в эту судьбоносную тряпку, не представляется возможным по причине давности лет. Наверняка — такую же судьбоносную тряпку.

Я: И это, заметьте, не гипербола.

ВПЗР: Я знаю. На гиперболы ты не способна в принципе. Равно, как и на развернутые метафоры, оригинальные сравнения и вообще… на поток сознания, от которого захватывает дух.

Я: Ни секунды на это не претендую. Всем известно, что такой поток сознания можете генерировать только вы…

ВПЗР: И когда только его по достоинству оценят?

Я: Когда-нибудь да оценят.

ВПЗР: Его давно бы уже оценили, если бы мой агент не был такой ленивой овцой!..

Года три, как я приучила себя не реагировать на постоянно всплывающую тему «ленивой овцы». И на то, что во всех мнимых и подлинных неудачах ВПЗР виновата только я, никто иной. Я, которая напрасно жрет хлеб, нимало не заботясь о продвижении своего сверхвыдающегося работодателя прямиком в заоблачную высь — туда, где расположено мемориальное кладбище литературных селебретис всех видов и мастей. Надписи на надгробиях — вот что привлекает ВПЗР!.. Сплошные панегирики, сплошные констатации непреходящей роли в истории культуры и — шире — в истории так нелюбимого ВПЗР человечества.

У нее и текст для собственной эпитафии заготовлен. Что-то вроде «Большому таланту Гениальной — от почитателей изумленных».

Ни больше ни меньше. И всегда свежие цветы. Не пафосные, но со значением. И с подтекстом. Ирисы — «твоя дружба много значит для нас». Красные камелии — «Ты как пламя в нашем сердце». Хризантемы — «Позволь нам любить тебя вечно».

Да-а…

Но надо знать ВПЗР! — Она и под могильной плитой не оставит гипотетические стенания поклонников без ответа. Обязательно отыщет способ брызнуть в них ядовитой слюной. Или, за неимением слюны, произрастет расхристанным кустом бальзамина: «Ха-ха-ха, ушлёпки! Мы, мать вашу, с вами не равны!»

Никто ей не ровня — и в этом вся ВПЗР.

Да-а…

Ей не нравится, когда ее не узнают, но и когда узнают — не нравится тоже. «Ложная скромность — первый признак гордыни, — говорит в таких случаях Катушкин. — И как ты до сих пор не удавила ее, Ти?»

Катушкин — партнер ВПЗР по покеру, один из немногих, кто вхож в дом и кто подпадает под весьма условное (в ее случае) определение «мой старинный друг».

Собственно, Катушкин старинный и сам по себе. В смысле — человек в возрасте. Ему за сорок, он переплетчик и реставрирует книги. Занятие довольно романтическое, требующее не только терпения, но и известной доли нежности.

Катушкин — нежный. Мягкий. Катушкин — большая умница, влияние книжных раритетов и фолиантов даром не прошло. При этом Катушкин может починить кран, поменять фильтр, вкрутить лампочку, прибить отошедший в коридоре плинтус и поклеить обои. ВПЗР без всякого зазрения совести пользуется прикладными навыками Катушкина, не забывая при этом хамить ему, третировать его и оттачивать на кем свое желчное остроумие.

И не было случая, чтобы Катушкин ответил ударом на удар или оскорблением на оскорбление. Не было случая, чтобы он выиграл у ВПЗР в покер. Даже имея на руках расклад близкий к «ройял флеш».

«Себе дороже, — оправдывается Катушкин. — Она меня и прибить может, с нее станется. А хотелось бы пожить еще немного. Хоть жизнь и грустная штука».

Еще одно из оправданий катушкинского малодушия выглядит так: «Не будем волновать понапрасну нашего гения. Ему еще не одну нетленку писать…» Проговаривается данный текст без всякой иронии, и тут уж я сама готова удавить Катушкина — за откровенное пресмыкательство. За низкопоклонство перед вздорной бабенкой, исчадием ада, квинтэссенцией мелких человеческих пороков, потому что на крупные ВПЗР не способна. Так и есть: ВПЗР — демон карманного формата.

А Катушкин — ангел карманного формата.

Их знакомство уходит корнями в мел. Или в триас. Ни один, ни другая толком не могут вспомнить, как именно оно произошло. Вернее, у обоих разные трактовки случившегося тысячелетия назад.

ВЕРСИЯ КАТУШКИНА: периферийная дива ВПЗР была подобрана студентом института Культуры Катушкиным прямо на улице, в состоянии сильного алкогольного опьянения. ВПЗР дефилировала по тротуару босиком, хотя на дворе стоял октябрь, и при себе имела небольшую сумку с вещами и документами. На сумке красовалась самопальная трафаретная надпись «SEXY NAUGHTY BITCHY»[4] — Катушкин хорошо это запомнил. Точного перевода этой фразы он не знал, поскольку в институте изучал немецкий, а в курсе школьного английского таких слов быть не могло по определению. Возможно, знай чертов перевод, Катушкин поостерегся бы приводить ВПЗР домой, в крохотную однокомнатную квартиру с мамахен и котом по кличке Ашшурбанипал или просто Шурик.

Возможно, хотя, скорее всего, — нет. Катушкин — сердобольный. И он не оставил бы на улице беспомощную девушку — любую, а не только ВПЗР.

Примечание: Лучше бы Катушкину встретилась любая другая девушка! Или динозавр. Или археоптерикс. Тогда бы его жизнь сложилась по-иному. Не обязательно счастливее, но — по-иному…

Так или иначе, но ВПЗР тормознулась у Катушкина с мамахен и Шуриком почти на год. И уже через неделю после вселения начала устанавливать свои порядки. Мамахен (такая же сердобольная и безответная, как Катушкин) была выдворена на кухню, сама же ВПЗР угнездилась на фамильной кровати из красного дерева и прибрала к рукам фамильную же китайскую ширму с цаплями. Дислокация самого Катушкина изменений не претерпела: он как спал на раскладном кресле у двери, так там и остался.

К себе за ширму ВПЗР пускала лишь кота Шурика — просто потому, что не пустить его было невозможно: всеми правдами и неправдами животное просачивалось в вэпэзээровский угол, поскольку полюбило новую жиличку сразу и навсегда. Ни Катушкина, ни катушкинской мамахен для Шурика больше не существовало. Но нельзя сказать, что любовь эта была взаимной: ВПЗР терпела Шурика, не больше. А под конец — так и просто возненавидела за излишнюю прилипчивость. Тут-то бы Катушкину и призадуматься во второй раз, экстраполировать ситуацию на себя. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: любовь у ВПЗР никогда не бывает взаимной. Исключительно безответной, «а лучше бы ее и вовсе не было». Взаимная любовь, согласно теории ВПЗР, разжижает мозги и убаюкивает душу. В то время как душа должна страдать бессонницей и быть начеку, чтобы не прошляпить Великий Приход.

Великий Приход: он же — вдохновение, он же — божественное откровение, он же — внутреннее знание. И не одно, пусть и самое качественное соитие, не сравнится с этим умопомрачительным внутренним знанием. А кто думает по-другому есть пошлый обыватель. Лилипут. Человеческий перегной. Одним словом, «шайзе», как сказал бы склонный к немецким дефинициям Катушкин.

Очевидно, Великий Приход впервые настиг ВПЗР за ширмой у Катушкина. По его словам, Приход длился не меньше двух суток: все это время она что-то писала в замусоленной огромной тетради, без перерывов на сон и еду. Затем, когда время Прихода вышло, ВПЗР устроила общий сбор на кухне и зачитала присутствующим свой первый рассказ.

— Ну как? — спросила она у Катушкина и мамахен, когда последняя фраза была произнесена.

— Забористо, — только и смог вымолвить опешивший от дичайшего и довольно путаного потока сознания Катушкин. — Такое впечатление, что ты под кайфом писала. В натуре… Барбитуратов пережрала или кокса нанюхалась.

— Пшел вон отсюда! — парировала ВПЗР, никогда не терпевшая критики в адрес своих экзерсисов. — Быдлятина. Совок. Пигмей. Иди штудируй Сергея Михалкова, идиот!

— А ты что думаешь, мама? — Струхнувший Катушкин тут же попытался юркнуть под крыло мамахен. — Разве я не прав? Не прав?

Мамахен, эта святая женщина (и по совместительству — сотрудница университетской библиотеки), отнеслась к эпи столярию ВПЗР гораздо более благосклонно, чем сын.

— Местами похоже на Джойса, — задумчиво сказала она. — А местами — на Кортасара. Читали Кортасара, деточка?

— Слышала, что есть такой писатель.

— Вы его почитайте, почитайте. Получите истинное наслаждение.

— С Кортасаром понятно, наслаждение и все такое… Хотя наслаждение можно получить и в другом месте. А со мной-то что?

— Добавлю сюда еще Генри Миллера… И — уж вы не обижайтесь — Чарльза Буковски.

— Да плевать на Буковски. Это ведь мой текст. Мой, а не его.

— У вас есть талант. Определенно, — наконец-то вынесла свой вердикт припертая к стенке мамахен.

— Большой или так себе — перевод бумаги?

— Никто не может сказать это наверняка.

— Ну это же просто! — с полоборота завелась ВПЗР. — Талант либо большой, либо его нет вообще. Чего уж тут кота за яйца тянуть?

— Вы талантливы, — сдалась мамахен. — Дерзайте. А время все расставит на свои места.

— Может, послать это в какой-нибудь журнал? Вдруг опубликуют?

— Я бы не рискнула…

— А я рискну. Обо мне все заговорят, вот увидите. Год, максимум два — и вы еще сами гордиться будете знакомством со мной. Экскурсии водить… По местам боевой славы.

— Боюсь, что до этого светлого дня я не доживу. — Мамахен, в отличие от юной ВПЗР, смотрела на жизнь трезво.

Так оно и вышло впоследствии: для того чтобы стать хотя бы мало-мальски известной, ВПЗР понадобилась целая куча времени. Даже за вычетом провальных девяностых. Катушкинская мамахен, как и обещала, до бешеной популярности своей жилички не дожила, скончалась от инсульта за месяц до выхода ее первой книги. Но еще успела подарить ВПЗР компьютер — первый в ее жизни. Этот компьютер ВПЗР так и назвала — «мамахен» (совершенно неожиданный реверанс в сторону покойной, учитывая что ВПЗР никогда не помнит добра. И на благодарность кому бы то ни было не способна в принципе).

Примечание: Все последующие компьютеры и ноутбуки ВПЗР тоже носили имя «мамахен». Как и все последующие коты Катушкина — имя Шурик.

История и ее проводник Катушкин умалчивают, в какие именно журналы было послано первое творение ВПЗР. И было ли послано вообще. Но и затеряться в толще времени ВПЗР ему не позволила: по прошествии двадцати лет после написания, изрядно переработанное и дополненное, оно выступило локомотивом сборника рассказов «Звонок ангелу».

Вряд ли имелся в виду Катушкин.

Что касается самого рассказа — он симпатичный. ВПЗР вымарала оттуда всю джойсовщину, миллеровщину и буков щину. А Кортасара сменила на Борхеса.

Хотя у меня большие сомнения, читала ли ВПЗР Борхеса. За пять лет моего Великого (хи-хи-хи) Служения (хи-хи хи) Таланту (у-упс!) я ни разу не видела ВПЗР с печатным изданием серьезнее журнала «Всемирный следопыт». Она принципиально не следит за книжными новинками (вдруг некий, только что вздувшийся литературный прыщ окажется более талантливым стилистом, чем она? То-то будет катастрофа!). Конечно, ВПЗР не такая дура, чтобы отрицать общепризнанные, почившие в бозе авторитеты: она даже публично призналась в любви к Льюису Кэрроллу и заявляла, что ее настольной книгой является сборник пьес Теннесси Уильямса (враки, враки, враки! Настольной книгой ВПЗР является ПиСиПи с закачанной туда безмозглой игрой «7 чудес света», где нужно тупо комбинировать кубики одинаковых цветов, — и будет всем счастье).

— Да, это безмозглая игра, что с того? — крысится ВПЗР, когда я застаю ее за столь малопочтенным для писателя занятием. — Я много и тяжело работаю. И имею право на релакс!

— А как же Теннесси Уильямс?

— Его я прочла сто лет назад. Как, впрочем, и всю мировую литературу. И она, спасибо ей, очень меня обогатила.

Очевидно, приобретение богатства было скоропалительным и случилось не только задолго до меня, но еще и до Катушкина.

ВЕРСИЯ ВПЗР: студент «кулька» Катушкин был подобран ВПЗР прямо на улице, в состоянии сильного алкогольного опьянения. И не просто подобран — отбит в драке. ВПЗР, случайно заметившая, что трое метелят одного, и тут же впавшая в свою обычную неконтролируемую ярость, вступилась за жертву. Живенько раскидав обидчиков и проводив их молодецким свистом (о, эти городские легенды!), она получила на руки жалкое существо с разбитой физиономией и изодранной и клочья футболкой. На футболке красовались остатки самопальной трафаретной надписи «SEXY NAUGHTY BITCHY»,[5] что вызвало у ВПЗР приступ здорового смеха. Она, в отличие от бестолочи Катушкина, прекрасно знала английский и даже читала в подлиннике Уолта Уитмена, а Уитмен — это вам не Сергей Михалков.

Слегка протрезвевший Катушкин пригласил свою спасительницу домой, дабы познакомить ее с мамахен. Мамахен полюбила экстравагантную ВПЗР сразу и навсегда — поскольку та живо напомнила ей… Кого именно — ВПЗР напрочь позабыла, но, скажем, одного литературного персонажа. Девушку. Молодую женщину, цельную и яркую. Несгибаемую. Отважную. Способную на глубокие чувства (хи-хи-хи), сострадание (хи-хи-хи) и самоотречение (у-упс!). Такую встречаешь лишь однажды, чтобы полюбить навсегда (упс-упс-уууу-ппппссс!!!).

Примечание: Холли Голайтли — хотелось бы думать ВПЗР. Холли Голайтли, ибсеновская Нора или, на худой конец, Скарлетт. Хотя я думаю, что мамахен имела в виду кого-то из кафкианских персонажей. И насчет английского и Уитмена в подлиннике — тоже сплошной блеф. ВПЗР никогда не утруждала себя изучением иностранных языков. Она вообще никогда не делает того, что требует хоть малейшего напряжения сил. К литературным бдениям это, конечно, не относится. «Сочинительство — любовь моей жизни», сказала как-то ВПЗР в одном из своих интервью. И это, пожалуй, единственный случай, когда она не слукавила.

Там, где у ВПЗР стоит «сочинительство», бедолага Катушкин (хоть он в этом ни за какие коврижки не признается) может смело ставить «Хонки-Тонк».

«Хонки-Тонк — любовь моей жизни», — именно так.

Хонки-Тонк — и есть ВПЗР в интерпретации Катушкина. Иногда он зовет ее просто Хонки, сути дела это не меняет. Не будь ВПЗР таким конченым ленивцем и любительницей трактовать всякое незнакомое слово, как ей заблагорассудится, она давно бы выудила из недр словарей истинное значение Хонки (а заодно — и Тонк).

Вместо нее это сделала я.

Итак: honky-tonk — дешевый бар, дансинг или ночной клуб, чрезвычайно сомнительное заведение. Главным атрибутом в нем является разбитое вдрызг и расстроенное до неприличия пианино (тоже «honky-tonk», кто бы сомневался!). И звук у этого инструмента соответствующий. Но сбацать блюзок все же можно. И посвинговать в полутьме…

Да-а…

Нужно быть полным идиотом, чтобы сунуться в подобную клоаку (я бы точно не рискнула). Но я — это я, а Катушкин — это Катушкин. Может быть, именно это его и привлекает — посвинговать в полутьме. Решиться на авантюру — вдруг что обломится?

Ничего.

Ничего ему не обломится — даже я понимаю положение вещей. Хотя мои пять лет с ВПЗР — ничто по сравнению с двадцатилетним сроком, который уже намотал Катушкин (хи-хи-хи, вот тебе и каламбур!). Да и двадцать не предел. Судя по всему — ему светит пожизненное.

— И почему бы тебе не выйти за меня замуж? — иногда спрашивает Катушкин. Не часто. Как правило, после грандиозного покерного выигрыша ВПЗР, инспирированного им же самим.

В ответ на это робкое предложение ВПЗР разражается оскорбительным для всех присутствующих смехом:

— Ты в своем уме? Предлагаешь мне стать Катушкиной? Писательница Катушкина — не глупость ли? Вселенская глупость! Разве можно добиться славы с фамилией Катушкина?

На носителя не слишком удачной (с точки зрения вечности) фамилии в такие минуты жалко смотреть. И я вступаюсь за несчастного:

— Совершенно необязательно брать фамилию мужа…

«Муж Катушкин» — еще один повод для иронии.

— Посмотри на себя, Катушкин! — хохочет ВПЗР. — Ну какой ты муж?

— Можно подумать, твои предыдущие были совершенством…

Ни одного из двух бывших супругов ВПЗР я и в глаза не видела, даже фотографий с ними не сохранилось. Да и фоток самой ВПЗР — раз-два и обчелся. Разве что — малоинформативные и искажающие действительность снимки на паспорт и расплывчатые детские. В них нет ничего от нынешней суки, оборотня, римской волчицы ВПЗР: наивное дитя, каких миллионы.

Примечание: Иногда мне кажется, что ВПЗР стирает задокументированную память о себе намеренно. Чтобы после нее осталось как можно больше трактовок и разночтений. Чтобы у каждого, кто с ней соприкоснулся, возникло собственное представление. Sexy-представление. Подретушированное, зафотошопленное, лишенное изъянов в виде старости, болезней и смерти. Похожее на ее тексты, в которых ей не больше тридцати и она всегда безрассудна, излишне откровенна, подвержена неуемным страстям; в которых она не боится быть смешной и просто дурой, чтобы в последней главе стать умной и обрести то самое Внутреннее Знание. Обо всем и обо всех. Слиться со своими текстами, стать неотделимой от них — вот чего жаждет ВПЗР больше всего на свете. За исключением славы, разумеется.

Примечание к примечанию: Она все-таки сволочь. И манипулянтка. Бедный Катушкин!..

Своему первому мужу ВПЗР обязана фамилией, гораздо более презентабельной, чем катушкинская. Под этой фамилией (больше похожей на тщательно продуманный псевдоним) она и вплыла в литературу. Иногда, в минуты подметных откровений за бутылкой водки (так не похожих на ее книжные откровения), ВПЗР заявляет, что вышла замуж исключительно за фамилию. А сам мужчинка был так себе, слова доброго не скажешь: нытик и рефлексирующий тип, склонный к сезонным депрессиям. Ничтожество, полный отстой, самый настоящий вырожденец. Засохшая и бессмысленная ветвь некогда могучего генеалогического древа (тут ВПЗР начинает путаться в показаниях: то ля Витте, то ли Струве, то ли Нессельроде). Жить с ним было одно мучение, которое, впрочем, быстро закончилось: брак не продлился и года. Второй вэпэзээровский муженек оказался не лучше первого: никаких рефлексий, зато тупое самомнение и грошовые сентенции о роли женщины в семье. Всегда подчиненной. Эти сентенции ВПЗР выслушивала года два.

— Что же так долго? — спрашиваю я, прекрасно зная, что подчиняться кому бы то ни было ВПЗР не способна в принципе.

— А трахался хорошо, — не моргнув глазом, отвечает ВПЗР. — Остальное меня не волновало.

— Тогда почему расстались?

— Трахался хорошо он не только со мной. А неверность я ненавижу.

Примечание: Снова враки. Неверность, как и верность, ВПЗР до лампочки. Ее не могут смутить ни предательство, ни низость, ни откровенная подлость. Точно так же она никогда не оценит благородства и жертвенности (привет тебе, Катушкин!). Для нее это лишь поворот сюжета, не больше. Или его кульминация с последующим эпилогом, где все расставляется на места. И каждый получает совсем не то, что заслуживает. По мнению ВПЗР, это и есть жизнь в ее первозданном, очищенном от излишка сахара и кондитерских присыпок, виде.

Лишь старина Катушкин пребывает в уверенности, что кульминация его отношений с ВПЗР еще не наступила. И что рано или поздно та все же прибьется к его берегу. И все проблемы этого гипотетического дрейфа он обсуждает со мной — своей наперсницей. Дуэньей. Набором сигнальных флажков. Передаточным звеном между ним и ВПЗР.

— Стареть в одиночестве грустно. Очень грустно, Ти. Впрочем, ты еще слишком молодая. Ты не можешь этого понять…

— Почему не могу? Могу. Это ведь не так сложно — понять.

— Должно быть, я неправильно выразился. Не понять — почувствовать.

— Может, и так, не знаю. Хотя в вашем возрасте говорить о старости рановато. Это же не восемьдесят. И даже еще не пятьдесят.

Катушкину совсем недавно исполнилось сорок пять. Как и в предыдущие четыре года, мы отметили это грандиозное событие втроем, в ресторанчике «Сакартвело» на Васильевском. Чудеснейшая грузинская кухня, вполне сносное грузинское акапельное многоголосие в записи, грузинское вино (для меня и Катушкина) и много интернациональной водки (для ВПЗР, потому что ничего, кроме водки, она не пьет). Катушкин произнес тост «за счастливое воссоединение с любимыми людьми», я — «за то, чтобы у сидящих за столом исполнились все самые сокровенные мечты» (благодарный взгляд Катушкина и скептический — ВПЗР). Сама же ВПЗР ограничилась одиозным «желаю тебе увильнуть от простатита».

— …Пятьдесят — не такая уж далекая перспектива. А я смотрю на перспективу, Ти.

Как раз в перспективе они и не сойдутся. Никогда. ВПЗР отвергает старость как таковую. Старость, единственная вещь, которая ей неинтересна с точки зрения «писать об этом». Следовательно, неинтересна вообще. Как явление, как состояние — внешнее, но в большей степени — внутреннее. Если исходить из реликтового, никем и ничем не опровергнутого тезиса ВПЗР о том, что литература должна быть секси, секси и еще раз секси, старости в ней не место.

Примечание: «Sexy» в понятии ВПЗР вовсе не означает историю любви или историю страсти, выведенную под уздцы на страницы книги. Вернее, означает не только это. «Sexy» в понятии ВПЗР — самое неприкрытое, откровенное соблазнение. Она пытается соблазнить читателя, понравиться ему, влюбить в себя со всеми вытекающими. Не думаю, что она делает это так уж осознанно, просчитывает все схемы и варианты с холодным носом и гонорарными счетчиками в глазах. Скорее, это бессознательный процесс: так же бессознательно мужчины и женщины флиртуют друг с другом. Все — или почти все. Вот и ВПЗР флиртует, пытается затащить всех и вся в свои книги, как затаскивают в постель. Уж не шлюха ли она? Если и шлюха, то интеллектуальная! У-упс!.. «Это — единственная разновидность секса, на которую стоит тратить время и силы. В моем случае, конечно», — не раз говорила ВПЗР.

Примечание к примечанию: Подозреваю, ее случай — клинический. Даже если учесть, что в реальной жизни ВПЗР недолюбливает стариков (детей, впрочем, она тоже не жалует. Любая кошка в состоянии умилить ее, и птица — в состоянии, а ребенок — никогда). В конце концов, нелюбовь к определенным категориям граждан — ее частное дело. Но, может быть, именно из-за того, что ВПЗР поставила исключительно на «sexy», ей и не вырваться из рамок беллетристики? Ведь настоящая литература (как и жизнь) — намного глубже, чем химия страсти. В ней гораздо большее количество химий, устойчивых и неустойчивых соединений и всяких прочих осадков. И сама страсть (которую без устали препарирует ВПЗР) не вызывает сострадания. Интерес — да. Но не сострадание. А что есть литература, как не сострадание? Очищение через сострадание…

Конечно, это мое личное пафосное мнение, которое даже не озвучивается. Попробовала бы я его озвучить, как же! Тотчас бы слилась в унитаз, как лекции в Принстоне. С ярлыком «глупая овца», пришлепнутым ко лбу. «Глупая овца» — еще одна разновидность «ленивой овцы». А еще есть «овца с апломбом», «зарвавшаяся овца», «вероломная овца», «претенциозная овца» и «овце этого не понять». Таких овец наберется на целую отару, и все они — я.

Так почему я все еще с ней? Девушка 25 лет от роду, очень и очень неглупая (по утверждению многих), красивая (по утверждению почти всех), амбициозная, не лишенная бизнес способностей и твердая, как кремень (по утверждению всех без исключения). Средоточие добродетелей, кладезь мудрых мыслей, и вообще — стильная штучка, а никакая не овца!!!

Почему я не плюнула на нее и не удавила, как советовал добрейший и нежнейший Катушкин? Почему я все еще околачиваюсь в сомнительном дешевом пабе honky-tonk, жру дешевое пойло honky-tonk, морщусь от звуков разбитого пианино honky-tonk — и все же не ухожу?! Каждую минуту рискую получить бутылкой по башке или нарваться на оскорбление — и все же не ухожу?!!

Опомнись, Ти! Давно пора сделать ноги!.. Но я не ухожу — разве это не подтверждение статуса «глупой овцы»?

Объяснение, которое лежит на поверхности и которое совсем не понравилось бы ВПЗР:

я работаю с ней из-за денег. Она платит мне даже больше, чем платят другим агентам: двадцать процентов вместо стандартных десяти — пятнадцати. Она выделила мне комнату в своей огромной, запущенной квартире — и это намного дешевле и удобнее, чем снимать жилье где-то у черта на рогах. График «свободного художника» меня тоже устраивает: представить себя офисным работником или каким-нибудь другим работником с 9 до 6 я просто не в состоянии — это было бы смерти подобно! За пять лет я скопила приличную сумму, и она поможет мне продержаться на плаву, когда ВПЗР даст мне под зад мешалкой. Или я дам ВПЗР под зад мешалкой, такой вариант тоже существует. Поскольку ВПЗР — почти что сумасшедшая и конченая социопатка, не способная поддерживать деловые/светские/и просто отношения, за нее это делаю я. За пять лет я успела обрасти связями, и они помогут мне продержаться на плаву, когда… (см. выше). Так что можно считать: ВПЗР — это мой банковский вклад с немаленькими процентами. Так что — ура и да здравствует!!!

Объяснение, которое лежит чуть глубже и которое понравилось бы ВПЗР не в пример больше:

я работаю с ней из-за нее самой. Она забавная. Никогда не знаешь, что она выкинет в следующий момент. Она — как ребенок, хотя ей уже сорок четыре. Капризный ребенок, несносный ребенок, невыносимый — но разве детям не прощается все? Она похожа на всех людей сразу и в самых разных их проявлениях: от так и не пойманного серийного убийцы до оплакиваемой всеми Матери Терезы. Она — как книжка. Но не из тех фолиантов и раритетов, которые реставрирует Катушкин. Это — малоформатное издание, карманное. Брошюра, да. Из серии: «Все о джазе за 40 минут» или «Все о блюзе за 40 минут» (Джоан Арматрейдинг там даже не упоминается). А есть еще — «Все о рептилиях» и «Все о Троянской войне». И много чего другого. Когда у тебя под рукой ВПЗР — не стоит тратить жизнь на глубинное изучение всевозможных психологических типов и моделей поведения — все они перед тобой. Другое дело, что психология часто подменяется психопатологией… Но это-то и интересно! Так «что — ура и да здравствует!!!.

Объяснение, которое лежит совсем глубоко, и не дай бог ВПЗР когда-нибудь пронюхать о нем:

я работаю с ней из-за веры в ее талант. В то, что она еще не написала свою лучшую книгу, способную… нет, не удивить мир. Удивить мир как раз не так сложно. Способную изменить что-то в любом человеке, который ее прочтет. Пусть это будут небольшие изменения, неважно. Важно, что, прочитав ее, ты уже не сделаешь каких-то вещей, а другие — наоборот — сделаешь. В ней будет чуть меньше страстей и чуть больше любви. Во всех ее проявлениях. Любви как отношения к жизни. Любовь — вот чего не хватает ВПЗР. Идущей не к ней, а от нее. Оттого-то она до сих пор и блуждает в потемках. И некому взять ее за руку и вывести на свет. Впрочем, взять себя за руку и вывести на свет может лишь она сама. А я просто буду рядом.

На сегодня все.

Спокойной ночи и удачи!»

«10 января.

О, Талего, гребаный остров!..

Мы все ближе к тебе, хотя я до последней минуты надеялась на обратное. Даже в Мадриде, даже в Аликанте… Я надеялась, что ВПЗР вступит в голову резко изменить маршрут и отправиться по побережью в Португалию. Или просто покататься по Испании, побывать в тех местах, где мы еще не были. Изменить маршрут, причем в самый последний момент, — такое уже случалось и не раз. Однажды ВПЗР вместо запланированной Андалусии ломанулась в Сан-Себастьян: ей, видите ли, понравилось, как звучит название города. Как будто колокольчики звенят, и звон этот — хрустальный. Якобы у ВПЗР в далеком и почти неправдоподобном детстве был один такой колокольчик, елочная игрушка ручной работы. И ВПЗР жутко его любила, прямо-таки до беспамятства. Судьба колокольчика оказалась печальной, как и судьба всего остального, что имело неосторожность полюбить ВПЗР: он разбился. Но, возможно, реинкарнировался в город на берегу Бискайского залива — так утверждала ВПЗР, и спорить с ней было бесполезно. Собственно, мы туда и направились, — чтобы посмотреть на эту чертову реинкарнацию. Не знаю уж, увидела ли там ВПЗР, что хотела… Во всяком случае, сюжета для книги из этой нашей поездки выдоить не удалось.

Талего — совсем другое дело. Еще летом, после первого его посещения, у ВПЗР забрезжила идея нового романа. Но одной идеи мало, ей еще и атмосферу подавай! Максимально приближенную к островной. Здесь и только здесь она сможет начать свой труд. «Это будет нечто удивительное», — утверждает ВПЗР, нечто из серии «secret loneliness»[6] или даже «solitude».[7]

Изоляция, как же! Особенно если учесть, что она тащит за собой меня!

Примечание: Вот почему мне не нравится Талего, гребаный остров! Потому что она тащит за собой меня!!

Все мои надежды на Мадрид и Аликанте оказались тщетными. Разбились, как колокольчик из вэпэзээровского детства (неизвестно, существовал ли он в действительности). Мадрид вызывает у ВПЗР отвращение, как и любой другой город, в котором люди имеют наглость проживать в большом количестве. Ненависть утраивается из-за тотальных построждественских распродаж (rebajas-rebajas-rebajas!!!). Чудные ребахас проплывают мимо меня, несмотря на все законные просьбы («агент тоже имеет право на личную жизнь и личное время. И шопинг. Да, да, и шопинг, как составляющую личного времени!»).

Лучше бы я этого не говорила! ВПЗР тут же уличает меня как «буржуазную овцу»:

— Я бы еще поняла, если бы речь шла о посещении Прадо.

Но бегать по магазинам за шмотками — это пошло. И недостойно меня.

Кто тут вякает про Прадо? Человек, который и в Эрмитаже-то последний раз был в год дефолта, а Русский музей видел только с террасы летнего кафе! Лувр и галерея Уффици тоже оказались в пролете, что уж говорить о менее масштабных культурных объектах? На сегодняшний день в активе ВПЗР числятся только два музея: Артиллерии и Гигиены. Она ползала туда за каким-то материалом для очередной своей книги. И это можно считать гражданским подвигом, потому что обычно «за материалами» отправляют меня. Так Кто Тут Вякает Про Прадо?!

— А при чем здесь вы? Шмотки нужны мне, а не вам…

Лучше бы я этого не говорила! ВПЗР тут же уличает меня как «овцу, слишком много возомнившую о себе»:

— Что значит — «при чем здесь я»? По-твоему, гений должен ходить в рубище?

Она даже вынимает наушник из правого уха. Следовательно, хочет услышать ответ. Обычно ВПЗР не снисходит до выслушивания ответов обслуживающего персонала и не вынимает наушников. Интересно, что там играет сейчас? Наверняка какой-нибудь блаженный мейнстримовский «new age», если уж речь зашла о рубище. Что-то вроде немецкой группешки «Wise Hand» или электронного гуру Мэдвина Гудалла. Я прекрасно осведомлена о музыкальных пристрастиях ВПЗР, потому что собственноручно качаю для нее музыку из инета. Бешеными гигабайтами. Происходит это так: ВПЗР озвучивает название группы, или проекта, или исполнителя. Моя задача — нарыть все возможные и невозможные альбомы, а также отдельные треки в сборниках «Various Artists». Иногда это бывает довольно затруднительно — слишком уж экзотическими выглядят группы, проекты и исполнители. И где только она их откапывает?

«А-а, навеяло. Ветром принесло…»

«Навеяло» — еще одно любимое слово ВПЗР. Относится ко многим вещам, не только к музыке.

А тема «рубища» неожиданно дает мне шанс не пропустить ребахас:

— Я против того, чтобы гении ходили в рубище, вы же знаете! Можем уделить денек обновлению вашего гардероба.

— И твоего заодно, — склочничает ВПЗР.

— Это — второстепенно. Главное — вы. Есть одна шикарная испанская фирма — «Десигуаль». Дизайнерские вещи…

Зря я заикнулась о дизайнерских вещах!

— Знаю я эти дизайнерские вещи! Стоят, как крыло от «Боинга», а по существу — кусок дерьма. Еще и мучайся потом с ручной стиркой и сухой чисткой.

— Как будто вы будете мучиться…

— Хоть бы и не я. Все равно не пойдет. Наша главная цель что?

Талего — гребаный остров.

— Все верно. Наша цель — прекраснейший из островов, где будет написана прекраснейшая из книг. Все, чего я хочу, — немедленно начать ее. Разве я прошу многого?

«РазвеЯпрошуМногого?» (жалобный тон, слезы в голосе и приподнятые выше обыкновения брови) — еще одно любимое слово ВПЗР. Относится ко многим вещам, не только к внешним проявлениям жизни.

— День-два ничего не решают. Раз мы уже в Мадриде…

— Это-то меня и удручает. Мы и минуты лишней здесь не задержимся!

Сказано сильно, если учесть, что не прошло и двух часов, как мы прилетели.

— Все равно придется кантоваться в Мадриде. И это еще часов двенадцать, не меньше. Поезд до Аликанте только завтра… А своим личным составом вы пока не обзавелись. — Вот она, моя маленькая месть за «лишние минуты» и несостоявшуюся охоту за десигуалевскими обновками.

— Да… Обстоятельства иногда бывают выше нас. — Всем своим видом ВПЗР показывает, что этот тезис ей не по душе. — В таком случае проведем вечер в том милом аргентинском ресторанчике возле Королевской оперы. Надеюсь, ты догадалась заказать столик?..

Я и забыла, что с ВПЗР и всегда нужно быть настороже! И столь же настороженно относиться к ее трактовке прошлого. Наше предыдущее посещение «милого аргентинского ресторанчика возле Королевской оперы» закончилось грандиозным скандалом. Не вышедшим на международный уровень только благодаря тому, что я предусмотрительно смягчала высказывания ВПЗР при переводе. И, как могла, интерпретировала их в политкорректном ключе. Началось с того, что нам достался не самый лучший (по мнению ВПЗР) столик. Она, видите ли, хотела присесть у окна: за столиком, который на тот момент занимали какие-то англичане. В срочном порядке был вызван администратор с бейджем «Jesús» на рубашке, попытавшийся было объяснить, что в их ресторане все равны. Если, конечно, не резервируют места заранее.

— Скажи, что я — известная русская писательница, — шепнула мне ВПЗР.

— Вряд ли это поможет, — шепнула ВПЗР я. — Здесь не очень-то знают русских писателей…

— Не смеши! Про Толстого-то они слыхали? Вкупе с Достоевским…

— Ну, вы же не Толстой. И не Достоевский.

— Я — русский писатель. Рус-сссский. Пис-ссссатель. Разве этого недостаточно?

— Боюсь, что нет…

— Хорошо, А если бы сюда заявилась авторесса этого… как его… Гарри Поттера? Наверняка всех выгнали бы к чертям и закрыли свою рыгаловку на спецобслуживание…

— Не обязательно…

— А я думаю, что закрыли бы. О, пошлый испанский народец, вечно он трясется перед знаменитостями. Фу, низость!.. Быстренько переведи этому олуху все, что я сказала!

— Насчет Достоевского?

— Не корчи из себя идиотку! Насчет пошлого народца, авторессы, рыгаловки и спецобслуживания!

— Вряд ли ему понравится.

— Да плевать, что не понравится. Я и хочу, чтобы не понравилось! Привыкли, понимаешь ли, унижать русских. Забыли, что мы — великая страна.

— Это та самая страна, которая сучья? — Я не смогла отказать себе в удовольствии процитировать ВПЗР. — Или мы говорим о разных странах?

— Не хватай меня за язык! Дома мы можем говорить все, что угодно… Иное дело — здесь. Здесь мы представители нации. Не самые худшие, заметь. А что касается сучьей страны, есть правда для внутреннего пользования и правда для внешнего…

— А я думала, правда всегда одна.

— По большому счету, и правды-то не существует. Есть лишь ее интерпретации. Я как-нибудь разовью эту тему… А пока — поставь этого недоношенного гарсона на место.

Понукаемая злобным взглядом ВПЗР, я попыталась объяснить администратору, что «известную русскую писательницу» не вполне устраивает столик. Администратор тут же выдвинул альтернативу: другой зал, этажом ниже, очень уютный.

— В подвал, что ли, загоняют? — желчно поинтересовалась ВПЗР. — Как крыс? Там, поди, и окон нет?

Окон, как пояснил Хесус, там и вправду нет, а в остальном… Но ВПЗР было чихать на остальное. И новость об отсутствии окон привела только к новым геополитическим обобщениям. В ход пошли тезисы о бессознательном страхе перед Россией и вполне осознанном раболепии перед англосаксами.

— Переводишь? — то и дело дергала меня ВПЗР. — Переводи! Переводи! Все, до последнего слова переводи!!

— Ваша подруга очень нервная, — покачав головой, сказал администратор Хесус. — Я принесу ей стакан воды.

Потом я очень сожалела, что не остановила его. Когда вода была принесена, ВПЗР уставилась на нее, как на ядовитую змею.

— Это что еще за срань? Аперитив за счет заведения?

— Не совсем… Наш новый друг Хесус считает, что вам не мешало бы выпить водички. Прийти в себя, так сказать…

— Ах, он считает?!.

В следующую секунду ВПЗР плеснула в лицо администратору водой. А еще через три минуты мы оказались на улице. ВПЗР вытащила из ближайшей урны маленькую пластиковую бутылку и прицельно метнула в витрину: это немного ее успокоило. Остаток вечера мы провели в ближайшем к гостинице «Макдоналдсе», в сравнительном анализе этносов и отдельных их представителей.

И вот теперь, спустя год, снова всплыл «милый аргентинский ресторанчик возле Королевской оперы»!

— Может, поищем какой-нибудь другой?

— И искать не будем! — отрезала ВПЗР. — Мне там чрезвычайно понравилось. И персонал такой предупредительный…

— Что верно, то верно, — вздохнула я.

Спорить с ВПЗР относительно трактовок и интерпретаций — все равно что против ветра плевать. Остается лишь надеяться, что у прошлогоднего администратора Хесуса — выходной. Или он вообще уволился и отбыл в Аргентину записывать диск с музыкой «new age». Или заниматься поставками мяса на европейский континент.

Хесус не уволился.

И он был первым, кто встретил нас у входа. И он нас узнал!

При виде ВПЗР он не потянулся в карман за парабеллумом, как можно было предположить, а широко раскинул руки и так же широко улыбнулся.

— Сумасшедшая русская писательница! — провозгласил Хесус. — Давненько же вас не было.

— Что он сказал? Переведи! — тотчас потребовала ВПЗР.

— Сказал, что чрезвычайно рад новой встрече со знаменитой писательницей из России, — на свой страх и риск перевела я.

— Запомнил меня, надо же! — Радости ВПЗР не было предела. — Ах ты мой хороший!..

Она заключила слегка опешившего Хесуса в объятия и расцеловала.

Нам достался тот же столик, что и в прошлом году (козырное место у окна снова было занято какими-то туристами, судя по застревающим в глотках окончаниям слов — американцами). Но на этот раз ВПЗР нашла наше месторасположение превосходным. И вообще была на редкость смиренной — сказывалась таки относительная близость ее вожделенного Талего. Лишь единожды за весь вечер возникла бледная тень скандала — когда ВПЗР потребовала, чтобы ей немедленно завели Хадию Нин, певицу из Бурунди. Хадия Нин — ее последнее музыкальное увлечение: настолько сильное, что придется, видимо, вставить ее в список ста сорока четырех тысяч избранных. Предварительно выкинув из него Джоан Арматрейдинг (или Рейчел Ямагату). Хотя до этого может и не дойти, если ВПЗР подсядет на кого-нибудь другого, типа солистки распавшейся шотландской группы «Cocteau Twins» (уточнить в Интернете, как зовут солистку!). Также подойдут сразу три солистки распавшейся немецкой группы «Tic Tac Toe» (их имена и уточнять не стоит, все равно не запомнишь). А если ВПЗР вдруг наткнется на разухабистый чикагский коллектив «DEVOTCHKA» или сводный хор караимов г. Варна (+ танцевальная группа + хормейстер) — кого будем выбрасывать из списков?..

О существовании Хадии Нин в аргентинском ресторане и слыхом не слыхали — вот удивление, так удивление!

Но общими с Хесусом усилиями нам удалось склонить ВПЗР к прослушиванию певицы Чамбао. Это оказалось несложно, учитывая ее благодушное настроение и то, что Чамбао и вправду была классной! Я, естественно, получила по голове, за сокрытие такой великолепной вокальной жемчужины местного разлива. И сразу же после втыка узнала (мысли носятся в воздухе!), что мне тоже уготовано место в списке избранных. Не самое козырное, в конце списка, что-то вроде 143 998.

— Мне, конечно, лестно… Но с чего бы вдруг?

— Скажем, это производственная необходимость, — сказала ВПЗР, глядя на меня сквозь бокал с красным вином. — Я тут подумала, что совершенно не знаю, как без тебя обходиться. Особенно после конца света. Ну, ты рада?

— А должна?

— Конечно.

— Тогда рада.

Опять я иду на поводу у этой ненормальной сумасшедшей чиксы с большим приветом! Тетки, которая (совершенно необоснованно!) считает, что мир должен вертеться вокруг нее. Что у людей, ее окружающих, не может быть никакой личной жизни, собственных друзей и возлюбленных. И что все должны участвовать в представлениях, которые она разыгрывает, или, по крайней мере, стоять за кулисами. Я не верю в конец света и вовсе не жду его приближения, — с чего бы тогда радоваться?..

— По-моему, ты не очень-то радуешься, Ти. Ты вообще какая-то грустная последние дни.

Талего, гребаный остров! Вот что заставляет меня грустить лезть на стенку от тоски!

— А вы заметили?

— Конечно! Я всегда замечаю, что происходит с людьми, находящимися рядом со мной.

«Всегда замечаю», как же! Это не просто квази-мега-гипербола, это гипербола в неизвестной науке степени, бесконечно большая величина!

— Я просто ума не приложу, что мне делать на этом острове… Вы будете писать книгу, это понятно. А чем заниматься мне? Сколько мы там пробудем? Месяц, два?

— Как покатит. Может быть, и больше…

Господи ты боже мой! Хоть бы соврала!!!

— Тем более! Ни объектов приложения сил, ни особых развлечений там нет…

— Не стоит думать, Ти, что жизнь — сплошной цирк дю Солей! Аскеза иногда намного полезнее. Во всяком случае, продуктивнее. А для мыслящего человека развлечение всегда найдется. Ты ведь мыслящий человек?

— Не исключаю такой вероятности.

— Вот видишь! Проанализируешь прошлое, составишь бизнес-план на будущее… И просто отдохнешь…

Что-то новенькое! До сих пор ВПЗР ни секунды не заботилась о моем отдыхе. Наоборот, я по сто раз в неделю получала метку «праздной овцы, у которой каждый день — еврейская суббота». Не-ет, меня не проведешь!..

— Мне почему-то кажется, что ваш Талего — то самое место, где вы вполне смогли бы обойтись без меня. Вы же сами намекали на loneliness. И даже на solitude!

Упоминание об одиночестве нисколько не смутило ВПЗР. Ничего удивительного, если учесть, что единственный вид одиночества, который она приемлет, — одиночество публичное.

— Я и собираюсь проводить время в благословенном solitude. Ты будешь нужна лишь для поддержания контакта с аборигенами. Я ведь совсем не знаю испанского…

— Разговорника вполне хватит на первых порах. Я как раз прихватила с собой разговорник. Прекрасное издание…

— Не пойдет. Формальный испанский мне ни к чему. Мне нужен живой, пропущенный через сердце язык. Со всякими лингвистическими штучками, утепляющими сюжет.

— Типа «мьерды»?

— Ха-ха! Типа «мьерды», да! Ты смотришь в самый корень.

«Мьерда» — единственное испанское слово, которое удосужилась запомнить ВПЗР. Более того, она произносит его без всякого акцента. Примерно так же, как Катушкин произносит свое «шайзе». И то, и другое означает «дерьмо».

— Только так мы сможем расположить к себе этих чертовых аборигенов. — При упоминании об аборигенах, как составной части ненавистного человечества, ВПЗР морщится. — Лингвистические штучки, прибамбасы и фигулины.

— Вы их расположите и без фигулин. Одним только «мьерда». Но и без «мьерда» вы — удивительно располагающий к общению человек.

— Ты так считаешь?

— Абсолютно в этом уверена. Так что мои услуги на Тале го вам вряд ли понадобятся. Я вам буду только мешать.

В общем-то, ВПЗР — бабец умный, а где-то даже — мудрый, а где-то даже — со слегка зашкаливающим IQ (без этого такую уйму вполне достойных книг не напишешь). Но на лесть она ведется как конченая дура, как продавщица отдела нижнего белья. И чем кондовее лесть — тем быстрее ведется! И сейчас бы повелась, если… Если бы на Талего, гребаном острове, ей не пришлось бы решать свои гребаные проблемы в одиночку.

Решать проблемы в одиночку — вот что ее до смерти пугает! Конфликт интересов налицо. Быстренько взвесив все «за» и «против», ВПЗР включает Лулу.

Лулу — чудный мальчуган с реликтовой французской рекламы бисквитов «Lefèvre-Utile». Что это за фирма и что это за бисквиты, я и понятия не имею, выпускались они еще в Первую мировую. Винтажная жестянка с Лулу была украдена ВПЗР из маленького магазинчика в Барселоне. Не знаю, стоило ли рисковать репутацией из-за десятиеврового Лулу? ВПЗР считает, что стоило, один орден на его рисованной цыплячьей груди стоит дороже. Вроде бы это легендарный CROIX DE GUERRE — военный крест 1915 года. Но не исключено, что и медаль «От благодарной Франции» неизвестно какого года. Во всем остальном Лулу — самый обыкновенный мальчик, хотя и чуть более умилительный, чем следовало бы. Белый беретик, красно-синяя пелеринка (о, эти национальные цвета!), высокие ботиночки на шнуровке и корзинка с печеньем в руках. Лулу жрет бисквит и смотрит на тебя таким проникновенным взглядом, что хочется сделать для него все возможное и невозможное: купить радиоуправляемую модель яхты Абрамовича, усыновить, впихнуть в Йель по достижении призывного возраста и переписать всю зарубежную недвижимость на его имя. Хорошо, что у меня нет зарубежной недвижимости и желания кого-либо усыновлять: случился бы конкретный попадос!

А включить Лулу в контексте ВПЗР означает только одно: скроить такую физиономию (она это умеет!), что сразу хочется… см. выше!

При этом глаза ВПЗР становятся круглыми, как у птицы, и на самом их дне блестит влага. А я прямо-таки вижу белый беретик, пелеринку и ботиночки с почему-то развязанными шнурками. Ах ты мой зайчоныш, ну кто о тебе еще позаботится, как не я?! И шнурки завяжем, и висюльку на груди протрем (не военный крест, а Орден Почетного Легиона, на меньшее ВПЗР не согласна). Но в этот раз она идет даже дальше, чем обычно: влага поднимается метра на четыре выше ориентира и готова вот-вот выплеснуться из глаз.

— Хочешь оставить меня, Ти? — голосом, не предвещающим ничего хорошего, спрашивает ВПЗР.

— Нет.

— В момент, когда ты больше всего нужна?

— Никто не собирается вас оставлять…

— Подгадала случай, чтобы воткнуть нож мне в спину?

— И не думала…

— Куснуть руку, дающую тебе кусок хлеба?

— Да что вы в самом деле!..

— Это ведь предательство, Ти. Самое настоящее предательство. Думаешь, я не знаю, какие переговоры ты ведешь у меня за спиной? Ты давно хотела переметнуться к…

Тут ВПЗР ошарашивает меня именем, хорошо известным в писательских и читательских кругах. Популярная беллетристка, тиражи которой на несколько порядков выше, чем у ВПЗР. ВПЗР считает беллетристку конченой графоманкой и жаждет ее публичной казни у фонтана перед Большим театром: чтобы другим неповадно было писать дрянные книжонки. Эту беллетристку я видела в гробу (из красного дерева с позолоченными ручками), а она… Она вряд ли знает о моем существовании! И уж тем более вряд ли нуждается в моих услугах: у нее и так все шоколадно.

— Это полный идиотизм, — стараясь держать себя в руках, говорю я. — Ни к кому я не собираюсь переметнуться.

— Хочешь променять Служение Таланту на Служение золотому тельцу? — В умении взводить себя на пустом месте ВПЗР нет равных.

— Не хочу.

— Тогда почему ты отказываешься от Талего? Он на сегодняшний момент и есть краеугольный камень Служения Таланту.

Ну вот и наступил последний акт supermelodramы: Лулу-ВПЗР плачет. Натурально — плачет! Тихие слезы падают на пелеринку, на орден, на корзинку с бисквитами «Lefèvre-Utile» и на сам бисквит, торчащий из лулу-вэпэзээровского рта. Каким образом подмоченным оказывается еще и беретик — уму непостижимо… Supermelodrama, одним словом, разыгравшаяся при этом исключительно в моем жалостливом воображении.

— Ну хорошо, — ломаюсь я. — Поеду с вами на этот гре… прекрасный остров. И побуду, пока все не наладится. Такой вариант устроит?

— Более или менее, —

слезы ВПЗР моментально высыхают, и малыш Лулу снова отправляется к себе, на Первую мировую, за очередным орденом/медалью: на этот раз — за Верден. Чтобы снова появиться, когда призовут полковые трубы ВПЗР. Мне же эти самые полковые трубы весело наигрывают: «Ты попала, Ти! В очередной раз — попала!»

Чтобы закрепить достигнутое, ВПЗР обещает мне золотые горы: походы по мадридским магазинам на обратном пути (ребахосовскую разницу в цене она обязуется возместить из собственного кармана), как минимум два дня в «El Court Ingles'e»,[8] а лучше — три!.. Любую вещь из десигуалевской коллекции, на которую я только ткну пальцем (опять же — за счет средств работодателя). И даже поездку на Мальдивы в обозримом будущем. И поездку на Гибралтар. И поездку в Доминикану. Убив на перечень грядущих благ минуты три, ВПЗР плавно возвращается в день сегодняшний, вернее — завтрашний, где ее подстерегает благословенный Талего.

Остров ее жизни.

— Меня ждет прорыв! — ВПЗР даже подпрыгивает на стуле. — Чувствую, что напишу там лучшую свою книгу! Этот остров не такой, как все другие острова!

— Как будто вы были на других островах!

— Конечно, была! На одном только Шпицбергене прожила пять лет… Шпицберген — чем тебе не остров? Я и на Кубе успела потусить. И на Ибице, пока она не стала такой популярной среди диджеевского транс- и хаус отребья…

Примечание: Раньше, насколько мне помнится, шпицбергеновская эпопея занимала года полтора от силы. А Куба с Ибицей и вовсе не всплывали.

— Я уж молчу про Гаити, — продолжает фантазировать ВПЗР. — Ну ни капельки мне там не понравилось, сплошные ураганы и стихийные бедствия… Ежедневно по десятку человек смывало, не говоря уже о мелком и крупном рогатом скоте…

— И как только вы уцелели?

— Назло всем… Как обычно. И запомни — никакие другие острова Талего и в подметки не годятся. Это — любовь с первого взгляда. Уверена, нас ждет там нечто необычное… Выдающееся. Откровение господне, как ни пафосно это звучит. Пафосно?

— Пафосно-пафосно.

— Да и плевать. Я прямо вижу, как мы гуляем по кромке зимнего моря… Зимнее море — это тебе не летнее море. Зимнее море — понятие философское. Вернее — это и есть сама философия в чистом… так сказать — концентрированном — виде. Философия, психология, психоаналитика, нейролингвистика и много чего другого…

— Ага. Сплошные Фрейд с Юнгом… «Толкование сновидений» и «Метаморфозы и символы либидо»… А следом за гуляющими нами будет двигаться группа индейцев навахо с флейтами. И группа индейцев сиу — с фисгармониями. Для создания, так сказать, музыкального фона. Гармонирующего с пейзажем.

Видно, что ВПЗР очень хочется плеснуть мне в лицо остатками красного вина из бокала. И запустить в меня тарелкой с остатками мяса в карамельно-луковом соусе. Две причины, по которым она этого не делает:

— за бой посуды придется платить;

— я только что согласилась на Талего, но могу и передумать. А этого уже не может допустить она сама.

Посему ВПЗР напяливает на себя маску вселенской кротости и смирения («был карнавал, и я нарядилась Флоренс Найтингейл») и замечает только:

— Флейты с фисгармониями не монтируются. Пианино — еще туда-сюда, а фисгармония — нет. Как тебе наш друг Хесус?

Бесконечные перескакивания с темы на тему — еще один отличительный признак ВПЗР. Фирменный приемчик, неотъемлемая часть потока сознания, который никак (ко всеобщей скорби) не иссякнет. Меня он уже давно не удивляет. Удивляет имя администратора ресторана Хесуса в контексте «наш друг». До сих пор столь высокого звания удостаивался лишь проверенный временем Катушкин. А Хесуса мы обе видим второй раз в жизни.

— Хесус? Никак. Парень себе и парень.

— А кое-кто еще минуту назад упоминал либидо…

— Что-то я не пойму… Какое отношение юнговское либидо имеет к здешнему администратору?

— Вообще-то, я подумала о твоем либидо. Мне кажется, оно как-то захирело в последнее время… Ты совсем перестала обращать внимание на мужчин. Это меня тревожит.

На подобную низость способна только ВПЗР, никто другой! Как будто не она старательно вытравливала всех моих ухажеров, выжигала их на корню, высмеивала и называла «чмо из рогатника». А были еще «хорошо темперированные ублюдки», «ходячие энциклопедии козлизма» и (вершина вэпэзээровского ненорматива) «ebanat'ы кальция». За пять лет работы на ВПЗР у меня было два относительно серьезных романа («хоро шо темперированный ублюдок» и «чмо из рогатника»), одна совершенно иррациональная страсть («ebanat кальция»), а из «ходячих энциклопедий козлизма» можно составить целую библиотеку, предварительно отдав тома Катушкину — на переплет.

Уничтожение противника (а мои парни в понятии собственницы ВПЗР были противниками, покушающимися на ее привычные устои, частью которых являюсь я) всегда происходило по одной и той же схеме, с незначительными вариациями. Узнав о наличии молодого человека, ВПЗР вроде бы радовалась за меня, во всяком случае, выражала публичное одобрение и — хотя и не сразу — требовала личного знакомства с избранником.

«Я должна знать, в какие руки тебя отдаю. Поскольку несу ответственность за твою судьбу!»

или:

«Интересно было бы хоть одним глазком посмотреть, кого ты выбрала, Ти. Это наверняка превосходный во всех смыслах мужчина».

или:

«Взгляд со стороны не помешает, Ти. Особенно — взгляд близкого старшего друга. Я ведь твой друг и очень нежно отношусь к тебе… Не лишай меня счастья сопричастности…»

«Счастье сопричастности», ха-ха!

Скорее — «счастье ковровых бомбардировок с последующей зачисткой местности»!

Каждый раз я велась на эти проникновенные фразы, забывая, что ВПЗР — сволочь и манипулянтка. Единственное, что извиняет меня: я была влюблена — следовательно, была безоружной, полуслепой и почти что голой. Без белья, но с мэйкапом. И тональником на ягодицах, чтоб не бликова ли, — сказала бы ВПЗР. Вот такая, без белья, но с мэйкапом, я брала за руку очередного своего мужчину и вводила под закопченные своды сомнительного заведения honky-tonk. И усаживала за колченогий, весь в липких пятнах стол. И заказывала отдающее блевотиной пойло honky-tonk.

То есть пойло всегда заказывала ВПЗР. И это было самое дорогое пойло в ресторанном меню. И самый дорогой ресторан — поскольку встречались мы (я, мой парень и ВПЗР) исключительно в дорогих ресторанах. Таков был ее выбор. Такова стратегия.

Примечание: ВПЗР отлично разбирается в напитках (издержки профессии, к ее книгах все герои пьют). ВПЗР отлично разбирается в кухнях (издержки профессии, в ее книгах все герои жрут). Она отлично разбирается в табаке и его производных (издержки профессии, в её книгах все герои курят напропалую). Она знает все марки сигар и трубочного табака, но в жизни предпочитает самые дешевые, вонючие сигареты (так экономнее). Она может убить час на сравнительную характеристику вин, хотя и равнодушна ко всем винам, за исключением водки. Она может долго и пространно рассуждать о вкусовых достоинствах «когтей дракона» — редких моллюсков, объекте рискованного промысла (цена порции — около 150 евро). Но при этом ей совершенно все равно, что у нее в тарелке, — те же пресловутые «когти дракона» или жареная картошка с тушенкой.

Примечание к примечанию: Картошка с тушенкой, безусловно, предпочтительнее. Но понты дороже денег. «Притворись знатоком всего на свете!» — вот девиз ВПЗР. Она — притворщица из притворщиц, обманщица из обманщиц, королева прохиндеев!

Тягаться с королевой прохиндеев не представляется возможным. Во всяком случае, никому из моих парней не удалось ее переиграть. Начинались же ресторанные посиделки благостно, чтобы не сказать — пасторально. ВПЗР умело изображала из себя добрую тетушку, заранее приветствующую выбор своей подопечном. Фраза вечера: «И почему ты так долго скрывала от меня этого милягу?» Еще одна фраза вечера: «Эх, будь я на двадцать лет моложе…» Еще одна фраза вечера: «Он душка». Еще одна фраза вечера: «Как же я рада за вас! Благословляю, дети мои!»

После любой из этих фраз следовал столь любимый ВПЗР цирк дю Солей, дурдом на барбекю и избиение младенцев в одном флаконе. Она начинала:

гнусно флиртовать (в случае идентификации моего ухажера как латентного альфонса);

давить интеллектом (в случае его идентификации как недоумка);

подкалывать с ехидной улыбкой и всячески провоцировать на ответные подколки (в случае, если он ей просто не нравился. А не нравились ВПЗР все без исключения);

А иногда задействовался и весь доступный арсенал.

Всячески опуская моего спутника, ВПЗР не забывала опустить и меня саму. Неявно. Подмешивая в бочку меда зловонную ложку не дегтя даже, а дерьма. Шайзе, мьерды. Часа через полтора подобного артобстрела пространство вокруг нас начинало неуловимо меняться. А потом… Потом в голове у меня как будто переключался какой-то тумблер. И я видела своего парня, как в кривом зеркале: недоумком, альфонсом и просто малосимпатичной личностью. Страшно даже подумать, какой он видел меня!.. Зато ВПЗР торжествовала. И, торжествуя, всегда уходила по-английски: «Воркуйте, голубки, а я отлучусь ненадолго. Пойду, попудрю носик».

Не было случая, чтобы она вернулась обратно.

А мы еще некоторое время сидели в ожидании. Альфонс и корыстолюбивая самка. Недоумок и шлюшонка. Малосимпатичная личность мужского рода и малосимпатичная личность — женского. А потом выкатывались из заведения, заплатив астрономическую сумму за сожранные ВПЗР деликатесы и выпитое коллекционное вино. К слову сказать, две трети моих воздыхателей проверку ресторанным счетом не прошли, заявив, что не собираются отдавать свои кровные за причуды «скверной бабы, пусть она и трижды известная, мать ее, писательница». А три четверти из этих двух третей вообще заявили: «Да пошли вы в пень, обе!»

После чего наши отношения заканчивались сами собой, по обоюдному согласию сторон.

К чести оставшейся одной трети — она все же платила. Шмыгнув носом и дернув кадыком.

Но отношения все равно заканчивались, так как над ними (неизвестно почему) довлела смоделированная ВПЗР кривозеркальная реальность.

Всякий раз я спрашивала у себя: «Что это было?» Всякий раз давала себе слово уничтожить ВПЗР морально. Уволиться, высказав все, что думаю о ней. Смазать по физиономии напоследок. Или попросту плюнуть в нее.

И всякий раз ничего путного из этого не выходило.

Во-первых, потому, что в первые сутки после своей Глобальной Ресторанной Пакости ВПЗР была недостижима. В прямом смысле: ее рабочий кабинет был заперт изнутри, а на дверях висело сразу четыре таблички «DO NOT DUSTIRB!», прихваченные в свое время из самых разных гостиниц. И на все мои крики она спокойно отвечала из-за двери: «Я заканчиваю главу. Поговорим позже, Ти».

«Ну ничего! Все равно выползешь! Хотя бы в сортир! Хотя бы на кухню — утянуть кусок холодного мяса из холодильника! Тогда и получишь сполна, бампером по харе», — утешалась я мстительными мыслями. И устраивалась на кресле против дверей в кабинет. С книжкой модного отечественного автора в руках — из тех вулканических литературных «прыщей», что вскакивают внезапно и с единственной, по мнению ВПЗР, целью: еще больше обезобразить и без того не блещущее красотой лицо современной культуры.

Ничего, кроме злобы, круто замешанной на черной, беспросветной зависти, «прыщи» у ВПЗР не вызывают. Оттого-то она и бесится и впадает в клинч, если кто-нибудь в радиусе пятисот метров раскрывает высокотиражный томик такого вот «прыща». Мудрый Катушкин давно обезопасил себя, перескочив на книжные фолианты и раритеты, датируемые (в худшем случае) началом прошлого века. И он ни разу не был замечен в противоестественной связи с современными и более удачливыми, чем ВПЗР, писателями. Писаками, масскультовым мьерда, конъюнктурным шайзе, главная задача которых — потрафить низменным вкусам толпы, срубить бабла на этом и (апофеоз!) внедриться в зомбоящик, став медийным лицом. У медийного лица есть одно неоспоримое преимущество: его узнают. Все без исключения. Ему делают скидки в стоматологических клиниках и салонах красоты, у него просят автограф в кафе и презентуют бутылку вполне сносного шампанского в ресторанах — «за счет заведения». У него нет проблем с местами на чартер в разгар туристического сезона: сошки, сидящие на билетах, — сплошь почитатели его тв-ва. Медийности сопутствует и масса других вкусностей с зашкаливающим количеством калорий. Так недолго и в весе прибавить, потерять форму и — как следствие — быть изгнанным из зомбоящика. Что периодически и происходит с «прыщами» — к вящей радости ВПЗР. Она даже может посочувствовать низвергнутым кумирам толпы, но пока они на коне — сочувствия от нее не жди!..

Я несколько раз попадалась на чтении имевших резонанс литературных новинок — и попадосы эти заканчивались крупными скандалами. Обвинениями в отсутствии вкуса, мозга и вменяемой шкалы эстетических ценностей. Термин «овца, питающаяся трупятиной» тоже произрос из литературных скандалов. И сколько я ни пыталась втолковать ВПЗР, что овца — животное травоядное, ничего из этого не вышло.

Теперь-то я, наученная горьким опытом, читаю не-вэпэзээровские книжки исключительно за закрытыми на семь замков дверями собственной комнаты. На пленэре, в кофейнях, в поездах и перед бюджетными утренними киносеансами для пенсионеров и школьников. Вдали от ВПЗР, ну ее в пень, тут мои воздыхатели правы. И лишь после Глобальной Ресторанной Пакости позволяю себе попасться ей на глаза с компроматом.

Каждый раз забывая, что в этом случае реакция будет совсем иной.

ВПЗР появляется на пороге своего кабинета в образе «аутичной сиротки», сослуживицы Бисквитного Лулу по батальону самокатчиков. Все движения ее замедлены, все эмоции загнаны внутрь, а в глазах наблюдается известная пустота.

Шаркая ногами и держась рукой за стену, «аутичная сиротка» идет по своим делам. И один лишь ее вид вызывает у меня приступ острой жалости. Какое там «смазать по физиономии»! Единственное, чего мне хочется в этот момент, — прижать несчастное дитя к себе, растормошить и развеселить его, а потом — показать специалистам: вдруг еще можно что-то исправить и вернуть ребенка в социум!

— Читаешь? — спрашивает у меня «сиротка» на обратном пути в кабинет. — Отличная книга и такая трогательная, я плакала. Может, попьем чайку?..

В процессе чаепития, на которое я безвольно соглашаюсь, ВПЗР пространно рассуждает о новой главе из книги, цитирует только что написанные куски, размышляет о высоком (низменном), размышляет о прихотливости человеческой натуры и делает смелые художественные обобщения.

— А как твой парень? — спрашивает она после очередного псевдоэкзистенциального кульбита.

Я, оглушенная трепом ВПЗР, оказываюсь не готова к этому вопросу. Я вообще никогда не бываю к нему готова.

— Что?

— Как твой парень? Он мне очень понравился.

— Он альфонс. Недоумок. И вообще… Малосимпатичная личность.

Неужели я (я!) произношу весь этот бред, внушенный ВПЗР?!.. Нет, не я, кто-то другой, очень похожий на меня. Находящийся по ту сторону кривого зеркала.

— Да что ты!!! — делано изумляется ВПЗР. — Быть того не может!

— Может.

— Ну надо же… А выглядел таким приличным, я даже порадовалась за тебя…

— Рано порадовались, значит.

— Вот и верь после этого в писательскую мудрость…

— Я никогда не верила в писательскую мудрость. — Именно этой реплики и ждет от меня моя чертова иезуитка. Именно ее я и подаю, стоя в кулисах и не смея выйти на хорошо освещенную сцену.

Сцена предназначена только для ВПЗР. Исключительно.

— И правильно делала! — ВПЗР разражается страстным монологом в стиле сенековской (расиновской) Федры. — Мудрость никогда не являлась достоинством писателя. Скорее — наоборот. Наивный, детский взгляд на мир — вот что ценно. Взгляд, который снимает ненужные наслоения со знакомых всем слов! Заставляет по-новому оценить их…

От слов ВПЗР переходит к сюжетам, так же требующим новизны. И к требующим нетривиальности мыслям. А мужчина-альфонс-недоумок-малосимпатичная личность — что может быть тривиальнее?

Ни-че-го!

Значит, и заморачиваться этим не стоит. Будет другой, третий, десятый!

— У тебя вся жизнь впереди, Ти, — подытоживает ВПЗР. — Найдется и твоя половинка. Как говорят в народе: на каждый горшок — своя крышечка.

Мое — отшлифованное годами работы с писательницей — воображение тут же начинает рисовать горшки самых разных модификаций: от терракотовых сосудов эпохи Мин до банальных молочных крынок и не менее банальных ночных ваз из пластика. Все это великолепие стоит в сумрачном honky-tonk тире, стены которого густо заляпаны красным (случаются же меткие стрелки!). Вот и сейчас один из метких стрелков, неуловимо похожий на ВПЗР, выходит на линию огня. И, молниеносно перезарядив винтовку, стреляет, почти не целясь.

Бац-бац-бац!

Десять из десяти!

Приз за меткость (резиновая утка и конструктор «Лего») вручается «аутичной сиротке», а от горшков (каждый из которых мог стать моей судьбой) остаются одни черепки.

И после всего эта гадина, беспринципный и аморальный фрик ритуальная убийца ЕЩЕ СМЕЕТ ГОВОРИТЬ О МОЕМ ЛИБИДО!!!

…— Наш друг Хесус — симпомпончик, — продолжает измываться ВПЗР. — Ты не находишь?

— Нет.

— А ты представь его в костюме тореро… Галуны, позолота, красная тряпка в руках… Забыла, как она называется.

— Мулета. Красная тряпка называется мулета. И вообще — это не тряпка, а плащ. А ваш друг Хесус, — я делаю ударение на слове «ваш», — совсем не похож на тореро.

— Может быть, ты и права… Просто влюбиться в тореро — совсем не то, что влюбиться в администратора ресторана. Любовь к человеку романтической профессии возвышает тебя над толпой. Матадоры, рыбаки, капитаны судов, сражающихся со стихией… Кстати, на Талего живут именно такие мужчины.

— Вы полагаете?

Я уже имела счастье лицезреть мужчин острова Талего. Два цыганистых типа из сувенирной лавки — им я бы не доверила даже использованную зубочистку, не говоря о собственной жизни. Прощелыга-официант, опустивший нас (меня) на двадцать пять евро в единственном островном кафе. Один специалист по дезинфекции с лицом дауна: он как раз поливал разбодяженной химией траву около этого чертова кафе… Кто еще?.. Пока я судорожно пытаюсь вспомнить, был ли там кто-то еще, ВПЗР продолжает развивать тему с Талего.

— Ты ведь знаешь, я — почти ясновидящая. Любой хороший писатель — ясновидящий. Вот и спроси меня: что я вижу в данный конкретный момент.

— И что вы видите в данный конкретный момент?

Теперь это даже не театр, а кинематограф, вернее — синематограф начала XX века. Жесты чудовищно преувеличены, мимика доведена до абсурда, одним словом — Supermelodrama с убийственным финалом. Что-то вроде «Антоша, погубленный корсетомЪ». ВПЗР не просто закрывает глаза, она изо всех сил зажмуривает их. И картинно простирает руки над столом.

— Вижу мужчину… Молодого человека восхитительной наружности… В свитере грубой вязки, в куртке с капюшоном. Он стоит на скале, подставив лицо ветру. Он говорит: «Я ждал тебя все эти годы, любовь моя…»

Чудовищный текст. Абсолютно непохожий на те тексты, которые обычно выскальзывают из-под пальцев ВПЗР. То есть отдельные слова встречаются (за исключением, пожалуй, слова «любовь») — но совершенно не в тех комбинациях. А данные комбинации — пошлость и мезальянс!

Примечание: Слово «любовь» ВПЗР не употребляет принципиально. И абсолютно сознательно. Предпочтение отдается не синонимам дохе, а антонимам. Так, по мнению ВПЗР, интереснее. Забористее. Так можно закрутить интригу до последней возможности. Аллюзии на тему слова «любовь», развесистые, как клюква, метафоры и прочие коннотации — тоже наше все. И она еще хочет добиться понимания! Признания и иных (коннотативных) вещей. Наивная чукотская девушка!..

— А кому он это говорит? — спрашиваю я у ВПЗР. — Вам?

— Почему — мне? Тебе. Он говорит это тебе… Я для него слишком недостижима. Разница в потенциалах чудовищная. И большинство людей ее чувствует — на подсознательном уровне… Он, может, и хотел бы упасть на хвост именно мне, но… Бодливой корове бог рогов не дает. А ты тоже вариант. И не самый худший. Ты ведь у нас сущая прелесть, Ти…

Ненавижу эту вэпэзээровскую черту: вроде говорит тебе комплимент, но ощущение такое, что опускает в бочку с нечистотами. Злиться на это — себе дороже, проще — не замечать. Иначе механизмы самосохранения и самооценки заклинит к чертовой матери.

— Он что, русский? Тот парень на скале…

— Почему — русский? Вряд ли русский… Что делать русскому на испанском острове, да еще в куртке с капюшоном? Он испанец. Скорее всего. Или швед…

— Но если он испанец или швед… Как вы можете понять, что именно он говорит? Вы же не знаете ни испанского, ни шведского.

ВПЗР не так-то просто поймать за руку:

— Если уж на то пошло, шведы говорят на английском, который, как всем известно, я знаю в совершенстве.

— Швед на испанском острове — такой же нонсенс, как и русский. Ведь речь не идет об интернациональном борделе под вывеской Ибица?

— Ни в коем случае не Ибица! — трясет головой ВПЗР. — Это наш благословенный Талего.

— Так что же там делать шведу?

— Ну-у… Все, что угодно… Скажем, его вынудили приехать обстоятельства… Крайне любопытные и крайне важные. Встреча с тобой, например.

— Откуда он знает о моем существовании?

— Еще не знает, но… — ВПЗР принимается трясти головой еще интенсивнее. — Неважно! Это же моя история! Мое предвидение… Могла бы и промолчать. Выслушать с почтением, а не гадить в своем обычном стиле. Если не мешать сюжету, а благодарно следовать за ним — он выведет тебя к сияющим высотам. К сокровенным смыслам. К счастливому концу.

Вот теперь я узнаю ВПЗР! Ее метод работы над книгой. Усаживаясь за очередной опус, она не имеет никакого представления о его сюжете, наивно полагая, что кривая вывезет. Всего-то и нужно, что отправная точка в виде героя психопата лирического героя (человека с милыми странностями) и пара-тройка атмосферных деталей. Как ни странно, этот метод срабатывает. Хотя и не всегда. И тогда получаются совершенно провальные романы. Их немного, но они есть. И не дай бог сказать ВПЗР, что какой-то из ее романов — откровенное фуфло не слишком удался. Четвертует. Распнет. Сожжет заживо. И еще три дня после казни не будет с тобой разговаривать.

Примечание: Еще ни один роман ВПЗР не заканчивался хэппи-эндом, хотя бы условным. В самом конце героев ждет полная задница, хотя бы условная. Всем хреново — в большей или меньшей степени — и персонажам, и читателям. Хорошо только ВПЗР, получившей за очередную нетленку нехилый гонорар…

— И к чему был весь этот спич? — Мне хочется поскорее покончить и с гипотетическим шведом в гипотетической куртке, и с видениями ВПЗР.

— К тому, что нас ждет Талего, где случится все самое потрясающее в жизни!..

Единственный плюс шведского мачо состоит в том, что ВПЗР больше не пытается скрестить меня с Хесусом. Мы покидаем ресторанчик и отправляемся в гостиницу. Чтобы отдохнуть перед последним броском на юг. Вернее, отдыхать будет ВПЗР, которой нужно как следует выспаться и «привести в порядок эмоции перед встречей с благословенным Талего». Гостиница совсем крошечная, но ужасно демократичная (на ресэпшене, несмотря на поздний вечер, переходящий в ночь, сидит сам хозяин). Неоспоримое ее достоинство: здесь есть wi-fi, причем совершенно бесплатный!

Хотя в моем случае это, скорее, недостаток.

Все из-за неожиданно свалившегося на меня задания: скачать имеющиеся в открытом доступе альбомы певицы Чамбао для пополнения и без того немаленькой фонотеки ВПЗР (230 гигов!). Она, видите ли, в восторге от Чамбао и жаждет, чтобы та была ее проводником по еще не написанной, но уже невыносимо испанской книге. Флейты с фисгармониями — побоку, да здравствует чистый вокал!..

Обнаружилось четыре альбома.

Три из них я качаю сейчас, но насколько затянется этот процесс, сказать сложно: скорость оставляет желать лучшего. Четвертый (последний по времени) выцепить не удалось, или я уже просто не соображаю, как именно искать. Или это требует дополнительных усилий, а усилия в данный момент (4. 48 утра!) я могу тратить только на дневник…

Ну вот, свершилось — Чамбао у нас в руках!!!

На сегодня все.

Спокойной ночи и удачи!»

«11 января.

Спала 2,5 часа: все из-за Чамбао и — опосредованно — из-за дневника! Количество написанного за ночь текста ужаснуло — уж не графоманкой ли я становлюсь?

Неважно.

Важно, что зимний Талего оказался еще хуже летнего. И намного-намного хуже, чем рисовалось моему воображению. Опускаю подробности нашего марш-броска из Мадрида в Аликанте и из Аликанте в Санта-Полу. Ничего интересного в дороге не произошло, за исключением инцидента с диском Чамбао. За три пиратских альбома, стоивших мне бессонной ночи, я не удостоилась даже благодарности.

— Это все? — спросила ВПЗР, подозрительно глядя на меня. И скорчила физиономию, какую обычно корчит, если знает о собеседнике какую-то маленькую грязную тайну. И готова тотчас же раскрыть ее — и ему, и всем желающим.

— Ну да… Все, — пролепетала я, чуя подвох. — Все из имеющихся в наличии.

— Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц… — Ввернув цитату из своего любимого фильма, ВПЗР ткнула пальцем мне в грудь. — Мне нужно не три альбома, а четыре. А как раз четвертый, самый лучший, ты и не достала. Зачем же говорить, что их вообще было три?

— О четвертом я понятия не имела.

— Как же не имела, когда он в жесткой ротации на местных радиостанциях?

Господи, и откуда только она все узнает? Интернет она терпеть не может, зомбоящик ненавидит, испанского не знает, в прослушивании местных радиостанций замечена не была, а певицу Чамбао даже не видела в глаза!

— Откуда вы знаете?

— Так… Навеяло. А диск придется купить. Кстати, называется он «Con Otro Aire»…

«КОН ОТРО АИРЕ» — старательно и врастяг произносит ВПЗР. Расстояние между словами — как от Питера до Мадрида, расстояние между буквами — как от Мадрида до Аликанте.

Примечание: Впрочем, для ВПЗР это никакие не буквы, никакие не слова, и смысла за ними уж точно нет. Так, набор звуков, которые издают диковинные животные (в данном случае — испанцы). Спроси ее, что означает «отро» — не скажет ни в жизнь. Она может триста раз написать «отро» и триста раз написать «иной», но связь между словом и его переводом не будет установлена никогда. За чужеродным «отро» ничего не просматривается — как за театральным задником. Как за рисованными фасадами-пустышками. С другими языками невозможно играть и укротить их невозможно — как диковинных (диких) животных. Можно лишь, — затратив колоссальные усилия, — на несколько шагов приблизиться к клетке с ними. Но ВПЗР и «трата усилий» — две вещи несовместные.

Тьфу ты, я опять отвлеклась на дурацкие обобщения!!!.

Приснопамятный «Con Otro Aire» был таки куплен мной в Аликанте, неподалеку от железнодорожного вокзала, в магазинчике «Audio-CD». Пришлось выложить за него 19 сэкономленных на чипсах и helado[9] евро — и поделом, не лги работодателю, «маленькая ложь рождает большое недоверие», и все такое. ВПЗР сразу же отобрала у меня «Con Otro…» и прижала к сиськам, как самую большую драгоценность. И первое, что она сделала, когда мы погрузились в арендованный «сеат», — воткнула диск в магнитолу.

— Мне кажется, путешествие будет исключительным! — в очередной раз провозгласила она. — Я почти счастлива, Ти!..

Верить ВПЗР нельзя ни секунды. Просто потому, что для счастья или «почти счастья» ей необходимо огромное количество вещей, как правило — взаимоисключающих. Расстояние от Аликанте до Санта-Полы даже по испанским меркам ничтожно — это хороший повод для счастья, просто отличный. С другой стороны — к ней ведет однополосная трасса N-332. По ней можно проехать быстро, если нет машин. И тащиться бог весть сколько, если впереди окажется автобус или еще какая-нибудь тихоходная фиговина. Или целая группа фиговин. Плюс огромное количество вспомогательных съездов, плюс бесконечные круги, от которых в какой-то момент начинает просто подташнивать, — это уже никакое не счастье. А если счастье — то еврейское, сиречь — беда.

Как и следовало ожидать, сразу за развилкой на аэропорт, мы попали в пробку. Совсем небольшую, но достаточную для того, чтобы ВПЗР вышла из берегов:

— Ну, чего там за затык? — через каждые тридцать секунд спрашивала она у меня.

— Понятия не имею. Вижу ровно столько, сколько и вы.

— Так пойди и узнай, что случилась!

— Предлагаете мне выйти? А если тронемся? Вы машину поведете с пассажирского места?

— Вечно с тобой в какую-нибудь херацию вляпаешься!..

Искать логику в словах ВПЗР бесполезно. Я и не ищу.

— Слушайте лучше свою Чамбао.

— Не указывай мне, что делать! Сама знаю.

Судя по всему, последний диск роскошной терпкоголосой Чамбао произвел на ВПЗР чуть меньшее впечатление, чем та рассчитывала. Оттого она и бесится — от неоправданных ожиданий, которые (вот суки!) никак не приближают ее к тотальному felicidad.[10] Хотя пора бы уже привыкнуть, что большинство ожиданий ВПЗР? не оправдаются никогда: слишком страстно она ждет всего на свете. Слишком. Сама же я жду малости: чтобы человек по имени Сабас наконец-то снял трубку. Но пока его мобильный выдает лишь длинные гудки.

С этим чертовым Сабасом, владельцем катера из Санта-Полы, я списалась еще в Питере, на предмет морской прогулки на Талего. В один конец. Цена в 150 евро за двоих показалась мне вполне приемлемой и даже слегка заниженной. Сроки были детально оговорены и подтверждены заранее — и вот, пожалуйста: длинные гудки!

Честно говоря, я совершенно не ждала проблем с Сабасом. Потому что самая важная (как мне казалось) проблема — со съемом дома на Талего — решилась сама собой. Опять же — не без помощи Интернета. На одном из сайтов «SE VENDE. SE ALQUILER»[11] обнаружился некто Игнасио Фариас, адвокат из Мадрида и владелец недвижимости на Талего по совместительству. Не то чтобы Игнасио сдавал дом постоянно, но если русские проявили интерес к острову он с удовольствием предоставит жилище для «la escritora rusa»[12] и ее агента. Он и сам пописывал в ранней юности, и даже водил дружбу с Карлосом-Руисом Зафоном, самым популярным на сегодняшний день испанским писателем, «он уже и в Америке издается большими тиражами, а ваша писательница издается в Америке? Нет? Не переживайте, все впереди».

Я и не переживаю. Пускай ВПЗР переживает с ее неуемной жаждой всемирной и безоговорочной славы.

В письмах Игнасио выглядел милейшим человеком. Глубоко порядочным и не каким-нибудь рвачом. Таким, впрочем, он оказался и в реальности, когда мы встретились с ним в кафе, на вокзале Чамартин, за сорок пять минут до отхода поезда «Мадрид — Аликанте».

Игнасио — самый настоящий красавчик. Выхоленный и хорошо упакованный: в дорогом костюме, в дорогом пальто, в дорогом кашне. С маникюром и перстнем-печаткой на мизинце. «Фат», — говорит про таких мужиков ВПЗР, и это — самое щадящее из определений. Я бы назвала его метросексуалом, но… Для метросексуала он чересчур прост в общении и чересчур расположен к людям. Вот и к нам с ВПЗР он бросился с распростертыми объятиями. В самом прямом смысле этого слова: обнял меня, как старую знакомую, и расцеловал в обе щеки. Но на «la escritora rusa» пороху у него уже не хватило. Игнасио ограничился почтительным поклоном в сторону ВПЗР, сидевшей с таким неприступным видом, что сразу становилось ясно: на кривой козе к ней не подъедешь. На прямой, впрочем, тоже. Разве что придется вызывать бронированный джип из администрации президента.

— Очень серьезная, — шепнул Игнасио, передавая мне ключи от дома на Талего.

— Очень талантливая, — шепнула я, передавая ему конверт с деньгами за аренду. — Как раз сейчас обдумывает сюжет нового романа. И никого вокруг не замечает.

— А ее книги уже переведены на испанский?

— Мы как раз работаем в этом направлении…

— Давайте работать вместе!

Интересно, каким образом?

— У меня есть хорошие приятели в издательском бизнесе. — Игнасио как будто прочел мои мысли. — И я мог бы посодействовать…

— Предложение заманчивое…

— И не беспочвенное, Тина. Вы позволите называть вас Тина?

— Конечно…

— Хотелось бы снова увидеться с вами и обсудить все детально. Жаль, что сейчас нет времени! Вы уезжаете…

— Через сорок пять минут поезд. Уже через сорок…

— А я только вчера вечером вернулся в Мадрид. Но обещайте, что свяжетесь со мной, когда вернетесь. Я бы… очень хотел увидеть вас снова! Может быть — поужинать…

Уж не склеивает ли он меня? Да нет, не похоже! Интереса для метросексуалов я никогда не представляла, тем более для метросексуалов за сорокет. Так и есть, ему за сорок, и это полновесные «за сорок», ни капли моложавости. Представить его в куртке с капюшоном и свитере грубой вязки, предсказанных ВПЗР, невозможно. Так что — прочь глупые мыслишки! Прочь, но… Не мешало бы их проверить, прежде чем изгнать из головы. Не мешало бы узнать кое-что о расплывчатом местоимении «вас»: относится ли оно только ко мне или — к нам обеим.

— С удовольствием поужинаю с вами… — говорю я, глядя Игнасио прямо в глаза.

Сам же Игнасио пялится на ВПЗР. Самым беспардонным образом.

— А писательница… сможет составить нам компанию? Если, конечно, не будет погружена в свой роман?

— Она всегда погружена в свои романы… —

черт его знает почему, но откровенное глазение мадридского смазливца на русскую растрепу не слишком нравится мне. Проще всего списать это на особенности испанского национального характера. Ведь давно известно, что испанцы испытывают почтение и даже некоторый трепет перед представителями творческих профессий. Или профессий, которые кажутся им таковыми. Но Игнасио меньше всего похож сейчас на типичного представителя своего народа. Он похож на мужчину, которому неожиданно понравилась женщина в толпе. В полупустой кондитерской, на засыпанной снегом автобусной остановке, на эскалаторе метро (хотя преуспевающие адвокаты вряд ли ездят в метро). Женщина понравилась ему неожиданно, вопреки собственной воле. Обычно ему нравятся другие женщины, девушки, это совсем не его тип, — и вот, пожалуйста… Случилось то, что случилось. Много лет назад такое же несчастье настигло Катушкина, но Игнасио — не простак Катушкин. И взгляд его не имеет ничего общего с катушкинским собачьим взглядом: это опасный взгляд. Приглашающий к войне. Все мои ухажеры были плохими воинами, слишком ленивыми, чтобы вести бои, чтобы махать мулетой перед объектом квелой страсти. Их сомнительные бойцовые качества до сих пор уравновешивались унылой фигурой Катушкина, маячившей за спиной ВПЗР, и мы с ней были вроде бы как на равных. Теперь же…

Я не ревную Игнасио к ВПЗР, нет!

И я никогда бы не могла увлечься им, даже при близком знакомстве, вот если бы отобрать этот взгляд, поддеть ножом и выковырять из глазниц… И вручить его какому-нибудь парню не старше тридцати, желательно — вменяемому, великодушному, высокодуховному и высокооплачиваемому… почему я вдруг подумала о ноже? Отголоски опасного взгляда, только и всего. Он направлен на беспринципного и аморального фрика и относительно меня проходит по касательной, — тем не менее я чувствую легкое покалывание в области ключиц. Такой взгляд мог бы сразить наповал любую женщину — но только не фрика. Беспринципного, аморального — и толстокожего.

— Но ведь бывают и перерывы? Между романами?

— Бывают, но недолгие. И не факт, что этот перерыв совпадет с нашим пребыванием в Испании…

— Я уверен, что совпадет. Не может не совпасть. Вы ведь возвращаетесь через Мадрид?

— Скорее всего…

— Замечательно. Дайте мне знать — и мы обязательно встретимся, в каком-нибудь милом ресторанчике, где все по-домашнему… И вы поделитесь своими впечатлениями об острове. Мне бы хотелось, чтобы он понравился вашей спутнице. — Тут Игнасио запоздало вспоминает о галантности и добавляет: — И конечно же, вам, Тина.

— Конечно, — иронически хмыкаю я.

— Надеюсь, что Талего подарит ей сюжет… Я очень его люблю. Он не похож ни на одно место в мире… Люди, которые там живут, поначалу покажутся вам немного неприветливыми. И даже грубыми. Но у них золотые сердца, поверьте. Просто скажите им, что вы — мои давние друзья…

Игнасио Фариас, хитрая лисица!

Тебе просто не хочется платить налог за сданный в аренду дом, но ты боишься, что «золотые сердца» заложат тебя с потрохами и не поморщатся. Так что вариант с давними друзьями в этой ситуации — самый надежный.

— Я надеюсь, что мы станем друзьями. Добрыми друзьями. А со временем — и давними.

— Конечно.

— Третий дом по левой стороне улицы, если идти с пристани. Белый фасад, синие ставни, на двери — почтовый ящик. Под ним — женская рука из бронзы, вещь совсем нелишняя: используется вместо звонка. Вы не забыли, как называется дом?

— Э-э… «Дом с чайной розой на окне».

— Никакой чайной розы, естественно, нет. Я слишком редко там бываю, чтобы поддерживать существование цветов. Но дом должны были подготовить к вашему приезду. Вы найдете там все, что необходимо.

— Спасибо, Игнасио. Большое спасибо.

— Значит, я беру с вас обещание проявиться, как только вы вернетесь?

— Я обещаю…

После того как Игнасио откланялся и отчалил в свою мадридскую жизнь, я выслушала кучу язвительных замечаний от ВПЗР. С чего бы это нам было так обжиматься с незнакомым хлыщом? Со старпёром (кто бы говорил!), прохвостом в кашне, сластолюбцем и педофилом — она таких насквозь видит! А может, не такой уж он незнакомый? Может, я полгода занималась с ним виртуальным сексом, сидела в ICQ и в чатах для дрочил со стажем — тьфу, мерзость!.. Весь этот поток мутной словесной жижи напрочь отбил у меня желание рассказать о том, что Игнасио запал на «la escritora rusa» и жаждет повторной встречи. И каждый раз, когда подобное желание появлялось, я тут же вспоминала, какой сукой была ВПЗР по отношению ко мне и моим собственным ухажерам.

Я имею право на пропорциональный ответ, вот так!

Это право прописано в любой военной доктрине любого государства, а я ничуть не хуже какого-то там государства, даже лучше. И я лучше ВПЗР, во всяком случае — благороднее. Это только ее раздражает сама мысль о том, что какому-то случайному человеку она может понравиться меньше, чем я, ведь она number 1, а все остальные пусть сгинут и сгорят в аду.

— Мерзость, — еще раз повторила ВПЗР.

— Вы о чем?

— О том, как этот тип раздевал тебя глазами. Наверняка уже успели договориться о встрече?

— Он проявил простую человеческую любезность, вот и все.

— Теперь это называется любезностью? «Будьте любезны, снимите с меня трусики?», так?

— Примерно, — выпалила я, устав сражаться с неадекватом. — Вы правы. Как в воду глядите. А еще мы занимались виртуальным сексом. Целых полгода.

Реакция ВПЗР оказалась еще более неадекватной, чем я рассчитывала. Она моментально бросила брюзжать и даже проявила заинтересованность.

— Что же ты мне раньше не сказала? И как оно?

— Башню сносит капитально.

— Что, правда?

— А вы сами попробуйте. Но тут главное — не подсесть.

— Ты же знаешь, я ненавижу Интернет…

— Никто и не призывает его любить. Просто отнеситесь к нему как к средству для достижения цели.

— А цель у нас что? В виртуальном сексе, я имею в виду…

— Что и в обычном. Оргазм, что же еще.

— И его можно получить?

— Это слишком интимный вопрос. Так что — ноу комментс.

Я ждала, что ВПЗР выскажется в своем обычном духе — насчет того, что самое эрогенное место у нее мозггггг, но она молчала. Очевидно, обдумывала возможности, которые открывал перед ней виртуальный секс. С ее поклонением Слову это может получиться даже забавно.

А вот проблема с Сабасом к разряду забавных не относится. Кретин с катером (вернее отсутствие кретина с катером) несколько удлиняет путь на уже оплаченный Талего. Обламывает радость в самом ее зародыше. И сказать об обломе ВПЗР не представляется возможным: она тотчас же впадет в клинч и обвинит меня во всех смертных грехах, самым невинным из которых будет грех непрофессионализма. А к овечьему поголовью прибавится еще одна эксцентричная овца. Конечно, до денежного штрафа за моральный ущерб дело не дойдет, но некоторое поражение в правах мне обеспечено.

Нет уж, лучше пусть будет пробка! Вечная пробка!..

Стоило мне только пожелать этого, как пробка рассосалась сама собой. И через десять минут мы уже въезжали в Санта-Полу.

Ситуация с мерзавцем Сабасом тоже стала ясной до кристальности: если до сих пор ответом мне были длинные гудки, то теперь робот из сотовой компании «yogo» женским голосом сообщил, что абонент находится вне зоны доступа.

Скрывать от ВПЗР факт гигантского пролета дальше не имело смысла.

— У нас возникли форс-мажорные обстоятельства, — осторожно сказала я, когда мы подрулили к набережной.

— Какого рода?

— Э-э… Человек, который должен был везти нас на Талего… Словом, он не отвечает на мои звонки. Куда-то подевался, сукин сын. Пропал.

Вывалив одним махом страшную правду, я стала ждать реакции ВПЗР. Вернее, окончания реакции, поскольку на любой форс-мажор она реагирует достаточно однотипно: устраивает истерику. Интенсивность истерики я привыкла измерять по шкале Рихтера. Сейчас она точно потянет баллов на 10–11 — со всеми вытекающими в виде полного разрушения инфраструктуры и частичного разрушения природного ландшафта (человеческие жертвы учету не поддаются).

— Как это — пропал? — голосом, не предвещающим ничего хорошего, спросила у меня ВПЗР.

— Понятия не имею. Разговаривала с ним вчера вечером, он подтвердил, что будет ждать нас на пристани. И даже название катера сообщил — «Байена»…[13]

— Да плевать на название!.. Просто объясни мне, что значит — пропал? Украден инопланетянами, что ли?

— Не знаю. Может быть.

— А может, он скоропостижно скончался? Был насмерть сбит мусоровозом? Отравился колбасой?

— Может.

— Ты издеваешься?!

— И не думала.

Ну вот, началось: ВПЗР как ненормальная принимается дергать за ручник и попеременно стукаться головой то о приборную панель, то в стекло пассажирской двери. Ритм, как и следовало ожидать, две четверти. Самба, румба, пасадобль. А по окончанию обязательной программы последует раздел моей несчастной тушки.

Тут и к гадалке не ходи.

— Вообще-то, машина арендованная, — меланхолично замечаю я. — Не хотелось бы, чтобы вы ее развалили. Неустойки в Испании чудовищные — вовек за нее не расплатимся.

— Расплатимся! — ВПЗР швыряет в меня первым, что подвернулось под руку, — коробкой от диска «Con Otro Aire».

Совсем не больно, но унизительно. Хотя… Немножко все-таки больно. Будет ли конец вэпэзээровским бесчинствам? Нет, если его не положу я сама. А сейчас — самое время.

Не говоря ни слова, я покидаю «сеат» и останавливаюсь метрах в трех от него: покурить. Самое главное — не смотреть в сторону раскачиваемой ВПЗР машины. Даже если она вынесет лобовое или с корнем вырвет рулевую колонку — я не пошевелюсь.

Полный игнор.

К полному игнору я прибегаю довольно редко, а жаль. Приемчик этот имеет вполне актуальное название «марш несогласных» и действует на ВПЗР отрезвляюще. Если вообще что-то способно подействовать на ВПЗР отрезвляюще.

Минуты через три машина перестает трястись, а еще через две раздается сигнал клаксона. И — с небольшим временным промежутком — еще один и еще. Я выбрасываю докуренную почти до фильтра сигарету и оборачиваюсь: сквозь стекла хорошо просматриваются внутренности «сеата» и отчаянно артикулирующая ВПЗР. Она занимается своим любимым делом: выпускает изо рта овец. Салон наверняка уже переполнен ими. Интересно было бы послушать, какого эпитета я удостоилась на этот раз.

Да нет, совсем неинтересно.

— Успокоились? — спрашиваю я, открывая дверь. — Давайте не впадать в нигилизм, а решать проблемы по мере их поступления.

— С какой стати я должна решать проблемы, которые не решила ты? Так и знала, что в самый последний момент ты меня подставишь! Ты же меня без ножа зарезала, овца! И не просто овца, а овца-беспредельщица, двоюродная сестра Джека-Потрошителя по материнской линии!

— А он тоже был овцой?

— Лучше молчи, Ти!..

«Ти» — хороший знак, означающий, что ярость ВПЗР пошла на спад.

— Ничего трагического не произошло, уверяю вас. Никто не застрахован от подобных ситуаций…

— Генсек ООН застрахован. И президенты стран большой восьмерки застрахованы. И баба, написавшая про Гарри Поттера…

Дались же ВПЗР Гарри Поттер и его создательница! Если бы только она узнала, что в моем чемодане лежат последние две книги «поттертаны»… Шкалу Рихтера пришлось бы расширять до 60 баллов! А это — смещение земного ядра, выплеск магмы на поверхность и внеплановая подвижка материков. Словом, конец света, который ВПЗР ждет только в 2012 году. Не исключено, что она сама его и спровоцирует.

— Ну… Они не застрахованы от каких-то других вещей. Вдруг ООН развалится? Вдруг большая восьмерка распадется?

— А с бабой? Что может случиться с бабой? — Глаза ВПЗР горят кровожадным огнем.

— Вы же писатель, не я. Задействуйте воображение.

— Тебе тоже не мешает задействовать воображение. Чтобы быстренько сочинить, как нам добраться до Талего.

Вот и у меня появился шанс отыграться за все!

— Честно говоря, я бы на вашем месте призадумалась.

— О чем?

— Стоит ли вообще ехать на Талего, если путешествие начинается таким вот образом…

— Каким? — ВПЗР начинает проявлять первые признаки беспокойства.

— А никаким. По-моему, это знак. Судьба оберегает нас от чего-то, вот и подсовывает преграды. Вам не кажется?

— Не говори глупостей! Тоже мне — преграда! Катера на месте не оказалось!.. Да здесь полно других катеров! Ты только посмотри…

К причалу на набережной и вправду пришвартованы пара десятков катеров, яхт и лодчонок. Но не факт, что их владельцы находятся на борту. И далеко не факт, что кто-то из них согласится отвезти нас на Талего. А если и согласится, то неизвестно, какую цену заломит. Но самое главное — мне совершенно не хочется ехать туда. И дело даже не в том, что перспектива провести весьма продолжительное время вдали от цивилизации выглядит удручающей сама по себе. А в том, что…

Вот черт! Я не знаю, в чем… Просто не хочу ехать туда и все.

— Не уверена, что получится договориться с кем-нибудь другим…

— У тебя получится, Ти. Ты такая обаяшка, такая секса пилка! Тебе никто не в силах отказать… Ну пожалуйста… Будь добренькой, Ти.

Бисквитный Лулу, герой Первой мировой, снова с нами, будто и не уходил никуда. О, Лулу, mon amour, как же ты меня заколебал!..

— Хорошо, — соглашаюсь я, стараясь не глядеть на сверкающую ослепительным светом медаль «От благодарной Франции». — Попробую… быть добренькой.

Чтобы ВПЗР не путалась под ногами и не мешала мне «быть добренькой», я устраиваю ее за столиком ближайшего кафе и заказываю ей bombón:[14] сама она не силах сделать даже такой элементарной вещи. То есть, если бы от этого зависела жизнь, ВПЗР разродилась бы на заказ и вспомнила все слова — не только испанские. Но, пока ее жизни ничто не угрожает, можно не прикладывать никаких усилий. А двигаться к светлому будущему, исключительно сидя на моем горбу. Или на чьем-нибудь другом горбу, неважно. Была бы ВПЗР — а горб всегда найдется!..

Прежде, чем начать охоту на идиота, согласившегося бы отвезти двух других идиоток на идиотский остров, я все-таки пытаюсь отыскать среди скопления катеров катер «Ballena». Но нахожу только яхту «Ballesta», две лодки с мотором — «Babel» и «Babul», а также что-то вроде морского такси с поэтическим названием «Pilar-44». «Пилар» украшена кучей рекламных щитов (кола, подгузники, подшипники, супермаркет «Mercadona»), Между высокохудожественной колой и такими же высокохудожественными подгузниками затесалась фанерка со сделанными от руки надписями:

SANTA POLA — Alicante

Tabarca

Guardamar del Segura

Torrevieja

San Pedro del Pinatar

Все это (за исключением Табарки) — приморские городки, разбросанные го побережью от Аликанте и почти до Картахены. До них, с гораздо большим удобством и эконономией времени, можно добраться и по трассе. До Талего по трассе не доберешься, но о нем — ни одного упоминания, как будто его не существует вовсе!

О, если бы это было так!

Это не так.

Из всех пришвартованных к причалу посудин «Пилар-44» — с ее дешевыми рекламными щитами и облупившейся обшивкой — выглядит наименее привлекательно. Куда приятнее было бы выйти в море на яхте «Ballesta» или на другой яхте — «Santa Cruz», но выбирать не приходится: на них никого нет. Никого нет и на «Пилар», и я уже собираюсь выдохнуть и вернуться к ВПЗР с печальной новостью о невозможности Талего, хотя бы в ближайшие часы. Но тут кто-то аккуратно касается рукава моей куртки:

— Сеньорита интересуется морскими прогулками?..

Только ненормальный может интересоваться морскими прогулками в январе — наверное, я произвожу впечатление ненормальной. Я и есть ненормальная. Единственное, что меня извиняет: моя работодательница еще большее невменько. Самый настоящий ebanat кальция!

— Морскими прогулками? Что-то вроде того…

Мужичонке, который задал мне вопрос, лет шестьдесят. И на человека романтической профессии он не похож. А похож на представителя ублюдочного племени мужчин острова Талего: та же цыганистая физиономия, те же бегающие глазки мошенника средней руки, тот же лживый рот и такие же хорошо разработанные за годы сезонного кидалова мимические морщины.

— Вообще-то, я ищу человека по имени Сабас… Вы его не знаете?

— А зачем вам Сабас? — вопросом на вопрос отвечает мужичонка.

— У нас была договоренность… Он должен был отвезти нас на Талего. Как раз сегодня днем.

— Как раз сегодня утром он кое-куда отправился… Вы не испанка.

— Нет.

Как будто и так неясно! Зато мужичонка — типичный испанец. Из тех южных испанцев, в разговоре с которыми никогда не добиться истины, никогда не дойти до сути, никогда не получить ответа на конкретно поставленный вопрос. То есть какое-то подобие ответа ты все-таки получишь — в самом конце часовой беседы (а она вполне могла уложиться в три минуты). И не факт, что этот ответ будет именно на твой вопрос. Скорее — на его собственный вопрос относительно тебя. Или не тебя, а черт знает кого. А между вопросом и ответом, который тебе совершенно не нужен, ты выслушаешь кучу бесполезной информации относительно семьи и родственников (включая семиюродную тетку из Гватемалы и тринадцать ее детей); прошлогоднего снега в Мадриде, прошлогоднего урагана под Барселоной (крыши там срывало — будь здоров!), умника Сапатеро, приведшего к коллапсу экономику страны. И много чего другого, необходимого тебе, как прошлогодний снег в Мадриде…

— Вы — русская! — довольно хохочет мужичонка, дергая себя за нос. — Красавица!..

«Русья» и «гуапа» — примерно так это выглядит на языке оригинала.

— Да, — скромно соглашаюсь я. — Русья. Гуапа.

Такова участь русских — их узнают везде и в любых ракурсах. Это только блаженная ВПЗР полагает, что похожа на взаимоисключающих немку/швейцарку/австриячку/португалку/гречанку времен Перикла… И вообще — на актрису Ханну Шигуллу в ее молодые годы, до всех пластических операций.

Примечание: Ни капли не похожа, хотя и красит волосы в рыжий цвет. Хотя и считает, что a свои 44 выглядит, как Ханна Шигулла в 33… Нет, 27. 27 — цифра, на которой ВПЗР буквально зациклилась. «А только ты бы мне дала?» — не устает спрашивать она. И попробуй скажи, что не 27! Уроет!..

Примечание к примечанию: Крашу волосы ВПЗР исключительно я — и эта дополнительная услуга (как и многие другие дополнительные услуги) не оплачивается. «Для чего еще существуют литагенты, как не для того, чтобы красить мне волосы?» — полагает ВПЗР. До меня это всегда делал Катушкин, до Катушкина — второй муж и одна из его любовниц, затем — первый муж, еще раньше — катушкинская мамахен, и (не исключено) — что и кот Шурик. В список красильщиков (красителей?) можно внести также взпззззровского редактора Лорика, дочь Ларика Манюню и подругу Манюни — лагерную сучку Перельман. Однажды лагерная сучка Перельман ошиблась цветом, и ВПЗР целый месяц ходила с красной головой.

Я подобных проколов не допускаю. А так иногда хочется подгадить… Сил нет!

Что же касается 27 и 44… На сорок четыре ВПЗР не выглядит, на двадцать семь — тоже. Возраст Бисквитного Лулу — самый подходящий для нее. Ха-ха! А первую пластику (выдаю страшную тайну!) она собралась делать в 50. Сильна надеюсь, что меня уже не будет рядом. Если, конечно, она не напишет Книгу…

Мужичонка даже не собирается отлипать.

— Сабас, паршивец! Он и словом не обмолвился, что у него есть знакомая русская! А ведь мы близкие друзья. Вы тоже — близкие друзья?

— Ближе некуда. Особенно если учесть, что я в глаза его не видела.

— И напрасно. Сабас очень приятный молодой человек и завидный жених. Тут вам любой это подтвердит.

— Да мне все равно. Единственное, что от него требовалось, — довезти нас до Талего.

— И много «вас»?

— Двое. Я и м-м… моя подруга.

— Такая же гуапа?

— Примерно. Может быть, вам известно, когда вернется Сабас?

— Никто не знает, когда Сабас уезжает и когда возвращается. Это же Сабас!..

— А есть здесь кто-нибудь… более предсказуемый? Кто смог бы помочь нам?

— Думаю, такой человек найдется. Старина Фернандо-Рамон, к примеру. На старину Фернандо-Рамона всегда можно положиться с легким сердцем. Он — мужчина многоопытный, всю жизнь провел в море и скатать вас на Талего… за умеренную плату… для него не вопрос.

— Отлично. И как мне добраться до этого волшебного Фернандо-Рамона?

— Считайте, что уже добрались, сеньорита. Фернандо-Рамон — это я.

Меньше всего я хотела бы видеть плюгаша Фернандо-Рамона в качестве перевозчика, но особо выбирать не приходится. Оставалась надежда, что он — владелец яхты «Ballesta» (это бы несколько примирило меня с действительностью), но… Как и следовало ожидать, Фернандо-Рамону принадлежала старая калоша «Пилар-44» со всеми ее подгузниками и подшипниками. Причем за малый каботаж на этой калоше хитрый мужичонка поначалу залудил целых триста евро.

— Не многовато ли? — стараясь не впасть в клинч, отдаленно напоминающий вэпэзээровский, поинтересовалась я. — Это как три раза в Мадрид съездить. И столько же раз вернуться.

— Цена верная, — заюлил Фернандо-Рамон. — Ни один дурак не повезет вас зимой на Талего за меньшие деньги.

— А с Сабасом мы сговорились за сто… — Задним числом я сняла с обманщика Сабаса 50 евро — за напрасные ожидания.

Быть того не может!

— Еще как может.

— Будете ждать Сабаса? Не имеет смысла, сразу вам говорю. Сабас — вольная птица, он может и через полчаса вернуться. А может, и завтра. И через три дня. Вдруг он вообще отправился к своей подружке в Бенидорм… У него их две — одна в Картахене, а другая как раз в Бенидорме. А Бенидорм — это та-акое место… Там можно на неделю пропасть. Особенно если ты молодой человек и у тебя есть подружка… Так будете ждать Сабаса или все-таки остановитесь на старине Фернандо-Рамоне?

— Триста евро — это чересчур. А в общем, приятно было познакомиться с вами, Фернандо-Рамон…

— ПодуМайтэ[15] хорошенько…

— Уже подумала. Всего хорошего. Алуэ…[16]

Триста евро! Тоже, нашел дурочку!.. Все, что мне остается, — морально давить на старину Фернандо, если уж никакого другого старины поблизости не оказалось. Это намного легче, чем давить на отморозков-издателей: ремесло, которым я за пять лет овладела в совершенстве. Всего-то и надо (алуэ-алуэ-алуэ!) развернуться на сто восемьдесят градусов и сделать несколько шагов. Шаги можно даже посчитать, предварительно заключив пари с самой собой: на каком именно Фернандо-Рамон одумается и бросится хватать за хвост ускользающую выгоду. Я вываливаю на кон пятнадцать, но Фернандо догоняет меня уже на десятом.

— Эй, красотка! Может, договоримся?

— Сто, — говорю я, не оборачиваясь.

— Сто пятьдесят. И я завожу мотор.

— Сто.

— Сто двадцать. И напитки.

— Сто и ни центом больше.

— Ладно, по рукам, — ломается близкий друг обманщика Сабаса. — Другого ни за что бы не повез, но такую красотку…

Эх, Фернандо-Рамон, не быть тебе издателем!..

Встреча ВПЗР и «Пилар-44» прошла намного лучше, чем я предполагала.

— Миленько, — сказала она, скользнув взглядом по рекламным щитам и двум выцветшим флагам на корме — испанскому и валенсийскому.

— Не «Титаник», конечно…

— Типун тебе на язык!.. А ты предупредила нашего кормчего, что на борту у него будет известная русская писательница?

— Еще не успела.

— Напрасно.

— Я только боюсь, как бы у нашего… э-э… кормчего крышу не снесло от такого известия. Вдруг сознание потеряет — что тогда будем делать посреди моря?

То, что меня жутко раздражает в ВПЗР: она хвастается своим ремеслом, как семилетний ребенок хвастался бы несуществующим старшим братом: ща-а как придет, как надает вам по рогам — будете знать! И лучше вам не связываться со мной, так-то!..

Она — писатель (и все должны падать ниц).

Она — писатель (и все должны тянуть к ней руки, не поднимая при этом глаз на венценосную).

Она — писатель (и все лучшее в этой жизни должно доставаться именно ей и доставаться бесплатно).

Что может разубедить ее: это не совсем так совсем не так? Человек, событие, стечение обстоятельств, способное раз и навсегда выбить дурь из ее башки? Но до сих пор не нашлось ни человека, ни события, ни стечения обстоятельств. Иногда я страстно желаю, чтобы она влюбилась. И влюбилась безответно, если вообще можно испытывать такие страсти в сорок четыре. Чтобы стала уязвимой, беззащитной — но не как Бисквитный Лулу, а как простая женщина. Не эксцентричная, не эпатажная, не-писательница, не-конь с яйцами. Как самая обыкновенная баба…

Примечание: Этого никогда не произойдет. Чем больше я наблюдаю за ней, тем больше убеждаюсь в этом. Да и как ей влюбиться, если она уже давно и безнадежно влюблена в саму себя?..

Минут через пятнадцать после отплытия я, подпихиваемая в бок ВПЗР, так и сообщила старине Фернандо-Рамону, что он везет на Талего не просто среднестатистическую «гуапу», а «известную русскую писательницу». Фернандо встретил это известие радостным шевелением бровей, цоканьем языка и предложением выпить за культуру вообще и за литературу в частности. Впрочем, выпили бы мы и так: холодина на «Пилар» была та еще, ничего другого от январского, хотя и Средиземного, моря ожидать не приходилось. Старина Фернандо выдал нам пластиковые стаканчики и плеснул в них «орухи» — испанского самогона, вполне легально продающегося в любом супермаркете по девять евро за бутылку. ВПЗР нашла «оруху» восхитительной и совершенно идентичной самогону, который пила на Алтае, в экспедиции по поиску знаменитой Укокской Принцессы, — в ней она тоже якобы участвовала. Странно, что такое эпохальное событие не нашло отражения ни в одной из ее книг, переполненных гораздо менее значимыми — с точки зрения вечности — вещами.

Сгинувший бесследно подлец Сабас почему-то волнует меня.

Конечно, не сам по себе. Не как вольная птица. Не как молодой человек, морочащий голову двум дамочкам из Картахены и Бенидорма (их остается только пожалеть). А как преступник, ускользнувший от возмездия. Как редкостная скотина, кое-что пообещавшая, но так и не сделавшая. При встрече, если она когда-нибудь случится, я обязательно выскажу все, что думаю о нем. Тем более, теперь я знаю, как он выглядит. К ветровому стеклу катера прикреплена фотокарточка: старина Фернандо-Рамон (в той же куртке, которая сейчас на нем) и парень с голым торсом, отдаленно напоминающий актера Хавьера Бардема. Сходство неявное и даже не совсем внешнее. То есть, если бы утонченный Хавьер Бардем играл homme à femmes[17] в совместной испано-французской постановке, оно было бы сильнее. А на фотографии как раз и запечатлен типичный бабник. Чмо, страдающее нарциссизмом и способное отсосать само у себя, так сильно оно себя любит. На шее у чмо болтается золотая цепочка и парочка подвесок на кожаных шнурках. Такой же шнурок обвивает правое запястье. У чмо в меру накачанные руки, хорошо развитый плечевой пояс и лицо модели, рекламирующей трусы «Calvin Clain».

Это чмо и есть Сабас.

— Он круглый год так ходит? — спрашиваю я у старины Фернандо.

— Как?

— Без рубашки. И всего остального.

— Нравится, да? Оно и верно — есть на что посмотреть. Я сам был таким молодцом лет тридцать пять назад. Встретились бы мы с вами тогда…

К альтернативной истории я равнодушна.

А старина Фернандо и вправду преуспел в своем ремесле: он ловко выводит «Пилар» из-под больших (очень больших!) волн, не переставая при этом болтать. Теперь, благодаря Фернандо-Рамону, я знаю о Талего гораздо больше, чем знала, вступив на борт его корыта.

— зимой это самое неприятное место в радиусе 200 километров. А проще говоря — задница. И на этой заднице постоянно возникают свищи из-за бесконечных, непонятно откуда дующих ветров;

— конечно, ветра там непостоянные, иногда случаются и затишья, но о таких затишьях старина Фернандо что-то не слыхал;

— живут там одни гиены, способные вырвать кусок у тебя изо рта и потом продать его тебе же втридорога. Единственное, что утешает: небольшое поголовье гиен;

— и раньше случались сумасшедшие, желающие провести зиму на Талего. Но никто дольше недели там не задержался;

— филиал валенсийского океанариума никогда и не работал толком и в реставрацию собора не было вложено ни евро, а до перехода на евро — ни песеты.

На этом пункте Фернандо-Рамон зависает дольше, чем на остальных: переход с песет на евро до сих пор не дает ему покоя. Как же хорошо было в песетные времена, вся Испания жила шоколадно, а с проклятым евро все разом просели. И кто только его выдумал, проклятый евро?!.

Мне стоит больших трудов вернуть старину Фернандо в русло конструктивной беседы:

— А почему не работает океанариум?

Точная причина Фернандо-Рамону неизвестна. Вроде бы аквариумы были смонтированы не по правилам, и первая группа рыб погибла, а на вторую у устроителей не хватило денег. Но существует вероятность того, что рыбы погибли не в аквариумах, а при перевозке.

— Утонули? — спрашиваю я.

— Черт его знает… Может, и утонули.

— И ни одна международная организация не вмешалась? Не создала фонд помощи?

Может, и создавала, Фернандо-Рамон не в курсе. И вообще, судьба утонувших рыб волнует его гораздо меньше, чем судьба крякнувшейся песеты.

Из гиен, что окопались на острове, старина Фернандо лично знаком лишь с двумя: Анхелем-Эусебио и Маноло. Анхель-Эусебио — владелец сувенирной лавки, а Маноло — его помощник. С Анхелем-Эусебио надо держать ухо востро, тот еще деятель: в позапрошлом году недоплатил старине Фернандо тридцать пять евро за перевозку товаров, и старина Фернандо больше с ним не связывается. А Маноло — просто недотепа, только то и делает, что смотрит в рот своему хозяину.

Об остальных гиенах Фернандо-Рамон наслышан и даже несколько раз видел издали, но представлен им не был. Знает только, что старуха Майтэ и ее сын держат кафе, но сын уехал в Мадрид. Он каждую зиму уезжает в Мадрид, эта — не исключение, как раз Сабас и отвез его на материк месяц назад. А некий тип по имени Курро в прошлом был актером. Что актер, хоть и бывший, забыл на Талего — большая загадка. У Курро есть брат Кико. У несчастного Кико не все в порядке с головой, но никакой опасности для окружающих он не представляет. Безобиднейшее существо. Относительно прочих Фернандо-Рамон опять же не в курсе. Да и есть ли они — прочие? Может быть, уже давно разбежались. И возвращаются только в начале лета, когда открывается туристический сезон. А зимой на Талего делать нечего.

Гиблое место.

«Ун лугар дэ пердисьон» — примерно так это выглядит на языке оригинала.

Ничего, ласкающего ухо, в подобном сочетании звуков нет.

Единственное, что дает мне надежду на недолгое пребывание на Талего, гребаном острове, — пример других сумасшедших. Говоришь, неделя от силы, Фернандо-Рамон? Не-ет, все ужмется дней до трех, максимум — пяти! ВПЗР, конечно, тоже часто бывает не в себе (еще как бывает!), но… В том, что касается собственного комфорта, она более чем нормальна. Любая, даже крошечная бытовая неурядица становится причиной нытья, ярости и бегства (порядок может быть иным — суть не меняется!).

Мы свалим с Талего через пять дней, самое время заключить пари с самой собой. На пятьдесят сэкономленных на старине Фернандо евро.

ВПЗР в нашей оживленной беседе с владельцем «Пилар» не участвует — как человек, не владеющий языком аборигенов. Она сидит на корме, под флагами — нахохлившаяся и завернутая в выданное Фернандо-Рамоном одеяло. Если бы флаги были из шерсти — она сорвала бы и их и укуталась, чтобы согреться: ничего святого для нее нет. Кроме драгоценной себя, разумеется. Лицо ВПЗР мокро от брызг, губы выгнулись в скобку уголками вниз — и при этом чуть заметно шевелятся. То ли она подпевает какой-то песне, льющейся из вечных наушников, то ли повторяет про себя ругательства: как широко известные, так и придуманные ею специально для данного конкретного случая.

Я склоняюсь ко второму и мысленно повышаю ставку с пятидесяти евро до ста английских фунтов. А ВПЗР тем временем подманивает меня пальцем.

— Долго нам еще тут болтаться, как говну в проруби? — недовольным голосам спрашивает она, когда я усаживаюсь рядом с ней.

— Минут сорок… Может быть — час. Или полтора.

— Ты меня с ума сведешь! Сорок минут и полтора часа — две большие разницы!

— Учитывая погоду, не очень большие. Видите, какие волны? Плыть по прямой: невозможно, приходится постоянно лавировать.

— Хочешь сказать, что этот мужлан лавирует? Не лечи меня, я знаю, что такое «лавировать». А также — что такое ложиться в дрейф, менять галсы путем оверштага или фордевинда и идти острым курсом!..

Она — знает, это чистая правда. Вернее, как обычно прикидывается, что знает. В одной из ее книжек фигурировал яхт-клуб, а героями, соответственно, были яхтсмены. Там же имела место международная регата, потребовавшая от участников невероятного напряжения душевных и физических сил. И проверку на вшивость герои не прошли. Таково кредо ВПЗР: никто не в состоянии пройти проверку на вшивость. Рано или поздно все ломаются, подличают и сжирают друг друга с экзистенциально-эскайпистским гарниром. Да-а… Роман воспитания, даже самый захудалый, ей не по зубам!

— Скажи ему, пусть ускорится! — пихает меня в бок ВПЗР. — А то мы здесь окоченеем к чертовой матери!..

— Я не могу диктовать условия профессионалу…

— Этот мужлан — профессионал? Не лечи меня, я знаю, что такое «профессионал».

Она — знает, это чистая правда. Более того, она держит профессионала при себе и каждый день здоровается с ним в зеркале. Поскольку профессионал — она сама. А других профессионалов (ха-ха!) днем с огнем не сыщешь. И на эту полностью оторвавшуюся от реальности сучку эгоцентричную скотину козу драную, которая цены себе не сложит, я имею несчастье впахивать уже пять лет!

— Пойди и скажи ему, — продолжает настаивать ВПЗР.

— Вот пойдите и сами скажите.

— Издеваешься? Знаешь ведь, что я в испанском ни в зуб ногой!

Тушить пожар, разгорающийся в недрах ВПЗР, приходится быстро и всеми имеющимися в наличии средствами:

— Наш кормчий порекомендовал не делать резких движений. Не раскачивать судно. Сидеть смирно. Поскольку постоянно вдет большая волна, и катер может потерять остойчивость. Хотите, чтобы мы утопли, как котята в ведерке?

— Не хочу.

— Вот и сидите. Смирно.

Ничего такого старина Фернандо не говорил, но отказать себе в возможности хоть как-то построить ВПЗР я не могу.

Она затихает минуты на три, но потом снова начинает пихать меня в бок.

— А что еще он говорил?

— Да так… Рассказывал про Талего.

— Интересно…

— Ничего интересного. Сплошная задница.

— Задница? Что значит — «задница»?

— То и значит. Ун лугар дэ пердисьон. Гиблое место, совершенно не приспособленное для зимнего релакса.

— Вообще-то, я туда работать еду, а не релаксировать, в отличие от некоторых… И все это — вранье! Мы ведь уже были там, вспомни! И ты была согласна с тем, что более очаровательного уголка нам не попадалось. И выразила желание приехать снова… Поправь, если я ошибаюсь!

О господи, кривозеркальная реальность форэва! Я и словом не обмолвилась об «очаровательном уголке» и тем более не выражала желания снова в него забиться. Упреки в моем возможном релаксе на фоне каторжного труда ВПЗР тоже несостоятельны. Как будто не она сама затаскивает меня на Талего, гребаный остров, — не мытьем, так катаньем!..

— Вы не ошибаетесь…

— То-то!

— Вы сознательно приписываете мне вещи, которые я не говорила и не делала… А я просто пытаюсь донести до вас мысль, что зимой на Талего не совсем уютно.

— Он солгал. Намеренно ввел тебя в заблуждение. Или ты намеренно вводишь в заблуждение меня неправильным переводом его слов. Если он вообще что-то говорил.

— А вы пойдите и проверьте. Спросите, он ответит.

Некоторое время ВПЗР молчит, раздувая ноздри. Одно из двух: либо скандал: начнет набирать обороты, либо…

— А как ты думаешь, Ти, кто круче — Мадонна или Алла Пугачева?

Так и есть, ВПЗР выбрала второй вариант развития событий: если она по каким-то причинам не может добиться цели, то тут же теряет к ней интерес и объявляет несуществующей. И переключается на всякую бредятину. Сравнительные характеристики бог знает кого (чего) бог знает с кем (чем) — из числа этой бредятины.

— Вы меня об этом уже сто раз спрашивали.

— Да? И что ты обычно отвечала?

— Отвечала, что они разные и сравнивать их нельзя.

— А я вот считаю, что Мадонна круче.

Примечание: ВПЗР терпеть не может Мадонну. Но Пугачеву она не может терпеть еще больше.

Оставшуюся часть пути ВПЗР пытается всучить мне правый наушник, чтобы я сполна разделила с ней радость прослушивания неких Джонси и Алекса, гонящих заунывный минималистский эмбиент. Альбом претенциозно называется «Riceboy Sleeps» («рисебой слипс» — произносит ВПЗР, большой спец в английском, хи-хи-хи). Счастья Джонси с Алексом не прибавляют, напротив — вгоняют в еще больший депресс. Несомненные плюсы Джонси-Алекса: это все-таки похоже на музыку. Которую можно воспринимать без необратимых изменений в коре головного мозга. В отличие от целой кучи авангардно-электронных японцев, — хреновы узкоглазые экспериментаторы разрушают ДНК психически здорового человека в один заход. За это их и любит ВПЗР.

Или делает вид, что любит.

— Ну как тебе музон?

— Не могу сказать, что в восторге…

— Примерно так я вижу самое начало моей новой книги. Ее настроение…

— Соболезную. А как же Чамбао? Вы вроде бы хотели, чтобы именно она была вашим проводником по книге.

— Хотела, да передумала. Она слишком попсовая. Ни капли психоделики. Голос хороший, это правда, но концепция… Концепция меня не устраивает.

— Не понимаю… При чем здесь какая-то концепция? Концепция хороша для романа… Неужели нельзя просто ловить кайф от хороших песен? Ваши теоретические выкладки способны убить все живое. А она — живая. И очень классная.

— Ты все-таки примитивная деваха, Ти!

— Не всем же быть интеллектуалами, как вы. Вы бы первая этого не потерпели.

— Леность ума и косность души тебя погубят! Как и всех в нашей несчастной стране. Леность, косность и быдлячество.

Все ясно. Если это и есть возможное музыкальное сопровождение, ничего экстраординарного от новой книги ВПЗР ждать не приходится. Ни одной теплой ноты, сплошное человеконенавистничество, сплошной solitude главных героев. И loneliness — второстепенных.

А так иногда хочется хеппи-энда…

Прибытие на Талего хеппи-эндом не назовешь.

Если само путешествие продлилось около двух часов, то швартовались мы не меньше получаса: из-за сильных волн и шквального ветра. Старина Фернандо-Рамон, должно быть, сто раз проклял русских гуап, втравивших его в такую низкооплачиваемую и опасную для жизни авантюру. Во всяком случае, попрощался он с нами довольно сдержанно, а на протянутые сто евро даже не взглянул. Просто сунул купюру в карман куртки. И только тогда мне пришла в голову мысль, которая должна была прийти намного раньше — до того, как ВПЗР промыла мне мозги «Riceboy Sleeps»: как нам отсюда выбираться?

— Послушайте, Фернандо-Рамон… Если мы решим уехать отсюда… в ближайшее время… Можем ли мы рассчитывать на вас?

— Ну, не знаю, — тут же закочевряжился старина Фернандо. — Вряд ли мне захочется появиться здесь… в ближайшее время.

— А на острове кто-нибудь сможет нам помочь?

— Поспрашивайте…

— А какие-нибудь регулярные рейсы на Талего есть? Завозят же сюда продукты и все такое.

— Поспрашивайте…

— Тогда… Вас не затруднит передать этому парню, Сабасу… чтобы он с нами связался?

— Передать, конечно, несложно. Только не знаю, когда его увижу. Что, если он вообще переселился в Бенидорм? Или в Картахену? Сабас — он такой. Сегодня здесь, а завтра — ищи-свищи. Я и сам не отличался постоянством в его годы…

— Значит, наша проблема не разрешима в принципе?

— Неразрешимых проблем нет, красавица моя. Но есть проблемы, решение которых требует больших усилий. И соответствующих вложений.

Вот и началось выкручивание рук! Почему, почему я всегда забываю, что там, где вход бесплатный, — выход сто рублей? Отдавать сто рублей ох как не хочется. Но в критической ситуации выложишь и двести. И пятьсот.

— Сколько? — тяжело вздохнув, спросила я.

— Три сотни. Из уважения к вашей подруге. Писательнице.

Опять триста! Очевидно, это число для старины Фернандо сакрально. Он с самого начала хотел получить именно триста. И таки получит их — наверняка. Если я не придумаю другой способ бегства с Талего. Посредством воздушного шара, аэростата или крылатой ракеты. На местных энтузиастов надежда слабая: у пристани не видно ни одной лодки. Наверняка все они вытащены на берег: чтобы волна и каменные причальные стенки не раскрошили их в щепы.

— Хорошо. Пусть будет триста.

— Мой телефон есть у Анхеля-Эусебио. Надумаете выбираться отсюда — звоните.

— Я тоже оставлю вам номер мобильного…

— И заморачиваться не стоит! Сигнала здесь все равно нет. Это же Талего.

В устах старины Фернандо последняя фраза прозвучала как «Это же ад, обратите внимание!». Как будто наличие ада все объясняет.

— Тогда каким образом я с вами свяжусь?

— У Анхеля-Эусебио в лавке — стационарный аппарат. И у старухи Майтэ вроде бы тоже. Ну, счастливо вам оставаться!

— Да уж… Счастливо…

ВПЗР ждала меня на берегу, и особенного счастья на ее лице написано не было. Во-первых, она едва не свалилась в воду при высадке и к тому же утопила пакет с дорожной мелочью. Самая меньшая из потерь! Хуже было бы, если бы она погубила сумку с аппаратурой: видеокамерой и двумя фотоаппаратами (один из них — профессиональный «Nikon» с дорогущим съемным объективом). Но такие вещи в руки ВПЗР я уже давно не даю: руки у нее дырявые. Вот и приходится таскать все на себе — и это без учета собственного ноутбука и собственного чемодана!..

— Я уронила пакет, — мрачно заявила ВПЗР.

— Да, я видела. Бог с ним. Идемте поскорее, а то нас сдует в море.

— Не «бог с ним», а нужно доставать.

— Как вы себе это представляете? Я должна прыгнуть в воду за вашим чертовым пакетом? Или пригласим бригаду водолазов? Или батискаф подгоним?

— Без пакета я никуда не пойду.

— Там было что-то ценное?

Вопрос не предполагает утвердительного ответа: все ценное, включая паспорта и кредитки, на время перелетов и переездов перекочевывает ко мне — опять же по причине безалаберности и несобранности ВПЗР.

— Было.

— Что?!

— Мой ПиСиПи.

Писипюк с дебильной игрой «7 чудес света» канул в бездну! Что ж, туда ему и дорога!

— Послушайте… Даже если я сейчас нырну за ним и даже если я его достану…

— Я запомнила место… Я покажу, — оживилась ВПЗР, не допускающая и мысля, что я не нырну и не достану: по-другому и быть не может, желание королевы — закон!

— …работать «и все равно не будет. Это же ясно! Вспомните, как вы уронили в унитаз свой старый телефон! Работал он после этою или нет?

— Нет, — вынуждена была признать ВПЗР.

— Вот видите. А ПиСиПи — такая же электроника. Забудьте о нем. Купим новый.

— Где? Здесь, на Талего?

— Не думаю, что здесь. Но где-нибудь, да купим. В более цивилизованном месте. Идемте…

Почему Талего, гребаный остров, до сих пор не используют как площадку для съемок футуристических ужастиков? Именно так будет выглядеть мир после Апокалипсиса — ничего и декорировать не надо!..

То, что открывается взгляду с пристани:

каменистая пустынная дорога, ведущая к домам;

одинокий катер размером с крейсерскую яхту. Катер на полкорпуса забросан камнями;

одинокая туша собора, одинокие высохшие пальмы, из-за ветра их стволы гнутся едва ли не до земли;

одинокое приземистое здание справа от домов — филиал валенсийского океанариума, летом оно смотрелось веселее;

силуэт маяка «Cara al mar» — где-то у линии горизонта;

перевернутые кверху днищами лодки — их не меньше двух десятков; врытый в землю щит с надписями на четырех языках:

¡BIENVENIDOS!

WELCOME!

BIENVENUE!

WILLKOMMEN!

«Добро пожаловать!» — как же!.. В постапокалиптическом контексте Талего это смотрится откровенным издевательством. С другой стороны, крылатую литературно-кинематографическую фразу «Добро пожаловать в ад!» еще никто не отменял. И немудреная песенка «Холодный день в аду» уже давно стала поп-классикой.

Наверное, таким он и должен быть — холодный день в аду.

Хотя ВПЗР всем своим видом пытается доказать обратное: это всего лишь холодный день в раю, Ти. Завтра будет теплее!

Получается неубедительно.

И насчет завтрашнего тепла — тоже неубедительно. Возможно, кто-нибудь из местных объяснит мне, почему на Талего такой колотун. В материковой Санта-Поле было никак не меньше шестнадцати градусов, обычная для средиземноморского побережья температура, даром что январь на дворе. А здесь… Меня не покидает ощущение, что воздух едва прогрет. Как будто и не уезжали из Питера: ветер, холод и сырость, пронизывающая до костей.

— Ну, вы по-прежнему счастливы? — спросила я у ВПЗР, на секунду тормознувшейся у щита с bienvenidos.

— И даже больше, чем раньше. Но меня мучает один вопрос…

— Какой?

— Почему здесь нет приветствия на русском?

— А почему здесь должно быть приветствие на русском?

— Потому что русских в Испании полно. Могли бы и написать, проявить уважение к великой стране, корона с головы не упала бы…

Я слишком долго нахожусь рядом с ВПЗР и прекрасно понимаю, откуда растут ноги у ее мелкотравчатого недовольства каким-то дурацким плакатом. Клоном таких же плакатов, что сотнями понатыканы по всему побережью. Раньше она даже не замечала их, а теперь…

Теперь ВПЗР недовольна глобально, хотя и пытается это скрыть. На Талего, гребаном острове, все оказалось совсем не так, как она ожидала. Ни тебя ясной погоды, ни тебе легкого умиротворяющего бриза. Вот она и ищет крайнего, чтобы излить накопившуюся желчь. Сейчас это — плакат, а спустя пять минут могу оказаться я. Гнев на саму себя ВПЗР не обращает никогда, бережет собственные нервишки, портя при этом нервишки окружающим, — видимо, это и есть одно из условий зачисления в когорту избранных. Необходимое и достаточное.

— Да-а… Лучше бы нам было махнуть на Таити!

— Лучше будет, если ты займешься нашим обустройством, Ти. Что-то я не вижу здесь людей.

— Значит, сбылась ваша мечта. Поздравляю. И потом… Вы что думали, они будут встречать вас с караваем и в кокошниках?

— В матадорских шапках, — огрызнулась ВПЗР. — Ты говорила, что этот твой хлыщ… Не помню, как его зовут… Предупредил аборигенов о нашем приезде.

— Предупредил. Но это не означает, что они всем скопом выбегут за околицу и постелют вам красную ковровую дорожку.

— Конечно! Я же — не баба, которая написала «Гарри Поттера».

— Не думаю, что они слышали про Гарри Поттера. Если этот факт вас утешит.

Этот факт и вправду утешил ВПЗР. Но ненадолго. Минуты эдак на полторы. А потом она начата ныть, что у нее очень тяжелый баул с вещами, а от сумки с ноутбуком отваливается плечо. И что я, «хитросделанная овца», спецом уговорила ее не брать в путешествие чемодан с колесами. А сама вот взяла, и качу его теперь, и горя не знаю. А потом ВПЗР и вовсе остановилась где-то на половине пути к домам и заявила, что сил двигаться дальше у нее нет. И чтобы я отправлялась вперед и приволокла кого-нибудь из мужчин — донести «эту неподъемную херацию».

— Вы же сами отказались от чемодана! — прикрикнула я на ВПЗР. — Сказали, что он выглядит неэлегантно!

— Вот подохну здесь с диагнозом «межпозвоночная грыжа», что будешь делать?

«Перекрещусь», — хотелось сказать мне, но во избежание эскалации конфликта, я благоразумно промолчала.

И вообще — что там может быть тяжелого, в вэпэзээровском бауле? Белье, несколько всепогодных вечных свитеров, несколько пар джинсов, носки, пара футболок, пара рубашек, дорожный несессер с косметико-гигиенической мелочевкой, выносной жесткий диск к ноутбуку — с записанными на них музыкой и фильмами (она еще и киноманка!). Легкие замшевые ботинки (тяжелые кожаные сейчас на ней). Старинная лупа с рукоятью из слоновой кости — подарок Катушкина на пятнадцатую годовщину судьбоносной встречи с «SEXY NAUGHTY BITCHY». Эту лупу ВПЗР всюду таскает за собой. Как и туалетную воду «Strictly Private» от Балдассарини, бергамот, базилик, можжевельник, еще какая-то срань, а также ваниль и крем-брюле. Запах успеха и процветания, утверждают хитрованы-производители, и всего того, что сопутствует преуспевающим молодым мужчинам. ВПЗР — женщина и к тому же — не первой молодости, но регулярно поливает себя «Strictly Private», утверждая, что это якобы унисекс.

Да, лупа и туалетная вода венчают список тяжестей.

Вроде бы все.

С чего тут образоваться межпозвоночной грыже — непонятно.

— Осталось метров триста по моему разумению. Как-нибудь сами доберемся.

Мы двинулись с места только тогда, когда обменялись багажом: я взяла баул, а ВПЗР ухватилась за мой чемодан.

«Дом с чайной розой на окне» отыскался сразу же: он был третьим по счету, как и сказал Игнасио. С белым фасадом и голубыми ставнями. На двери висел почтовый ящик: когда-то богато декорированный, но теперь потерявший большую часть своей привлекательности. Краска местами облупилась (влияние влажности, соли и ветров, не иначе!), некоторые детали исчезли без следа.

Интересно, зачем дому на таком маленьком острове почтовый ящик и кто опускает сюда письма и счета?

Пока я доставала ключи и вставляла их в замочную скважину, ВПЗР с интересом разглядывала медную руку — отлитую, должно быть, в те времена, когда еще не существовало электрических звонков. Вещица была забавной сама по себе, где-то даже эксклюзивной, — и это автоматически переводило ее в группу риска.

О-о, я знаю этот взгляд ВПЗР! Остановившийся, остекленевший, гипнотизирующий. Таким взглядом она смотрит на вещи, которыми хочет обладать. Владеть безраздельно — ныне, присно и во веки веков. Обычно этот взгляд предшествует противоправному деянию (если вещь не продается или стоит слишком уж дорого).

— Даже не дуМайтэ,[18] — сказала я и повернула ключ в замке.

— Как будто эту штуковину не могли украсть до нас, — парировала ВПЗР. — Кто угодно мог ее снять.

— Чтобы снять эту штуковину, придется сначала снять дверь. Во всяком случае, основательно ее раскурочить. Прибегнув к помощи столярного инструмента. Или слесарного.

— А без них никак?

— Никак.

— Наверняка у хозяина найдется что-нибудь подходящее…

— Господи, вы взрослый человек! Должны же существовать какие-то критерии. Какие-то рамки… Понятия о добре и зле — хотя бы приблизительные…

— Ты ведь знаешь, я много лет живу за гранью добра и зла. Так что этих понятий для меня не существует.

— В том-то и печаль, — вздохнула я, толкнув дверь. — Прошу!..

Первые же минуты пребывания в доме утвердила меня в мысли: Игнасио Фариас — душка, даром что мадридский адвокат. Внимательный и отзывчивый человек. Очень обязательный. Пообещал, что дом будет подготовлен к нашему приезду, так оно и оказалось!

Со светом, водой и кондиционером, перепрограммированным на обогрев помещений, не возникло никаких проблем. Чайник, тостер и кофеварка тоже были на месте. На маленькой кухне имелись также посудомоечная и стиральная машины, а в навесных ящиках нашлись рис, чечевица, две пачки спагетти, упаковка с колумбийским кофе, галеты, ваза с карамельками и жестяная коробка с леденцами.

ВПЗР тотчас же упорхнула в ванную, а я, прихватив пару окаменевших галет, отправилась на экскурсию по дому.

В его планировке не было ничего затейливого: кухня, довольно большой салон с камином и санузел с душем на первом этаже. Две спальни и ванная — на втором.

Очевидно, Игнасио перестраивал жилище под себя: зеркально повторяющие друг друга спальни все же были неодинаковы. В той, чье окно выходило на улицу, я обнаружила старый комод, старый резной шкаф и деревянную кровать с католическим распятием над изголовьем. Расстояние между шкафом и кроватью было невелико: как раз для бюро — такого же старого, как и вся остальная мебель. К бюро был вплотную придвинут стул.

Спальня напротив выдержана в стиле хай-тек. Вернее, «дурно понятый хай тек», как любит выражаться ВПЗР. Современная мебель с яркими пластиковыми вставками, встроенный зеркальный шкаф, несколько постеров на стенах: с Пенелопой Крус, открыточным видом Манхэттена и афишей шоу цирка дю Солей «Alegria». К цирку дю Солей ВПЗР (не видевшая в глаза ни одного представления) почему-то питает самые нежные чувства, а к Манхэттену относится нейтрально. Не повезло только Пенелопе Крус — ее ВПЗР не слишком жалует. Как, впрочем, и целый вагон других актрис, продавшихся монструозному Голливуду за нехилый гонорар. И к тому же (за сходный гонорар) снимающихся в рекламе «чего угодно-только-денежки-плати», а это уже — откровенное бесстыдство! Anti-age профанация, залепуха для увядающей кожи. Как две эти женщины будут существовать в одном пространстве — неясно. Ясно только, что ВПЗР облюбовала для себя именно хай-тек спальню — ее баул, наполовину выпотрошенный, стоит у кровати. Выбор обусловлен не цирком дю Солей, а окном во всю стену.

Несмотря на быстро наступающие сумерки, за окном еще просматривалась терраса. Да и без нее вид со второго этажа был просто великолепным: сплошное море. Мечта рантье всех мастей и простаков, насмотревшихся историй made in монструозный Голливуд. Раздвинув створки, я вышла на террасу, — и к морю тотчас прибавился ветер и некоторые, до сих пор скрытые детали пейзажа: одинокое дерево, пристань, дорога, часть каменистого пляжа, почивший в бозе филиал океанариума и маяк на самой оконечности Талего — его темный силуэт врезался в небо.

Прямо под террасой находилось некое подобие садика. Попасть в него можно было из салона, но имеет ли смысл попадать? Ничего там нет, кроме большого горшка с кактусом, пары непрезентабельных садовых скульптур и того самого одинокого дерева. Надо бы поинтересоваться у аборигенов, как оно называется. Я видела такие деревья на побережье: они похожи на ели, но совсем не пушистые, и ветки достаточно далеко отстоят друг от друга, поднимаясь вверх под одинаковым углом. И еще больше, чем на ели, они похожи на ритуальный подсвечник менору.

— Вот ты где! — раздался голос ВПЗР за моей спиной. — Здорово, да? Красотища несусветная…

— Вы про вид? Вид — ничего себе…

— Ты не возражаешь, если я займу эту спальню?

— Вы ведь ее уже заняли. А где собираетесь работать?

— Еще не решила… Ты осмотрела дом? Есть подходящее место для кабинета?

— Разве что салон…

— А море оттуда видно?

— Наверняка… видна какая-то часть.

— Ладно, с кабинетом мы разберемся завтра. А сейчас ты должна сделать две вещи. Во-первых, снять со стены эту девку. Она меня раздражает…

Так и есть, бедняжку Пенелопу изгоняют из временного вэпэзээровского рая, не дав даже возможности оправдаться за сожранную в полной несознанке емкость с шампунем. Не дав покаяться в грехах, густо вымазанных краской для волос. В жизни, в отличие от собственных книг, ВПЗР довольно предсказуема. Как и любое этническое божество, так и норовящее сунуть простому смертному шкворень в задницу.

— …Вешала ее не я, так что и снимать не мне. Переходим ко второму пункту программы.

— Второе: не мешало бы поужинать. Предлагаю тебе сходить и заказать столик в кафе.

— Думаете, там не протолкнуться? Все столики зарезервированы в связи с выступлением на местной сцене цирка дю Солей?

— Да, это хорошая фраза, — секунду подумав, сказала ВПЗР. — Я, пожалуй, ее ангажирую…

— Не забудьте указать авторство.

Забудет. Забудет намеренно, если вообще когда-нибудь воспользуется. А если воспользуется — то переиначит до неузнаваемости и всунет совершенно в другой контекст — без цирка, но с Пекинской оперой, русским балетом, бродвейским мюзиклом и стенд-ап шоу, где у микрофона корячится еще незабронзовевший Вуди Аллен.

Все эти домыслы оттого, что я никак не могу вникнуть в особенности устройства головы своей работодательницы. С анатомией, в общем, все понятно: голова у ВПЗР самой обычной формы, но при этом имеются две макушки, как у самых настоящих баловней судьбы. Пока, правда, их волшебные свойства не проявились проявились не в полной мере, но ждем: с минуты на минуту, со дня на день, с года на год.

Внутри ее черепной коробки все сложнее. Иногда мне кажется, что там арендует помещение химическая лаборатория. Этажом ниже расположились подпольный цех по производству колбасы пиратских DVD, ломбард, фабрика по пошиву одежды (все рабочие там — индонезийцы, а не хламоделы-китайцы, как некоторым может показаться).

Индонезийцы борются за качество.

Конечно, им иногда не хватает фантазии сочинить революционный фасон; авангард — не их стезя, но с лекалами известных фирм они управляются виртуозно. И даже могут привнести какую-то деталь лично от себя: фрагмент национального орнамента, пуговицы нестандартной формы, вышивку на воротнике. Химическую лабораторию тоже не стоит сбрасывать со счетов: она отвечает за расцветки тканей. Персонал лаборатории (сплошь выходцы из Западной Европы) намного более продвинут совсем без башни. В свободное от тканей время он экспериментирует с синтетическими наркотиками, смотрит пиратские DVD и наведывается в ломбард в поисках какого-нибудь артефакта. Фильмы и артефакты реанимируют давно затертые истины и старые идеи, синтетические наркотики делают их новыми, — и в конечном итоге вся эта сраная доморощенная метафизика самым благоприятным образом сказывается на поясках невиданных ранее оттенков цвета.

Затем в дело вступают дотошные индонезийцы — и пошло-поехало! — конечный продукт очень даже удобоварим.

В нем можно показаться где угодно, он соответствует любому из существующих дресс-кодов, словом — покупай вещицу и носи на здоровье, никто и пальцем не посмеет в тебя ткнуть. Наоборот, все найдут твой прикид почти что эксклюзивным. И лишь некоторые (не менее продвинутые, чем элэсдэшники из химлаборатории) особи в состоянии заметить: а шмотка — то перелицованная! Но дальше льстящей самолюбию констатации факта дело не пойдет: не станешь же выворачивать вещь наизнанку в поисках фальшивого, наспех присобаченного лейбла.

Я не хочу сказать что в потоке сознания, который так культивирует в своих книгах ВПЗР, можно обнаружить водовороты и тихие омуты написанного до нее.

Именно это я и хочу сказать: её тексты всегда кого-то напоминают. Кого то, что то… Больше всего — хорошо сделанной перевод о какого нибудь европейского языка. Да! — Это похоже на переводную литературу, поскольку местная реальность, начиная от имен и заканчивая ситуациями, её не интересуют. Она сама признавалась, что в юности никогда не могла назвать героя русским именем — так оно и застревало в горло, как кость, ни туда ни сюда

Вот черт, я совсем запуталась в определениях, в классификациях, лучше не пытаться! ВПЗР, безусловно, высказалась бы о себе намного четче. Хотя четче — не значит правдивее.

Она — не плагиатор, это и есть правда. Просто оказывается не в то время и не в том месте. Вернее, именно в тех местах, где уже побывали другие… Или в тех местах, где еще не побывал никто. Этот вариант — самый предпочтительный, но и самый провальный, уфф-ф, подумаю об этом позже.

После ужина, на сытый желудок.

Интересно, зачем я написала это? Ведь я уже знаю, что никакого ужина не было! Не иначе, как для придания своим дневниковым записям статуса… Статуса чего? Не литературного же произведения, в самом деле! Кропать нетленки — удел ВПЗР. Романы, повести и прочую лабуду, в которой необходима интрига. А частным записям, которые никто никогда не увидит, интрига вроде бы ни к чему… Да и в том, что кафе оказалось закрытым, тоже нет никакой интриги.

Не сезон.

Не сезон, и это все объясняет.

Зимние люди на малонаселенном острове — совсем не то, что летние люди. Они принадлежат сами себе и делают, что хотят. Захотели — открыли точку общепита, захотели — закрыли.

Но жрать от этого хочется не меньше.

Вот и пришлось нам давиться хозяйским кофе с хозяйскими галетами, к тому же у ВПЗР разболелся зуб. Его удалось успокоить только через полчаса, призвав на помощь тяжелую артиллерию из дорожной аптечки (ее я тоже таскаю с собой — на случай если у ВПЗР что-нибудь заболит). Такое случается редко, ВПЗР позиционирует себя как человека без внутренних органов и даже не со всеми, положенными по анатомическому атласу, выходными отверстиями.  И пьет она исключительно обезболивающие таблетки, мгновенный эффект — это то, что нужно, выжрал и забыл навсегда. Болеть ВПЗР ненавидит, но еще больше ненавидит, когда болеют другие, — ничего, кроме ярости и проклятий на голову не ко времени захворавшего это у нее не вызывает. Иногда, в минуты склок, я пугаю ее: быть вам сиделкой в следующей жизни! Ухаживать за лежачими больными!

Никогда!

— Никогда!!! — вопиет ВПЗР, тряся подбородком. — Лучше — саламандрой! Секвойей в девственном калифорнийском лесу! Куском антрацита!.. Не-ет, самым большим алмазом в алмазной трубке!

«Самым большим алмазом» — и в этом вся ВПЗР. Она согласна перевоплотиться в неодушевленный предмет, но лишь в случае, если этот предмет представляет определенную ценность. А перспектива стать бросовой вещью — совсем не для нее.

И галеты неизвестно какого года выпуска — тоже не для нее. Все это, совсем в непарламентских выражениях, я и выслушала от ВПЗР.

— Что значит, «закрыто», Ти?

— То и значит. Двери на замке, дежурное освещение и никаких признаков жизни.

— А ты стучала?

— Еще бы.

— По своему обыкновению деликатно? Слабосильное «тук-тук-тук»?

— Нет. Громогласное «трах-бах-бах», в ритме сарабанды. Чуть стекло не вынесла.

— И?

— Никакого ответа.

— А нельзя ли было зайти с подветренной стороны?

— В смысле?

— Есть же в этом кафе черный ход! И потом, включи логику! В таких маленьких агломерациях где работают, там и живут. Наверняка аборигены окопались где-то поблизости. Ты не догадалась ломануться в соседнюю с кафе дверь?

«Агломерация», надо же!

Примечание: В своих текстах ВПЗР подобной зауми не употребляет. Предпочитает животный магнетизм самых простых выражений, многоточия, междометия… спонтанность и непричесанность понятий «здесь и сейчас»… Как будто слово только родилось, выпорхнуло из-под ее пальцев… вернее, вылезло вперед головой, все в слизи, с пуповиной, обмотанной вокруг шеи… Да и ладно, главнее, что вылезло, и за его дальнейшую судьбу ВПЗР никакой ответственности не несет.

Примечание к примечанию: Надо бы поживей избавляться от потуг на монографию! Пусть это делают другие, более компетентные люди. Более искушенные. Да и кому будет интересна монография про ВПЗР? Чай, не Трумэн Капоте…

Насчет «ломануться в соседнюю дверь» я, конечно, догадалась. И ломанулась, будь она неладна! Но никто мне не открыл, хотя сквозь щели в жалюзи был виден свет. Неужели здесь так рано ложатся? Или по телевизору просто транслируется футбольный матч «Барса» — «Валенсия», и никто не хочет отвлекаться. В любом случае завтра… уже сегодня ситуация прояснится. И мы все-таки позавтракаем, если поужинать не удалось.

На сегодня все.

Спокойной ночи и удачи!»

«12 января.

ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ!!!

Это странно чертовски неприятно неправильно. И как-то нехорошо начинает сосать под ложечкой. Даже если большинство аборигенов уехало зимовать на материк — кто-то ведь должен был остаться? Помнится, старина Фернандо упоминал пятерых: владелицу кафе — старуху по имени Майтэ, сын которой зимует в Мадриде. Лавочника с романтическим именем Анхель-Эусебио и его подручного Маноло. А также Курро и Кико — бывшего актера и его брата, у которого не все в порядке с головой.

И вот, пожалуйста, все пятеро как под землю провалились!

Похоже, это известие не расстроило ВПЗР, но нельзя сказать, что и слишком обрадовало.

Она осталась нейтральной. И выразилась в том духе, что аборигены — все скопом — отправились куда-нибудь на побережье: в Санта-Полу, Гвардамар или Торревьеху, или как там еще называются здешние провинциальные дыры?

Бенидорм и Картахена, там живут подружки негодяя Сабаса, возможно — сам Сабас, но к делу это не относится.

— И зачем они туда отправились? — спросила я у ВПЗР.

У нее и на это был готов ответ:

— Праздновать какой-нибудь праздник. В Испании полно праздников, ведь так? Примерно столько, сколько в России, даже еще больше. И как в этом вечном карнавале они умудряются поддерживать благосостояние страны — уму непостижимо!

ВПЗР пребывает в святой уверенности, что испанцы с их безразмерной сиестой и традиционным «маньяна»[19] самые большие ленивцы на свете после недавно слезших с пальм жителей тропических островов. И жителей амазонской сельвы — они лишь в прошлом году получили статус прямоходящих. Переубедить ВПЗР в этом трагическом заблуждении — невозможно. Она вообще очень трепетно относится к своим заблуждениям, культивирует их и пестует, как малых детей.

Сама ВПЗР называет это «иным взглядом на мир». А кто не хочет — пусть не смотрит и остается в дураках.

Вроде бы все мыслимые торжества прошли — насколько я успела изучить испанский календарь. Рождество было три недели назад, популярный в народе праздник Трех Королей (когда по улицам шествуют процессии волхвов и примкнувших к ним мультперсонажей студии «Дисней» и повсеместно раздаются конфеты) — неделю или около того.

Возможно, все уехали праздновать и ловить в полете конфетки счастья. Возможно. Но почему до сих пор никто не вернулся?

И дом Игнасио…

Я приняла бы версию с отъездом небольшой группы людей на побережье, если бы не дом Игнасио, куда мы вчера заселились.

Он был подготовлен. Обогрет кондиционером. Судя по тому, что в доме еще сохранялось тепло, кондиционер включали недавно, за несколько часов до нашего прибытия. Кто-то, охарактеризованный Игнасио и стариной Фернандо, как «жестокосердный», позаботился о прибытии посторонних людей. Но даже если бы все обстояло иначе — есть другой дом.

Рядом с кафе, в дверь которого я напрасно ломилась вчера вечером.

В ТОМ ДОМЕ ГОРЕЛ СВЕТ!

Я помню точно, я же не сумасшедшая, — и это обстоятельство никакой логике не поддается, кое-что нужно проверить…

СВЕТ ГОРИТ И СЕЙЧАС!!!

Специально вышла и посмотрела — благо, идти минуту, не больше. Свет по-прежнему горит, несмотря на то что за дверью не слышно ни звука. Сколько бы я ни стучала (а стучала я довольно долго) — ответом мне была тишина.

ВПЗР потребовала разжечь камин. А насчет света в доме (предполагаю, что дом принадлежит старухе Майтэ и ее сыну) сказала лишь, что мои «досужие овечьи домыслы яйца выеденного не стоят, и идиоты-испанцы просто забыли выключить свет. Они все здесь не в себе, а не один какой-то Кико, или как там еще зовут этого придурка?»

Испанцы, может, и идиоты (спорить с ВПЗР бесполезно, сам окажешься — и испанцем, и идиотом). Но при этой никто, уезжая, не оставит свет включенным, он здесь стоит дорого. А если и забудет — вернется с полпути, чтобы потушить! Так что теория ВПЗР, как и любые ее теории, касающиеся повседневной жизни, несостоятельна.

К тому же, сегодня утром она влезла в чертово кафе!

Об этом — в порядке хронологии, не отвлекаясь на лирические отступления. Лирические отступления нужны меньше всего — особенно в момент, когда у тебя неприятно сосет под ложечкой!..

Итак: Все началось

Спала отлично (сказались таки перелеты-переезды!), без всяких сновидений — и проснулась поздно. В редких случаях такого вот просыпания всего на свете меня обычно будит ВПЗР: колотится в дверь моей комнаты как ненормальная, требует китайской чайной церемонии и прочих, не связанных с церемонией, английских завтраков. Потому что она, видите ли, «с рассвета на галерах». А я, «блудливая овца, где-то шлялась полночи» — и далее по раз и навсегда накатанному шаблону о моем беспутстве за ее «кровные денежки, а ты, между прочим, мне не дочь и даже не младшая сестра!!»

Конечно, я ведь сестра Джека-Потрошителя. Двоюродная, по материнской линии.

Этим утром (первым на Талего, гребаном острове) за дверью было тихо. Никто не дергал ручку и не проклинал меня последними словами. Что было довольно странно, ведь ВПЗР не садится за работу, не посклочничав для профилактики. Отнеся странности к смене обстановки, я спокойно приняла душ, привела себя в порядок и спустилась вниз, в салон.

ВПЗР не обнаружилась и там.

Я нашла ее через десять минут, в кафе. Вчера оно было просто закрыто, а сегодня — закрыто, но не полностью, если можно так выразиться. Или — не полностью открыто. Никаких предупреждающих табличек «Cerrado! — Abierto!»,[20] никаких часов работы. Одна лишь вывеска с названием, над которым никто особенно не заморачивался: «TALEGO».

Как и вечером, высокие окна кафе были зашторены кусками плотной льняной ткани, но дверь оказалась приоткрытой. И из-за нее звучала музыка. Что-то очень знакомое — кажется, Фрэнк Синатра.

В свой первый приезд на Талего мы даже не заходили внутрь, ограничившись посиделками на импровизированной летней террасе (несколько столиков под полотняным навесом). И в общем ничего не потеряли. Почти… Потому что кроме двух стандартных автоматов с сигаретами, напитками и сладостями, был еще один, ни на что не похожий, — музыкальный. Самый настоящий американский jukebox времен тотального помешательства на кадиллаках, рок-н-ролле, певце Рое Орбисоне и актере Джеймсе Дине.

Он занимал центральное место в полусумрачном и довольно большом помещении. Мимо такого не пройдешь, не разинув варежку, — учитывая совершенно феерическую подсветку и большое количество старомодного винила в чреве. Из этого самого чрева и вещал Фрэнк Синатра, а легкое поскрипывание винилового песка сразу же подняло мне настроение. Обожаю ретро-стиль и обожаю островки давно прошедшего времени, куда можно хоть ненадолго сбежать от реальности — хоть на кадиллаке, хоть на чем.

А вот от ВПЗР — не сбежишь!

Она настигла меня и тут. Вернее, это я настигла ее, стоило перевести взгляд с jukebox'a на зал. ВПЗР сидела за самым дальним столиком и курила самокрутку.

Примечание: Иногда (в пафосных местах и просто в местах большого скопления народа) ВПЗР изменяет своим вонючим дешевым сигаретам с самокрутками. Самокрутки — вещь запоминающаяся, процесс их свертывания — почти сакральный, и вообще… Они нетривиальные, следовательно, и человек, курящий их, нетривиален. Таким вот кретиническим способом ВПЗР повышает собственную самооценку и хочет понравиться людям, которых (по определению) ненавидит — всех вместе и каждого по отдельности. Ну не дешевка ли?

— Привет! — сказала ВПЗР. — Долго спишь.

— Вы уже сделали заказ?

— Сейчас сделаю. И заказ придется принимать тебе. Потому что здесь ни души.

— Как это?

— А вот так. Есть только ты, я и Синатра. И больше никого. Ты ведь умеешь обращаться с кофе-машиной? Потому что лично я — пас.

Я умею обращаться с кофе-машиной: до ВПЗР у меня была другая жизнь, и в ней я как раз и работала баристой в кофейне. Собственно, в этой самой кофейне на улице Моховой (она называлась «Elephant») мы с ВПЗР и познакомились… Во об этом — как-нибудь в другой раз.

— Даже если я умею — что с того?.. Куда подевались хозяева?

— Ты у меня спрашиваешь или у себя?

— У вас.

— Ответ простой: я не знаю.

— Как же вы сюда попали?

— Через заднюю дверь. Мы могли оказаться здесь и вчера, если бы ты догадалась сделать то же самое…

— Я бы никогда не сделала то же самое. Вторгаться на чужую территорию, когда вас совсем не ждут, — противозаконно.

— Противозаконно страдать от голода и отсутствия чашки крепкого кофе. Давай подсуетись, сообрази что-нибудь на завтрак.

— А если придут хозяева? Как мы объясним им подобную самодеятельность?

— Ну, если они до сих пор не пришли… И Фрэнк Синатра не сподвиг их явиться…

— Так это вы завели автомат?

— Конечно. Это было несложно. Я дождусь кофе или нет?

— Кофе мы можем выпить и у себя, никого не напрягая и не влипая в сомнительные ситуации.

— Здесь мне нравится больше. Всегда мечтала стать владелицей кафе…

— Это не ваше кафе.

— Покончим с препирательствами, Ти. Обещаю тебе уладить все проблемы с хозяевами… когда они появятся… Если появятся… Заплатим им чуть больше. Никто не останется внакладе.

— Что значит — «если появятся»?

— Это всего лишь фигура речи. Не придирайся к словам.

Вид у ВПЗР чрезвычайно довольный. Как будто она получила неожиданный подарок. В кривозеркальной реальности (место обитания ВПЗР) с подарками постоянно выходит какая-нибудь лажа: ей невозможно угодить. Поздравительные открытки от издательства она презирает, потому что «в них нет ничего личного» — стандартный типографский текст со стандартными же пожеланиями. И только имя-отчество вписано от руки, «хоть на это у них хватило ума, идиоты проклятые». Однажды, правда, мелкая издательская сошка что-то там перепутала, и ВПЗР получила открытку с совершенно другим именем… Чего только я не выслушала!.. Прицепом к открыткам идут книги, и это уже — «верх наглости, квинтэссенция неприличия, как можно одному автору дарить книги другого автора? На что они намекают?!» После парочки пошлейших скандалов и проведенной мной разъяснительной беседы с издателями те стали присылать вполне нейтральные художественные альбомы. Не самые дорогие, не с золотым обрезом, не с переплетом из буйволиной кожи, не отпечатанные в Италии ограниченным тиражом в 100 экземпляров — что тоже бесит ВПЗР. В идеале ей бы хотелось, чтобы экземпляров было только три: один для президента США, один — для президента России и еще один — для нее любимой. Боже, с какой сумасшедшей извращенкой я работаю, дай мне силы, боже!!!

Милые безделушки она ненавидит и называет пылесборниками. Косметика и парфюмерия в качестве подарка ее тоже не устраивает, она, видите ли, сама в состоянии купить себе «эту дрянь». Но теперь абсолютно ясно, что бы устроило ее: абсолютно пустое кафе, куда она проникла сомнительным путем. Мелкий экстрим — все же экстрим, который при желании можно раздуть до экстрима глобальных масштабов. Разродиться приличествующим случаю текстом, где кафе предстанет не просто пустым, а исполненным тайн. Не самых приятных — кровавых. Леденящих душу. С трупами в подвале, с отрезанной головой Укокской принцессы в морозильнике. С приветами от невидимых убийц — они написаны кровью жертв на зеркалах и днищах адских сковородок. Со звуковыми письмами на виниле — они включаются сами собой, не дожидаясь своей очереди, нагло отпихнув Джоан Арматрейдинг с Рейчел Ямагатой и перебив на полуслове Фрэнка Синатру. Ах да, я еще забыла шепоты и крики! Инфернальные шепоты и крики, от которых становятся дыбом волосы на всех частях тела, а глаза самопроизвольно вылезают из орбит. Такие приемчики постоянно используют Стивен Кинг и Дин Кунц — признанные классики жанра. ВПЗР всегда мечтала написать роман ужасов, что ж, как говорится, флаг в руки и барабан на шею! Карманным Зюскиндом и карманным Мураками она уже была, пусть теперь побудет карманным Стивеном Кингом!

На барной стойке — ваза с яблоками.

Яблоки хороши собой, но при ближайшем рассмотрении оказываются искусно выполненным муляжом. На них нет ни грамма пыли, парафиновые бока блестят. Стойка тоже выглядит чистой, во всяком случае, ее недавно протирали, — и вряд ли это дело рук ВПЗР.

От почти стерильней чистоты мне становится не по себе.

— Ну, ты скоро?.. Мне, пожалуйста, кофе и парочку бутербродов, — взывает со своего места ВПЗР.

— Где я возьму бутерброды?

— Почему… Почему тебя постоянно нужно тыкать носом в очевидное? Вон там, в конце стойки, дверь. За дверью — что-то вроде кухни. На кухне стоит холодильник, и в этом холодильнике наверняка что-то есть.

«Наверняка»!.. Наверняка ВПЗР уже совала туда нос! Но даже не соизволила сообразить себе элементарный бутерброд (если уж так хочется; есть). Оно конечно, не царское это дело, пусть провиантом занимаются другие. И корячатся на кухне тоже они!..

За дверью и вправду оказалось небольшое помещение с электроплитой, духовым шкафом, двумя разделочными столами, буфетом, вместительным холодильником и морозильной камерой. Необитаемым и давно покинутым помещение не выглядело, в нем пахло едой! Источник запаха обнаружился сразу, — стоило приподнять крышку кастрюли, стоящей на плите.

Супчик! Супец!

Томатная основа, на поверхности плавают несколько скрюченных креветочных телец и мелко нарубленных листьев салата. Суп годен к употреблению, он не прокис, лишь затянулся едва заметной пленкой, — в кухне довольно прохладно. И веет холодком по ногам — из-за полуприкрытой двери. Не той, через которую я вошла, — задней. «Подветренной», как совсем недавно изволила выразиться ВПЗР, — и теперь понятно, каким образом моя фурия просочилась внутрь.

Никакого замка в дверь не врезано, имеются лишь хлипкая щеколда с такой же хлипкой цепочкой из меди. И закрыть дверь можно только изнутри. Следовательно, она с самого начала была не заперта. Следовательно, хозяева все же где-то поблизости!.. Никто не станет уезжать далеко и надолго, не заперев дом, это и ребенку ясно. Это ясно всем, кроме ВПЗР!

Испугавшись задним числом, что меня примут за банальную воровку (или просто за невоспитанного человека, неизвестно, что хуже! ), я громко покашляла. Потом постучала ладонью по выскобленному разделочному столу. Потом постучала ребром. Потом прошлась пальцами по батарее разнокалиберных сковородок, висевших над плитой на огромных мясницких крюках, — они синхронно закачались, стукнувшись друг о друга.

Звук получился музыкальным и довольно громким, но и он особого эффекта не произвел.

А какого эффекта я вообще жду?

Я хочу, чтобы здесь кто-то появился.

Неважно кто, пусть даже и бедолага Кико (кстати, где он вообще живет, этот Кико, и брат его — Курро? — надо бы обследовать окрестности).

Я не ВПЗР, и отсутствие людей меня напрягает.

И лезть в холодильник мне тоже не хочется, вдруг там и вправду обнаружится голова Укокской принцессы?

Оттягивая момент встречи с внутренностями холодильника, я толкнула «подветренную» дверь и оказалась в крошечном патио, гораздо более симпатичном, чем пародия на садик при доме Игнасио Фариаса. Патио было усыпано мелким светлым гравием, и в нем оказалось полно цветов в расписных горшках. Горшки чудо, как хороши: все — ручной работы, рисунок нигде не повторяется. Кроме цветов, выглядящих довольными жизнью бодряками, имелись также:

• дерево (такая же ель, какая растет в садике Игнасио; поиски названия для нее, похоже, становятся моей самой неразрешимой проблемой на сегодняшний день );

• комплект садовой мебели в хорошем состоянии (стол и два стула с веселыми ситцевыми подушками на сиденьях);

• садовый инвентарь: грабли, две лопаты, две лейки, таз, в котором валялись секатор, несколько пар перчаток и пакет с удобрениями.

Но самым удивительным, самым прекрасным в патио были стены. Вернее — рисунки на стенах, настоящие живописные полотна. Панорамные виды городов, довольно узнаваемые: я обнаружила Париж (с Эйфелевой башней), Лондон (с Биг-Беном), Афины (с Акрополем), Рио (с распростершим руки Иисусом), Нью-Йорк (с панорамой Манхэттена), Тадж-Махал, египетские пирамиды и храм Тапром в камбоджийских джунглях — тот самый, где сквозь вековой камень пробиваются такие же вековые корни деревьев. КОРНИ ПОБЕЖДАЮТ, душат камень в своих объятьях!.. Очевидцы (к которым относится и ВПЗР, куда же без нее!) утверждают, что более завораживающего воплощения бунта нерукотворного против рукотворного в мире не существует.

Кстати, о ВПЗР.

Если бы она увидела эти рисунки, то сразу начала бы предъявлять претензии неизвестному художнику: почему имеют место быть Лондон-с-Парижем-Нью-Йорком, а такая жемчужина, как: Санкт-Петербург, обойдена вовсе?! Не оттого ли, что Санкт-Петербург находится в России, которую э-э-эуропейцы, идиоты проклятые, не понимают и не стремятся понять, и т. д. и т. п. и бла-бла-бла…

Стоп!

ВПЗР уже видела эти рисунки, ведь она пришла со стороны кухни. А в кухню можно попасть лишь миновав патио.

Еще одна дверь (почему-то мне кажется, что здесь совершенно нереальное количество дверей!) нашлась между Лондоном и Нью-Йорком. За ней не было никакого замкнутого пространства, а было море! Море начиналось не сразу, ему предшествовала небольшая площадка. Подойдя к ее краю, я осторожно заглянула вниз: надежды увидеть бездну под ногами не оправдались. Хотя небольшой отвесный обрыв все же был: метра три-четыре, не больше. Пока я размышляла о том, можно ли сломать ногу, прыгнув с обрыва в случае опасности, или все обойдется без членовредительства, если хорошенько сгруппироваться, меня обдало тучей брызг от накатившей волны.

Не очень приятное ощущение.

В противовес песчаным пляжам побережья, на Талего преобладает камень; небольшие проплешины песка в районе лагуны не в счет. Песок здесь носится в воздухе и забивается в рот, это я поняла еще летом. Таким вот оригинальным способом Талего пытается защититься от наплыва людей в целом и наплыва туристов в частности, утверждала ВПЗР. Бред, да и только! Песка нет, потому что нет сильного ветра, — не то, что вчера вечером!

Да, сегодня у нас на Талего, гребаном острове, — относительное безветрие.

Вернувшись в патио, я нос к носу столкнулась с ВПЗР. ВПЗР сидела в кресле с бутылкой кока-колы и чипсами.

— Тебя только за смертью посылать, — сказала она. Довольно миролюбиво, без обычной желчности.

— Просто осматривала окрестности…

— Окрестности изумительны. А как тебе эта мазня?

— Вы рисунки имеете в виду?

— Я имею в виду мазню, по-другому ее не назовешь. И сразу понятно, что горе-художник нигде не был. Хотел бы побывать, да не сложилось. Вот и нарисовал Эйфелеву башню с Биг-Беном, ничего более оригинального в голову не пришло.

ВПЗР всегда была жутко ревнива ко всем видам человеческой деятельности. Путешествующих людей она тоже не слишком жалует: вдруг им удастся заглянуть в такие уголки, до которых ВПЗР в силу обстоятельств пока не добралась? Вдруг они окажутся обладателями эксклюзивных впечатлений, фотографий и вещей? Или, не приведи господи, артефактов ценой в миллион? Ведь весь эксклюзив по определению должен принадлежать ей и только ей! Она ненавидит телепередачи о путешествиях, а их ведущих — еще больше: катаются по миру за деньги налогоплательщиков, мрази, подлецы! Она, наверное, и сама хотела бы кататься по миру за деньги налогоплательщиков. Она хотела бы быть художником не хуже Рембрандта, композитором не хуже Моцарта, проповедником не хуже Христа, самым главным йогом и самой востребованной звездой шоу-бизнеса. Она вообще хотела бы быть классиком, желательно обязательно — живым, чтобы получить свою порцию славы получить всю славу мира, будучи деятельной, мобильной и относительно не старой. Кому, на хрен, нужна Нобелевка в восемьдесят лет? На лекарства ее, что ли, тратить?

«Потратьте на благотворительность. Оборудуйте пандусами для инвалидных колясок все дома на Петроградской стороне. Или хотя бы все дома по Каменноостровскому проспекту — тогда хоть кто-то помянет вас добрым словом», — говорю я в таких случаях. Про себя, естественно. Озвучить свои мысли вслух значило бы огрести очередную порцию колких замечаний.

Себе дороже, да-а…

Примечание: ВПЗР — передвижной театр абсурда, не иначе. И Нобелевскую премию она не получит никогда. Нобелевскую премию карманным Зюскиндам не выдают!

— А мне нравятся рисунки, — сказала я ВПЗР. — По-моему, человек, который их рисовал, очень талантлив.

— А по-моему, он — сущий бездарь.

— …и с позитивным взглядом на мир. Чего некоторым очень не хватает.

— «Позитивный взгляд на мир», не смеши! Кому он нужен? Разве что таким сентиментальным дурочкам, как ты! Тебе вечно мерещатся хеппи-энды, а хеппи-эндов не существует. Потому что в финале всех ждут старость, болезни и смерть.

— И вас?

— Я говорю о сентиментальных дурочках и бездарных художниках. Что же касается меня… Я бессмертна, ты знаешь.

Бессмертна. Как бессмертна человеческая зависть и гордыня. Как неуничтожима мания величия! Психиатру, что ли, ее показать? Но ВПЗР и сама психиатр. Психоаналитик не хуже Фрейда.

— Но кое-что из этой мазни я все же почерпнула.

— Что именно?

— Определение собственного творчества, выраженное графически. Это ведь храм Тапром? — ВПЗР ткнула указательным пальцем в камбоджийскую красоту. — Деревья, побеждающие камень, не так ли? Вот и мои книги обвивают утлый умишко недалекого читателя, дробят в пыль тупость и косность, заставляют задуматься о многих вещах. Мои книги изысканны и полны энциклопедической метафорики, разве нет?

— Ну-у…

— Об этом писали. Помнишь?

— Что-то припоминаю. Была такая статья… Где упоминалось о вашей э-э… метафорике.

— И не одна…

— Две. Их было две.

— Две из того, что ты соизволила найти, ленивая овца! На самом деле их было больше. Много больше, но ты совершенно не следишь за периодикой и Интернетом. А также не пихаешь в жопу наш бездарный пиар-отдел, чтобы он хоть что-то делал для топового автора издательства! А это, между прочим, твоя прямая обязанность!

— Вы же сами говорили: пиар вам не нужен. Ваши книги все скажут за себя.

— Для того, чтобы они сказали, их нужно хотя бы раскрыть. Дойти до прилавка и выбрать… А без усиленной артподготовки и направленного взрыва ни одна скотина до прилавка не доползет. Не мне тебе рассказывать о нравах общества потребления…

— Будем и здесь обмусоливать тему с пиар-отделом? Доводить себя до белого каления? Или попробуем все же насладиться прелестями Талего? Начать новую книгу, наконец?

Иногда я все же позволяю себе покрикивать на ВПЗР. Струнить, как я это называю. Струнить получается не часто — как правило, в те моменты, когда она рассуждает о своем невъебическом космическом тв-ве и его недооцененности. В эти благословенные секунды/минуты бытия ВПЗР бывает полностью беззащитна — как Бисквитный Лулу и Аутичная Сиротка вместе взятые. Еще бы, ведь речь идет о ней самой и делах рук ее, а это материя тонкая, почти эфир!..

— Сама знаю, что мне делать! — вяло огрызнулась спущенная с эфирного облака на грешную землю ВПЗР. — И книгу начну без твоих понуканий, в положенный срок… Ты, кстати, не хочешь осмотреть остров? Может, кого-нибудь все-таки найдем?..

Прежде чем отправиться на экскурсию по острову, мы запаслись едой из хозяйского холодильника. Головы Укокской принцессы там не оказалось, как, впрочем, и ничьей другой головы: только головка твердого овечьего сыра «куррадо», две коробки сыра «Филадельфия», несколько пакетов с молоком, несколько запечатанных упаковок с хамоном и одна раскрытая. Салаг, кабачки цуккини, помидоры черри, стебли сельдерея, завернутые в холщовую тряпку. Целую полку занимали колбасы, еще одну — банки с сардинами, тунцом, каперсами и корнишонами, консервированная ветчина и джемы.

— На неделю хватит, — заявила ВПЗР после осмотра холодильника. — Если, конечно, не обнаружится продовольственный склад или на нас не просыплется манна небесная.

— На вашем месте я бы уповала на манну. Потому что хозяйничать в чужом доме я вам не дам…

— Мы уже хозяйничаем, — парировала чертова иезуитка. — А хлеб — в буфете. И признайся, ты ведь боялась открыть холодильник…

— Ничего я не боялась…

— Боялась-боялась.

— Идите к черту.

— И не подумаю.

Она все же психолог. Психоаналитик не хуже Фрейда.

ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ!!!

С этой фразы начинались мои заметки о сегодняшнем дне, а сейчас уже ночь. Времени прошло достаточно, чтобы все, находящиеся в отлучке, вернулись к своим очагам, к своим керамическим кружкам и фуражкам-капитанкам с надписью «Talego» на околышах; к своим супам на томатной основе и ностальгическому jukebox'y.

Но никто не вернулся, а кошки не считаются.

Прогулявшись по единственной улице, мы встретили лишь трех (летом их было значительно больше). К нам они не подошли, что чрезвычайно расстроило ВПЗР. Едва ли не до слез. Это только на людей ей плевать, зато когда животные проявляют к ней симпатию, ВПЗР оказывается на седьмом небе. Такая вот симпатия, выказанная бесхитростными божьими тварями, свидетельствует о незаурядных душевных качествах человека, его доброте и глубинной связи с микро- и макрокосмосом, биосферой, тропосферой, ионосферой и прочими сферами. А также — о кристальной чистоте ауры, которая, помимо ВПЗР, была лишь у трех человек в истории: Будды-Шакьямуни, святой Бригиты Ирландской и Мартина Лютера Кинга.

Будучи на Шпицбергене, ВПЗР водила дружбу с собакой породы хаски по кличке Гимбо и даже разговаривала с ней на жуткой смеси норвежского и хинди; будучи в Сенегале, ВПЗР близко сошлась с прайдом львов, и пораженные этим фактом сенегальцы хотели всучить ей парочку особей из прайда. Но тут возникли трудности с таможней, и львы до России не доехали. Ни подтвердить, ни опровергнуть эти факты я не могу, поскольку материальных свидетельств единения ВПЗР и указанных зверушек (в лице фотографий, видео или аудио) не существует.

При такой любви к братьям нашим меньшим резонно предположить, что ВПЗР является хозяйкой как минимум нескольких животных. Но это не так. На моей памяти она честно пыталась завести корниш-рекса, британского голубого и попугая ару. Все трое с помпой водворялись в доме и получали кличку Гимбо (какую же еще!). Но, не прожив и двух недель, корниш-рекс с британским голубым перекочевали к Катушкину: за животными нужно ухаживать, а ВПЗР много путешествует, в то время как Катушкин сиднем сидит в Питере. Попугая ару мы сбагрили одному из фанатов вэпэзээровского тв-ва, чувствует он себя хорошо и даже обучился нескольким цитатам из книг ВПЗР. Корниш с британцем тоже в порядке, за Катушкиным они как за каменной стеной.

— …Дуры, — сказала ВПЗР вслед убежавшим кошкам. — Ничего, жрать захотят — вернутся. Никуда не денутся. Кстати, ты не находишь странным, Ти, что здесь живут только кошки? А собак — не видать.

— Я нахожу странным, что здесь не видать людей.

Для очистки совести мы все же попытались вынести дверь постучали в дом, где накануне я видела свет. Никакого результата. На двух соседних строениях были вывешены таблички «SE VENDE», да и выглядели они нежилыми. На этом мини-квартал закончился. А в крошечном переулке (длиной ровно в один дом и с видом на море) мы обнаружили автопогрузчик и два брошенных велосипеда.

Следующим номером программы значился сувенирный магазинчик. Наверняка тот самый, что принадлежит жмоту и кидале Анхелю-Эусебио. Летом мы с ВПЗР заходили в него и разжились там тарелкой с видом маяка «Cara al mar» (тарелка, неосмотрительно сданная ВПЗР в багаж, была раздавлена при перелете из Мадрида в Питер).

Кажется, я помню, как выглядел Анхель-Эусебио! На редкость несимпатичная личность. Или это был его помощник Маноло?.. В любом случае, установить истину в ближайшие пять минут не удастся: ни Маноло, ни Анхеля-Эусебио нет на месте.

Но в лавчонке есть телефон!

Его хорошо видно сквозь стеклянную дверь, он стоит на прилавке: восхитительный старинный аппарат с диском и трубкой — тяжелой даже на вид. В ней килограммов пять, никак не меньше, и смахивает она на сильно укороченную трость с двумя увесистыми набалдашниками на концах. Если бы ВПЗР писала детективы, она обязательно вывела бы эту трубку в качестве орудия преступления.

Но ВПЗР не пишет детективов, это ниже ее писательского достоинства.

«Кропать масскультовые поделки с моим талантом — все равно что из пушки по воробьям палить», — утверждает она. Хотя… На заре карьеры она имела неосторожность сочинить четыре авантюрных романа, где имели место и убийства, и копеечная мистика, — только таким способом можно было внедриться в штат авторов тогдашнего ее издательства. И заполучить публикацию. Об этом прискорбном факте из своей биографии ВПЗР вспоминать не любит и всячески открещивается от раннего этапа тв-ва. Возможно, это происходит потому, что русской Агатой Кристи ВПЗР не стала, хоть и прикладывала к этому определенные усилия. А если ты не new-Агата, зачем вообще огород городить? Вот ВПЗР и забросила тяпку с мотыгой, сосредоточилась на том, что ей ближе всего, что у нее внутри: психопатологии как нормы жизни. И страстям (не всегда высоким) — как основному двигателю сюжета. Издатели, даром что сволочи, относятся к ВПЗР более чем лояльно. Они все еще надеются, что моя крутейшая (ха-ха!) интеллектуалка (упс!) бросит дурить и когда-нибудь вернется в стойло развлекательной беллетристики, они не раз говорили мне об этом в частных беседах. «Мы чрезвычайно уважаем ВПЗР и ценим ее талант, но все ее последние романы… Уж больно они мрачные. Чересчур сложные. С сомнительной мотивацией героев. У нас и мысли нет давить на нашу дорогую ВПЗР, но, может быть, вы поговорите с ней, Тина? Намекнете, что читатели ждут ее прежнюю. А с ее нынешними книгами можно всю аудиторию растерять. Нельзя ли ей как-нибудь… упроститься? Не в ущерб качеству, разумеется».

Наивные чукотские мальчики! Они и не подозревают, что ВПЗР плевать как на расширение читательской аудитории, так и на ее сужение. Ей плевать на все, что не касается сомнительной мотивации ее психопатов-героев.

Кому-то это очень даже нравится. Как минимум, шестидесяти тысячам: примерно столько составляет стартовый тираж каждого ее нового романа.

Мне тоже — нравится. Но чаще — не очень. Особенно не нравится, когда ВПЗР перегибает палку: тогда начинает казаться, что весь мир сошел с ума. И тебе ничего не остается, как играть по правилам сумасшедшего мира. И, чтобы было комфортнее, самому прикидываться сумасшедшим. А это — тупиковый путь.

На Талего нет никаких тупиков.

Все здесь заканчивается морем.

Не то чтобы открытые пространства напрягали меня, но становится как-то неуютно. Особенно в отсутствие людей. И я бы позвонила старине Фернандо-Рамону хоть сейчас, но он оказался прав: мобильные телефоны здесь без надобности, покрытие отсутствует. «Service unavailable» — и хоть ты тресни!.. ВПЗР, конечно, все равно: в ее записной книжке наберется едва ли десяток номеров, но постоянно она звонит лишь по двум: моему собственному и катушкинскому. Спонтанные одноразовые звонки делаются режиссерам, имевшим несчастье экранизировать ее романы (экранизаций было пять, и все они, по мнению ВПЗР, оказались провальными). Об этом она и сообщает авторам экранизаций в присущей только ей хамской манере: «Видела ваш жалкий опус, дорогуша! Ничего, кроме отвращения, он не вызвал. Собственное произведение я не узнала, так оно испаскужено, — ну да бог с ним. Если бы дело было только в первоисточнике! Но дело в вас, дорогуша! Вы конченый (-ая) бездарь, вас и на пушечный выстрел нельзя подпускать к камере! Вас нужно казнить за профнепригодность, инквизиции на вас нет, тупица вы этакий (-ая)!.. Что-что? Вы заканчивали ВГИК? Не слышу, что вы там бормочете… Высшие режиссерские?.. Да хоть бы и Лондонскую киношколу — ясно же, что диплом вы купили в подземном переходе! Пошли вы наххх!»

«Пошли вы наххх!» — этой сакраментальной фразой завершается каждый ее разговор. После которого число ненавистников ВПЗР увеличивается на одного человека. А если учесть друзей режиссера, приплюсовать сюда его родственников, а также сценариста, продюсера, членов съемочной группы и их родственников, и умножить все это на пять (кол-во экранизаций), — сколько тогда получится ненавистников?

Не шестьдесят тысяч (все впереди!) — но масса вполне критическая.

ВПЗР плевать и на это. Потому что:

величайшие (♥♥♥) режиссеры, из тех, кто мог бы достой но перенести на пленку ее невъёбнческие космические тексты, давно мертвы. А если не мертвы, то выжили из ума по причине физической дряхлости и истощения потенциала, неизвестно — что хуже. К ним относятся (в порядке угасания вэпэзээровского чувства):

Феррери

Феллини

Антониони

Висконти

Трюффо (ранний)

Годар (не политизированный)

Лилиана Кавани (без нацистско-лесбийских прибамбасов)

Дерек Джармен (без навязшего в зубах гомоэротизма)

Гринуэй (без избыточности в выразительных средствах)

Бергман (камерный)

Бертолуччи (эпический)

Клод Зиди (идиотический)

Клод Шаброль (буржуазное пальтишко — в топку, кровавый подбой оставляем)

Шлендорф

Райнер наш Вернерович Фассбиндер

Ромер с Риветтом а также: ¡ATENCIÓN![21] режиссер бессмертной индийской фильмы «Зита и Гита», не помню как зовут!!! Высоколобая интеллектуалка ВПЗР пересматривает сей шедевр минимум три раза в месяц (иногда число просмотров доходит и до шести).

Вся вышеперечисленная компания и есть — Величайшие. Всех времен и народов. Всех стран и континентов.

Лишь к Величайшим имеет смысл прислушиваться. Лишь в гипотетической беседе с ними нужно выбирать выражения. Остальные (не величайшие) — пусть провалятся в тартарары со всей своей критической массой!

Примечание: Неизвестно, откуда ВПЗР достает координаты всех тех, кого впоследствии посылает наххх. Я знаю лишь один источник информации, и этот источник — моя собственная записная книжка в телефоне. Неужели ВПЗР засовывает нос и туда (низость, но с нее станется!). Нет, лучше думать, что ей «навеяло». Ветром принесло.

У меня еще остается слабая надежда на телефон в сувенирном магазинчике. Отсутствие владельца магазинчика объяснить гораздо проще, чем присутствие довольно свежего супа на плите в вотчине старухи Майтэ. Анхель-Эусебио — торговец, он мог отправиться на побережье за очередной партией товара. Но куда при этом делся его подручный Маноло?

Туда же, на то он и подручный.

В крайнем случае, придется каким-то образом проникнуть внутрь. И… Что «и» — не совсем ясно, ведь телефона старины Фернандо у меня нет. Он сказал, что его номер есть у Анхеля-Эусебио, вот и получается замкнутый круг. Разорвать который можно, зайдя со стороны Игнасио Фариаса.

Я могу позвонить Игнасио Фариасу в Мадрид — вот и решение проблемы!

Душка Игнасио не останется равнодушным к мольбам «la escritora nasa» и ее очаровательного агента. «Очаровательная» — определение самого Игнасио, «вы очаровательны, Тина», он сам это сказал! Как можно не проявить участие к очаровашке, попавшей в затруднительную ситуацию? Это не означает, что Игнасио спустится на веревочной лестнице с неба через пять минут после моего звонка, — все гораздо прозаичнее. Он вполне может связаться с нужными людьми в Санта-Поле, и те отправятся на Талего, чтобы вызволить нас из беды…

Странно, что я употребила слово «беда».

О какой беде идет речь? Отсутствие людей — не есть беда. Куда хуже было бы их тайное присутствие. Как если бы они спрятались и замышляли против чужаков что-то нехорошее…

Бред!!!

Зачем кому-то что-то замышлять против нас?

Летние островитяне выглядели провинциальными простаками — но никак не злодеями. А если… Зимние люди на малонаселенном острове — совсем не то, что летние люди? Об этом я, кажется, уже писала, — проходная запись, без всякого смысла умысла. Простодушное замечание. Но при желании его можно надуть, как шарик, — всяким негативом, иррациональными страхами и вполне конкретными ужасами. Летом местные корчат из себя тишайших провинциалов, не очень умных, но гостеприимных (жить ведь на что-то надо!) — совсем как у вэпэзээровских Ромера с Риветтом. Зато зимой они становятся сами собой маньяками и преступниками совсем как у вэпэзээровского Шаброля, вечно он щеголяет в липком от крови пальтишке. ВПЗР наверняка понравился бы такой сюжет: про маньяков и преступников, прикидывающихся приличными людьми. Жаль, что он совсем не нов. Ну, да ей не впервой перелицовывать придуманное до неё…

Ночь.

Вот что действует на меня угнетающе — ночь. Ночь как символ темноты за окном, хотя еще вечер. Не поздний.

У лавки Анхеля-Эусебио мы с ВПЗР расстались. Она заявила, что ей пришла в голову одна симпатичная идея, которую просто необходимо записать. Она вернется в дом, а я, если хочу, могу погулять еще, подышать морским воздухом, крайне полезным для наших, отягощенных никотином, легких. Отдыхай на полную, Ти, ты это заслужила, и возьми мой айпод, послушай музыку, с музыкой — всяко веселее. (Какая добренькая!..) И если тебе встретится тот парень, которого я тебе нагадала, будь с ним поласковее. (Какая скотина!..) Только парня мне сейчас и недостает! Айпод я все-таки взяла, совершенно позабыв, что одно доброе дело тащит за собой несколько вздорностей и пакостей. К ним я отношу ЦэУ относительно собственных действий на ближайшую перспективу:

• я не должна беспокоить ВПЗР, как минимум, часа три-четыре, она работает, а работа — это святое!

• я должна побеспокоиться о еде, о полноценном обеде, а обедать она хочет в кафе, под аккомпанемент Жоржа Мустаки, Анри Сальвадора, группы «The Everly Brothers» и песни «Мирза» Нино Феррера.

На резонный вопрос «а есть ли в джукбоксе данные исполнители?» ВПЗР безапелляционно заявила, что если там есть Фрэнк Синатра — сыщется и остальное.

Плейлист вэпэзээровского айпода меняется едва ли не каждый день, и сегодняшний день не самый лучезарный, судя по содержанию:

саундтрек к сериалу «Твин Пикc»

саундтрек к фильму «Звонок»

саундтрек к фильму «Пила-4»

саундтрек к фильму «Хаотичная Анна»

саундтрек к фильму «Лабиринт фавна»

саундтрек к фильму «Сиеста»

саундтрек к фильму «Лифт на эшафот» —

вот тебе и «всяко веселее», она издевается, что ли, чертова ВПЗР?!!!

Никакого позитива, сплошной тревожный и тревожащий минор с уклоном в инфернальность, которую я ненавижу. Единственным светлым пятном оказалась песенка «Барселона» неких «Giulia у Los Tellarini» (жалкий двухминутный огрызок саунда к фильму «Вики Кристина Барселона»). Ее я прокрутила раз двадцать и даже попыталась представить себя в Барселоне, летней-летней, жаркой-жаркой: где-нибудь в районе Рамблы, в магазинчике, где торгуют досигуалевскими шмотками со скидкой в 75 % у театра «El Liceo». И чтобы вокруг было много-много народу! Тысяча! Нет, две, пять!!!

А здесь нет ни одного человека. Сколько ни слушай «Giulia у Los Tellarini», хоть двадцать раз, хоть двести, — людей не прибавится.

Уяснив эту нехитрую истину, я послала наххх Вики с Кристиной и сосредоточилась на Майлзе Дэвисе (саундтрек «Лифт на эшафот»). Все-таки он — самый гениальный джазовый негр афроамериканец из всех гениальных джазовых афроамериканцев. Но иногда приглушенные (или наоборот — жестко акцентированные) пассажи его трубы пугают так, что всякая «Пила-4» отдыхает.

Смотрела ли я «Лифт на эшафот» или мне рассказывала о нем ВПЗР — теперь не вспомнить. Но, кажется, заканчивается он фигово. Для главного героя, во всяком случае, — на него вешают всех собак и обвиняют в преступлении, которого он не совершал. А вкупе с его собственными преступлениями — это как раз и тянет на эшафот. История вполне в человеконенавистническом духе ВПЗР: о роковой случайности и о повороте не туда.

Из-за Майлза и его проклятой трубы я не обследовала здание океанариума (а очень хотелось!). Входы и выходы в него заколочены досками, но заколочены некрепко: в некоторых местах доски держатся на паре гвоздей, и справиться с ними не составляет труда. Собственно, я и справилась с одной такой доской и даже продвинулась на несколько метров в глубь здания, но…

Там темно, хоть глаз выколи.

Там неприятно пахнет.

Не знаю, на что именно похож этот запах. На рыбий корм, наверное: сушеные дафнии и прочая дрянь, причем — в больших количествах. Помимо корниша и британца с попугаем ВПЗР пыталась завести еще и аквариум, и я лично приобретала рыбок (скалярий и барбусов) и корм для них. Но скалярии, предварительно сожрав барбусов, подохли через неделю: на этом бездарная эпопея с аквариумом завершилась.

Да, в океанариуме точно пахнет рыбьим кормом (удивительно было бы, если бы здесь несло конским навозом!).

И еще — я нашла медальон!

Я ни за что не обнаружила бы его при свете, его находка — чистой воды случайность (надеюсь — не роковая . Просто одна музыкальная фраза Майлза (а может, какой-то шорох в здании) заставили меня инстинктивно дернуться и отступить. Тут-то я и почувствовала под ботинком инородное тело. Им оказался медальон.

«L'Assassinat De Carala» — вот как называлась эта композиция, я специально заглянула в плей-лист. Название — французское, как и фильм, и слово «assassinat» мне совсем не нравится! Оно (с небольшими вариациями) похоже и на английское, и на испанское. Перевод не утешает: «предумышленное убийство», а что такое «De Carala»?..

Надо бы заглянуть в словарь.

Медальон хорошенький и к тому же золотой. Цепочка при нем тоже золотая. Она разорвана и просто каким-то чудом удержалась на кольце медальона. Сам он представляет собой правильной формы овал размером с крупный миндальный орех. Лицевая сторона медальона украшена растительным орнаментом (очень тонкая работа!). Имеются также пять камней: четыре поменьше и один побольше. Тот, «по побольше, расположен в центре, а оставшиеся четыре сгруппировались вокруг него, — такой себе импровизированный цветочек из рубина и бриллиантов. Так, во всяком случае, мне кажется, поскольку центральный камень красный, а остальные — белые.

Неожиданная находка привела меня в состояние крайнего возбуждения: еще бы, в жизни своей я не находила ничего ценнее монеты в два рубля, а туг целых пять камней! И золотая цепочка, починить которую не составит проблемы: нужно только запаять разорванные звенья и все. Подставляй шею, Ти, носи на здоровье! При условии, что:

а) не объявится подлинный владелец медальона;

б) о нем не пронюхает ВПЗР. Вероломная ВПЗР обязательно выманит такую чудесную вещицу у простушки Тины — при кинувшись Бисквитным Лулу, или Аутичной Сироткой, или Великим Творцом Психоделической Прозы, которому просто до зарезу понадобился этот медальон. Как источник вдохновения и побудительный мотив для написания нетленки.

А вот и нет, ВПЗР, вот и нет! Накось, выкуси!

Удивляет количество лодок для такого крошечного острова: сразу по прибытии я насчитала около двадцати, но их явно больше. Еще одно место дислокации обнаружилось за зданием океанариума. Но это, скорее, кладбище старья. Старье перевернуто кверху днищами, сами днища — в пробоинах, гнили, высохших водорослях, ракушечных наростах. Зрелище крайне неприятное, но не лишенное зловещей романтики.

Впрочем, среди этих трухлявых могил нашлось место и нескольким вполне приличным склепам (под склепами я имею в виду лодки, закрытые брезентом). Одна вообще похожа на прогулочный катер — судя по силуэту: с высокой рубкой и острым носом. Лезть в рубку, под брезент мне почему-то не захотелось, все из-за Майлза с «L'Assassinat De Carala», умеет он все-таки нагнать страху на ровном месте.

Я рассматриваю этот катер как возможное средство побега с острова?

Все может быть, хотя идея нереальная. Я не умею управляться с мотором и штурвалом (или что там приводит его в движение?). И навыки автолюбителя вряд ли помогут. Приборная доска катера не совсем идентична приборной доске автомобиля.

ВПЗР с ее детской/птичьей непосредственностью обязательно бы вскарабкалась на борт и отодрала пару блестящих деталей — «на долгую память». Прикинулась бы знатоком приборной доски, провела сравнительный анализ катеров и яхт, используя материалы, некогда собранные для романа о регате. На этом бы все и закончилось. Потому что…

…у катера, как и у автомобиля, должен быть ключ зажигания. И полный бак топлива. Без любой из этих составляющих сдвинуть его с места не представляется возможным. Вряд ли обе эти составляющие имеются в наличии, но и без них — попробуй сдвинь!

У двух женщин, не обладающих особой физической силой, точно не получится. Нет, у одной, у меня, ведь ВПЗР с ее ненавистью к любому напряжению — чрезмерному и не очень — никакой не помощник! Все, на что ее хватает, — стоять на возвышенности типа горы Синай и давать дурацкие советы, перемежая их не менее дурацкими проповедями.

Вот на что бы сгодился гипотетический парень в свитере, которого мне нагадала ВПЗР! На этого чудесного парня (шведа-морехода, англичанина-моториста, лоцмана-испанца) можно было бы переложить все заботы относительно катера. О, где же ты, брат мой?!!

Молчит, проклятый! Не дает ответа! (с)

…Кроме кладбища лодок, я обнаружила у океанариума два широких стока, ведущих от здания к морю. В одном из них плавает несколько консервных банок с остатками каких-то бобов.

На этом изучение окрестностей закончилось из-за наступивших сумерек.

В кафе я вернулась уже в полной темноте, темнеет здесь моментально: особенности средиземноморского юга, помноженные на средиземноморскую же зиму. Такое ощущение, что темнота крадется за тобой по пятам, с ножом в руке, ежесекундно ускоряя шаг, — и вот-вот настигнет, и свершится L'Assassinat.

Майлз Дэвис, сукин сын!

Его удалось перебить только джукбоксом, в котором нашлись и Мустаки, и Сальвадор, и «Мирза» Нино Феррера — все по драконовской цене в 1 евро за исполнение.

Для себя я выбрала Be Вор A-lula группы «Эверли Бразерс» (очень зажигательная вещичка) и под ее аккомпанемент отправилась на кухню готовить полноценный обед. Точнее — импровизированный, исходя из имеющихся в наличии ингредиентов.

Количество супа в кастрюле на плите явно уменьшилось!!!

Наполовину, как минимум!

Поначалу это озадачило меня и даже напрягло, но потом я решила, что к нему точно прикладывалась ВПЗР. За ней это водится: врываться на кухню посреди ночи, открывать холодильник и запускать руки в стоящие там емкости. А иногда и просто есть холодный суп половником — прямо из кастрюли. И то, что здешняя томатно-креветочная субстанция неизвестно кем, когда и из чего приготовлена, не остановило бы ее. ВПЗР не брезглива. Мне кажется, что в прошлой, животной жизни она была кошкой, отирающейся у помойки при рынке. Рыбья требуха — ее конек, но и отходы мясных рядов тоже подойдут.

Конечно, это не означает, что она будет жрать всякую падаль. Но от сомнительного блюда вряд ли откажется.

…Тема супа за обедом (бутерброды, салат из тунца, паста из сыра «Филадельфия» с каперсами и корнишонами, клубничный джем, кофе) не поднималась.

Зато поднимались темы:

• о скромном очаровании Талего;

• о самом настоящем solitude, это именно то, о чем ВПЗР мечтала всю свою сознательную жизнь;

• о камине в салоне дома Игнасио, ей всегда нравились камины, надо бы наносить дров, чтобы зажечь его;

• о супер-певце Анри Сальвадоре — не то чтобы малоизвестном, но недооцененном в полной мере. Как недооценена сама ВПЗР, будь проклята свора литературных тусовщиков и галимых недоносков-критиков, до сих пор считающих ее «бульварной авторессой», сдохните, падлы, сдохните все!!! Вот кто должен был умереть в первую голову — тусовщики и критики, а совсем не Анри! Счастье, что ВПЗР довелось узнать его при жизни, — разве я не говорила тебе, Ти, что мы провели несколько прекрасных дней на Французской Ривьере? Милейший старикан, такой обходительный и с юмором!.. ВПЗР была представлена Сальвадору одним немецким дипломатом, поклонником ее тв-ва и тв-ва Анри по совместительству, общая беседа велась на английском;

• о новой книге. Первая ее страница с божьей помощью написана, и первая фраза звучит примерно так: «Эта комната с видом на дождь — единственное место, где я могу укрыться после постигшей меня катастрофы, в соседней живет парень из Чехии, он разводит садовых улиток в маленьком аквариуме и мечтает познакомиться с марокканкой из дома напротив, он так же несчастен, как и я». Ну, разве это не здорово, Ти?!

Восхитительно, ВПЗР.

Я в полном ахуе потрясена (хи-хи-хи, нет — ха-ха-ха, ж-еесть!!!). Хоть бы раз она изменила себе, хоть раз бы предстала в другом обличье! Но нет, всё — как всегда, едва вылупившейся романной героине не больше двадцати семи, она одинока, страдает от безденежья и живет в каком-то сраном хостеле пансионе (иначе фигурировала бы не комната с видом на дождь, а квартира с видом на снег). Ее окружают восточноевропейские фрики с улитками (шаг назад по сравнению с западноевропейскими фриками из предыдущих романов, те содержали сахарных поссумов и ложных скорпионов). И, конечно же, марокканцы/марокканки, куда без них!!! Почему ВПЗР питает такую болезненную любовь к Марокко — неясно. Но в каждом ее романе хоть один марокканец да появится. Это — такая же фишка, как золотистые ретриверы у Дина Кунца. Есть ретрив… тьфу ты, марокканец — есть роман, нет марокканца — нет романа!

И бесконечные жизненные крушения — как они меня за долбали!!!

Все они связаны с несчастной любовью (кому интересна счастливая?) и с мужской подлостью (кому интересно мужское благородство?). От глобальной ле катастрофф к двадцатой странице повествования не остается и следа, поскольку лирическая героинька встречает нового героя. Какого-нибудь ebanat'a кальция экзота, с ног до головы украшенного многозначительными таитянскими татуировками, с непроизносимым именем и расплывчатой профессией: он, типа, шпион, хотя может быть и промышленным альпинистом, и наемным убийцей, и орнитологом, и галерейщиком, и черным копателем, но (вот незадача!) как раз сейчас он не работает. Временно, до конца книги. И бац-бац-бац, оп-паньки! — героинька вусмерть влюбляется в него с первого взгляда (кому интересен второй?). Далее следуют сцены спонтанного необузданного секса, в описании которых ВПЗР достигла определенных высот. Она не апеллирует к обонянию и осязанию, не рисует картинки сплетенных в пароксизме страсти тел в духе соцреализма, все намного запущенней круче. ВПЗР — большой специалист по выискиванию самых парадоксальных ассоциаций. Она может сравнить трах с полным циклом переработки мусора на каком-нибудь заводе. С ловлей электрического ската, с заменой батареек в телевизионном пульте, с подкормкой домашних цветов средством «Мухоед» (цена пакетика — 5 руб. 60 коп.)…

Я утрирую?

Просто хочу спать. Иди спать, Ти, пока не стала конченой графоманкой.

Иди-иди, на сегодня все.

Спокойной ночи и удачи!»

Файл «Lost, Angry & Unlucky»:

«13 января.

Вот и попробуй не поверить в то, что тринадцать — несчастливое число!..

Нас по-прежнему двое в обозримом пространстве. Вернее, теперь мы с ВПЗР существуем в автономном режиме, каждая по отдельности, — я уволена.

Я УВОЛЕНА. ? ?

Радоваться этому факту или огорчаться — я еще не решила. Но я страшно зла на ВПЗР — страшно-страшно зла; не из-за увольнения, а из-за того, что послужило его причиной, —

ОНА ВЛЕЗЛА В МОЙ НОУТ И ПРОЧИТАЛА ДНЕВНИК!!!

Низость. Низость. Низость и стыд, ощущения — хуже не придумаешь, как будто тебя выставили голой на всеобщее обозрение!.. Каким образом ей удалось провернуть эту гнусную операцию, ведь ноутбук запаролен!!!

Следовательно, она знает пароль, даже думать не хочу — откуда. Навеяло, ветром принесло.

Хорошо изучив низменную природу ВПЗР, я могла предвидеть такой поворот событий! Для нее чтение чужого дневника сродни краже в магазине: все происходит весело, нарядно и празднично, к тому же — без всякого риска. Взывать к морали и намекать на неэтичность поступка глупо: ВПЗР всегда позиционировала себя как личность, находящуюся за гранью добра и зла.

СУКА!!!

С другой стороны… С другой стороны, я даже рада, что так произошло. В конце концов, она многое узнала о себе. Возможно, не слишком приятного, но так ей и надо! Не суй свой нос, куда не следует!..

Пришлось открыть новый файл взамен покойного «Melancholisch Schund», теперь буду прятать его, как участники движения Сопротивления прятали евреев во время Второй мировой. Хотя не думаю, что ВПЗР (после прочитанного) захочет снова иметь дело с моим ноутбуком.

Все произошло сегодня утром, в кафе, куда ВПЗР таскается, как на работу.

Я снова застала ее там, в обществе одной из кошек и Анри Сальвадора. Выглядела она умиротворенной, наверняка из-за кошки: та сидела у ВПЗР на руках.

— Прелестное существо, не правда ли? — сказала ВПЗР, гладя кошку по спине. — Я назвала ее Гимбо.

— Могли не говорить. Я бы и так догадалась.

— Нужно соорудить ей ошейник, а на ошейник нацепить колокольчик, чтобы Гимбо не потерялась…

— Здесь и захочешь — не потеряешься…

— Не скажи, Ти. Остальные ведь потерялись.

Эту фразу ВПЗР произнесла специальным «радийным» голосом: низким и, как она считает, чрезвычайно сексуальным. В обычной жизни голос у нее не слишком выразительный, несерьезный, почти детский, но для радио она старается. Особенно если речь идет об эфирах на раскрученных радиостанциях типа «Эха Москвы» или «Маяка». Мне этот ее временный эфирный голос неприятен, всегда возникает ощущение, будто он знает что-то такое, о чем ты я понятия не имеешь. Будто бы он первый добежал до угла дома (поворота, горизонта) и заглянул за него. И увидел там нечто. Может быть — удивительное, может — страшное. И теперь этот голос (вот зараза!) выглядывает из-за угла/поворота/горизонта и корчит рожи непосвященным: я-то — в курсе, а вы все — дураки!

Так удивительное или страшное?..

Почему я подумала о страшном? Черт его знает… Майлз Дэвис до сих пор стоит у меня в ушах. Не отделаться.

— Потерялись? Кто? Кошки?

— Люди, Ти. Люди. Да и плевать на них. Приготовь-ка мне капуччино. И чтобы было много пенки.

Внутри фразы «остальные ведь потерялись» существует целый сюжет. И из-за того, что я тут же принялась усиленно размышлять о его возможном развитии, первая чашка кофе не совсем удалась.

Пришлось сооружать вторую, а первую я оставила себе, хотя и не очень люблю капуччино.

— И воды! Принеси мне стакан воды, — скомандовала ВПЗР. Как будто нельзя было самой налить чертову воду, ведь кулер стоит прямо за ее спиной!..

Как выяснилось позже, минут через десять, вода понадобилась ВПЗР для совершенно утилитарных целей. А пока она сказала лишь:

— Посиди со мной. Поговорим по душам. Мы так редко это делаем…

Лет пять назад, в самом начале моей работы с ВПЗР, это предложение взволновало бы меня. Теперь — нет, такими псевдоинтимными прихватами меня не прошибешь. «Был карнавал, и я нарядилась карточным шулером» — вот как это называется! А разговор по душам имел смысл, если бы у ВПЗР была душа. Одну-единственная, подлинная, а в случае с ВПЗР о подлинности не приходится даже мечтать. Нельзя ведь считать душой промасленную колоду с двадцатью королями вместо обычных четырех; с пятью дамами, одиннадцатью тузами и тремя сотнями валетов, большинство из которых — пиковые. В колоде почему-то нет шестерок и девяток, зато полно джокеров с лицом самой ВПЗР.

Вернее — с козьей мордой.

— …поговорим. Конечно.

— Думаю, наша идиллия будет длиться недолго.

— Идиллия?

— Я об отсутствии людей. Кто-то да появится. В каком-нибудь виде… Тебе понравился Майлз Дэвис? Ты ведь его слушала.

— Откуда вы знаете?

— Навеяло. Ветром принесло. Кстати, Карала — это фамилия. Фамилия невинно убиенного. Помнишь сюжет?

— Смутно.

— Флоранс Карала… ее играет Жанна Моро… со своим любовником Жульеном Тавернье задумывают убийство ее мужа. Предосудительно, не правда ли? Мерзко.

Я смотрела этот фильм, точно!.. Он был черно-белым, приглушенно черно-белым, как и всякий нуар. В любви Флоранс и Жульена оттенков намного больше, — да-да, они были влюблены! Не так экстравагантно и навзрыд, как герои ВПЗР, а приглушенно, черно-бело, но сила чувств от этого не становится меньше.

— Они любили друг друга.

— Мерзости совершенного это не отменяет.

Тоже мне, моралистка!..

Если до этой минуты ВПЗР и выглядела умиротворенной (слава тебе, новоиспеченная Гимбо!), то теперь она потихоньку начинает заводиться. На что направлена ее зарождающаяся ярость — не совсем понятно. Вряд ли на криминальных любовников Жюльена и Флоранс.

— Жанна Моро была красавицей в том фильме, хотя и снималась без грима. Ты знаешь, что она снималась без грима, Ти?

— Нет.

— А вот представь себе. Крупные планы без грима и в естественном освещении смертельны для того, кого снимают… В лаборатории, при проявке пленки, многие испытали шок от неприглядности увиденного. Но потом ничего, привыкли. И запоздало восхитились красотой образа. Его нюансировкой. И главное — глубиной. Несчастная, несчастная Флоранс…

— Флоранс и впрямь бедняга, — послушно повторяю я.

— Но мерзости совершенного это не отменяет. Кстати, постарела она не слишком красиво.

— Вы имеете в виду Флоранс?

— Старикам в нуаре не место. Как, впрочем, и в других жанрах, за исключением комедии положений в богадельне. Я имею в виду Жанну Моро. А ведь могла бы сделать пластику. Лет эдак в пятьдесят.

Я все еще не понимаю направление мысли ВПЗР, хотя пора бы уже и понять.

— Просвети меня, Ти… Что есть аббревиатура «ВПЗР»?

— Э-э… Великий Писатель Земли Русской, — на автопилоте произношу я.

— Ты употребляешь ее с ироническим подтекстом, не так ли?

Я просто чувствую, как у меня начинают гореть щеки: «ВПЗР» — слово исключительно для внутридневникового пользования. И это — мой дневник, ничей другой.

— Почему — «с ироническим»?

— С каким же еще? Ты ведь не считаешь меня великим писателем. Судя по написанному в твоем говенном опусе, претендующим на биографические заметки.

У кошки Гимбо — короткие ломаные усы и черный нос: не кошачий, а прямо-таки собачий. Как у шпицбергенской хаски, с которой ВПЗР тесно общалась на хинди с примесью норвежского. Помнится, эпопея со Шпицбергеном была изначально поставлена мной под сомнение, как и все другие ее эпопеи, и чего там только я о ней не понаписывала, господи ты боже мой!..

— Он ни на что не претендует.

— Да неужели?! — Наконец-то ВПЗР дает волю ярости и плещет в меня водой из стакана. Вот для чего он понадобился! Хорошо срежиссированная мизансцена, ничего не скажешь. — Значит, я — ничтожная плагиаторша?!

— Я не писала, что вы — ничтожная плаг…

— Конечно, не писала! Ты писала, что я вечно оказываюсь там, где уже побывали другие. Как это? — Тут она прикрывает глаза и цитирует почти дословно: — «Карманным Зюскиндом и карманным Мураками уже была, пусть теперь побудет карманным Стивеном Кингом», верно? Я учту твое замечание, и мало тебе не покажется!..

— Вы все неправильно поняли…

— «Карманным Зюскиндам Нобелевскую премию не выдают» — каково, а?! Да будет тебе известно, что я даже не читала этого Зюскинда! Ни одной страницы!

— Успокойтесь, пожалуйста…

— А кто тебе сказал, что я нервничаю? Беспринципные и аморальные фрики — не нервничают! Сумасшедшие тетки с манией величия — не нервничают. Мелкотравчатые демоны — не нервничают! А если и нервничают — то совсем не по такому ничтожному поводу, как ты. Ты и есть ничтожество! Неблагодарная скотина!!!

Кошка, сидящая на руках у ВПЗР, — самое удивительное существо на свете. По всем законам жанра ей бы уже давно пора вздыбить шерсть и убежать, но она не делает ни того, ни другого. Ведет себя тихо и в какой-то момент даже начинает тихонько урчать. Неужели ей нравится происходящее?

Мне — точно нет. Волны отчаяния и детского стыда накатывают на меня с завидной периодичностью, временной промежуток между ними — не больше двадцати секунд. Ритм — две четверти, как в румбе, самбе, пасадобле. Или все же это — аргентинское танго?

Ведет ВПЗР. Черты партнера расплывчаты. «Tangus Dei». Соло на аккордеоне — Астор Пиаццола.

Чтобы как-то защититься от ужаса происходящего, я пытаюсь представить ВПЗР в длинном черном платье, в туфлях с крепкими набойками, с красной розой в волосах.

Получается неубедительно.

Тогда я мысленно наряжаю ее в ослепительно белый костюм — тройку, розу заменяю белой шляпой с черным кантом и пририсовываю усики над верхней губой. Нетронутыми остаются лишь туфли. Черты партнера расплывчаты по-прежнему.

ВПЗР не Марлен Дитрих, чтобы с шиком носить мужские костюмы. Причем не абстрактно мужские, костюм достался ей от Аль Пачино, моего любимого актера (интересно, вошел ли Аль в число ста сорока четырех тысяч избранных?). Пиджак великоват, штаны чересчур длинны, жилетка морщит на груди — и при этом ВПЗР старается вести со всей элегантностью, на которую только способна.

Ни хрена у нее не выходит, комичная нарисовалась картинка!..

— А что это ты лыбишься? — на мгновение притушив гнев, спрашивает ВПЗР.

— Я не лыблюсь.

— Ты откровенно ржешь. Прямо мне в лицо. Сучка!

За неимением второго стакана с водой, ВПЗР швыряет в меня чашкой с остатками многострадального капуччино. Увернуться удается в последний момент, но некоторое количество жидкости все же попадает мне на свитер.

Выпустив таким образом пар, ВПЗР снова погружает пальцы в шерсть Гимбо.

Все, делать здесь больше нечего.

Но стоит мне только оторвать задницу от стула, как ВПЗР властно произносит:

— Сядь. Мы еще не договорили.

— Вы считаете, что это разговор? Это — скандал, а в скандалах я не участвую. Я — спокойный человек, тихий и кроткий, почти что Голубь Мира. И бойня мне ни к чему.

— Бойня… — ВПЗР мечтательно улыбается одними уголками губ. — Хорошее название для романа! Но чего-то не хватает… Может быть, номер приплюсовать, ты как думаешь?

— Ага. «Бойня номер 5». Только это уже было. У Курта Воннегута.

— Да что ты! Жаль… А получился бы из меня карманный Воннегут?

Временная передышка закончилась, подсказывает мне интуиция: сейчас ВПЗР пойдет на второй круг.

— Лучше остаться собой, — осторожно говорю я.

— Беспринципным и аморальным фриком? Сумасшедшей? Извращенкой? Что бы ты чувствовала, если бы прочитала про себя такое, Ти?

— Я бы просто не стала читать чужие дневники. Мне бы и в голову это не пришло.

— Конечно. В твою голову забрела совсем другая идея: опорочить человека, на которого работаешь и от которого кормишься. Речь не о корке хлеба, а полноценном ресторанном питании. Этот человек предоставил тебе кров, избавил от бытовых проблем, вытащил из метро и пересадил на собственную машину. Познакомил с людьми, с которыми ты бы никогда не познакомилась в силу своей человеческой незначительности. И в благодарность за это ты решила облить его помоями. Выставить без грима при естественном освещении. Но ты не учла одного, соплячка. Я ничуть не хуже Жанны Моро. В своем жанре, разумеется. Обернуть минус в плюс для меня — легче легкого. А Астор Пиаццола, да будет тебе известно, уже умер.

Последняя фраза заставляет меня вздрогнуть: несколько минут назад Астор Пиаццола был жив и здоров и исполнял на аккордеоне «Tangus Dei» — но происходило это в моей голове. Каким образом ВПЗР удалось проникнуть туда? И видела ли она саму себя — сначала в платье и с розой в волосах, а затем — в костюме с плеча Аль Пачино? И так ли уж бездарно она ведет в аргентинском танго?

— И насчет Марокко. Знаешь, почему я люблю Марокко?

— Нет.

— Потому что там со мной ничего не произошло… А отсутствие событий положительно влияет на воображение. Вообще-то, пишешь ты неплохо. Живенько и местами смешно. Хорошим писателем ты, конечно, не станешь…

— Я и не собиралась…

— Но учти на будущее: есть две вещи, которыми ты злоупотребляешь. Тире и скобки. Я не против тире — они придают текстам известную графическую привлекательность. И позволяют держать ритм. Две четверти, как в аргентинском танго. А вот от скобок лучше отказаться. Отвлекают от повествования и слегка тормозят сюжет. Если пасквиль вообще можно назвать сюжетом. И если уж ты грешишь лирическими отступлениями, делай их оригинальнее, чтобы читатель не заскучал в ожидании дальнейшего развития действия.

Мастер-класс заканчивается так же неожиданно, как начался. ВПЗР наклоняется к Гимбо и целует ее между ушей.

— Знаешь, что мы сделаем, кошка моя? Мы уволим эту маленькую дрянь без выходного пособия. Согласна?

Предательница Гимбо (новая фаворитка ВПЗР) издает короткое соглашательское мяуканье.

— Слышишь, Ти? — нараспев произносит извращенка, сумасшедшая, беспринципный и аморальный фрик. — Ты уволена. С сегодняшнего дня. С этой минуты. И старайся не попадаться мне на глаза. А теперь — пошла вон отсюда!..

Опять она меня переиграла!

В первый момент я не чувствую ничего, кроме бессильной злости: нужно было уходить раньше, в тот момент, когда она плеснула в меня водой. Или в тот момент, когда загадила свитер остатками капуччино. Но нет, я осталась! Поступила именно так, как хотела ВПЗР. Нет, поступила так, как поступала всегда, сплясала под ее дьявольскую дудку. И не какое-нибудь аргентинское танго, а наипошлейший краковяк.

Я направляюсь к двери, каждую секунду рискуя получить удар в спину вспомогательными предметами, остающимися в ведении ВПЗР. Что было на столе кроме чашки и стакана? Блюдце с нарезанным сыром, салфетница, сахарница, перец и соль в сдвоенном контейнере. Еще можно метнуть в меня кошкой Гимбо: жест эффектный, но вряд ли ВПЗР на него решится. При всей своей эксцентричности и жестокости в отношениях с ближними, она — не живодер.

— Тина! — неожиданно окликает меня ВПЗР, когда я уже берусь за дверную ручку. — Маленькая просьба напоследок. Включи мне, пожалуйста, «Ил фэйт диманш». Семнадцатая позиция в списке.

Вот она — возможность поставить хоть какую-то приемлемую для меня точку. Или даже восклицательный знак.

— Со всеми просьбами обращайтесь теперь к вашей кошке, — говорю я и выскакиваю из кафе, хлопнув дверью.

Остаток дня иначе как паршивым не назовешь.

Единственное, чего я хочу, — побыстрее свалить с Талего. План остается прежним: добраться до телефона в сувенирной лавке и позвонить Игнасио в Мадрид. И ждать, когда он задействует имеющиеся возможности. На это уйдет какое-то количество времени, но хотя бы ожидание будет осмысленным. А ВПЗР пусть остается здесь — хоть на время, хоть навсегда. Меня это больше не интересует. С сегодняшнего дня. С этой минуты.

То, что считалось неприемлемым еще вчера (незаконное вторжение в чужое жилище), больше не имеет значения. Я нахожусь в форс-мажорных обстоятельствах, следовательно, и действовать буду соответственно моменту. Пойду и вскрою чертову лавку. А если понадобится — высажу стекло.

…Ничего высаживать не пришлось.

Дверь в магазинчик оказалась открытой. Это обстоятельство смутило меня настолько, что я несколько минут простояла, сунув ногу в дверную щель и не решаясь войти внутрь. Если накануне все было заперто, то кто открыл замки сегодня?

Может быть, Анхель-Эусебио и его помощник Маноло уже вернулись? О, если бы это было так!..

Согреваемая мыслью о возвращении аборигенов в места постоянной дислокации, я просочилась в крошечный торговый зал. При этом висящая над дверью «музыка ветра» (десяток тонких металлических трубок на бамбуковой перекладине) громко звякнула.

— Эй! Хозяева! Есть тут кто живой? — крикнула я.

Тишина.

— Мне нужно позвонить!

Тишина.

— Мне нужно позвонить в Мадрид! Я воспользуюсь вашим телефоном… Сколько эго будет стоить?

Никакого ответа. Тогда кто открыл дверь? Неужели снова — инициатива «неподражаемого автора интеллектуальных квестов и триллеров-шарад», как величают ВПЗР малахольные девицы из пиар-отдела?

Примечание: Сходное определение внесено во все каталоги и классификации авторов, лишь слово «неподражаемый» заменено на «оригинальный». Тоже не бог весть что, куда лучше (по мнению ВПЗР) звучало бы «невъебический» «космический» «наше всё» — чего уж тут жаться и мяться — «классик жанра».

Массивный телефонный аппарат, стоящий на прилавке, заинтересовал бы ВПЗР. Настолько, что она наверняка подумала бы о его экспроприации. Тяжелая трубка, медный диск, подставка из красного дерева — все это, несомненно, подпадало под категорию «произведение искусства». Но я отнеслась к аппарату так, как и должно было отнестись в нынешней ситуации, — как к утилитарному средству для достижения цели. Сняв трубку, я приложила к ней ухо.

Телефон молчал. Ни единого гудка. Тишина в мембране расстроила меня еще больше, чем магазинное безмолвие. Нет, «расстроила» не то слово, я была близка к отчаянию! И с чего я вообще взяла, что этот аппарат — рабочий?

Да нет же, он — рабочий! Должен быть рабочим, обязан, — вот и провод от него спускается куда-то вниз!..

Страстно желая поверить в невозможное, в неожиданную удачу, я принялась стучать по рычагу, как сумасшедшая, и дуть в трубку. Все эти манипуляции не приблизили меня к Игнасио Фариасу ни на миллиметр.

Зимняя лавка Анхеля-Эусебио не очень сильно отличалась от летней, насколько я смогла ее запомнить. Тот же набор товаров, которые бойко идут в туристический сезон: посуда, трикотаж, головные уборы, шлепанцы и сандалии самых разнообразных видов и размеров; пляжные зонтики и полотенца, бамбуковые циновки (срок службы — две недели активного использования), мягкие игрушки, надувные круги и матрасы, доски из пенопласта, — интересно, найдется ли кретин, который купит здесь матрас с пляжным зонтиком, чтобы потом тащить их на побережье?.. Отдельный стенд занимали аляповатые китайские магниты на холодильник, еще один — солнцезащитные очки. А вот и то, чего не было летом: стойка с книгами!

Книг было немного, все — в мягких переплетах, испанские издания мировых бестселлеров: я обнаружила Дэна Брауна, Синди Шелдона и Паоло Коэльо. Для этой злосчастной стойки ВПЗР уж точно не пожалела бы яда, слюны и саркастических замечаний, почему я все еще пытаюсь просчитать все ее возможные реакции? Почему я все еще думаю о ней? Нас больше ничего не связывает Захламленная лавчонка со всем ее бесполезным содержимым подозрительно похожа на питерскую квартиру ВПЗР — вот почему! В разное время ВПЗР собирала:

— керамических коров (бросила, когда несколько из них разбилось едва ли не в одночасье, разве это не знак свыше?);

— керамических кошек (бросила, когда узнала, что такие же собирает один из злодеев-издателей, во время последней встречи тыкавший ей в нос заоблачными тиражами писателя Сорокина, чтоб ему пусто было, гению самопиара!);

— морские раковины (бросила, когда узнала, что такие же собирает кто-то из её литературно-критических врагов рангом не ниже писателя Быкова, чтоб ему пусто было, пакостному жрецу зомбоящика!);

— антикварные музыкальные шкатулки (бросила, когда узнала, что все шкатулки, за исключением одной-единственной, ни разу не антикварные, сплошной новодел, произведенный кустарными артелями Бомбея);

— антикварные ножи и стилеты (коллекция из трех штук выглядит убого, но старинное холодное оружие стоит баснословных денег, а ВПЗР вечно душит жаба. Вот и приходится ждать, когда ее, совершенно бесплатно, наградят именной шашкой за особые заслуги в литературе ).

Были еще курительные трубки, бонсаи, кальяны, барометры-анероиды, музыкальные инструменты и палочки для еды, занимавшие, в отличие от кальянов и инструментов, минимум места. Ах да — телефоны! Числом три, не такие старинные и вычурные, как здешний: в лучшем случае — времен культа личности. Ни один не работает, для этих утилитарных целей существует вполне современная трубка… Что, если и здесь есть современная трубка?

Но где ее искать?

Не в магазине, а в жилых помещениях, ведь Анхель-Эусебио где-нибудь да обитает!..

Прямо за прилавком находилась дверь, и дверь эта была широко распахнута. Поколебавшись секунду, я переступила ее порог и оказалась в сумрачной маленькой прихожей. Слева от меня оказался комод, высокий и узкий, а справа — крутая деревянная лестница. Где-то наверху, на втором этаже, мерно тикали часы.

Этот, вполне обыденный звук показался мне зловещим: быть может, потому, что никаких других звуков, так свойственных любому дому, не было. Ни шороха, ни скрипа, ни вздоха. Придется самой создавать звуковое сопровождение, решила я про себя и ухватилась рукой за лестничные перила. И даже поднялась на один пролет, по ходу отмечая: неизвестный мне Анхель-Эусебио — весьма своеобразный cavalillo[22] и не такая уж деревенщина, если судить по картинам, развешанным на стенах. Вернее, это были не картины, а гравюры под стеклом, в добротных паспарту. Сумрачные, как прихожая; настораживающие, как тиканье невидимых часов. Для того чтобы разглядеть их в подробностях, света было недостаточно, но общий настрой я уловила: картинки жизни грешников, прямой репортаж из ада. Так мог бы писать Босх, живи он в наше время.

Да-да, в этих гравюрах было что-то явно сегодняшнее! Какие-то коды и ключи, понять которые может лишь современный человек, знакомый с глобальными и локальными эко-катастрофами, практикой серийных и просто массовых убийств, компьютерными вирусами, противопехотными минами, теориями заговоров и обвалом биржевых котировок.

Пока я размышляла обо всех этих безрадостных вещах, сзади послышался едва уловимый шорох и почти сразу же зажегся свет. Вскрикнув от неожиданности, я резко обернулась: внизу стояла ВПЗР в наполовину застегнутой куртке, из которой высовывалась мордочка Гимбо.

— Ч-черт! Вы меня напугали, — бросила я.

ВПЗР расплылась в гаденькой улыбке: видимо, на этот эффект она и рассчитывала.

— Осваиваешь незаселенные площади?

— С чего вы взяли? Просто ищу телефон. Хочу убраться отсюда побыстрее… Раз уж нас не связывают больше производственные отношения.

— На твоем месте я бы не стала рисковать. Вдруг наткнешься на что-то такое, что твой утлый умишко будет не в состоянии переварить.

— Я сама решу, что мне делать… На моем месте.

— Как знаешь, — ВПЗР пожата плечами. — Но помни, что любопытство сгубило кошку.

Стоило ей только произнести эту подкупающую новизной многозначительную фразу, как Гимбо коротко мяукнула.

— Речь не о тебе, малышка. Речь об одной маленькой дряни, которая задумала побег. Задумала позвонить некоему хлыщу в Мадрид, она, видите ли, надеется на романтические отношения с ним. На ужин при свечах с последующим коитус грандиозус. И еще на то, что хлыщ спустится сюда с неба по веревочной лестнице и разом решит все ее проблемы. Но вряд ли проблемы удастся решить быстро. Телефоны-то не работают!

Сказав это, ВПЗР резко повернулась и исчезла в недрах магазинчика.

Подниматься наверх мне почему-то расхотелось. Не из-за туманных издевательских реплик ВПЗР, больше походивших на угрозы… Да нет, именно из-за них! Какой бы гнусной ни была моя (теперь уже бывшая) работодательница, в сложившейся ситуации нам лучше держаться вместе.

Вернувшись к стойке, я застала ВПЗР примеряющей головные уборы из скудного ассортимента лавчонки. Напялив очередную бейсболку, она уставилась в небольшое круглое зеркало, висевшее на стенде с солнцезащитными очками.

— С чего вы взяли, что телефоны не работают? — бросила я.

— Какая-то сволочь обрезала провод. — ВПЗР широко улыбнулась собственному отражению и надвинула бейсболку поглубже. — Сама посмотри.

Бейсболки не идут ВПЗР категорически. Как не идут меховые и вязаные шапки, платки, плоские узорчатые растаманки, капюшоны, шляпы с широкими полями и скрученные в жгут банданы. Все это упрощает облик ВПЗР. А она — совсем не проста, совсем, — провод на телефоне и вправду обрезан. Каким-то острым предметом (ножницы? нож?) и очень аккуратно. Восстановить повреждение с той же аккуратностью вряд ли получится, но сейчас не до эстетики!

— Не такая уж это и проблема, — заметила я, ухватившись за оба конца провода и поднеся их друг к другу. — Все будет готово в три секунды.

— Ну-ну. — ВПЗР подмигнула мне из зеркала. — Рискни. Ножницы и изолента в коробке под прилавком.

— Вы, я смотрю, все здесь изучили. Когда только успеваете?

— Мало сплю. Любопытствую и сопоставляю, как и положено большому писателю…

— И даже перспектива повторить судьбу архетипической кошки не пугает?

— Нисколько не пугает.

Снова этот самодовольный радийный голос! Похоже, ВПЗР подсела на него капитально. Дала ему волю — и он ускакал не то что за горизонт, он обежал всю землю в режиме оверштаг и вернулся — с ножницами и изолентой.

Ими я и воспользовалась, чтобы починить провод. После того, как операция была завершена, я снова взялась за трубку и снова не обнаружила в ней ничего, кроме гнетущей тишины.

— Тухло, да? — посочувствовала мне ВПЗР. — Ты, конечно, надеялась на другой исход.

— Ничего не понимаю…

— Думаю, что неизвестная нам… м-м… сволочь сначала обрезала провод, а потом, когда появился люфт во времени, разбила к чертям телефонный щиток. Или как там это называется?

— Вы видели разбитый щиток?

— Нет.

— Тогда почему вы решили…

— У тебя есть другие версии?

Никаких версий у меня не было, зато опять засосало под ложечкой. «Синдром Талего» — вот как я назову это не самое приятное ощущение, когда выберусь отсюда.

— Что предпримешь теперь? — поинтересовалась ВПЗР.

— А вы?

— Ты же хочешь побыстрее свалить с этого… как ты его называешь — «гребаного острова», не я.

— А вы хотите остаться?

— Важны не твои жалкие желания… И даже не мои.

— Чьи тогда?

— Той сволочи, которая обрезала провод.

— Вы думаете, она еще здесь? — Я невольно понизила голос и обернулась к двери, ведущей в прихожую с лестницей и комодом.

— О-оп! — воскликнула ВПЗР и так громко хлопнула в ладоши, что я вздрогнула.

Если здесь и имеется сволочь, то это — ВПЗР, никто иной. Происходящее забавляет ее. И она как будто задалась целью вывести меня из равновесия. Не удивлюсь, когда окажется, что именно она перерезала провод с одной лишь сволочной целью: досадить мне. Превратить в ад мое пребывание здесь. Она и раньше не отличалась особой щепетильностью в отношениях. Она всегда была мстительной. И в жизни, и в книгах. Трижды в своих романах ВПЗР убивала кроткого Катушкина, дважды — ею и без того покойную мамахен, доставалось также злодеям-издателям, мудакам-критикам, dolboёbam-конкурентам, редактору Лорику (что несправедливо) и ее дочери Манюне (что и вовсе — подлость). Настоящей же рекордсменкой по числу смертей является подруга Манюни, лагерная сучка Перельман: ВПЗР так и не простила ей косяка с покраской головы. Одна я до сих пор счастливо избегала книжной смерти — только потому, что ВПЗР зависела от меня, как малый ребенок. Теперь, когда наши, казавшиеся незыблемыми, отношения полностью разрушены, страшно даже предположить, что она сотворит со мной в какой-нибудь очередной книге. Возможно даже — ближайшей.

Пусть.

Пусть меня настигнет неприятность, я согласна и на «L'Assassinat De Carala» — но лишь в романном варианте. На страницах своих книг ВПЗР вольна делать все, что ей заблагорассудится, за это ей и деньги платят, а вторгаться в реальную жизнь и сбивать меня с толку я не позволю. Нужно немедленно придумать какую-нибудь вескую, умную фразу. Что-то такое, что не позволит ВПЗР проводить надо мной сомнительные эксперименты в стиле хоррор саспенс. Сейчас я придумаю…

Сейчас!

— Вы были наверху? — спросила я у ВПЗР.

— Нет.

Из-за низко надвинутого козырька бейсболки я не вижу ее глаз, так что понять — врет она или говорит правду — невозможно. Впрочем… если бы я и увидела ее глаза, они ничего бы мне не сказали. Уж такая она — ВПЗР: не врет, но и правды не говорит, балансирует где-то на грани. И заваливаясь на тот или иной бок, тотчас же меняет галс. Совсем как псевдояхтсмены в ее книжке о псевдорегате, где все оказались подлецами.

— Тогда, может быть, поднимемся?

— Поднимайся, если тебе так неймется. А мне вполне достаточно картинок.

— Тех, что на лестнице?

— Именно.

— Они ужасные.

— Да уж. Ничего обнадеживающего в них нет.

— Не могу представить человека, который добровольно украсил бы дом такими кошмарами.

— Наверняка он не тот, за кого себя выдает, — тут же начинает фантазировать ВПЗР. — Я, пожалуй, подумаю о нем на досуге…

Она по-прежнему пялится в зеркало, и вид у нее самый что ни на есть мечтательный. Как если бы она высматривала в глубине суженого-ряженого из святочных гаданий, не хватает только свечей. Ничего экстраординарного в такой реакции нет, наоборот, — я бы удивилась иной. Ведь ВПЗР тащит в свою писательскую нору все что ни попал, я. Ничем не брезгует, пребывая в святой уверенности: любая вещь, даже самая отталкивающая, может засиять на страницах романа бриллиантом.

— А это гравюры или офорты? — задаю я нелепейший вопрос.

— Гравюры, — не колеблясь ни секунды, отвечает ВПЗР. — Штучная работа. И очень хорошая. Ну что, рискнешь осмотреть второй этаж?

— В другой раз.

— А ведь так мы никуда не двинемся.

— Куда это мы должны двигаться?

— Куда-нибудь. В глубь сюжета.

— Вы считаете это сюжетом?

Я обвожу долгим взглядом лавчонку Анхеля-Эусебио. Точную копию миллиона других лавчонок и сувенирных магазинчиков — в этой стране и в миллионе других стран. Как место романного действия она бесперспективна. Как место вэпэзээровского романного действия — бесперспективна вдвойне. Снобка и эстетка ВПЗР никогда бы не опустилась до китайских магнитов, шлепанцев и очков за пять евро. Букинистические магазины — вот обычная среда обитания ее героев. Да еще антикварные салоны (в виду их концептуальности), мясные лавки (в виду их инфернальности) и обсерватории (в виду их полной оторванности от грешной земли). Сюда же можно приплюсовать опиумные курильни, фабрики по производству музыкальных инструментов, заброшенные буддистские монастыри и стрёмные сомнительные отели, все постояльцы которых — цирковые клоуны пенсионного возраста. А однажды ВПЗР умудрилась впихнуть своих героев в таксидермическую мастерскую: там они и выясняли отношения — под неусыпным оком чучел белок и архаров.

Нет, лавчонка Анхеля-Эусебио — заведомо непроходной вариант!

— …Сюжетом может быть все, что угодно. Дело не в нем, а в жанре. Стоит ошибиться с выбором жанра, Ти, сделать хотя бы шаг в неверном направлении — и тебя ждет беда.

Меня? А при чем здесь я?..

— При чем здесь я? Я больше не работаю на вас.

— Вот именно, Ти. Вот именно. Ты больше не работаешь, так что никаких обязательств у меня перед тобой нет. И я и пальцем не пошевелю, чтобы защитить тебя от неприятностей. Можешь на меня не рассчитывать!..

Тоже мне, удивила! Прошедшие пять лет показали: если рассчитываешь на ВПЗР хоть в чем-то — обязательно останешься в дураках. И заклятый враг не сочинит такого количества мелких и крупных подстав, кои походя, без задней мысли, устраивает ВПЗР. И обижаться на нее без толку. Я и сейчас не обижаюсь.

Мне просто не по себе.

ВПЗР наконец-то отлипает от зеркала и, поправив бейсболку на голове, направляется к выходу. Через несколько секунд «музыка ветра» над дверью затихает, и я остаюсь в полном одиночестве, с единственной мыслью в голове: «Тебе меня не испугать, сучка!»

«Сучка» конечно же относится к ВПЗР.

И прямо сейчас, назло сучке, я поднимусь на второй этаж лавки, в объятия мерно тикающих часов; наплевав на законы жанра, в котором видит ситуацию ВПЗР. Кстати, а в каком именно жанре она ее видит? В том, где чувствует себя лучше всего.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ КВЕСТ

ТРИЛЛЕР-ШАРАДА

Я бы предпочла романтическую мелодраму. Или романтическую комедию. Или «комедию положений в богадельне» — пусть ее!..

Но состряпать комедию из подручных средств не так-то просто.

И когда, кстати, ВПЗР успела выключить свет в маленькой прихожей? Я не помню. Но факт остается фактом: там по-прежнему темно. Еще темнее, чем в мое первое посещение: очевидно, пока мы топтались в лавке, день пошел на убыль. Некоторое время я шарю по стене, где, предположительно, должен находиться выключатель, — безрезультатно. Для того чтобы обнаружить его, нужно тупо знать его месторасположение. ВПЗР — тупо знала.

Интересно, соотносится ли это с пафосным Внутренним Знанием, которое она без устали пропагандирует? Может быть, может быть…

То, чего быть не может (вернее, то, чего не случается просто так): я больше не слышу тиканья часов!!!

Наверху — запредельная тишина. Замогильная.

Самое время подумать о нежной, хотя и новодельно-фальшивой «музыке ветра»: она откликнулась на уход ВПЗР из лавки Анхеля-Эусебио, но никак не отреагировала на ее приход сюда! ВПЗР просто материализовалась за моей спиной, как какой-нибудь вшивый Гудини сраный Копперфильд.

И это не мистика. Этому всегда найдется объяснение — и в триллере-шараде, и в интеллектуальном квесте, нужно просто проявить настойчивость и терпение.

Продолжая ощупывать руками стену, я (наконец-то!) наткнулась на дверную ручку, дернула ее и, спустя мгновение, оказалась в маленьком дворике. Почти таком же, как и дворик при кафе. Вот только выглядел он совсем иначе: никакой зелени, никаких рисунков на стенах. Одни картонные коробки. Десятки, сотни коробок, сложенных друг на друга. Общую картину унылой захламленности довершал огромный ворох полиэтилена в углу.

Впечатление от этой помеси помойки со складом промтоваров не смог выправить даже симпатичный комплект садовой мебели из ротанга. Да и трудно было представить себе идиота, который усядется здесь с чашкой кофе (пивасиком), чтобы глазеть на мусорные кучи.

Между тем такие идиоты имелись: на столе как раз и стояло две бутылки недопитого пива. Была еще огромная металлическая пепельница с крышкой и металлическая же открывашка. А в одном из кресел валялась кем-то забытая куртка.

Ничуть не менее симпатичная, чем ротанговые кресла со столом, если посмотреть на нее глазами ВПЗР: ей всегда нравились подобные фасоны и подобные материалы. Вельвет в мелкий рубчик нейтрального сине-серого цвета, яркие накладные карманы и заклепки с логотипом «Salinas» (название фирмы?), просторный капюшон.

Куртка была явно мужской. Рассчитанной на целевую аудиторию глупых блондинистых овец, вечно пребывающих в поисках спутника жизни, — и чтобы он не пил, не пялился в телик, лежа на диване; заколачивал приличное бабло, сам себе готовил яичницу с помидорами по выходным, пел караоке низким проникновенным голосом и регулярно спасал детей на пожаре.

Лучшей одежки для моего гипотетического избранника, предсказанного ВПЗР, и придумать нельзя. Впрочем, и сама адептка притянутого за уши стиля «унисекс» от нее бы не отказалась.

А вот — взяла и отказалась! Прошла мимо, не заметив. Хотя не заметить куртку невозможно, если ты пришел со стороны моря.

Приподняв со стула, я встряхнула ее: в одном из карманов что-то звякнуло.

Ключи. Три — на простеньком металлическом кольце, еще два — отдельно от связки. К ним были прикреплены узкие прямоугольные бирки из пластика: на одной было написано «№ 4», на другой — «Ballena».

«Ballena» — знакомое имя! Так называется катер паршивца Сабаса, кинувшего нас в Санта-Поле! И это — не самое распространенное испанское слово, с его помощью не поздороваешься и не попрощаешься, не закажешь кофе и не признаешься в любви. До Сабаса я встречала его только у певицы Чамбао, композиция так и называлась: «El Canto De La Ballena».[23]

Предположение, что это и есть куртка Сабаса (по агентурным сведениям находящегося то ли в Бенидорме, то ли в Картахене), показалось мне чересчур экстравагантным. Но — в любом случае — к ней стоило присмотреться повнимательнее. А именно — обшарить все без исключения карманы, не пропустив ни одного.

Ничего особенного в куртке не обнаружилось: несколько пятидесятицентовых монет, надорванная упаковка жевательной резинки, пустая сигаретная пачка, носовой платок не первой свежести и потрепанный маленький (размером с ладонь) блокнот в жесткой кожаной обложке. А во внутреннем кармане лежали два презерватива, — и этого оказалось вполне достаточно, чтобы я опять вернулась к мыслям о Сабасе и возненавидела дешевого павлина-мореплавателя с новой силой.

От куртки пахло одеколоном, отдаленно смахивающим на вэпэзээровский «Strictly Private», но запах был расплывчат и приправлен еще чем-то: то ли мужским потом, то ли табаком. Я тотчас же представила фотографического гнуснеца, как он напяливает эту куртку на голое тело и принимает картинные позы, призванные поразить воображение глупых блондинистых овец.

Тот еще тип! Cabrón, hijo de puta…[24]

Других, более хлестких испанских выражений выудить из памяти не удалось. И я, оставив наконец Сабаса в покое, сосредоточилась на блокноте.

Он был заполнен ровно на две трети. Почерк владельца оставлял желать лучшего, микроскопические буквы заваливались друг на друга, промежутков между словами почти не было, как не было знаков препинания, — за исключением тире и скобок. Тех самых тире и скобок, которыми (по мнению ВПЗР) грешила я сама.

Уж не родственную ли душу я отыскала, сама того не желая? Если и так — это точно не Сабас!.. Кроме убористых текстов на испанском, в блокноте имелось большое количество цифр в самых разных комбинациях (номера телефонов, а может быть, номера банковских ячеек или автомобильных двигателей, или время идущих стык в стык встреч. Или время свиданий, следующих друг за другом (как это типично для homme à femmes Сабаса, вот дрянь!)).

Не хочу и думать о нем.

Не хочу думать о ВПЗР. Не хочу думать о местных жителях, исчезнувших в неизвестном направлении. И бросивших на произвол судьбы кошек, куртку, кастрюлю с супом, Фрэнка Синатру и Анри Сальвадора.

Не хочу думать ни о ком.

А хочу… Чего я хочу больше всего? Заснуть на Талего и проснуться в другом месте, подойдет любая гостиница на побережье. Подойдет скамейка в маленьком парке на побережье. Подойдет салон автомашины, припаркованной на улице самого завалящего городка, — но только на побережье. В том месте, из которого можно выбраться.

С Талего выбраться нельзя — во всяком случае, без посторонней помощи.

Когда придет эта помощь — неизвестно. Надеюсь, что придет…

Подталкиваемая в спину этими, не самыми радостными мыслями, я покинула дворик, прихватив с собой лишь блокнот и ключ с биркой «Ballena». Не знаю, зачем я взяла ключ; на память о катере, уплывшем из-под носа. И… Мне нравится это имя, в нем гораздо больше романтики, чем в безликой бирке «№ 4». А блокнот можно полистать на досуге (с досугом на Талего все обстоит в порядке, времени — вагон). И даже попытаться перевести. Мой письменный испанский не так хорош, как устный, но есть большой электронный словарь, — совместными усилиями мы справимся.

Море здесь никогда не бывает спокойным, а сейчас и вовсе начинается шторм. И очень быстро темнеет, лишь на горизонте осталась узкая полоска света. Я вернулась на улицу через переулок с двумя велосипедами и автопогрузчиком, — заняло это не больше нескольких минут, но уже успели сгуститься сумерки. Велосипед — отличнейшая вещь!.. Завтра можно будет съездить на нем к маяку «Cara al mar» (в приблизительном русском переводе это звучит как «Лицом к морю») — и осмотреть его, чтобы картинка Талего сложилась окончательно.

Но это — завтра.

Сегодня же я кажусь себе Флоранс Карала, бесцельно бродящей по улицам Парижа. Конечно, не совсем Флоранс, найти десять и даже двадцать пять отличий между нами не так уж сложно:

Талего — не Париж.

Вместо множества кишащих народом улиц, здесь есть одна-единственная и к тому же — безлюдная.

У меня нет мужа, убийство которого я замыслила.

У меня нет любовника.

Ни один полицейский не заметёт меня, потому что здесь нет полицейских.

Фонарей здесь тоже нет, и поэтому свет не падает на мое незагримированное лицо.

Майлз Дэвис не играет за кадром на своей трубе.

Другие отличия не так существенны. Гораздо менее существенны, чем внутреннее состояние, объединяющее меня и Флоранс: мы никак не можем повлиять на ситуацию и пребываем в ожидании вестей извне. Ожидание затягивается, и это сводит с ума.

Если рассудить здраво, Флоранс было легче, чем мне: она хотя бы знала, от кого именно должны прийти эти чертовы вести. А я — совершенно не в курсе дела. ВПЗР при всей ее экстравагантности и склонности к фантазированию — никакой не ньюсмейкер. То же можно сказать о кошках, кастрюле супа и других персонажах — см. выше. Вот интересно, если бы тогда, в конце пятидесятых, существовали мобильники и Жюльен позвонил бы Флоранс прямиком из застрявшего лифта, сообщил о случившемся, — изменился бы жанр картины? Перестала бы она быть «нуаром», в котором завтра для героя не наступает никогда, в котором утро не несет надежды, а несет одну лишь смерть?

Мобильники в лифтах, как правило, не работают. «Нет сети», или «Сеть не обнаружена», или «Service unavailable» — в зависимости от языковых и лингвистических предпочтений оператора. В моем собственном телефоне вот уже третий день болтается «Service unavailable».

Гребаный Талего и есть лифт, в котором я застряла, сама того не желая.

Вряд ли это полноценный «нуар», но все равно не по себе!.. Я убыстряю шаги, чтобы поскорее оказаться в доме Игнасио Фариаса, и боюсь лишь одного: как бы ВПЗР не заперлась изнутри. От нее всего можно ожидать, в особенности теперь, после нашей ссоры. Как это она сказала? «Я и пальцем не пошевелю, чтобы защитить тебя от неприятностей». Смешно, ведь от возможных неприятностей ее всегда защищала я. «Устраняла проблемы, постоянно возникающие на пустом месте из-за ее подлючего и вздорного характера. Если неприятности и могут быть устроены, то только ею самой. ВПЗР — баба злопамятная. Не успокоится, пока не смешает с грязью хоть чем-то не угодившего ей человека. А я не угодила ей всем, следовательно, и гадость должна быть глобальной.

…Дверь в дом оказалась не заперта, и я мысленно извинилась перед ВПЗР и даже назвала «душенькой», хотя меньшей сучкой она от этого не стала.

Так и есть, ВПЗР решила устроить кабинет в салоне: через полуоткрытую дверь я вижу ее спину, ноутбук открыт в программе «Word». Кошки Гимбо нигде не видно, но это не означает, что ее нет: наверняка кошка где-то поблизости. И занимается тем, чем и положено заниматься окружению ВПЗР, — утепляет сюжет.

Прежде чем углубиться в изучение блокнота, я выбрала себе музыкальный фон на вечер. Музыки в моем ноуте на порядок меньше, чем у ВПЗР, ко тоже найдется кое-что вдохновляющее. Остановлюсь-ка я, пожалуй, на Майлзе Дэвисе, раз уж пошла такая маза. И он вроде как соответствует настроению.

Итак, альбом «Seven Steps То Heaven» и — вперед, Барселона!..

Тот, кому принадлежит блокнот, болеет вовсе не за «Барсу», а за футбольный клуб «Валенсия», что вполне логично, исходя из географии. «Валенсия» упоминается неоднократно, перечислены результаты матчей внутреннего чемпионата, а также международных вылазок во всяческие лиги и турниры. Они снабжены комментами не всегда лицеприятного содержания. Что-то вроде «Marchena — дыра в жопе», «Maduro — недоносок», «Nacho Gonzalez — хренов инвалид». Есть и воззвания к высшим силам: «¡Oh, Virgen Maria, desciende del cielo y enderézales las piernas!»[25]

Вторая no популярности тема после футбола — женщины. А может, и первая, если учесть количество упомянутых в блокноте имен. Их явно больше, чем игроков основного состава «Валенсии», пришлось бы задействовать еще и скамейку запасных. Имена почти не повторяются, за исключением одного — Пьедад (Piedad). Судя по всему, Piedad — самая стойкая любовь анонимного автора, не исключено, что родственная. Сестра или тетушка, или даже строгая, глубоко религиозная мамахен. Никаких вольностей с Piedad аноним себе не позволяет, в отличие от других блокнотных дамочек. Здесь он не стесняется в выражениях и сравнительных характеристиках. Его вечно что-то не устраивает в потенциальных спутницах жизни кандидатках на ночь любви. Размер груди и ее форма, длина ног, величина и разрез глаз, а также их приближенность к переносице. У некоей Ньевес (Nieves) чересчур темные волосы на руках, у Летисии (Leticia) — слишком широкие, как у мужика, запястья, у Гилье (Guille) нет талии, а у Беатрис (Beatriz) — короткая шея. И лишь Piedad не имеет недостатков, а может, вообще не имеет ни талии, ни шеи, ни волос на руках, ни самих рук. Такой себе бесплотный ангел, двигающийся по желобу из восклицательных знаков:

¡Piedad!

Мужских имен в блокноте нет. Но есть инициалы, которые можно принять за мужские. Их несколько. G. K. — букмекер, имеющий отношение к ставкам на футбольном тотализаторе. Аффтору-сексисту везет далеко не всегда, и это наполняет меня беспричинной радостью, что, сожрал дерьмеца, каналья?!. Наиболее часто встречающаяся графика рядом с G. K. — череп с костями, сдвоенные и строенные молнии, а также вполне интернациональное «FUCK». Персонаж с инициалами ЕА. идет в тесной связке с бенидормовским rastro,[26] упоминается также цыганский блошиный рынок в окрестностях городишки Гвардамар-дель-Сегура, надо бы сообщить об этих островках счастья ВПЗР. Я больше не работаю на ВПЗР!!! И не буду консультироваться с F. A. на предмет антикварного холодного оружия, а он торгует именно им, это ясно из записей. «PF» (если это вообще можно считать инициалами) всегда обведены жирным овалом, рядом с ними фигурируют цифры и географические точки, в основном — Мадрид, Толедо и Альбасете. Выглядит это так: «Madrid. 15.05». Или: «Albacete. 01.11». Очевидно, указаны дни встреч, без уточнения времени. Можно выделить также «R.-H.» (помещенные в квадрат) и довольно громоздкое сооружение «А.-Е.+/-М», причем аффтор не ленится всякий раз пририсовывать к нему морду потешного, хотя и несколько приблизительного осла.

«А.-Е.+/-М» без всяких усилий трансформируются в моем мозгу в Анхеля-Эусебио и его помощника Маноло, где Маноло в любой момент может выпасть из тарантаса, в то время как сидящий на козлах Анхель-Эусебио — величина постоянная. Рядом с этими двумя фигурируют двузначные цифры, иногда зачеркнутые, иногда подчеркнутые, идет ли речь о долгах? Все может быть, учитывая, что прохиндей Анхель не слишком-то горит желанием расплачиваться за услуги.

Так тебе и надо, Сабас!..

Стоп-стоп. Нигде не указано, что блокнот принадлежит Сабасу. Но содержание блокнота (я проштудировала две трети текстов) полностью соответствует моим, уже сложившимся представлениям об этом врунишке, юбочнике и любителе срубить бабла везде, где только можно. Причем — по-легкому, не затрачивая особенных усилий. Об этом свидетельствуют не только эпистолярные приветы букмекеру G. K., но и длинные ряды цифр (номера лотерейных билетов). А также челночные рейсы с бенидормовского rastro в Мадрид и Альбасете: там — купить подешевле, здесь — продать подороже!

Работать не пробовал, Сабас?

ВПЗР наверняка выдоила бы из этого блокнота гораздо больше, чем я. Возможно даже, написала рас зказ роман, где полузашифрованные и просто необязательные записи послужили бы исходниками. Она легко могла бы свести «PF» и оволосевшую Ньевес, завязать в узел букмекера и обладательницу короткой шеи, построить любовный треугольник из Летисии, антиквара-ножеторговца и дыры-в-жопе-Марчены — и поместить его в центр футбольного поля. Пьедад вообще заслуживает отдельного произведения: о преступной матери или об извращенке-сестре, тайно вожделеющей своего брата. Идиотизм форменный, но такова ВПЗР: вечно она подозревает человечество в порочных страстях, все другие страсти ей до лампочки.

Хорошо, что я не писатель. На сегодня все.

Спокойной ночи и удачи! (Мне почему-то кажется, что она нам еще понадобится…)»

«14 января.

На Талего мы не одни.

Есть еще, как минимум, два человека.

И это самое ужасное открытие на сегодняшний день… Боюсь, что вообще — самое ужасное из тех, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться. До этого все открытия носили познавательный характер, они не потрясали — всего лишь принимались к сведению. Они могли украсить жизнь, иногда — ненадолго; добавить к ней краску, штрих или оттенок. И они никогда не предполагали нежелательных последствий. В разное время я открывала для себя: вкус недоспевшего манго с солью и красным перцем, юго-азиатскую приправу «амок», коллектив весьма приятственных музыкантов «Mystic Diversions», мультиинструменталиста Стефана Микуса, тв-во ВПЗР. Понятно, что это — вещи не одного порядка Это вещи одного порядка. Они никогда не угрожали моему существованию. Моему физическому существованию, так будет точнее. Это касается не только симпатичных открытий, но и — малосимпатичных (например, что дуриан не только отвратительно пахнет, но еще и гнусен на вкус, хотя все утверждают обратное; или — что у ВПЗР невыносимый характер). Зачем я пишу все это?

Просто — набиваю буквы, в надежде, что ночь пройдет.

Не знаю, принесет ли облегчение утро, или все случится, как в рядовом «нуаре», как в «Лифте на эшафот», — какую бы линию ты не выбрал. Необратимости наказания за совершенное преступление или необратимости наказания за преступление, которое ты не совершал…

Необратимость — и есть ключевое слово.

После появления этих двоих наша жизнь изменилась необратимо. Понимает ли это ВПЗР? Думаю, что нет. В противном случае она бы вела себя совсем по-другому. Она бы взволновалась и предприняла все меры предосторожности — хотя бы заперла дверь в доме Игнасио на все замки. И все окна — на шпингалеты, решетки и жалюзи. Но ВПЗР не позаботилась об этом — мне самой пришлось закрывать дверь и придвигать к ней обувную тумбочку из прихожей. А на обувную тумбочку ставить шикарную вазу для цветов (Lo siento muchisimo,[27] Игнасио!) и две стеклянные пепельницы — на случай, если кто-то станет ломиться внутрь, и хлипкая тумбочка опрокинется, и стекло разобьется. И у нас (у меня!) будет небольшой люфт во времени, чтобы услышать звон разбившегося стекла, подготовиться и отразить нападение.

Кто-то.

Кто-то один, потому что второй — мертв. И не просто мертв, а убит. В этом кошмарном обстоятельстве есть лишь один положительный момент: мертвый человек не представляет опасности. ВПЗР отнеслась к убитому со странным энтузиазмом; он занимает ее гораздо больше, чем ускользнувший живой. Очевидно, этот мертвый тип вписывается в рамки жанра, который она определила для себя. Она вообще много говорила о жанре, пока я в одиночку мудохалась с тумбочкой, вазой и пепельницами. Выглядело это так:

— Строишь баррикады, Ти? Ну-ну. Вряд ли они тебя спасут.

— Я надеюсь, что спасут… Не только меня, но и вас.

— Лучше бы тебе вынести меня за скобки.

— Я понимаю… Вы меня уволили и все такое. Но, думаю, нам нужно забыть о распрях… в свете открывшихся обстоятельств. Нам нужно держаться вместе.

— Знаешь, Ти… Я не сержусь. Нет, я сердилась еще вчера. Я была в ярости, вот и объявила тебя персоной нон грата.

— Да уж…

— Но, по здравому размышлению… Не такой уж и стервой я у тебя получилась — для тех, кто умеет читать между строк. Как персонаж я в высшей степени забавна.

— Что есть — то есть.

— И даже внушаю некоторый оптимизм, чтобы не сказать — надежду на лучшее. Ведь свою главную книгу я не написала. Так?

— Да.

— Но могу и написать. Взять — и написать. Что-то такое, что заставит людей посмотреть на мир в ином свете. Многое понять для себя. И тогда уже будет совершенно неважно, какой сучкой я была в реальной жизни, какие гнусности совершала — подлинные или мнимые. Но даже теперь, когда книга еще не написана, я все равно честно служу литературе. Выкладываюсь в своих вещах полностью, ни одной строчки не написала без души, ты же не будешь этого отрицать?

— Нет, — совершенно искренне сказала я. Умолчав лишь о том, что душу ВПЗР давно пора бросить в стирку: от долгой носки сна изрядно испачкалась и слегка потеряла вид.

— То-то. — ВПЗР удовлетворенно хмыкнула. — Я — хороший писатель. И это ясно из твоих… м-м… подметных записулек. И это все искупает. Для тех, кто умеет читать между строк.

Неужели ВПЗР решила вернуть меня? Водворить на место, которое я занимала последние пять лет? Не знаю даже, радоваться этому или огорчаться. Но… в свете открывшихся обстоятельств нам лучше оставаться друзьями. Хотя бы и в понимании ВПЗР, что означает — внимать ее бредням, терпеть ее выбрыки и быть лояльным к ее бесчинствам.

— …Прискорбно только, что между строк умеет читать ничтожный процент населения. Для подавляющего же большинства я останусь такой, какой ты меня намалевала. Мерзкой, вздорной и лживой плагиаторшей. — ВПЗР всаживает жало в мое расслабившееся тельце совершенно неожиданно. — И поэтому я не могу предложить тебе мир. И уж тем более — прежние доверительные отношения. Но нейтралитет я гарантирую. Скажу больше — мы сможем потренироваться в ни к чему не обязывающем приятельстве. Пока…

— Пока — что? — Опять она меня переиграла, вшивая драматургесса сраная беллетристка!

— Пока — это пока, Ти…

ВПЗР следует за мной по пятам, пока (о, это многозначное и многозначительное «пока!) я укрепляю дом по периметру, этаж за этажом: закрываю решетки, запираю окна, опускаю жалюзи. Лишь в свою спальню она меня не допускает, заявив, что не позволит загнать себя в консервную банку.

— Консервная банка сооружается для вашего же спокойствия…

— Кто тебе сказал, что я беспокоюсь, Ти?

— Вы считаете, для беспокойства нет причин? Особенно после того, что произошло сегодня?

— Ты имеешь в виду труп? — ВПЗР произносит слово «труп» с какой-то легкой, мечтательной ностальгией, как произнесла бы «Ты помнишь петушков на палочке из нашего детства?».

— Да. Его. И второго, который… который…

— Который не труп, а вполне себе живой человек? Кстати, ты заметила, что он был в куртке с капюшоном? — Она смеется ржет, как лошадь, вспомнив, очевидно, гипотетического островного принца, которого сама же мне и нагадала.

— Не вижу поводов для веселья, — вяло огрызаюсь я.

— Но и грустить особо не о чем. А то, о чем ты говоришь, произошло отнюдь не сегодня. Три-четыре дня назад, как минимум. И все это время мы совершенно спокойно засыпали и просыпались в добром здравии. Никто не покушался на наши жизни.

— Может, этот «никто» не знал о нашем прибытии. А теперь вот узнал, и…

— Не смеши меня, Ти! Остров слишком маленький, слишком. Просто крохотный. Любое прибытие, а уж тем более трехдневное пребывание на нем не осталось бы незамеченным.

— Но и о существовании того человека мы не подозревали.

— Не подозревали, потому что он прятался. А мы — не прятались.

В словах ВПЗР есть определенная логика. Которая не мешает мне вооружиться двумя ножами, взятыми из верхнего ящика кухонного стола.

— Не забудь про каминную кочергу, — издевательским тоном советует мне ВПЗР. — Тоже весьма эффективное оружие.

— Я учту.

Каминная кочерга и вправду может быть эффективной, и как только мне самой не пришла в голову такая простая мысль? В голове ВПЗР бродят совсем иные мысли:

— Ты занимаешься глупостями, Ти. Ведь ясно, что никто не собирается на нас нападать.

— С чего вы взяли?

— Нет, я просто поражаюсь! Как можно было, прожив рядом с хорошим… отличным писателем столько лет и основательно вникнув в его кухню, остаться такой тупой? Не заметить очевидного! Не определить жанр, в котором могут развиваться события?

— А при чем здесь жанр? Мы же не внутри книги…

— Ничто не мешает тебе представить себя внутри книги. Книги об острове, где произошло убийство неизвестно кого, неизвестно почему…

— Вы же не пишете детективов! — Наконец-то и у меня появилась возможность куснуть ВПЗР. — Вы давно их прокляли. И авантюрные романы заодно.

Все так и есть. Много лет назад ВПЗР зачистила территорию, выжгла напалмом литературную сельву, оставив нетронутыми лишь небольшое поселеньице «интеллектуальный квест» и деревушку «триллер-шарада». Это — весьма сомнительные населенные пункты, процент сумасшедших в них зашкаливает. А первая среди равных — сама ВПЗР. Едва ознакомившись с ее тв-вом потоком сознания, многие, — вполне здравые, — люди с негодованием отбрасывали книжку: в полной уверенности, что у автора не все в порядке с головой. До сих пор я не поддерживала мнение просвещенного и вменяемого большинства, но теперь… В свете ее интерпретации происходящего, как некоего литературного жанра, а тем более — сюжета, а тем более — книги…

Может быть, не так уж они не правы.

— …Считаешь меня сумасшедшей, Ти? — ВПЗР подмигивает мне.

— Считаю вас несколько… м-м… эксцентричной.

— Никакой эксцентрики. Ты опять неверно определяешь жанр…

— Да плевать мне на жанр! — не выдерживаю я. — Меня волнует только одно: как убраться отсюда, не подпалив задницу.

— Себе или другим?

— Себе.

— Так-то лучше. Будь точна в определениях, Ти. Тебе это очень поможет. Пока…

— Пока — что?

— Пока ты еще здесь..

Снова это чертово «пока»! ВПЗР издевается, определенно. И никакая она не сумасшедшая! Хитрая сволочь, экзекуторша — да, но не сумасшедшая.

— Нам нужно сообщить о трупе в полицию… И о пропаже с Талего остальных — тоже. Умышленное убийство — это вам не шуточки!

— Сообщай! — ВПЗР равнодушно пожимает плечами. — Вот прямо сейчас и телефонируй.

— Вы же знаете не хуже меня… Телефоны на острове не работают.

— Отправь голубиную почту.

— Мы можем выбраться отсюда на катере… Я видела катер за океанариумом.

— Ты умеешь водить катер?

— Не думаю, что это так уж сложно… Во всяком случае, мы могли хотя бы попытаться…

— Что ж, рискни. Не зная направления, не зная, как маневрировать и справляться с волнами… Или ты была Туром Хейердалом в прошлой жизни? Ты была Жак-Ивом Кусто? Если нет — прыгать в лодку безумие.

— Безумием было бы оставаться здесь. И потом… Средиземное море — не Тихий океан. Судоходство здесь довольно оживленное. В крайнем случае, меня подберут…

— Буду молиться за то, чтобы тебя подобрали прежде, чем ты пойдешь на корм рыбам. — ВПЗР корчит такую рожу, что сразу становится ясно: молиться она не будет ни при каких раскладах. Ни разу, ни хрена. — В любом случае, я не могу тебя удерживать здесь. Поезжай.

— А вы?

— А я останусь.

— С трупом?

— Будем реалистами: трупы еще никому не причиняли зла. Если, конечно, не восставали из могил и не превращались в зомби, как в дурацких фильмах бездарей-режиссеров.

К вэпэзээровскому донжуанскому списку Великих это не относится. Великие никогда не марали свои безупречные, лилейно-белые одежды о прах и сукровицу зомби, — ни камерный Бергман, ни эпический Бертолуччи, ни даже идиотический Зиди.

— А… живой?

— Живой — не опасен, — ВПЗР снова врубает на полную мощность свой проклятый «радийный» голос. И он снова дразнит меня, кривляясь и высовывая язык.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно, Ти. Он и сам боится.

— Нас?

— Нас в частности. Мы ведь — незнакомцы. Чужие, которые вторглись на его территорию.

— И что же делать?

— Познакомиться, только и всего.

У меня нет никакого желания встречаться с человеком в капюшоне. И уж тем более — знакомиться с ним. Единственное мое желание — уехать с Талего. Проблемой отъезда, а точнее — бегства, я намерена заняться с самого раннего утра.

Пусть только ночь пройдет побыстрее.

Прошедший же день следует обвести жирным черным овалом (ноу-хау из найденного блокнота). Или нет, ничего обводить не надо. Надо просто постараться забыть о нем — когда мы покинем остров. Покинем же мы его когда-нибудь!..

Хотя в этой ситуации я могу говорить лишь о себе, планы ВПЗР мне неизвестны.

Боюсь, что и сама ВПЗР мне неизвестна. До сих пор мне казалось, что я хорошо знаю ее и могу предугадать все ее возможные реакции. До сих пор она была капризной и вздорной, не способной принять самостоятельного решения и впадающей в ступор от любой, даже самой незначительной, бытовой неурядицы.

И она никогда не была храброй. Вернее, я никогда не задумывалась о храбрости в контексте ВПЗР. Так же, впрочем, как и о трусости. Просто не было повода задуматься. Это только ее книги распирает от событий, каждое из которых способно лишить рассудка среднестатистического обывателя. Но в реальной жизни самой ВПЗР мало что происходит. А если и происходило когда-нибудь — то задолго до меня. Ее многочисленные путешествия исполнены комфорта; у всех гостиниц, в которых она останавливается, не меньше четырех звезд. Все перелеты и переезды осуществляются только в салонах бизнес-класса. И она не попрется в злачный район незнакомого города, чтобы поднабраться так необходимых писателю впечатлений. Она ограничится просмотром изданной крохотным тиражом полулегальной брошюрки «The dark side of Pnom Penh»[28] (Saigon, Paris, Amsterdam) — на такие брошюрки у нее нюх, и где только она их находит? Не иначе, как покупает у ночных портье!.. ВПЗР всегда была туристкой, но выдавала себя за путешественницу. Перемещающуюся в пространстве без всякой цели, только из любви к чистому искусству.

Найденный сегодня труп к «чистому искусству» не относится.

Он — самый настоящий. Реальный, а не придуманный ВПЗР. И он… м-м… не первой свежести, если можно так выразиться.

При одном взгляде на него меня вырвало.

Зачем я об этом пишу? Просто — набиваю буквы, в надежде, что ночь пройдет.

А день под грифом «необратимость» начинался совершенно так же, как и предыдущие два дня. Я снова проснулась поздно — из-за ставших дурной привычкой бдений над дневником. И снова не обнаружила в доме ВПЗР. Тогда я подумала, что она умотала в кафе. И еще о том, что мне совершенно все равно, куда именно она умотала. И еще о том, что мне больше не нужно выдвигаться в том же направлении.

Я — свободна.

Свободна настолько, что вот прямо сейчас отправлюсь в гости к ностальгическому джукбоксу с Фрэнком Синатрой и Анри Сальвадором за пазухой! И не только с ними… Вдруг окажется, что период безлюдья счастливо закончился, и я наконец-то увижу хозяев.

Я буду рада любому человеку!

Да-да, именно так я и сказала себе, выходя из дома: я буду рада любому человеку!

Никого в кафе не оказалось. Даже ВПЗР. Лишь на столе, который она облюбовала для себя, стояла чашка с недопитым кофе, тарелка с недоеденным бутербродом и блюдце с остатками молока. А еще валялась смятая обертка от шоколадного батончика. По въевшейся в кожу пятилетней привычке я решила было прибрать вэпэзээровское свинство (как делала это всегда), а заодно — свинство кошки Гимбо (это она пила молоко из блюдца, больше некому). Но тут же мысленно надавала себе по рукам: ты больше не обязана разгребать чужое дерьмо, Ти!

Если копнуть глубоко — это не единственная причина, почему я не стала прибираться. Чашка, блюдце и даже обертка из фольги означают: «здесь кто-то есть». И это намного лучше, чем вылизанное и вычищенное до последней крошки «здесь никого нет». Впрочем, за те три дня, что мы на острове, с кафе уже произошли неуловимые изменения. Оно как-то потускнело. Дерево барной стойки больше не блестит, искусственные яблоки в вазе покрылись странным налетом.

И песок.

Хотя на Талего преобладает камень, я обнаружила горку песка у входа. Должно быть, его принесло с улицы вместе с порывами ветра. А что произойдет, если не убирать здесь неделю, месяц? Что, если не выходить отсюда месяц или неделю, наблюдая, как горка песка растет, превращаясь в гору?

Я вовсе не собираюсь тонуть в песках времени, так-то!..

С этим оптимистическим настроем я покинула кафе, не выпив даже чашки традиционного утреннего эспрессо. Но прихватив шоколадку из автомата. Шоколадка пополнила казну исчезнувших хозяев на два евро. Интересно, заплатила ли ВПЗР за свой батончик?

Сдается мне, что нет.

Скорее всего, она выковыряла его из утробы автомата каким-нибудь хитроумным способом — лишь бы не платить ничтожные копейки. Из принципа. В этом — вся ВПЗР. Она довольно легко расстается с большими суммами, но микроскопические не отдаст ни за что.

Лучше украдет.

Я слишком много думаю о ВПЗР, а ведь я больше не ее агент. И это — не биографические заметки, а мой собственный, личный дневник. Дневник Тины, когда-то называвшийся «Меланхоличный хлам», а теперь — «Потерянная, злая и несчастная».

Потерянная, злая и несчастная — как нельзя лучше характеризует мое нынешнее состояние. Правда, к этому можно добавить еще одно: жаждущая занять себя хоть чем-нибудь.

Я собиралась съездить к маяку «Cara al mar» — чем не занятие?

В уже знакомом переулке, отделяющем кафе старухи Майтэ от сувенирного магазинчика Анхеля-Эусебио, я обнаруживаю только один велосипед. Куда делся второй? Он не мог испариться и не мог уехать сам по себе — следовательно, им кто-то воспользовался.

ВПЗР, больше некому!

Это объяснение лежит на поверхности. И оно — самое успокаивающее из всех возможных. На нем я и останавливаюсь, прежде чем усесться в седло. Я не слишком-то разбираюсь в велосипедах, но доставшийся мне экземпляр кажется превосходным: руль с кожаной оплеткой, хромированный переключатель скоростей (их больше двадцати!), двойной обод на колесах, свеженькие нестертые шины, блестящие спицы, блестящие педали, несколько блестящих тросиков, идущих вдоль рамы, — от переключателя к колесам; внутри диска, к которому крепятся педали, заключено еще несколько зубчатых дисков, все они влажные, как будто только что смазаны. На раме цвета давленой вишни золотом выбито «Gary Fisher».

Очевидно, это название фирмы-производителя.

В прошлый раз оба велосипеда не казались мне такими уж новыми — наверное, потому, что я к ним особо не присматривалась.

Из двух вещей ВПЗР всегда выгрызет лучшую, но представить себе велосипед лучший, чем этот, невозможно. Разве что рама у него покрыта сусальным золотом, а седло обито шкурой леопарда.

Ехать на «Gary Fisher» — сплошное удовольствие, хотя последний раз я сидела на велосипеде в раннем отрочестве, и это был гробоподобный отечественный «Орленок» девятьсот лохматого года выпуска. Единственное, что выбивается из легкосплавного хромированного великолепия, — звонок. Он совсем из другой оперы: лагунный, очень старый, с полустертой надписью «Ed. Welker О Zurich О Chorgésse О Velos-Motore».

ВПЗР обожает такие бесполезные раритетные штучки — и как она могла прошляпить звонок? И кто прикрутил его к современному велику? Какой-то неизвестный и очень деликатный мастер, ведь приделан он искусно, сидит на руле как влитой! Как будто всегда там и был.

Я почему-то вспоминаю о Катушкине, никогда не выезжавшем из Питера. Вот если бы он чудесным образом оказался здесь!.. Вдвоем с народным умельцем Катушкиным мы бы живенько спустили на воду любое из находящихся на острове плавсредств и отчалили отсюда, чтобы никогда больше не возвращаться…

Хотя нет!

Если ВПЗР останется здесь — останется и Катушкин. Будет жевать сопли у входа в бар Хонки-Тонк, наблюдая, как его засыпает песками времени.

Но пока что песок засыпает меня. Его, непонятно откуда, приносит сильными порывами ветра. Когда только он успел подняться? Или все дело в том, что я выбралась на открытое пространство и качу теперь по каменистой дороге в сторону маяка?.. Позади осталось здание океанариума и еще какое-то здание, напоминающее летний ресторанчик. Не помню, видела ли я этот ресторанчик летом и работал ли он? Наверняка работал, он примыкает к лагуне, где находится единственный на острове песчаный пляж. Разглядеть что-либо за мутными окнами ресторанчика невозможно, к тому же они заставлены штабелями грязно-белых пластиковых стульев.

Дорога, по которой я еду к маяку, — единственная. По обеим сторонам от нее тянется унылая пустошь, кое-где разбавленная низким колючим кустарником, кажется, он называется «гарига». Я пытаюсь найти на дороге следы от велосипедных шин — тщетно. В какой-то момент крутить педали становится труднее: начался небольшой подъем, хотя по ландшафту этого не скажешь.

«Cara al mar» стремительно приближается, теперь я могу разглядеть его в подробностях. Он сложен из светлого пористого камня, слишком мягкого, чтобы противостоять стихии. Именно такое складывается впечатление, когда смотришь на иссеченные ветром и морем плиты. «Cara al mar» стоит на некоем подобии мыса, и он совершенно одинок: нет ни хозяйственных пристроек, ни сараюшек, — один лишь брезентовый навес, под которым (опять же!) ничего лет, кроме небольшой груды щеп и коротких суковатых веток.

Помнится, ВПЗР рассказывала мне об абстрактном желании стать смотрителем маяка. Чтобы это желание претворилось в жизнь, одного маяка недостаточно. Не мешало бы пристроить к нему кегельбан, кинотеатр со стереозвуком, ресторан средиземноморской кухни, ресторан быстрого питания, кофейню, кондитерскую, супермаркет и пыточную, где бы она вздергивала на дыбе своих литературно-критических недругов, заливала им в рот раскаленный свинец и капала водой на темя… Ах да — еще озерцо! Непременно с уточками, потому что эта сучка в высшей степени достойная женщина обожает кормить уток! Мы даже специально ездим на Фонтанку, к Летнему саду, чтобы она могла удовлетворить свою страсть. ВПЗР скармливает обитающим там уткам не меньше двух батонов — и в эти минуты мнит себя спасительницей мира Главным Экологом и Главным Натуралистом планеты, не хуже какого-нибудь Джералда Даррелла или Бернхарда Гржимека.

Фонтанка и Летний сад, как вы далеко!

Оскорбленная добродетель по имени ВПЗР намного ближе. Но где конкретно она находится, я без понятия. На короткое мгновение мне в голову закрадывается мысль, что она покинула остров; что за ней пришли сочиненные ею же яхтсмены — и вызволили из плена. А я осталась в одиночестве, вот ужас, так ужас!!! Впрочем, эту мысль я немедленно изгоняю: по причине ее полной бредовости.

Еще ни разу в жизни я не была на маяке, самое время узнать, что он из себя представляет. На практике, а не в теории. Маяки, как и люди, везде одинаковы, — не раз утверждала ВПЗР, большая поклонница фотоальбома некоего Сеппо Лоурела «Suomen Majakat».[29] На этот многостраничный и многопудовый талмуд мы наткнулись в книжном магазине города Иматра, куда периодически выезжаем «глотнуть воздуха просвещенной Европы», как выражается ВПЗР. Какое отношение финская провинциальная дыра имеет к «просвещенной Европе» — неясно. Но требовать от ВПЗР ясности и уж тем более логики — напрасный труд. Надо принимать к сведению все ее выкладки и соглашаться с ними — только так можно сохранить нервы и душевные силы.

А альбом «Suomen Majakat» так понравился ВПЗР, что она, не отходя от прилавка, захотела слиться с ним в экстазе. Поначалу даже рассматривался вариант «Альфа» спиз свистнуть. Но, ввиду объемности и тяжести, сунуть талмуд в трусы не получилось. И тогда был задействован так ненавистный ВПЗР вариант «Омега» — купить. Со скрипом и скрежетом зубовным ВПЗР выложила за «маяки» 29 евро.

После воссоединения с «книгой всей жизни» и ее двухнедельного внимательного изучения я ждала, что ВПЗР разродится экзистенциальным романом, где все действие вертится вокруг маяка в каком-нибудь экзотическом уголке мира. Но этого так и не произошло.

Может быть, теперь произойдет?

Хотя Талего совсем не экзотичен. Нисколько.

И «Cara al mar» действительно напоминает все другие хрестоматийные маяки: взметнувшаяся к небу свеча из камня и кроха-домик, кое-как прилепленный к ее основанию.

К этому домику с тремя узкими, как бойницы, окнами и высоким крыльцом я и направилась.

Я не стала стучаться и сотрясать воздух бесполезным криком «Хозяева, ау!». Я поступила так же, как поступает ВПЗР, — просто толкнула дверь и все.

За дверью оказалось вполне обжитое помещение, не лишенное своеобразного уюта. Помещение состояло из трех комнат: довольно просторной гостиной и двух маленьких, узких, как пеналы, спален. Кухни не было — лишь небольшой закуток слева от входной двери. Туда с трудом помещались холодильник и небольшой обеденный стол с приставленными к нему стульями. На столе стояли микроволновка и чайник. Микроволновка и чайник были вполне современными, а холодильник — довольно старым. Когда-то белая эмаль дверцы пожелтела, а там, где раньше находилась металлическая нашлепка с названием фирмы, зияло темное пятно овальной формы.

В гостиной, куда я переместилась после беглого осмотра кухонного закутка, дела обстояли намного веселее. Сквозь побелку проступала старинная каменная кладка, местами неровная и шероховатая, — и это придавало стенам гостиной неизъяснимое очарование. На одной из них висели три живописных портрета в легких рамах: женский и два мужских. Живопись была так себе, вполне рядовая, чтобы не сказать — дилетантская. Очевидно, художник, забив на эмоциональную составляющую, добивался одного: фотографического сходства. Неизвестно, удалось ему это самое сходство или нет, но портретные персонажи получились невыразительными. В них не было жизни и не было истории жизни — вот что!.. Ничтожные и маловразумительные людишки, лишенные внутренних переживаний, лишенные страстей, — никому и в голову не придет оглянуться им вслед.

Просклоняв бездарного мазилу во всех известных мне падежах, я перевела взгляд ниже, на заложенный кирпичами камин. ВПЗР уж точно не потерпела бы такого варварства, такого безобразия! Она души не чает в открытом огне, причем — во всех его проявлениях. Будь то каминный огонь, или огонь в старинной печи, или пожар в коммуналке. Несколько лет назад мы специально ездили смотреть на горевшую синим пламенем газовую подстанцию. ВПЗР простояла в толпе зевак не меньше двух часов и вернулась к машине чрезвычайно вдохновленная.

…На каминной полке стояло несколько фотографий. И как раз эти фотографии, в отличие от портретов, наверняка понравились бы ВПЗР. Они не были семейными и не травили байки о нескольких поколениях смотрителей маяка. Совсем напротив — изображенные на них люди не имели никакого отношения к «Cara al mar». Вернее, один человек. Потому что героем почти всех снимков был именно один человек — мужчина. Он представал в разных возрастах и разных ипостасях. Совсем юным и постарше. Юноша неуловимо смахивал на негодяя Сабаса, а мужчина постарше — на святого и равноапостольного Катушкина. Как два совершенно непохожих человеческих типажа смогли уместиться в одном, осталось для меня неразрешимой загадкой. Видимо, Сабас Катушкин любил перевоплощаться. В мима с густо вымазанным белилами лицом, в средневекового испанского идальго, во вневременного Гамлета, в конкистадора, в военного моряка с судна «Usamo» (об этом свидетельствовала надпись на ленточке). Костюмы Сабаса Катушкина отличались известным разнообразием, но в них чувствовалась какая-то условность. Они не годились для постоянной носки и казались скроенными из совершенно несерьезного материала. С не простроченными, а всего лишь прихваченными на живую нитку швами. Пейзажи за спиной Сабаса Катушкина тоже отдавали условностью и театральщиной. А иногда он и вовсе фотографировался на черном фоне; позировал, как какой-нибудь актеришко…

Да нет, он и есть актер! — неожиданно осенило меня.

Тот самый актер, о котором говорил старина Фернандо-Рамон, — Курро!

— Так вот где ты обитаешь, Курро, — сказала я вслух. — Надо полагать, и твой брат Кико где-то поблизости? Ну что ж, давайте знакомиться!..

Но за неимением Курро и Кико в обозримом пространстве я продолжила знакомство исключительно с их домом. Вернее, гостиной, потому что обе принадлежавшие братьям спальни никакого интереса не представляли. В них можно было смотреться, как в зеркало — такими одинаковыми они выглядели: в каждой стояли узкая кровать с высокой деревянной спинкой в изголовье, стул и платяной шкаф. Какая из них принадлежат Курро, а какая — Кико? Сразу и не сообразишь, если не воспользуешься подсказкой: большим, слегка отретушированным фотопортретом моряка с судна «Usamo» и десятком детских рисунков.

Увеличенная фотография marinerito[30] была точной копией снимка с каминной полки, и вывод напрашивался сам собой: висит она в спальне Курро. Следовательно, спальня с детскими рисунками принадлежит братцу Кико. А рисунки — принадлежат? И вообще, сколько лет Кико? Как он выглядит? С Курро все понятно: мужчина около сорока, с лицом, которое можно назвать симпатичным. И даже мужественным, но — опять же: каким-то условным. С неустоявшимися, прихваченными на живую нитку чертами.

Ох уж эти актеры!..

Предельная разница в возрасте между Курро и Кико не должна превышать двадцати — двадцати пяти лет. При условии, что рождены они от одной матери. А если от разных? Тогда возраст Кико вполне укладывается в десяти- и даже пятнадцатилетие: от пяти и старше, вплоть до продажи данному субъекту крепких спиртных напитков. Подумав еще немного, я отсекаю нижний порог. Про пятилетнего не скажешь то, что сказал старина Фернандо-Рамон: «никакой опасности для окружающих он не представляет». Правда, там была и первая часть фразы: «у несчастного Кико не все в порядке с головой».

Интересно, в чем именно выражается это «не все в порядке»? Он аутист? Имбецил? Или просто — шизофреник?

Я задерживаюсь в спальне Кико несколько дольше, чем в спальне его брата, — из-за рисунков. Разглядывая картинки, я пытаюсь понять, кто рисовал их — ребенок или сумасшедший?

Ничего толкового из этих размышлений не получается. Ничего, что выходило бы за рамки обыкновенного детского творчества. На семи из десяти картинок изображен маяк «Cara al mar». Маяк окружен чайками (в виде обычных черных галочек), кошками (в виде диковинных зверей, где ноги и хвосты перепутаны местами, а франтоватые усы лихо приподняты вверх). Кроме маяка, кошек и чаек присутствуют странного вида киты с женскими головами и Курро. Конечно же Курро — Великий и Ужасный Старший Брат! Курро и вправду велик — во всяком случае, в рамках одной, отдельно взятой картинки: он занимает ее целиком. Я вижу еще одну интерпретацию marinerito, правда, на этот раз на ленточке (детским спотыкающимся почерком) написано не «Usamo», а нечто неудобоваримое:

«MARIAGISELAPIEDAD».

Чтобы столь длинное и глупое название уложилось в мозгах, мне приходится напрячься. И даже разделить его на составляющие. Получается что-то вроде «Мария-Гизела-Пьедад», а это — женские имена! Причем Пьедад — моя хорошая знакомая, почти что родственница. Учитывая некоторое количество времени, что я провела над анонимным блокнотом с заднего двора сувенирной лавки.

Может, и блокнот не так уж анонимен?

Может, он принадлежит Курро? Тогда и щегольская куртка с яркими накладными карманами тоже принадлежит Курро!..

Это предположение вызывает во мне глухой протест: я уже привыкла ассоциировать куртку и блокнот с негодяем, треплом и бабником Сабасом. Презервативы во внутреннем кармане и целая россыпь женских имен в блокноте — как это похоже на Сабаса!.. С другой стороны — это похоже на любого мужчину вообще: презервативы, ставки на футбольном тотализаторе, женские имена… Сложно сконструированные женские имена — MARIAGISELAPIEDAD, к примеру.

Нет-нет, владелец блокнота не Курро. Владелец блокнота никогда не позволил бы себе задвинуть Пьедад в самый конец и уж тем более не прицепил бы к ней невесть кого. Если локомотив — Мария, спальный вагон — Гизела, то Пьедад, выходит, — вагон-ресторан? Ха-ха, вот уж дудки! Пьедад — единственная в своем роде, об этом вопиют записи в блокноте. Преступная мать. Извращенка-сестра, тайно вожделеющая своего брата, и к тому же — бобслеистка, недаром она так эффектно движется по желобу из восклицательных знаков. Но может оказаться и лыжницей, если принять восклицательные знаки за лыжные палки…

Странные, очень странные мысли роятся в моей голове — лыжные палки, бобслейные трассы, вагон-ресторан Пьедад… Подобный неконтролируемый бред делирум поток сознания свойственен, скорее, ВПЗР с ее буффонно-эскапистскими тенденциями в тв-ве.

Брысь, ВПЗР, брысь!!!

Или все дело в том, что я нахожусь в доме, где один из хозяев — сумасшедший? И это сумасшествие иногда вытекает из отверстий в теле Кико. Просачивается, как вода. Или — как эфир. Или — как веселящий газ. Ну да, я несколько раз улыбнулась, разглядывая рисунки Кико!..

На полу в гостиной лежит большой ковер. Когда-то давно он был очень красив, но сейчас краски потускнели, шерсть вытерлась и местами проглядывает грязно-коричневая основа. Из-за этих проплешин уловить геометрию растительного орнамента довольно сложно. Кажется, это стилизованные бутоны цветов, сами цветы, стебли и запутавшиеся в них птицы.

Мебель сохранилась намного лучше ковра: кожаный диван, два глубоких кожаных кресла и письменный стол выглядят почти новыми. То же можно сказать о довольно вместительном книжном шкафе. И еще — книг в нем намного меньше, чем могло бы быть. Они занимают всего лишь пару полок, остальное пространство отдано свернутым в трубки плакатам. Или картам. Или афишам. Кроме письменного стола, стоящего у окна, есть еще один стол — обеденный. Он покрыт тяжелой, свисающей до пола плюшевой скатертью с пушистыми кистями. В самом центре стола — там, где обычно ставят вазу с цветами или корзинку с фруктами, — стоят песочные часы внушительного размера. Они окружены миниатюрной насыпью из камней; «тоже мне, икебана сраная!», сказала бы про эту концептуальную инсталляцию ВПЗР.

Что-то не так.

Несколько секунд я пытаюсь понять, что именно не так в тихой гостиной. Нет, никаких посторонних звуков не слышно. Сплошная ватная тишина — еще более ватная и непроницаемая, чем в лавке Анхеля-Эусебио: там хотя бы тикали часы… Вот оно! — часы. «Что-то не так» связано с часами, на этот раз — песочными. Песок в них соскальзывает струйкой из верхней колбы в нижнюю. Там, наверху, его еще достаточно, его даже больше, чем внизу; время не вышло!

Непонятно только, какое именно время должно выйти. И кто запустил немудреный механизм часов? И — как давно он был запущен? Я здесь минут десять-пятнадцать, но кто-то появился раньше и успел уйти до меня, а песок все сыплется и сыплется…

Если бы это была ВПЗР — я обязательно бы встретила ее в прилегающих к «Cara al mar» окрестностях. Ведь дорога к маяку — единственная, тут и не захочешь, а столкнешься! Мне снова становится не по себе — совсем как на лестнице в доме Анхеля-Эусебио, по которой я так и не поднялась до конца.

Я пытаюсь выдавить из себя что-то вроде «Эй! Кто здесь?», но вместо этого получаются невнятный хрип и бульканье. Гостиная, до сих выглядевшая дружелюбной и неопасной, вдруг мрачнеет; из углов выползают тени, а потом она и вовсе начинает кружиться вокруг меня. Как будто я стою в центре дьявольской карусели, и мимо проплывают книжный шкаф, диван, кресла, оба стола — письменный и обеденный, огромный глобус, старинный глобус.

Почему я не заметила его раньше?

Такие вещи должны бросаться в глаза сразу, а вот, поди ж ты, не бросились!

Размышлять об этом странном факте сейчас, когда я близка к обмороку, совершенно не хочется. Хочется выйти отсюда побыстрее, пока не закончился песок в часах и мышеловка не захлопнулась. На подгибающихся ногах я бросаюсь к двери гостиной и толкаю ее, еще успев подумать, что вроде бы ее не закрывала. Ну да, она оставалась открытой!..

Еще одно, последнее усилие, и я оказываюсь за дверью. Но вместо кухонного закутка и спасительного крыльца вижу перед собой уходящую вверх винтовую лестницу и скругленные стены.

Я — внутри маяка.

Стою на самой нижней площадке, единственное украшение которой — маленькая ниша, закрытая стеклянной дверцей. За стеклом хорошо просматривается миниатюрная скульптура Девы Марии, утопающая в бумажных цветах.

«Maria de la Milagros» — выбито на гипсовом постаменте, «Мария Чудотворная». Непонятно, каким образом в довольно популярное имя вкралась ошибка. He «la Milagros», a «los Milagros», об этом знаю даже я, не слишком искушенная в испанском: «Maria de los Milagros»! Проклятое «la» выбивает меня из колеи, переводит жутковатое происходящее в разряд какого-то фарса. Конечно, ВПЗР не обратила бы на подобную мелочь никакого внимания, у нее вообще большие проблемы с иностранными словами в тексте. Лингвистически подкованному человеку лучше не заострять на них внимание — обязательно расстроится. ВПЗР же по барабану, что о ней подумают подкованные люди, «эти ушлёпки, мнящие себя умнее генетика Тейтема и святее папы Римского. Штудируйте свою колченогую электронную энциклопедию Кирилла и Мефодия, идиоты!». Вычесывать блох она не привыкла, — главное, что невъебическая космическая эпохальная мысль донесена!..

Возвращаться в обитель Курро и Кико мне не хочется, но можно подняться наверх и осмотреть остров и прилегающее к нему море с высоты птичьего полета. Вдруг мне откроется какая-нибудь новая перспектива и возникнет совершенно неожиданный путь к спасению?.. И в тот самый момент, когда я окончательно решаю подняться, в пролет лестницы свешивается рыжая голова ВПЗР.

— Привет, Ти! — кричит она веселым голосом.

Голос гулко пружинит по металлическим ступеням, отскакивает от стен, как мячик, и падает к моим ногам, чрезвычайно довольный собой.

Не припомню случая, чтобы я так радовалась ему. Ему и самой ВПЗР.

— Привет, — отвечаю я. — Ну что там наверху?

— Сильный ветер. Прямо с ног сбивает. Я и пяти минут не продержалась. А ты хотела подняться?

— Была такая мысль…

— В общем, ничего интересного там нет. Внизу намного забавнее.

— Внизу?

— Я имела в виду — в доме.

Говоря это, ВПЗР быстро спускается, каждую секунду рискуя навернуться с крутых ступеней. Чего-чего, а такой прыти я от нее не ожидала. Еще несколько мгновений — и она уже стоит передо мной, крепко ухватившись за рукав моего свитера.

Я не успеваю даже опомниться, как мы оказываемся в гостиной. Очевидно, присутствие ВПЗР влияет на нее самым положительным образом: гостиная снова исполнена дружелюбия. И даже какой-то еле внятной почтительности — ВПЗР назвала бы это «нигерийским жополизством». Почему нигерийским — одному богу известно.

— Мне здесь жутко нравится, — заявляет она, плюхаясь в одно из кресел. — Пожалуй, я переберусь сюда в самое ближайшее время.

— Не думаю, что это хорошая идея, — осторожно замечаю я. — Вряд ли она понравится хозяевам.

— А кто у нас хозяева?

— Думаю, что это братья, о которых рассказывал старина Фернандо-Рамон. Курро и Кико. Бывший актер и…

— …и парень, у которого не все в порядке с головой. Я помню. И про актера… Что-то подобное я предположила, когда увидела карикатуры.

— Карикатуры?

— Карикатуры, лубок — называй, как хочешь. Все актеры — идиоты. Нормальный человек ни за что не повесил бы у себя в жилище такую мазню. Оскорбительную для изображенных на этих… с позволения сказать портретах, великих людей.

— А вы… знаете, кто на них изображен?

— Конечно. Мишель Симон, Монтгомери Клифт и Мария Казарес.

Я тоже знаю эти имена, хотя и не могу припомнить стоящих за именами лиц. И портреты, которые ВПЗР обозвала карикатурными, не в состоянии мне помочь. Откуда-то из недр памяти всплывают обрывки необязательной и не совсем точкой информации. Симон был французом, Клифт — американцем, а Мария Казарес… Кажется, испанкой, полжизни проработавшей во Франции, — из-за трений с франкистским режимом. Единственное, что абсолютно достоверно: и Симон, и Клифт, и Казарес — актеры. И они ни разу не упоминались в романах ВПЗР, хотя та страшно любит нашпиговывать свои тексты всевозможными культурологическими отсылками, киношными поллюциями ассоциациями и цитатами из культовых фильмов. Пальму первенства прочно удерживает фраза из «Последнего танго в Париже»: «Как тебе нравится твой герой?» Ее ВПЗР употребила не менее пятидесяти раз и не менее, чем в двадцати контекстах.

— …А они тоже идиоты?

— Кто? — ВПЗР смотрит на меня с подозрением.

— Симон, Клифт и Казарес. Они ведь актеры. А все актеры, по вашему утверждению, идиоты.

— Не нужно понимать все мои слова так буквально, Ти. Я имела в виду совершенно конкретного идиота. Идиота местного разлива. Того, у кого на дурацкой бескозырке написано «Мария-Гизела-Пиедад»…

Пи-иедад, произносит ВПЗР с нотками брезгливости в голосе. Как будто Пьедад — это зоологическое имя насекомого: не ядовитого, но чрезвычайно отталкивающего на вид. Мне неожиданно становится обидно за Пьедад — лыжницу и преступную мать.

— Вообще-то, правильнее говорить «Пьедад»…

— А мне без разницы. Кстати, раз уж ты такая испанофилка, Ти… Гизела — это ведь не испанское имя? Скорее, немецкое…

— Почему? В испанском это звучит как Хисела. Хисела, Хиселита… Лита.

— Надо же, какая херация! — сплевывает ВПЗР.

В чем заключается «херация», непонятно. Как непонятно, чем несчастная Лита хуже горячо любимых ВПЗР Зиты и Гиты.

— Вот так всегда, Ти. У моряка в каждом порту — по невесте…

— Он не моряк. Актер.

— Жаль… Очень жаль. Лучше бы ему, конечно, быть моряком, чем каким-то там третьесортным Актер Актерычем. Это было бы логично. Вот скажи мне, Ти: что делать актеру на маленьком острове, вдали от огней рампы, литчасти, распределения ролей и благодарных зрителей?

— Понятия не имею. Наверное, он оставил театр…

— Выгнали из труппы за профнепригодность?

— Не обязательно. Сам решил уйти. Посвятить себя чему-то, что оказалось для него важнее сцены.

— Чему, например?

— Вдруг он пишет книгу?

ВПЗР недовольно морщится. Для нее существует лишь один писатель — она сама, и предположение, что кто-то еще рискнул заняться таким богоизбранным ремеслом, воспринимается как кощунство и посягательство на устои мироздания.

— Он может быть… ну, не знаю… астрономом-любителем, — леплю я первое, что приходит в голову. — Романтично и изысканно.

— Полная чушь. Дичь. Глупистика, — безапелляционно заявляет ВПЗР. Как будто не она выпасала на страницах своих книг стада структуралистов, нейролингвистов, эмпириокритицистов, стихийных дарвинистов и прочих абстрактных прохиндеев. Астрономы тоже случались, хотя и позиционировались не как любители, а как вполне себе профессионалы, был карнавал, и я нарядилась Тихо Браге!

— Он переехал сюда из-за маленького брата. — Мне как будто даже нравится вторгаться в жизнь незнакомого человека и перекраивать ее по своему усмотрению. — У брата серьезные проблемы с психикой, он замкнут в себе, жизнь в больших городах для него — сущая пытка, а маленький остров — самое то! Такая вот всепоглощающая братская любовь, такое вот подвижничество и самоотречение. Романтично и изысканно.

— Слишком слезоточиво. С этой ролью никто не справится, кроме Николаса Кейджа. Да и он войдет с ней в резонанс только после двадцать пятого дубля. А брат не такой уж маленький, Ти. Вполне половозрелая особь.

— Откуда вы знаете? Вы видели Кико?

— Я видела рисунки. Их рисовал не ребенок.

— Кто тогда?

— Я же сказала, Ти… Взрослый человек. Конечно, очень своеобразный взрослый. Знающий что-то такое, о чем другие даже не подозревают. Он бы и рад поделиться этим тайным знанием, да не получается. Никто его не слышит, никто не хочет понять. А для того, чтобы услышать, нужно войти с ним в резонанс. Как слезоточивому Кейджу с ролью брателло-подвижника.

— Он что… немой? — понизив голос до шепота, спрашиваю я и невольно оглядываюсь в поисках таинственного, малопонятного и пугающего Кико.

— Откуда же я могу знать! — В устах ВПЗР это звучит как: «я еще не придумала до конца, но нахожусь в процессе, не мешай!». — Совсем необязательно немой. Он может и разговаривать, когда захочет. Вот только в словах, которые он произносит, заключен совсем иной смысл. Ну, это как если ты говоришь «кошка», имея в виду катер. А если сказать «голая кошка», то катер окажется с проломленным днищем. Пример примитивный, но суть он объясняет.

— А если сказать «сиамская кошка», то катер окажется тем самым местом, где произошло «L'Assassinat De Carala»?

— Ты мыслишь в правильном направлении, Ти, — смеется ВПЗР и слегка похлопывает рукой по куртке. И тотчас же из нее высовывается потешная мордочка Гимбо. Осторожно погладив кошачью переносицу, ВПЗР понижает голос; совсем как я сама несколько секунд назад. — Не волнуйся, малышка. Речь не о тебе. Ты ведь не сиамская, ты просто — кошка… Просто кошка — и все!..

Симбиоз Великой (хи-хи) Писательницы (упс!) и «просто кошки» умиляет. Но меня вовсе не тянет умиляться, перед глазами так и стоит раскинувшееся до самого горизонта интонационное вэпэзэзровское море — «радийное» до безобразия. И на его волнах покачиваются бумажные кораблики, сделанные из рисунков Кико. Что именно увидела в них ВПЗР, чтобы сделать заключение: он — взрослый? Да еще с какой-то сомнительной тайной внутри?

— А мне показалось, что это — детские рисунки.

— Тебе показалось, Ти. Вспомни кошачьи усы.

— С ними что-то не так?

— Это абсолютно правильные усы, хотя и не часто встречающейся формы. Точно такие же были у Сальвадора Дали. Один в один. Вряд ли детям, с их неразвитым абстрактным мышлением, пришло бы в голову совместить кошку и Дали. Кошка для них — просто кошка…

Притворись знатоком детей! — именно так называется очередная малостраничная брошюрка под общей редакцией ВПЗР. Которая, как известно, этих самых детей на дух не переносит.

— А киты с женскими головами? — ВПЗР, видимо, решила добить меня бредовым глубокомысленным анализом законов восприятия.

— С этими тоже не слава богу?

— Они несчастны.

— Киты?

— Женщины. Несчастны и напуганы. Каждая по-своему. И это отражено в рисунках.

— Полагаете, ребенок не может отразить в рисунках несчастье или страх?

— Может. Наверное, может. Но нюансировка несчастья и страха… Его градация… Ребенку недоступны. Опять же, в силу отсутствия абстрактного мышления.

Нужно быть полным невменько человеком с очень извращенным воображением, чтобы разглядеть за каракулями сагу о несчастье и страхе, — ну да ВПЗР и есть извращенка!.. Впервые в жизни я оказываюсь на месте своих ухажеров, которых ВПЗР давила, как клопов, своим якобы зашкаливающим и будто бы нетривиальным интеллектом. Все это — блеф и разводка, рассчитанная на простачков; толстый намек на «ройял флеш», в то время, как у тебя на руках всего лишь — «старшая карта».[31] Будь бдительна, Ти, не дай себя надуть!

— Вы меня разводите, да?

— И в мыслях не было…

— Интеллектуальный квест? — Я подмигиваю ВПЗР.

— Триллер-шарада, — подмигивает ВПЗР мне и, поднявшись с кресла, подходит к столу с песочными часами.

«Сейчас перевернет», — меланхолично думаю я. Так оно и происходит: ВПЗР переворачивает часы, и песок устремляется вниз.

— Тоже мне, икебана сраная!..

Фраза вполне ожидаемая, но то, что происходит потом, можно смело отнести к категории неожиданностей. Причем, детских. ВПЗР совершенно по-девчоночьи подпрыгивает и устраивается на краешке стола. Она болтает ногами и, прихватив горсть камешков, принимается швырять их под скатерть. Получается не очень, слишком низко свисает плюш, слишком длинны и тяжелы кисти. Камни отскакивают и гулко стучат по полу.

— Они были соперниками в кино, но при этом спали друг с другом, — неожиданно заявляет ВПЗР, разглядывая портреты на стене. — А еще бегали голыми по Уолл-стрит…

— Кто?

— Монтгомери Клифт и Брандо. Марлон Брандо.

Господи, ну при чем здесь Марлон Брандо?..

— Марлон Брандо, вот кого мне здесь не хватает… Мишель Симон, конечно, симпатичный старичок. И великий актер. Но какой-то несексуальный. А Марлон Брандо был бы в самый раз.

ВПЗР неожиданно сильно бьет обеими ногами по скатерти и тут же соскакивает со стола.

— Эй, Марлон! Я знаю, ты здесь! Выходи! — кричит она, резко рванув на себя скатерть.

Я вздрагиваю, как от удара; упавшие набок часы катятся к краю, а из-под стола… Из под стола выскакивает человек! Он опрометью бросается к входной двери и скрывается за порогом. Все происходит так внезапно, что я не успеваю рассмотреть его: в памяти остаются лишь смазанные очертания. Длинная куртка с капюшоном и закатанные по локоть рукава.

— Ну, ты ведь хотела, чтобы кто-то появился? — спрашивает ВПЗР. — Давай догоняй!

Я не в силах двинуться с места. И мне совсем не улыбается бросаться вдогонку за исчезнувшим капюшоном.

— Кто это?

— Можешь звать его Брандо. Хотя с Брандо нужно быть намного осторожней, чем с Гимбо… — Никогда нельзя понять, шутит ли ВПЗР или говорит серьезно. — Но, в общем… Пока не догонишь — не узнаешь.

— А вы? Не собираетесь догонять?

— Я и в юности не очень-то бегала за мужчинами. А теперь и подавно не побегу.

…Это — не погоня. Так, прогулка быстрым шагом — с неясной целью, по пересеченной местности.

Выйдя из дома, я не обнаруживаю «Gary Fisher'a», на котором приехала. У крыльца, где я оставила его, стоит совсем другой велосипед, самая настоящая старая колымага. Единственное украшение колымаги — фара, прикрученная к рулю. Поначалу я думаю, что мое 24-скоростное сокровище умыкнул незнакомец в куртке, но тут же замечаю его поодаль. Непохоже, чтобы он убегал, но и приближаться незнакомец не собирается: стоит в отдалении, метрах в ста. Расстояние слишком большое, чтобы рассмотреть его лицо. К тому же оно наполовину закрыто капюшоном.

Я поднимаю руку и робко машу незнакомцу:

— Эй, синьор!..

Он тоже поднимает руку и робко машет мне. Ободренная этим жестом, я делаю шаг вперед. И тут же замечаю, что и незнакомец отступил ровно на один шаг. Затем я делаю еще один шаг вперед, потом — шаг влево, потом — шаг вправо и снова — шаг вперед. Незнакомец старательно повторяет все мои движения; впечатление такое, что он находится по ту сторону гигантского невидимого зеркала и хочет выдать себя за мое отражение. Но он — не я. Он — мужчина, если судить по фигуре, худощавый, довольно высокий, с широкими плечами. Остальные детали скрыты мешковатой курткой.

— Развлекаешься? — раздается позади меня голос ВПЗР.

— Он какой-то странный…

— Ты тоже выглядела не лучшим образом. Что это были за движения? Самба или румба?

— Пасадобль. — Ничего умнее мне в голову не приходит. — Вы случайно не видели мой велосипед? Вместо него здесь какая-то рухлядь стоит…

— И вовсе это не рухлядь. Это довоенный немецкий «Wanderer-Werke», очень ценная штука и в отличном состоянии.

Я и понятия не имела, что ВПЗР разбирается в велосипедах, романов из закулисной жизни «Тур де Франс» у нее вроде бы не было.

— Куда же в таком случае делся мой?

— Не знаю. Ладно, я поехала.

— А я?

— А ты порыскай по окрестностям, может быть, и твой найдется.

— А… тот человек?

— Пригласи его на танго. — ВПЗР улыбается своей фирменной гаденькой улыбочкой.

— Без музыкального сопровождения?

— Вот, возьми. — Порывшись в карманах, ВПЗР достает свой айпод с наушниками и протягивает мне.

— Что, оставите меня здесь?

Аморальный и беспринципный фрик на несколько секунд задумывается, потом пинает ногой тугую шину «Wanderer-Werke»:

— Боливар не вынесет двоих, Ти. А сама не дойдешь? Идти ведь не так далеко, за пятнадцать минут доберешься.

— Ну да, ну да…

Мне остается только наблюдать, как ВПЗР отдаляется от меня на своем жутко ценном велосипеде. Водит она не так, чтобы очень, «Wanderer-Werke» бросает из стороны в сторону; пару раз я думаю, что она вот-вот свалится, но в самый последний момент ей удается избежать падения. Отвлекшись на начинающую гонщицу, я как-то совсем выпускаю из виду незнакомца в куртке. А может, подсознательно не смотрю в его сторону.

Мне хочется, чтобы он исчез.

Но он не исчезает. Стоит там же, где стоял. Странно, что он реагирует на меня и совсем не реагирует на ВПЗР, будто ее и нет вовсе. Или он повторяет движения только спешенных людей, а люди на колесах его не интересуют?..

Велосипед так и не нашелся, хотя я — для проформы — и обежала вокруг «Cara al mar». Наверное, это было необходимо, чтобы увидеть наконец бездну. Ну, не совсем бездну, а крутой отвесный обрыв с морем далеко внизу. О чем-то подобном я думала, стоя на маленькой площадке рядом с двориком при кафе. Здесь не три и не четыре метра — все тридцать!.. И очень сильный ветер. Он свистит в ушах, и это ужасно неприятно. Еще неприятнее думать о том, что в случае падения шансы спастись равны нулю. А упасть довольно легко: нет даже элементарного ограждения, нет самой захудалой таблички с надписью: «¡Peligro!».[32]

Если тебя решат столкнуть, никакое ограждение, никакая табличка не помогут.

Господи, ну почему я решила, что кто-то задумал недоброе? До сих пор Талего не выглядел гостеприимным, но и кровожадным он тоже не был. Скорее — нейтральным, хотя что там у него на уме — одному Богу известно. Он — как тот человек, чье намерения неясны, а лицо наполовину закрыто капюшоном… И кстати, где он, этот человек?

Отскочив, как ошпаренная, от края пропасти, я озираюсь по сторонам: никого! И все равно — нужно держаться подальше от этого места, оно вызывает во мне страх и смутную тревогу.

Я возвращаюсь туда, откуда пришла, — к крыльцу дома. Незнакомец никуда не делся, нас по-прежнему разделяют сто метров. Пригласить его на танго, что ли?..

Я больше не машу ему рукой и не делаю танцевальных движений, просто иду в его сторону — и всё. Если моя теория верна…

Моя теория верна.

Куртка с капюшоном отдаляется от меня ровно с той же скоростью, с какой двигаюсь я. Стоит мне ускорить шаг — ускоряется и незнакомец. Стоит замедлить или вообще остановиться — он делает то же самое. Как долго все это продлится?

Бесконечно долго. Мы можем наматывать бессмысленные круги по Талего часами. При условии, что мне не удастся загнать незнакомца в какой-нибудь тупик, из которого не будет выхода. Вероятность этого невелика — я понятия не имею, где находятся местные тупики.

Талего и сам по себе — один большой тупик.

Я иду по дороге, по которой десять минут назад проехала ВПЗР, и стараюсь не выпускать куртку из поля зрения. Попутно я пытаюсь сообразить, кто из аборигенов способен проделывать с залетной девицей столь странные штуки. Это — точно не старуха Майтэ, единственная известная мне женщина острова. И вряд ли это Анхель-Эусебио, каким я запомнила его по лету. Анхель-Эусебио, с его цыганской самоуверенностью и наглостью, не стал бы отсиживаться под столом. И Курро — не стал бы; он — хозяин, а хозяева не прячутся в собственном доме за плюшевой скатертью. А если прячутся — значит, у них должны быть на то веские причины.

Задумавшись, я спотыкаюсь о какой-то булыжник и едва не падаю. И краем глаза замечаю, что и незнакомец — споткнулся. Вернее — точь-в-точь повторил это мое совершенно спонтанное движение.

Нет, это уже слишком!..

Передвигаться по пустоши — совсем не то, что идти по дороге, какой бы плохой она не была. Поверхность здесь неровная, глинистая, усыпанная камнями разной величины; то и дело попадаются лужи с мутной коричневой водой, а к кустарникам я и вовсе стараюсь не приближаться: они полны колючек. «Бег зайца через поля» — кажется, в фильмотеке ВПЗР был такой фильм, Жанна Моро в нем не играла. А может, и самого фильма не было, — только книга. Очень мужская книга, которая вовсе не предполагает присутствия женщин.

У мужчин и без них неприятностей полно.

Главный заяц острова справляется с бегом по пересеченной местности намного лучше, чем я. Он как будто парит над всеми неудобствами ландшафта, время от времени оглядываясь: не потерялась ли его преследовательница, не отстала ли?

Я стараюсь не отставать. Даже интересно, чем закончится эта игра в салочки.

Она заканчивается у здания океанариума: именно туда свернул незнакомец, обогнув импровизированное кладбище лодок. Я и глазом моргнуть не успела, как он скрылся внутри. Несколько секунд я раздумываю: последовать за ним (что было бы безрассудством, против которого восстает все мое естество) или пойти в сторону домов, где я наверняка увижу ВПЗР.

Вдвоем — не так грустно и совсем не так тревожно, пусть она и фрик — беспринципный и аморальный.

Впрочем, я увидела ВПЗР намного раньше и совсем-совсем рядом. Она стояла над лежащим на дороге велосипедом и периодически с силой поддавала ботинком по колесам.

— Что случилось? — спросила я, подойдя к ней вплотную.

— Ты меня сглазила, — заявила ВПЗР недовольным тоном. — Меня и мой чудесный «Wanderer-Werke»… Вот так и знала, что случится какая-нибудь срань.

— И что за срань случилась?

— Шина лопнула, не видишь, что ли?

— Ну а я-то здесь при чем?

— Как — «при чем»? Ты пошло позавидовала моему велосипедному счастью! А поскольку глаз у тебя недобрый, шина взяла и лопнула. Ты должна все немедленно исправить.

— По-моему, вы меня уволили. Так что я ничего не должна исправлять. Тем более — немедленно.

— Твое увольнение не отменяет твоего же недоброго глаза. Кто виноват — тот пусть и исправляет.

— Каким образом?

— Придумай что-нибудь…

Приходится признать, что ВПЗР имеет надо мной какую-то совершенно иррациональную власть. А я еще издевалась над Катушкиным, не идиотка ли? Вот и сейчас, демонстрируя свой полный идиотизм, я присаживаюсь на корточки перед изувеченным «Wanderer-Werke». Одного взгляда достаточно, чтобы понять: восстановлению шина не подлежит. Вдоль нее вдет длинный аккуратный разрез, чтобы так распороть резину, нужно было очень и очень постараться. Интересно, на что наехала чертова Хонки-Тонк? На гвоздь? На консервную банку? На колючую проволоку? Ничего похожего поблизости от «Wanderer-Werke» не обнаруживается, одни лишь камни, сухие корни и мелкие ракушки.

— Ну что? — ВПЗР даже подпрыгивает от нетерпения.

— Ничего утешительного сказать не могу. Нужно полностью менять колесо.

— И где его взять?

— Не знаю. Вряд ли здесь. Нужна хорошая специализированная мастерская и хороший мастер. И что-то подходящее по размеру и диаметру.

— Катушкин! — осеняет вдруг ВПЗР. — Катушкин, вот кто нам поможет! Катушкин — мастер на все руки, ты же не будешь этого отрицать?

Глупо спорить с очевидным. Остается лишь выписать в испанскую глушь безотказного Катушкина.

— И каким образом вы собираетесь заполучить Катушкина? Из воздуха, что ли, материализуете?

— Не считай меня дурой, Ти! Никто не собирается тащить его сюда. Просто, уезжая, мы прихватим «Wanderer-Werke» с собой. А Катушкин разберется с ним уже в Питере.

— Я, честно говоря, уехала бы прямо сегодня… Хоть с велосипедом, хоть без. Как вы собираетесь впихивать это сокровище в самолет?

— Как-нибудь, — ВПЗР беспечно машет рукой.

— И потом… Наверняка у велосипеда имеется хозяин. Не мешало бы спросить у него.

— Обязательно спрошу. Когда увижу. Кстати, а где твой парень?

— Какой парень?

— О которым вы так мило общались на расстоянии… Куда он подевался?

— Он там, — я машу рукой в сторону океанариума. — Если хотите, можем его навестить. Надо же как-то налаживать контакты с местным населением…

— Ну, не знаю… А ты уже была внутри?

— Дальше порога не заходила, — честно признаюсь я.

— Хорошо. Я и сама собиралась туда заглянуть. Дома без людей я уже видела, теперь было бы интересно взглянуть на океанариум без рыб. В первозданном, так сказать, хаосе.

— Вот именно, — подбадриваю я ВПЗР. — Вставите потом этот первозданный хаос в роман.

Несмотря на коллегиально принятое решение, ВПЗР все время норовит отстать от меня. А возле дверного проема, заколоченного досками, и вовсе останавливается. И даже делает шаг назад.

— Ну что еще не слава богу? — спрашиваю я, взявшись за ручку. — Вы идете или нет?

— Как же мы войдем, если вход заколочен?

— Доски легко раздвинуть. Я уже пробовала.

— Может, повернем назад, Ти? — давненько же я не слышала таких человеческих ноток в голосе ВПЗР. Она как будто боится чего-то, и этот непонятный страх выскабливает ее нутро, раз за разом снимая толстый слой гордыни и себялюбия. Очевидно, чтобы добраться до мало-мальски нормального и здорового, ее нужно хорошенько напугать. Надо бы взять на вооружение это неожиданное открытие, впрочем… Ничего брать не надо.

Я ведь уволена!..

— Может, повернем? Пока не поздно.

Волнение ВПЗР передается и мне, входить в океанариум не хочется. Наверное, я бы и не вошла туда, и необратимость случилась бы гораздо позже. Или не случилась вообще, и мы бы так и продолжили параллельное с необратимостью существование, пока не придумали способ выбраться с Талего. Пока бы я не придумала… Но случилось то, что случилось. И всему виной мое дурацкое желание хоть в чем-то уязвить ВПЗР, дать ей почувствовать собственную несостоятельность.

— Неужели боитесь? — Я закатила глаза и состроила презрительную гримасу. — Вы — и боитесь? А как же львиный прайд из Сенегала?

— Ничего я не боюсь, — тотчас же надулась ВПЗР.

— Тогда не отставайте.

— Вот еще! Я и без тебя войду. И даже первая.

— Ну, по старшинству так по старшинству…

— Мерзавка! — ВПЗР отпихнула меня, примерилась и, с ходу отодвинув нужную, самую широкую доску, проскользнула вовнутрь.

Я последовала за ней сразу же. Почти сразу — лишь дала себе несколько секунд на глубокий вдох и шумный выдох.

Света извне было немного. Он только-только выхватывал небольшой треугольник пола перед входом: как раз в том самом месте, где я нашла медальон. И я не помнила, чтобы там было что-то еще, но оказалось — было. Какой-то глянцевый журнал или часть журнала — с картинкой на целый разворот. Я вперилась в эту картинку только потому, что на ней можно было хоть что-то разглядеть: все остальное — и впереди нее, и по бокам — скрывала чернота.

Женщина.

Фотография женщины — лишь слегка гламурная. Стать гламурной полностью фотографии мешало выражение женского лица. Женщина, кем бы она ни была, напряженно и совсем не постановочно вглядывалась вдаль; ее правая рука покоилась на телефоне-автомате допотопной конструкции, а в волосах сидела птица. Самая настоящая.

Чайка.

Пожалуй, ее можно было назвать красивой, и мне даже показалось, что я знаю ее. Она — актриса. Но не Жанна Моро в роли Флоранс Карала. Хотя Жанна — Флоранс вполне могла цепляться за похожий телефон-автомат с неповоротливым диском, украшенным не только цифрами, но и строенными буквами — время соответствует. Чтобы стать Жанной — Флоранс, женщине с картинки следовало бы перекраситься из блондинки в брюнетку и смягчить слишком резкие черты лица. И ее губы — они намного тоньше, чем губы Жанны.

На левой части разворота стояла консервная банка: точно такие же я видела в одном из стоков за океанариумом. Но те были открыты (остатки бобов в них уже успели заплесневеть), а эта — целехонька. Я подтолкнула банку носком ботинка, и она, свалившись набок, укатилась в темноту.

Туда, где находилась сейчас ВПЗР.

— Эй, вы где?! — крикнула я.

И сразу же пожалела об этом: беспросветная темень океанариума только казалась ватной, плюшевой, как скатерть в «Cara at mar». На самом деле у этой темени имелись многочисленные и довольно острые зубы. Изрядно потрепав мой собственный голос и выжрав изнутри, они — через мгновение — вернули лишь его пустую оболочку, начиненную рыбьим кормом.

Запах, вот что убивает меня.

С момента моего первого визита запах рыбьего корма только усилился.

— Эй, — снова сказала я, теперь уже шепотом.

В ту же секунду в темноте послышалось легкое пощелкивание, затем — гудение (как будто где-то поблизости заработал трансформатор), а затем в океанариуме, одна за другой, стали зажигаться лампы дневного света: спрятанные в широкие плафоны под потолком и в узкие — на стенах.

В голубоватом мертвенном свете помещение казалось огромным: снаружи филиал валенсийского океанариума выглядел намного скромнее. Но, скорее всего, эффект достигался за счет аквариумов разных конфигураций, вмонтированных в стены. Центральное место занимал панорамный, во всю ширину стены; там вполне могла разместиться пара-тройка акул средней величины. Некоторые аквариумы были защищены стеклом, в некоторых — и вовсе не было стекол.

Повернув голову, я увидела ВПЗР. Она стояла метрах в пяти от меня и до сих пор держала руку на рубильнике.

— Недурственно, — промычала ВПЗР, синхронно со мной оглядывая внутренности океанариума. — Очень и очень недурственно…

— Хотите переселиться?

— Да нет, пожалуй. Тем более что здесь уже и без меня кое-кто живет.

— Как будто это вас когда-то останавливало, — заметила я, вспомнив, как час назад ВПЗР изъявила желание переселиться в дом Курро и Кико. — А как вы узнали про рубильник?

— Навеяло. Ветром принесло… Ладно, пойду знакомиться.

— С кем?

Она не ответила.

Отделившись от стены, она направилась к одному из аквариумов в левом дальнем углу и присела перед ним на корточки. Я последовала за ней, еще не зная, что каждый шаг приближает меня к необратимости.

То, что я увидела спустя десять секунд, вряд ли когда-нибудь сотрется из моей памяти. В аквариуме (он оказался без стекла), прислонившись спиной к задней стенке, сидел человек.

Не незнакомец в куртке, о существовании которого я сразу же позабыла, — совсем другой. Да и куртки на нем не было — только вправленная в джинсы клетчатая рубаха. Шею сидящего стягивали дешевые бусы из мелких белых ракушек (гораздо более мелких и белых, чем те, что валялись на дороге). Чуть выше бус шла багрово-фиолетовая нить, — и уж ее-то, при всем желании, никак нельзя было назвать украшением. Ни один амулет на ней не удержится, ни один куриный бог, ни одно распятие.

Это не Сабас, подумала я.

Сабас не носит клетчатых рубах, он вообще не носит рубах, — он щеголяет голым торсом. И он не стал бы напяливать на себя дешевые бусы из ракушек. На его шее и без того не протолкнуться: золотая цепочка, две подвески на кожаных шнурках… Ракушки втиснуть не удастся. И уж тем более — этот отвратительный, багрово-фиолетовый рубец.

Это не Сабас, подумала я, — и меня вырвало.

— Какие мы впечатлительные, — весело сказала ВПЗР, даже не обернувшись.

— Что это? — откашлявшись и прочистив горло, спросила я.

— Думаю, что мертвое тело. Но могу и ошибаться — вдруг это представшая нашим очам новая реинкарнация Будды-Шакьямуни? Поза соответствует.

Упоминала ли я Будду-Шакьямуни в своем дневнике? Она все-таки чудовище.

Нет, в ту минуту я не размышляла о том, что ВПЗР — чудовище. Я стала раскручивать эту мысль позже, когда мы выбрались из океанариума. Она — чудовище, и ничего удивительного в этом нет, писательство развратило ее до последней возможности: так всегда бывает с людьми, для которых слова — самоцель. А безнаказанная игра в слова — не только самоцель, но и сверхзадача. Она так и идет по своей романной жизни — безнаказанно убивая. Описание смертей — такой же ее конек, как и описание любовных утех посредством самых бредовых ассоциаций. Хотя нет — в этом случае ассоциации выглядят намного изощреннее. ВПЗР строго следит за тем, чтобы количество смертей соответствовало количеству love-story. И чтобы они чередовались, желательно в ритме две четверти; ведь любовь и смерть — единственные, по мнению ВПЗР, вещи, за которыми интересно наблюдать, не сталкиваясь напрямую и оставаясь в относительной безопасности.

А за смертью — даже интереснее.

Обо всем этом я тупо думала позже, — еще и для того, чтобы не думать о трупе и о багровом рубце на его шее, свидетельствующем: смерть была насильственной. И о незнакомце в куртке, который как будто растворился в пропахшем дафниями океанариуме. В каком из аквариумов он исчез? А может, просто выбрался через так и не найденный нами лаз, выполнив свою задачу.

В чем заключалась его задача?

Показать нам труп. Но зачем? Предупредить о чем-то или, наоборот, нагнать страху и парализовать волю.

Если верно последнее, незнакомец добился своего: я напугана до последней возможности.

О ВПЗР этого не скажешь. Непонятно, как она вообще относится к ситуации. Судя по поведению — ситуация ее забавляет. Ну если не забавляет, то вызывает жгучий интерес. Кое-что интересное происходит и с существами вокруг нее, и этому «кое-что» я не нахожу никакого объяснения: оно подпадает под категорию «сверхъестественное». Или я невнимательна к деталям, не так внимательна, как обычно бывает ВПЗР. Еще в океанариуме, находясь в нескольких метрах от трупа, она обернулась ко мне, расстегнула куртку и сказала:

— Подержи, пожалуйста, Гимбо. Я хочу осмотреть нашего жмурика поближе.

Кошка перекочевала в мои руки; она вела себя неагрессивно, но явно нервничала, худое тельце тряслось мелкой дрожью. Отвлекшись на дрожь, я даже не сразу поняла, что это — совсем не та Гимбо, в обществе которой ВПЗР провела два последних дня. Та была самой обыкновенной, беспородной, дымчато-серой, хоть и с необычным черным носом и ломаными усами. А эта…

Эта была породистой и сиамской!

И нос у нее был розовый (от прошлого остался лишь темный контур обводки), и усы — длинные, и шерсть — светлой с коричневым отливом, в полном соответствии с породой. Точно так же соответствовали породе черные лапки, черный хвост и черные очки вокруг глаз. На кошку, которая шляется по улице, предоставленная сама себе, новая Гимбо — в отличие от старой — походила мало.

Я что-то упустила.

ВПЗР между тем двинулась к трупу. Песок под ее ногами отвратительно заскрипел. А может, это был и не песок вовсе, а мертвые дафнии. Такие же мертвые, как и мужчина в рубашке, сидящий у задней стенки аквариума.

Подойдя к нему, ВПЗР снова присела на корточки и втянула ноздрями воздух.

— Н-да… Не первый день отдыхает, — сказала она.

К горлу снова подступила тошнота. И борясь со рвотными позывами, я попыталась вспомнить, есть ли в киноколлекции ВПЗР фильмы, где герои выражаются подобным циничным образом. По всему выходило, что нет. Похожий текст может быть вложен в уста американских частных детективов или полицейских при исполнении, с аппетитом жующих гамбургер над трупом недельной давности. Но ВПЗР не любит боевики, густо населенные именно такими персонажами. Она не любит Таранти но — такого же компилятора, как и она сама, только классом повыше и гораздо более изобретательного, удачливого и непредсказуемого. И — ¡Atención![33] — уже добившегося столь оглушительной мировой славы, что не считаться с его существованием невозможно. Приходится признать, Ти, что этот проклятый ублюдок недостижим, — сказала она как-то.

— И конечно же, недостижим по субъективным причинам, — поддела я ее.

— К сожалению, по объективным, Ти.

Хорошо, что у ВПЗР хоть иногда бывают просветления, и она начинает понимать, что нельзя быть талантливее всех на этой земле — и по субъективным причинам, и по объективным. И вариант «Был карнавал, и я нарядилась Господом Богом» не сработает ни за что — единственный подходящий костюм был забран из проката пару тысяч лет назад.

Я стараюсь не смотреть на лицо мертвеца, возле которого хлопочет ВПЗР. Я пытаюсь сосредоточиться на Гимбо — почему она вдруг оказалась сиамской? Ни по чему, просто так; просто потому, что всех животных ВПЗР зовет Гимбо — в память о шпицбергенской собаке породы хаски. Наверное, она и сама не помнит, как выглядела эта собака. Единственное, что сохранилось в памяти, — черный бархатный нос и ломаные усы. Собака Гимбо в извращенном писательском воображении ВПЗР легко трансформировалась в кошку Гимбо (с таким же носом и усами), а кошка — в катер. А катер — в катер, где произошло убийство; а катер, где произошло убийство, — снова в кошку, на этот раз — сиамскую… Цепочки можно продолжать бесконечно, они сплетаются друг с другом, вытягиваясь в длинную прочную нить. Ту самую, след от которой виден на шее мертвеца.

— Его удавили, — заявляет ВПЗР.

Как будто и так неясно.

Это и вправду не Сабас, я отлично помню полуголого homme à femmes на снимке с «Пилар-44», — мертвец нисколько на него не похож. Ему около тридцати, у него простоватое лицо записного растяпы. Человека, который на всех фотографиях, начиная со школьных, стоит крайним в последнем ряду — если, конечно, его не забывают позвать в кадр.

Как правило — забывают.

Даже смерть не сделала его значительнее, вот бедняга! Трудно представить женщину, которая полюбила бы его от всего сердца; трудно представить мужчину, который ненавидел его настолько, что лишил жизни. Он не является, не может являться целью ни для кого; ступенькой на пути к цели, помехой — да. Но самой целью — нет. Господи, я начинаю рассуждать так же, как и ВПЗР, я становлюсь такой же циничной!.. Так бывает всегда, когда задерживаешься в вонючем баре honky-tonk дольше обычного — все пропитывается его тлетворным, спертым запахом — и одежда, и волосы, и душа.

— Что будем делать? — спрашиваю я у ВПЗР.

— А что мы можем сделать? Разве что вынести его, — ВПЗР кивает на труп, — на свежий воздух. Может, оклемается?

— Не вижу поводов для шуток.

— А я не вижу способов решения проблемы. В том плане, что с этим трупом мы не можем сделать ровно ничего. Кроме как констатировать смерть, наступившую несколько дней назад в результате удушения.

— Надо каким-то образом попытаться вызвать полицию…

— Телефоны не работают, — напоминает мне ВПЗР. Она как будто даже рада этому обстоятельству.

— Предлагаете тупо сидеть на Талего и ждать?

— Отчего же? Можно обследовать остров повнимательнее. Вдруг найдется еще какое-нибудь тело?

Сволочной honky-tonk, видимо, работает круглосуточно. Нет даже технического перерыва, чтобы выгрести из нужников кучу использованной бумаги, снять налет дерьма со стен и протереть зассанные сиденья унитазов.

— Все. Больше не могу здесь оставаться.

— А ведь я предупреждала тебя, Ти. Лучше не входить сюда. Лучше вообще не входить, если не можешь остаться.

— Вы решили остаться?

— Не стоит демонизировать меня, детка. Я и сама хочу побыстрее выбраться. — ВПЗР шарит по карманам трупа с таким бесстрастием, что меня начинает трясти мелкой дрожью, совсем как видоизмененную кошку Гимбо.

— Хотите выбраться с Талего?

— Для начала — из этого импровизированного недо-океанариума.

В карманах убитого не так уж много всего — скомканные фантики, монетки, сложенный вчетверо лист бумаги; ВПЗР достает его из заднего кармана джинсов и перекладывает себе в куртку.

— Кажется, все, — говорит она, поднимаясь и отряхивая мелкий мусор с колен. — Ну что, выдвигаемся?

Я киваю головой.

Мы идем к выходу; я стараюсь держаться, чтобы не припустить к отодвинутой доске изо всех сил. Я точно знаю, что никогда не переступлю порог этого ужасного места, сколько бы нам ни пришлось околачиваться на Талего. Пусть и всю оставшуюся жизнь.

Прежде чем выключить рубильник, ВПЗР останавливается у лежащего на полу журнала. Несколько секунд она рассматривает его, а потом поднимает, сворачивает в трубочку и тоже засовывает в карман.

— Давненько не читала глянца. Полистаю на досуге…

…Я пишу и не могу остановиться — точно так же, как не может закончиться эта первая после необратимости ночь. И зря я отказалась от снотворного, которое любезно предложила мне эта сука ВПЗР.

В доме Игнасио все спокойно, никаких посягательств извне, стеклянная ваза и пепельницы до сих пор живы. И это — лучшая новость на пять часов утра.

На сегодня все.

Спокойной ночи и удачи!»

«15 января.

На Талего мы не одни.

У нас появился союзник. Ну… не совсем союзник, но и не враг. Теперь я могу говорить об этом с полной уверенностью. Не знаю, как появление неожиданного союзника поможет нам в сложившейся ситуации. Скорее всего — никак. Толку от него не больше, чем от кошки. С той лишь разницей, что кошки не умеют рисовать.

А Кико не умеет говорить. Не умеет или не хочет.

Кико, младший брат Курро и незнакомец в куртке по совместительству, и есть наш союзник. He-враг. Но станет ли он другом? ВПЗР очень сильно надеется на это. ВПЗР жаждет окрутить его, жаждет привязать к себе, как жаждала бы привязать к себе всех животных на свете. Возможно, она тоже считает его животным. Мерзкая мысль, хотя не лишенная плодотворности; есть куда двигаться, утверждает ВПЗР. Все потому, что Кико не говорит. Хуже было бы, если бы он говорил, — ведь тогда бы он говорил на чертовом испанском, и пришлось бы прибегать к твоим посредническим услугам, Ти. А посредник ты неважный.

Никогда еще не видела таких странных типов, как Кико.

Сколько ему лет, сказать сложно. Может быть — пятнадцать, а может — все двадцать пять. Половозрелая особь, выдвинула предположение ВПЗР еще на «Cara al mar». В общем-то, она права, хотя на лице Кико нет никаких вторичных половых признаков, характеризующих половозрелую особь. Голые щеки и голый подбородок. И лишь над верхней губой слегка пробивается пушок. Отсутствие растительности с лихвой компенсируют обрывки тонких шнуров и веревок. Они вставлены в самые разные места, как были бы вставлены серьги: в мочки ушей, в обе брови, в губы — верхнюю и нижнюю. Все шнуры — разноцветные, цвет ни разу не повторяется. Преобладают теплые тона спектра — оранжевый, желтый, красный. Два шнурка, вдетые по краям нижней губы — светло-зеленые. Еще один, на середине верхней губы, — голубой.

Самый диковинный пирсинг на свете.

На запястьях у Кико тоже полно шнурков, их десятки. Наверняка несколько десятков сыщутся и на теле, но тело Кико недоступно нашему взору. Он упакован в плотный свитер под самое горло. И только рукава закатаны по локоть — так же, как были закатаны рукава куртки.

Руки у Кико очень выразительные, с длинными пальцами почти идеальной формы. Блестящие отполированные ногти аккуратно пострижены — как у топ-менеджера, раз в неделю посещающего маникюршу. Кико и сам довольно симпатичный молодой человек. Он был бы даже красивым, если бы не глаза. В глазах Кико нет никакой глубины, оттого они и кажутся фальшивыми. Просто — нарисованными на лице. Интересно, могут ли эти глаза закрываться? Или он просто меняет их на такие же нарисованные прикрытые веки?

Кико — светло-русый и светлокожий, что удивительно для испанца. Если Кико о чем-то задумывается или рисует на своих бесконечных бумажках, он высовывает кончик языка. И тогда становится виден еще один шнурок — черный. Если Кико хочет улыбнуться — он растягивает рот двумя указательными пальцами и слегка приподнимает вверх кончики губ. Если Кико хочет показать, что чем-то расстроен или недоволен, он делает то же самое, но при этом опускает кончики губ вниз.

Кико любит кошек.

Все эти сведения о Кико собраны мной за четыре часа наблюдений. Наверное, четыре часа можно было бы ужать до двух и даже — до полутора, но есть масса других отвлекающих факторов, которые не позволяют мне сосредоточится на одном Кико.

Вторая встреча с Кико отдавала сюрреализмом не меньше, чем первая.

Но теперь он не прятался под столом, а сидел на барной стойке в кафе, в окружении трех кошек и с кольцом колбасы в руках. Время от времени он отрывал зубами маленькие кусочки и осторожно клал перед кошками. Кошки вели себя деликатно, не жадничали, подбирали колбасу и, съев, тут же начинали ластиться к Кико.

Эту умилительную сцену мы с ВПЗР несколько минут наблюдали через стеклянную дверь.

— Вот видишь, — шепнула мне она. — Я же говорила тебе. Не стоит его бояться. Он добрый.

— Потому что он кормит кошек?

— И поэтому тоже. Плохой человек не станет так заботиться о кошках.

Я бы могла напомнить ВПЗР, что в одном из ее романов трепетный владелец канадского сфинкса оказался серийным убийцей, но делать этого не стала. Теперь, когда мы барахтаемся в холодных волнах необратимости, лучше не конфликтовать друг с другом. Да и сама ВПЗР настроена миролюбиво. От вечерней желчности и следа не осталось. Быть может, из-за того, что утро выдалось солнечным. И это первое солнце на Талего, до сегодняшнего дня было лишь затянутое низкими тучами небо. И ветер. Порывы ветра ощущаются и сейчас, но он как-то потеплел и перестал быть пронизывающим.

Кто-то там, наверху, решил нам посочувствовать, сказала ВПЗР, когда мы вышли из дома. Впервые — вместе, а не каждая по отдельности.

Вместе мы подошли к кафе, где и увидели Кико через стеклянную дверь.

— Думаете, нам стоит войти? — спросила я у ВПЗР.

— Нет, пойдем в соседний бар, — скорчила недовольную гримасу она.

— А это… не опасно?

— Опаснее не выпить кофе. У меня башка раскалывается. Опять давление упало.

— Мы можем вернуться в дом. И я приготовлю кофе там…

— Ты не хочешь познакомиться с этим прелестником? Не хочешь узнать, кто он? Не хочешь спросить, что он делал под столом и куда все-таки исчез из океанариума?

Лучше бы она не напоминала мне про этот чертов океанариум!

— Не хочу. Ничего не хочу знать. Мне вполне хватило вчерашнего.

— А мне нет, — заявила ВПЗР, берясь за ручку. — Вчера он убегал, а сегодня пришел сам. Это что-нибудь да значит.

Толкнув дверь, она вошла вовнутрь, мне же оставалось только последовать за ней.

Да, это точно был вчерашний незнакомец: та же куртка, те же закатанные рукава. Только теперь капюшон не скрывал лица, и я впервые увидела разноцветную веревочную россыпь. Учинить с собой такое мог только ненормальный. Сумасшедший. Человек, у которого не все в порядке с головой. На Талего был только один, у кого не все в порядке с головой, — Кико.

И… он не опасен! Безобиднейшее существо, сказал старина Фернандо-Рамон.

Значит, это и есть Кико?

— Видела когда-нибудь такой пирсинг? — ВПЗР толкнула меня в бок. — Обязательно вставлю этот экстравагантный персонаж в книгу!

Кико не обращал на нас никакого внимания, он по-прежнему кормил кошек. Но теперь их было не три, а четыре. Пока мы топтались у входа, к ним успела присоединиться еще одна — сиамская Гимбо, до сих пор не покидавшая ВПЗР. «Недолго же ты побыла писательской наперсницей!» — с каким-то даже злорадством подумала я.

— Гимбо! — Самопровозглашенный сюзерен всех и всяческих кошек нахмурился и закусил губу. — Вот она где, мерзавка! А я-то думаю, куда она с утра подевалась?

— Изменила вам с первым встречным, — подколола ВПЗР я.

— Оставь свои измышления при себе. И вообще… Поздоровайся.

— С кошкой?

— Не корчи из себя идиотку. С запирсингованным красавцем.

— А сами?

— Я не сильна в испанском.

Она прекрасно знает слово «¡Hola!»,[34] но почему-то не находит нужным произносить его сейчас. Я догадываюсь почему: боится, что ей не ответят, а это может нанести урон репутации. ВПЗР ненавидит, когда с ней не считаются или не прислушиваются к ней; за одно только невнимание к ее персоне она готова объявить человека несуществующим.

Кико — существует. Кормит кошек и смотрит куда-то мимо нас своими нарисованными глазами.

Совсем как вчера, я поднимаю руку и говорю:

— Эй, сеньор!..

И как вчера, Кико тоже поднимает руку. Но не отвечает приветствием на приветствие. Молчит. Все-таки я ошиблась насчет его мелководных (обмелевших?) глаз. Они могут меняться. В ту или иную секунду они кажутся нарисованными разными художниками, с использованием разных материалов — масла, гуаши, пастели.

Сейчас у него — гуашевые глаза. Светло-зеленые.

Я подношу пальцы к переносице — Кико делает то же самое. Я касаюсь брови — Кико снова повторяет мое собственное движение и при этом дергает за узелок шнурка, вдетого в бровь.

— Занятно, — мурлычет ВПЗР, наблюдая за нашими манипуляциями. — Где-то я уже видела подобное… И почему у тебя такая хмурая физиономия?

— Ничего не хмурая.

— Хмурая. Лучше улыбнись ему.

— С какой стати?

— Из вежливости. В знак дружеского расположения. Улыбнись!

Я послушно улыбаюсь, несмотря на то что больше не являюсь агентом ВПЗР и вовсе не обязана выполнять ее просьбы. Моя довольно вымученная улыбка позволяет Кико проявить некоторую самостоятельность: он подносит к губам оба указательных пальца и приподнимает ими кончики губ. Так мы впервые знакомимся с улыбкой Кико — дамой во всех отношениях примечательной.

— Занятно, — снова повторяет ВПЗР. — Он знает о существовании этой эмоции, но воспроизвести ее естественным путем не может. О чем это говорит?

— О чем?

— О том, что он — идиот. Идиот, брат идиота.

— Тише, — шикаю я на ВПЗР.

— Думаешь, он знает русский?

— Неважно. Слово «идиот» на всех языках звучит примерно одинаково. И любой человек в состоянии понять, что его обсуждают. Это неприятно.

— Человек — да. Идиот — нет.

ВПЗР вовсе не думает, что Кико — идиот. Это легко считать по ее собранному и как будто приготовившемуся к прыжку лицу. Так бывает всегда, когда она сталкивается с чем-то, с чем раньше не сталкивалась. Так бывает всегда, когда человек или вещь безумно любопытны ВПЗР, и она хочет немедленно присвоить их себе. Украсть, если получится. Сунуть в трусы и продефилировать мимо кассы, не заплатив.

— Ладно, хватит топтаться у входа, — говорит ВПЗР. — Разделимся. Я сяду на свое место, а ты приготовь мне кофе.

— Пожалуйста, — поправляю я. — Пожалуйста, приготовь мне кофе.

— В каком смысле — «пожалуйста»?

— В том смысле, что я больше не работаю на вас. И вы не можете приказывать мне. Вы можете только попросить.

ВПЗР, недовольная таким поворотом дела, раздувает ноздри. Но все же произносит:

— Хорошо. Приготовь мне, пожалуйста, кофе, Ти. Будь так любезна.

Я киваю. Чтобы состряпать кофе для ВПЗР, мне необходимо зайти за барную стойку и добраться до кофе-машины. Это означает оказаться в тылу у Кико. Приблизиться к нему почти вплотную. Еще неизвестно, как он отреагирует на приближение… Пока не приблизишься — не узнаешь.

Сидящий на стойке Кико не проявляет никаких признаков агрессии. Он даже не оборачивается, пока я готовлю кофе. Вернее, я стараюсь не оборачиваться. Делаю вид, что никого за моей спиной нет. Это довольно сложно — из-за запаха, исходящего от Кико.

Он — приятный. Ничего сверхъестественного или опасного в нем нет. Кико не пахнет рыбьим кормом, заплесневелыми бобами или кошками, как положено островному дурачку. Он пахнет мужской туалетной водой. Очень дорогой. И это не одна какая-нибудь вода — их много, очень много. И они разные. В шлейфе запахов, тянущихся за Кико (или живущих в капюшоне его куртки, кто знает?), я нахожу даже пафосный вэпэзэзровский «Strictly Private», ничего удивительного в этом нет, ведь духи-то мужские. А совсем не «унисекс», что бы там ни говорила ВПЗР.

У Кико неплохой вкус, во всяком случае — относительно парфюмерии.

Вернувшись к ВПЗР вместе с кофе, я узнаю последние новости.

— Он повторял все твои движения, — заявляет она.

— Это как?

— Закладывал кофе, ставил чашку… Все это, естественно, без предметов в руках. Ничего выдающегося, скажу я тебе. С таким паршивым этюдом при поступлении в театральный его зарубили бы на первом же туре.

— И как он мог повторять мои движения? Он ведь сидел спиной ко мне.

— А вот умудрился. Кстати, я вспомнила, где видела подобное. Мы вместе видели, два года назад в Барселоне. Уличный мим на Рамбле. Помнишь?

На барселонской Рамбле полно всяких мимов, актеров-любителей и живых скульптур. Стоящие неподвижно, они оживают, как только кинешь им монетку. Сделав несколько движений, они снова замирают в неподвижности — до следующей монетки. За несколько монеток с ними можно сфотографироваться. Впавшая в неожиданное детство ВПЗР последовательно фотографировалась с Фрейдом, Че Геварой, Люком Скайуокером, Белоснежкой и младенцем в люльке (у него было лицо алкоголика с двадцатилетним стажем). О каком миме идет речь?

— В том летнем кафе, где тебя сразу классифицировали как русскую и обратились на русском. Потому как твою тупую ментальность никакой цивилизованной европейской мочалкой не сотрешь, все на лбу написано, — терпеливо поясняет ВПЗР, не забывая по ходу унизить меня, себя и нашу собственную многострадальную родину.

Вообще-то, тогда обращались как раз не ко мне, а к ВПЗР. Зазывала из кафе подскочил к ней мелким бесом и заорал в ухо: «О, русья, русья! Водька, матрьошька, Путин!» Но ВПЗР вечно переделывает прошлое и трактует его в свою пользу.

— Что-то я запамятовала, как классифицировали вас…

— Как англичанку, — вдохновенно врет ВПЗР. — Аристократизм и благородство манер хоть в жопу засовывай — все равно выплывут.

— Ну да, конечно. Аристократизм…

— Так ты вспомнила того уличного мима?

Теперь вспомнила.

Он был похож на Марселя Марсо: то же черное облегающее трико, та же белая шапочка на голове, то же выбеленное грустное лицо. Этот странный мим пристраивался к людям, проходящим по Рамбле, и некоторое время следовал за ними, повторяя все их движения. Довольно комично и почти всегда — точно, к вящему удовольствию наблюдающих за его спонтанной пантомимой. Потом он возвращался на исходные рубежи, намечал для себя новый объект для подражания — и все начиналось сначала. Очевидно, зрелище было рассчитано на посетителей нашего кафе: спустя двадцать минут после начала представления мим двинулся к столикам с шапочкой в руке — собирать дань с благодарных зрителей. ВПЗР, громче всех смеявшаяся, громче всех хлопавшая и даже свистевшая, не дала ни цента. Вместо нее, как обычно, расплачивалась я.

Пяти евро за такое чудесное представление было ничуть не жаль.

— Он делает то же самое, что и тот мим из Барселоны. Правда, совсем не так искусно. И он выбрал тебя, Ти.

— Почему — меня?

— Он повторяет только твои движения.

— Это можно считать комплиментом?

— Не думаю. — ВПЗР и здесь находит возможность указать мне на мое ничтожное место под плинтусом, у мышиного сортира. — Он повторяет твои движения, потому что ты для него — человек из толпы. А я — зритель, на которого все и рассчитано… Ты расстроилась, Ти?

Не расстроилась, нет. Но запустить в голову ВПЗР чем-то тяжелым хочется ужасно. Вместо этого я говорю:

— Тогда за представление расплачивайтесь с ним сами.

— Не расстраивайся! Еще не факт, что мои наблюдения верны. Кто его знает, что у него в голове, у этого идиота… Но я, кажется, догадываюсь, кем был мертвец.

Мне совсем не хочется вспоминать о мертвеце. Мне хочется, чтобы его и вовсе не было. И чтобы вместо здания океанариума стояло какое-нибудь другое здание, хоть бы и бар honky-tonk, самый задрипанный, самый затрапезный, самый вонючий из всех вонючих — черт с ним!..

Отодвинув чашку с недопитым кофе, ВПЗР принимается выкладывать из бездонных карманов вчерашние трофеи: смятые фантики, бумажки, журнал, подобранный в океанариуме, и сложенный вчетверо лист с замусоленными краями.

— Текста совсем немного, но написан он по-испански. Без тебя мне не справиться, — ВПЗР пододвигает листок мне. — Прочти… пожалуйста. Думаю, это черновик какого-то письма.

Это и вправду черновик.

Несколько строчек, половина из которых зачеркнута. Смысл послания (изложенный самым что ни на есть простецким языком) сводится к следующему:

• Автор обращается к какому-то человеку по имени Свен.

• У автора для Свена есть хорошая новость: появились киты. И было бы прекрасно, если бы человек по имени Свен приехал и посмотрел на них сам. И чтобы он не забыл аппаратуру. Привез всю, что есть.

• Автор надеется, что Свен приедет.

Подпись в черновике воспроизведена в нескольких вариантах: закорючка побольше, две закорючки поменьше и, наконец, полное имя: MANUEL.

Кто такой Мануэль? «Мануэль» несет в себе ровно столько же информации, что и «Свен». Среди островных людей, о которых говорил старина Фернандо-Рамон, Мануэля не было. Быть может, Мануэлем зовут сына старухи Майтэ? Мануэль и Майтэ вполне мирно уживаются друг с другом, в союзе этих имен ни один звук не режет ухо. Но сын Майтэ уехал зимовать в Мадрид, а Мануэль… Стоп! Мануэль в сокращенном варианте будет Маноло, как я могла забыть?! Маноло — подручный бога дешевой сувенирки Анхеля-Эусебио. Выходит, труп в океанариуме — и есть Маноло? Простоватый тип, которого не зовут фотографироваться; вечный подпевала, вечный мальчик на побегушках. Но сколько ни бегай — собственного дела так и не откроешь, не хватает клепки в голове. А теперь — не откроешь и подавно, даже если тебе одолжат целую кучу подходящих к случаю клепок. Теперь только и остается сидеть у задней стенки аквариума с рубцом на шее…

— Значит, человек, которого мы видели вчера, — Маноло?

— Судя по всему, — кивает головой ВПЗР.

— А Свен?

— Очевидно, кто-то из его знакомых. Может быть, даже ихтиолог. В письме упомянута аппаратура и киты. Если, конечно, под китами не подразумевается что-нибудь другое. И под аппаратурой тоже.

— Намекаете на козни эфиопской разведки, действующей в глубоком европейском подполье?

ВПЗР всегда мечтала написать шпионский роман, но до сих пор как-то не складывалось. И с ним, и с романом ужасов. Моей бывшей работодательнице, как и Маноло, тоже не хватает какой-то важной клепки для осуществления задуманного.

— Прибереги свое остроумие для безмозглых инструкторов по фитнесу, Ти. Они оценят его по достоинству. Шпионские страсти здесь ни при чем. Во-первых, ты сама видела этого Маноло. Он и слова такого не выговорит — «ихтиолог». А во-вторых… киты в Средиземном море очень и очень редки, они не плавают здесь стадами. Следовательно, в приглашении Маноло был совсем другой смысл. Какой — я не знаю…

— А этот Свен… Как вы думаете, он приезжал?

— Может, и приезжал. Если Маноло успел отправить письмо. Если не передумал. Мы ведь имеем дело только с черновиком. Вдруг этому черновику год? Или два?

— Кто станет целый год носить в кармане какую-то бумажку?

— Знаешь, как это бывает, Ти? Сунул что-то в карман — и напрочь забыл. Со мной такое случается. А с тобой?

— Никогда, — твердо заявляю я. — Я слежу за своими вещами и даже перестирываю их время от времени. Стирка — отличный повод, чтобы порыться в карманах и извлечь все ненужное.

— Хочешь сказать, что я — засранка и не стираю своих вещей?!

— Конечно, не стираете. Их стирает машинка при моем деятельном участии.

— Уже нет, Ти, уже нет! — нараспев произносит ВПЗР. — Ты ведь уволена. И мы теперь пытаемся быть просто добрыми знакомыми, не забывай.

— Добрыми знакомыми, как Маноло и Свен?

— Штрафной балл за неудачное сравнение!.. Но можно порасспрашивать еще одного доброго знакомого — идиота Кико. Если он когда-нибудь снизойдет до беседы.

— О Свене и Маноло?

— О китах. Кстати, на днях я обнаружила одну любопытную вещицу. Ты должка взглянуть на это…

Жестом фокусника ВПЗР достает из кармана свою шикарную лупу, подаренную Катушкиным, и… мой медальон! Тот самый, что я нашла в океанариуме! Ну да, так и есть: золотой миндальный орешек с драгоценными камнями, рубином и четырьмя маленькими бриллиантами.

— Прелесть, не правда ли, Ти?

— Правда, — выдавливаю я из себя. — И где же вы обнаружили… эту прелесть?

Я прекрасно знаю, где можно было на нее наткнуться: во внутреннем отделении сумки от ноутбука. Она не только совала нос в мои файлы, но и сумкой не погнушалась, вот сволочь! И теперь еще имеет наглость предъявлять медальон мне!..

Пока ВПЗР раздумывает, как бы поэлегантнее соврать насчет места стыковки с медальоном, я перехватываю инициативу:

— Вообще-то, это моя вещь.

— Разве? Что-то я раньше у тебя ее не видела.

— Просто я ее не носила.

— Отчего так? Медальончик оригинальный… Можно сказать — почти старинный.

— Он и есть старинный. Подарок бабушки.

До сих пор я испытывала к медальону чувство, похожее на нежность, но теперь меня охватывает самая настоящая страсть. Я не могу, просто не могу позволить ВПЗР завладеть тем, что никогда ей не принадлежало! Много лет я наблюдала, как она занимается полууголовной экспроприацией всего на свете, и даже попустительствовала этому. Но теперь — хватит!

— Спасибо, что нашли. А то я уже начала его оплакивать. Я ведь его потому и не носила, что боялась потерять…

— Хлипкая цепочка, да? — ВПЗР сочувственно кивает головой. — Звенья постоянно рвутся…

— Именно, — подтверждаю я.

— Кстати, как звали твою бабушку, Ти?

Странно. Она спрашивает о моих родственниках впервые за пять лет знакомства, до этого ее не интересовало, есть ли у меня родители, есть ли братья и сестры, откуда я приехала, какое образование получила… Нет, вру. Образование ее как раз интересовало. К счастью для ВПЗР, оно оказалось юридическим, и специализация подходила как нельзя лучше — «авторское право». Когда мы познакомились, я заканчивала институт и подрабатывала в кафе. И ей понравился мой кофе, потому она (страшная кофеманка) меня и выбрала, а «авторское право» оказалось бонусом, приятным дополнением. Было и еще несколько причин: умение составлять деловые письма, вполне сносная орфография и «я люблю молодые, красивые лица, они меня вдохновляют». Впоследствии я узнала, что это не просто абстрактная любовь, а самый настоящий расчет. ВПЗР как-то сказала мне в минуту водочного откровения: «Если для торжества нашего дела потребуется с кем-то переспать — благословляю тебя, Ти». Под «торжеством нашего дела» понимаются, естественно, интересы самой ВПЗР, прежде всего — повышение гонораров. Несмотря на всю свою романную изощренность, ВПЗР все же иногда бывает очень наивной. Но меньшей сукой от этого не становится.

— …Бабушку звали Александра, а что?

— А мамахен?

— Маму и сейчас зовут Маргарита Владимировна.

— Маргарита и Мария — это ведь не одно и то же. Поправь меня, если я не права.

— Не одно…

ВПЗР с торжеством в голосе произносит что-то похожее на «О-оп!» и молниеносно вдавливает центральный рубин внутрь крышки (и почему только я не догадалась проделать то же самое?). Миндальный орех, казавшийся литым, распадается на две половинки, в каждую из которых втиснута маленькая фотография. Мужчины — на правой створке и женщины — на левой. ВПЗР сует мне в руки лупу, приглашая к более детальному осмотру. Мужчину я узнаю сразу — это не кто иной, как вчерашний труп из океанариума. Но простак на фото еще жив и старательно пучит глаза; белая надпись, перекрывающая подбородок, гласит: MANOLO. Под фотографией женщины выведено MARIA.

MARIA намного интереснее подручного Анхеля-Эусебио. Намного, намного интереснее.

Она попросту красива.

Это ясно даже по крошечному снимку. Фотографии в медальоне — вещь довольно интимная, намекающая на то, что Мужчину и Женщину связывают близкие отношения романтического характера. Романтического и немного сентиментального. Не хватает только засушенного цветка примулы: «Я не могу жить без тебя!» — но никакой цветок в медальон не влезет.

У MARIA светлые волосы, четкие брови, ясно-очерченный овал лица, выразительные губы и маленький носик. Она производит впечатление дерзкой молодой девушки, прекрасно знающей себе цену. И еще… Она бы никогда не приняла цветок примулы от такого жалкого типа, как Маноло. Еще бы и посмеялась над ним, возможно даже — отпустила бы обидную шуточку в его адрес, возможно даже — не одну.

Представить их вместе я не могу.

Разве что в океанариуме, где Маноло по-прежнему будет сидеть, прижавшись спиной к задней стенке аквариума, а MARIA, проходя мимо, лишь мельком взглянет на табличку с надписью: не то, совсем не то! Ей до смерти хочется посмотреть на диковинное морское млекопитающее дюгонь, а вместо дюгоня подсовывают какую-то примитивную рыбешку с дешевыми ракушечными бусами на жабрах.

В медальоне между фотографиями лежит свернутый в колечко локон: уж не им ли MARIA заслоняется от Маноло?..

— По-прежнему будешь утверждать, что это твоя вещь? — спрашивает у меня ВПЗР.

Я молчу.

— То-то. — Она отбирает у меня лупу и медальон.

— Рыться в чужих сумках нехорошо, — замечаю я.

— Присваивать чужое и выдавать за свое — тоже. Ладно, проехали. Где ты нашла его?

— В океанариуме. Внутри, у самого входа.

— Скажи… Ты думаешь то же, что и я?

— В каком смысле?

— Парочка на фотографиях. Они… как бы это помягче выразиться… Не совсем подходят друг другу. Во всем этом есть какая-то неправда. Как будто кто-то хочет выдать желаемое за действительное.

Я знаю только одного мастера выдавать желаемое за действительное. И этот мастер — ВПЗР. Возможно, я думаю так же, как она, но в меня вселяется бес противоречия: из-за того, что я прокололась с медальоном, не разглядела в нем начинки из приторно-романтичного суфле. Но еще больше из-за того, что пошла на вранье и была тотчас же изобличена. И сволочной фрик, еще более беспринципный и аморальный, чем всегда, дал понять: выходить сухим из воды — только его прерогатива.

— Чем же это они так не подходят друг другу? По-моему, вполне гармоничная пара.

— Разуй глаза, Ти! Девушка слишком хороша для этого олуха, слишком.

— Это вы так решили. А они, может, думают по-другому. И локон. Это, конечно, старомодно — дарить кому-то свой локон… Но это — и знак доверия. Ты никогда не отдашь маленькую часть себя человеку, который тебе безразличен. Разве нет?

— Да, — вынуждена признать ВПЗР. — Этот локон здесь совсем ни к чему… Он мне мешает, понимаешь.

— Так выбросите его, чтоб он не портил стройную картину вашего восприятия. — Я делаю ударение на слове «вашего». — Вы ведь все уже придумали про них.

— Не все. Эта Мария… Как ты думаешь, где она?

— Не знаю. Остров не всегда был таким малонаселенным. Да и летом здесь гораздо больше людей… Приезжают к началу туристического сезона.

— Ты думаешь, она из тех, кто приезжает? Летняя Мария?.. Позови-ка нашего идиота! Может, хоть он прольет свет на происходящее.

Кико по-прежнему сидит на барной стойке и смотрит в пространство своими нарисованными глазами. Но если раньше они были гуашевыми, то теперь кажутся акварельными и почти прозрачными. Светло-зеленый цвет при этом сохраняется.

— Кико! — кричу ему я и снова машу рукой.

Он повторяет мое движение, но даже не думает спрыгивать со стойки. Продолжает сидеть — теперь уже в полном одиночестве: пока мы рассматривали медальон, кошки успели уйти.

— Случай еще более запущенный, чем мне представлялся, — качает головой ВПЗР. — А других собеседников нет…

— Я видела катер за океанариумом. Вы тоже должны были его видеть. Он — самый большой и покрыт брезентом. Давайте попробуем спустить его на воду…

— Опять ты за свое! — ВПЗР недовольно морщится.

— Я не хочу оставаться на Талего. Вдруг человек, который… убил Маноло, еще здесь?

— Выходит только по ночам и крадет еду из холодильника? Очень сильно сомневаюсь в этом, Ти. Для начала нужно понять, по какой причине его вообще убили. И куда подевались все остальные.

— Этим должна заниматься полиция, а не мы.

— Будем реалистами. Полиции здесь нет. Есть только мы и этот идиот.

— И еще катер, на котором мы можем уплыть. Или какой-нибудь другой катер. Я не останусь здесь.

— Может, ты и права, — соглашается ВПЗР. Наконец-то!

— Тогда я осмотрю его… И все остальные — тоже. Что-нибудь да найдется.

— Мне бы твой оптимизм…

— Вы пойдете со мной?

— Нет. Подожду результатов здесь.

Сказав это, ВПЗР откидывается на спинку стула и придвигает к себе журнал: английское издание «Vanity Fair» за март прошлого года. Если быть точной, это часть журнала. Она начинается с середины статьи «Masters of photography: MARIO TESTINO». Несколько фотографий американских актрис, удостоившихся саркастических замечаний от ВПЗР, самое безобидное из которых звучит как «голливудские лохушки». Статья, следующая за статьей о Тестино, —

«HOLLYWOOD PORTFOLIO

Hitchcock Classics».

Мэтр на желтом фоне, с хлопушкой в руках.

Несколько следующих страниц посвящены хичкоковским фильмам: все те же голливудские лохушки и примкнувшие к ним лохи разыгрывают культовые сцены из культовых фильмов. ВПЗР пододвигает журнал мне, чтобы я дословно перевела одну фразу из статьи (все тот же желтый фон и черные буквы на нем). Эту фразу она считает ключевой, очевидно — из-за желтого фона, на котором буквы смотрятся самым настоящим транспарантом.

— Вы же знаете английский, — тут же уличаю ВПЗР я. — Могли бы перевести и сами.

— Мне бы хотелось узнать, как ты трактуешь эту весьма спорную мысль.

«ЕГО ФИЛЬМЫ БЕЗНРАВСТВЕННЫ, ПОТОМУ ЧТО ОСВЕЩАЮТ СТРАХИ И ЖЕЛАНИЯ, КОТОРЫЕ ЛЮДИ ПЫТАЮТСЯ СКРЫТЬ ДАЖЕ ОТ СЕБЯ».

— Пожалуй, я ошиблась, — помолчав, говорит ВПЗР, когда фраза переведена. — Это не спорная мысль. Эта мысль абсолютна бесспорна.

— По поводу Хичкока?

— По поводу искусства вообще. Искусство должно иметь смелость быть безнравственным. Иначе, как люди узнают всю правду о себе?

— Вы считаете, что люди так уж плохи?

— В большинстве своем — да.

— Те самые люди, которые совершают бескорыстные поступки, спасают детей, ухаживают за больными стариками…

ВПЗР не дает мне договорить:

— Ой-ой-ой, не стоит пускать пузыри! Те самые люди, которые совершают преступления. Которые бросаются к шлюпкам, когда тонет корабль. Отталкивая при этом и женщин, и детей, и стариков… Давя их грудные клетки сапожищами.

— Далеко не все это делают.

— Не все, но многие. Очень многие — а это уже тенденция. Магистральное направление развития. Или — деградации, что, в общем, одно и то же. Ты же не будешь отрицать, что у нас имеются доказательства этой деградации?

Я знаю, что она имеет в виду — багрово-фиолетовый рубец на шее Маноло, который появился совсем не просто так. И, возможно, его грудную клетку тоже давили сапожищами… Спорить с ВПЗР бесполезно, но я хотела бы заглянуть в самые глубины ее души, чтобы понять: она действительно думает, что единственная мечта человека — перегрызть прутья выработанных столетиями нравственных норм и выпустить наружу все свои низменные инстинкты? Нет, я не хочу заглядывать в ее душу. Я не обнаружу там ничего, кроме черноты.

— Теперь, когда мы просто добрые знакомые… признайся, Ти. Ты ведь терпеть меня не можешь.

— Теперь, когда мы просто добрые знакомые… это не так уж важно.

Блондинка со вчерашнего разворота — Джоди Фостер. Довольно удачно загримированная под героиню фильма «Птицы». Кадр с Джоди — предпоследний, до этого были Шарлиз Тэрон, Гвинет Пэлтроу и Роберт Дауни-младший, Рене Зельвегер (наконец-то похожая на самую настоящую актрису, а не на дуреху-фермершу со Среднего Запада); Скарлетт Йохансон и Хавьер Бардем, старательно воспроизводящие один из ключевых моментов «Окна во двор» — с подзорной трубой, ногой в гипсе и шалью из тафты.

Сабас все же намного интереснее, чем Хавьер. Хотя фотография с «Пилар-44» не была постановочной и снимок делал вовсе не Марио Тестино, master of photography.

— Как ты думаешь, почему там валялся именно этот журнал? — спрашивает ВПЗР.

— Думаю, он просто валялся.

— И куда подевалась первая часть?

— Думаю, ее оторвали.

— Зачем?

— Не знаю. На хозяйственные нужды. А вы во всем ищете знаки?

— Не знаки, Ти. Подсказки, чтобы двинуться дальше. Я ведь писатель…

— Хотите использовать происходящее как сюжет?

— Почему нет? Может быть, это и есть сюжет.

Впервые за долгое время ВПЗР говорит что-то обнадеживающее. Как было бы прекрасно, если бы все оказалось сюжетом. Книгой, лежащей на прикроватной тумбочке. Отложив которую ты погружаешься в сон или даже кошмар, — неважно. В кошмарах тоже есть преимущество — они кончаются рано или поздно. И тогда, проснувшись в поту, с искусанной подушкой, можно вздохнуть с облегчением — только сон, всего лишь сон!.. А в реальности ничего пугающего нет.

Если бы это было так!

Впервые за долгое время Впервые за все время знакомства мне хочется ухватить ВПЗР за руки и сжать их крепко-крепко. Впервые мне хочется попросить у нее защиты, спрятать голову у нее на груди, в складках вечно прокуренного свитера. Впервые мне хочется, чтобы в ней шевельнулось сострадание и моя просьба о защите, о помощи не вызвала к жизни саркастическую ухмылку. Господи, сделай так, чтобы она перестала быть писателем, ребенком, не ведающим, что творит; чтобы она перестала быть вздорной, завистливой, эгоистичной и расчетливой бабой, блюдущей во всем только свой шкурный и мало кому понятный интерес!.. Чтобы стала просто женщиной, в крови у которой — помочь и утешить слабого, вытереть ему слезы, обнять и шепнуть на ухо: «Все будет хорошо, детка! Ничего не бойся, я с тобой!»

— Хочешь броситься мне на шею, Ти? — Ледяная насмешка в голосе ВПЗР убивает. — Залезть ко мне под подол? Напрасно. Ты же знаешь — юбки я надеваю только на ток шоу.

— Пошли вы к черту!..

Я ошиблась.

Душа у нее совсем не черная. В черноземной темени, если постараться, можно найти что-то стоящее — бледный корешок, семечко, слабый росток, детский «секретик», состоящий из стеклышка и фантика; жестяную коробку из-под леденцов со спрятанными там поплавками, грузилами и оловянным солдатиком.

Душа ВПЗР ослепительно светла.

Прозрачна.

Как аквариум, в котором ничего нет — даже открытой консервной банки с заплесневевшими бобами. Только бесчувственное стекло и безразличный ко всему металл каркаса.

И глаза ВПЗР — они еще хуже, чем нарисованные глаза Кико. Они только прикидываются настоящими. Они даже блестят по-настоящему — muchas gracias,[35] неизвестный таксидермист, ты потрудился на славу! Впаял в зрачки по детскому «секретику», положил фантик, имитирующий радужную оболочку, и накрыл его стеклышком. А может, таксидермист был не один — целая бригада! Один человек с таким феноменом, как ВПЗР, ни за что не справится.

Никому с ней не справиться, никому!..

Я отодвигаю стул и выскакиваю из кафе. Последнее, что я вижу, обернувшись: улыбку Кико. Он растягивает кончики губ указательными пальцами и смотрит мне вслед.

Этот акварельный взгляд вдогонку ничего не значит — Кико не пошел за мной, остался.

Я бегу по единственной улице Талего в полном одиночестве и без всякой цели. Но когда дома остаются позади, цель появляется.

Я уеду с гребаного Талего.

Уеду. Уплыву прямо сейчас, даже не заходя в дом Игнасио за вещами. Если заверну — решимость покинет меня, а мне бы этого очень не хотелось.

Нужно добраться до катера за океанариумом.

Где-то в стороне остается пристань с лодками, вытащенными зимовать на берег, и щитом «¡BIENVENIDOS!». Впервые я вижу изнанку щита: дерево местами почернело, видны дождевые потеки. Наверняка, если приблизиться, обнаружится еще что-нибудь неприятное — плесень, песок вперемешку с водорослями, налипшие в углах; сломанные ракушки, личинки. Вот она, обратная сторона гостеприимства Талего!..

Катер даже больше, чем показался мне в первый раз.

Он стоит на рельсах, уходящих в море; под днище подбиты деревянные башмаки. Осмотрев рельсы, я нахожу их во вполне рабочем состоянии: ни следа ржавчины, поверхность рельс успокаивающе поблескивает на солнце. Винт катера тоже выглядит свежим и так же блестит. Если выбить башмаки и приложить определенные усилия — катер соскользнет в воду и… Что?

Для начала нужно снять брезент и осмотреть катер.

Но начинаю я с башмаков, и увиденное мне совсем не нравится. Проклятые колодки, кажется, готовы стоять насмерть: между ними и рельсами нет ни единого зазора, — без лома или кувалды здесь не обойтись. А еще — без мужской силы, которая была бы в состоянии сломить сопротивление колодок.

Вряд ли в этом случае можно рассчитывать на Кико.

Еще одно препятствие — брезент. Он слишком тяжел. Его незакрепленный край под порывами ветра то и дело хлопает о борт; звук резкий и не лишенный ритмичности, как будто невидимый кровельщик колотит по жести. Но и с брезентом можно справиться, если постараться; вопрос лишь в том, как попасть на борт. Нос катера задран вверх, корма расположена чуть ниже, но и она слишком высока — до нее никак не меньше двух метров. О том, чтобы подпрыгнуть и зацепиться за борт, и речи быть не может: я никогда не выступала в цирке дю Солей, да и подтянуться бы не получилось, по физкультуре у меня была безнадежная тройка. Вот если бы здесь чудесным образом оказался канат! Ухватившись за него, я бы вскарабкалась на борт. Канат был бы знаком, что я все делаю правильно.

Но каната нет.

Нет и еще чего-то, что я привыкла видеть на корме многочисленных судов в многочисленных приморских городках, где мы с ВПЗР когда-то побывали.

Я пока не могу сообразить — чего именно.

Что там говорила ВПЗР? Я ищу не знаки, а подсказки.

Подсказки, которые помогают двигать сюжет вперед. Наверняка где-то поблизости найдется подсказка, чтобы сдвинуть катер.

И она обнаруживается. В одну из ближайших к катеру лодок брошена стремянка. Она словно приготовлена для меня. И лодка приготовлена. Все остальные лодки лежат днищами кверху, а эту никто не догадался перевернуть. Внутри лодки стоит вода, там же — под одной из банок — плавает журнал. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: это недостающая первая часть «Vanity Fair».

Поднимать ее я не собираюсь.

Ухватив стремянку, я перетаскиваю ее к катеру и спустя минуту оказываюсь на борту. Еще десять минут уходит на то, чтобы полностью освободить катер от брезента. Когда это наконец происходит, я оказываюсь внутри одного из самых великолепных и совершенных судов, которые мне когда-либо приходилось видеть.

Ничего, общего с маленькими закопченными прогулочными катерами, которые курсируют по Неве, Фонтанке и Мойке. Ничего общего со старым корытом «Пилар-44». На этом сравнительный анализ заканчивается, потому что других катеров я не знаю и никогда на них не была. Разве что наблюдала за ними с пристани, не рискуя ступить на борт в отсутствие хозяина.

Но мне почему-то кажется, что именно так должна выглядеть «Байена» негодяя и подлеца Сабаса. Ну да, она бы очень подошла Сабасу, она просто создана для него: франтоватая, самодовольная и чутко следящая за тем, какое впечатление производит. Не удивлюсь, если к ветровому стеклу будет прикреплена фотография — на этот раз не со стариной Фернандо-Рамоном, который только и годится, чтобы не ко времени и не к месту напоминать о быстротечности и неумолимости стареющего бытия. И не с красивой, но глупой женщиной, — это может не понравиться другим красивым и глупым женщинам, также претендующим на Сабаса (в их число я никогда не войду по причине недюжинного ума (хи-хи) и ненависти к Сабасу (ррр-р-р-р!)). Нет! На фотографии должен быть только Сабас. Один он и никого больше!

Я даже знаю, какой ракурс выбрала бы «Байена», чтобы представить своего хозяина во всем его дешевом жалком великолепии, взятом напрокат из эротического гей-журнала. На этот раз Сабас демонстрирует не грудь, а рельефную спину и часть шикарных ягодиц. Перед тем как сняться, он полчаса поливал себя оливковым маслом урожая 2008 года; единственное слабое место Сабаса — лопатки. Если присмотреться, можно обнаружить там следы от срезанных под корень крыльев и даже перышки. Но не белые — пегие и черные, типичный окрас падшего ангела. Эх, дорого бы я отдала, чтобы взглянуть на ягодицы размах крыльев Сабаса…

Под ветровым стеклом нет никакой фотографии. Оно абсолютно чистое и кажется только что протертым. Приборная панель — в идеальном состоянии, руль — просто душка, он отделан деревом и кожей. За деревянной крышкой я нахожу бардачок, похожий на автомобильный, и в нем — руководство по эксплуатации, совсем новенькое, в плотном прозрачном пакете. Но и это еще не все. На корме я видела две канистры и даже попыталась поднять их, но лишь едва оторвала от палубы. В канистрах плещется бензин, следовательно — недостатка в топливе не будет. Нет только ключей, и это существенно осложняет дело. Я уже раз двадцать обшарила пустой бардачок и страницу за страницей перетрясла инструкцию — ничего утешительного.

Напрасно я понадеялась на катер. Катера не существуют сами по себе, у них обязательно есть владельцы. Как правило, эго осторожные и чрезвычайно предусмотрительные люди. И пусть никого не вводит в заблуждение их внешнее раздолбайство и самовлюбленная павлинья тупость (я опять думаю о Сабасе, вот проклятье!). Один из этой славной когорты (не обязательно Сабас, совсем не обязательно!) и унес ключи, чтобы деятели, подобные мне, случайно не покусились на его движимое имущество. Просто унес. Положил их в карман и унес.

Стоп.

В моем кармане тоже лежат ключи. Один ключ с надписью «Ballena» на бирке. Я вытащила его из куртки с заклепками «Salinas» и переложила в свою. Совсем не факт, что ключ подойдет к катеру, но попробовать стоит. Если не получится, я буду искать другие ключи и буду пробовать — еще и еще. Времени у меня полно.

Трясясь от волнения, я вынимаю ключ и, скрестив пальцы на левой руке и дунув на них, правой вставляю его в замок зажигания. Ключ подходит идеально.

Muchas gracias, Дева Мария! И здравствуй, «Байена»! Я знала, я чувствовала, что этот прекрасный катер — именно ты!..

Скоро все закончится. Совсем скоро. Совсем.

Я уеду с гребаного Талего, как только катер будет освобожден от деревянных пут и спущен на воду. Он будет спущен на воду, даже если мне придется сделать это одной. Даже если ВПЗР откажется помочь, а пересмешник Кико не найдет ничего лучшего, как тупо комментировать всеми частями тела мое грандиозное и столь желанное отплытие.

Инструкция из пакета понятна и ребенку: масса схем, еще больше — картинок, в качестве основного языка я выбираю испанский. И еще — английский, на случай, если испанский судоводительский смысл по какой-то причине ускользнет.

Задрав голову вверх, к стоящему в зените солнцу, я набираю в легкие побольше воздуха и ору:

— Прощай, Талего, гребаный остров!!!

Ничего не изменилось.

Солнце по-прежнему стоит в зените, голубое небо безбрежно, да и ветер на секунду утих, но в пальцах вдруг стала ощущаться какая-то неприятная влажность. Как будто я держу не новехонькую, еще пахнущую типографской краской инструкцию, а… Что я держу?

Первую часть журнала «Vanity Fair».

Поверить в это невозможно, найти логическое обоснование — еще невозможнее. И тем не менее — вместо инструкции в моих пальцах зажат журнал, мокрый и грязный, с распухшими от долгого пребывания в воде страницами. То, что в следующую секунду начинает происходить с игрушкой-катером, вообще не поддается описанию.

Он начинает стремительно стареть.

Зрелище отталкивающее, как если бы красавчик Сабас прямо на глазах превратился в старину Фернандо-Рамона с дряблой, покрытой клочковатыми седыми волосами спиной и такой же дряблой, сморщенной задницей.

Ветровое стекло катера помутнело и покрылось паутиной мелких трещин; на приборной доске появились ржавые пятна, деревянные панели искрошились до трухи, кожа на руле выцвела и потрескалась, а ключ… Он тоже стал ржавым. К нему даже прикасаться страшно — вдруг рассыплется в руках? И все же я решаюсь. И ничего хорошего из этого не выходит: ключ хотя и не рассыпается, но и не думает поворачиваться. Его как будто заклинило в таком же ржавом замке.

Я не знаю, что мне делать. Я боюсь повернуться. Вдруг за моей спиной обнаружится нечто совсем ужасное? Море, голубое небо и солнце в зените — совсем не показатель. Невозможно понять, состарились ли они вместе с катером или нет. Они были всегда, и они стареют совсем по-другому. Наверное.

Так, не двигаясь, я могла бы простоять еще долго, до самого заката. Тереть глаза руками, трясти головой, дергать себя за нос и хлопать по щекам, — словом, делать все то, что я делаю последние несколько минут. До тех пор, пока меня не пронзает совершенно дикая мысль: если все это произошло с «Байеной», а я в это время была на ней…

Что же тогда случилось со мной?!

Наплевав на ужасное, которое (теоретически) может поджидать меня за пределами катера, я бегу к корме. И на ходу задеваю и опрокидываю канистры, еще недавно полные бензина. Теперь они пусты и валятся на палубу с громким стуком.

Спустившись по стремянке и едва не поломав при этом стремительном спуске ноги, я бросаюсь к единственной поверхности, где может отразиться мое лицо.

Вода в лодке!

Хоть она осталась такой же, как и была, — спокойной и почти черной. Собственное отражение кажется мне нечетким и каким-то расплывчатым; я не могу сосредоточиться, не могу сфокусироваться, не могу унять бешено колотящееся сердце. Господи, сделай так, чтобы я увидела в этом подобии зеркала Флоранс Карала без всякого грима! Или хотя бы Джоди Фостер, загримированную под героиню фильма «Птицы». Или чтобы я осталась сама собой: не постаревшей ни на минуту, не покрытой ржавчиной, не выцветшей и не потрескавшейся, как кожа на руле. Сделай так, Господи, пожалуйста! Дева Мария, рог favor!..[36]

Они меня услышали, эти двое; с моим лицом ровным счетом ничего не случилось, ничего. Оно — такое же, как всегда: лицо двадцатипятилетней девушки. Очень и очень неглупой (по утверждению многих), красивой (по утверждению почти всех), амбициозной, не лишенной бизнес-способностей, и твердой, как кремень (по утверждению всех без исключения). Мне просто нужно выбрать, какая черта мне необходима сейчас больше всего, чтобы справиться с происходящим.

Я выбираю сразу две: ум и твердость.

Твердость поможет мне разложить ситуацию на составляющие, а ум — собрать составляющие в новой последовательности и посмотреть, что из этого получилось.

Солнце чуть сдвинулось, на небе появилась пара облаков, волны шумят так же, как и шумели. А на ветер даже не стоит обращать внимание: на Талего он всегда переменчив. Что же такого я сказала, подняв лицо вверх и обратившись ко всем стихиям сразу?

Прощай, Талего, гребаный остров!!!

Не стоило, ох, не стоило озвучивать эти мысли…

Я стою у лодки, с которой ничего не произошло. И смотрю на катер глазами, с которыми ничего не произошло. Все плохо только с ним. Я не видела его со стороны, когда случилась эта грандиозная подмена, но наверняка он был красив. Теперь же — выглядит просто отвратительно: истрепанные борта неопределенного цвета и проржавевший винт без одной лопасти. Это почти точная копия катера, врытого в землю у пристани, не хватает только камней.

И я больше не уверена, что передо мной именно «Байена».

Из-за названия. Оно нигде не зафиксировано, ни на одном из бортов. Собственно, других названий тоже нет, как нет названия порта приписки. Именно этого я и не увидела, когда взглянула на корму первый раз. Но стоит лишь задаться вопросом «почему?», как сквозь неопределенность цвета начинают проступать бледные буквы:

«SANTA CRUZ».

Продержавшись не дольше доли секунды, они исчезают, и тотчас же появляются новые:

«BALLESTA».

А затем, сменяя друг друга:

«SILK», «NORTH STAR» и снова — «SANTA CRUZ»; все это больше похоже на муки двоечника у доски. Он не знает решения элементарной задачки и все время пишет разные ответы, в надежде, что кривая вывезет. Пишет — и стирает, пишет — и стирает. Последней на импровизированной доске появляется-таки «BALLENA», и я, затаив дыхание, жду — совпадет ли этот взятый с потолка ответ с ответом в конце учебника.

Ответ не совпадает.

«BALLENA» исчезает так же, как исчезли до нее все остальные. И на корме снова воцаряется пустота. Теперь уже — окончательная. Всё, урок закончен, все свободны и не забудьте записать домашнее задание, дети, — чтобы не говорили потом, что вам ничего не задавали. А неизвестный мне двоечник отправляется на место, схлопотав очередной «неуд», все записи на доске — стерты.

Некоторое время я стою, тупо уставившись на вспучившуюся по всей обшивке краску. Ничего я не приобрела, а только потеряла ключ с биркой. Остается еще один неопробованный вариант: отправиться к пристани и поискать подходящую для бегства лодку там. Конечно, лодка не так обнадеживает, как красавчик-катер, но попытаться стоит.

Возвращаясь к пристани, я развлекаю себя тем, что перебираю в уме все промелькнувшие за несколько секунд названия, ни одного незнакомого мне нет: яхты «Santa Cruz» и «Ballesta» я вид, ела на набережной в Санта-Поле. И, кажется, подумала тогда: до чего они хороши!.. «North Star» — так называются те самые дешевые вонючие сигареты, которые курит ВПЗР, но существует и масса крупно- и малотоннажных судов с таким же названием, оно чрезвычайно популярно. Дольше всего я вожусь с «Silk». Мы, безусловно, встречались, но где и когда? «Silk» переводится как «шелк», его можно обнаружить на ярлычках, вшитых в одежду, «cotton — 65 %, silk — 35 %»; оно является одной из составляющих в названии компаний по производству чая, текстиля и телепрограмм для домохозяек…

Нет, не то.

Интуитивно я чувствую, что «Silk» намного ближе, чем ароматизированные эссенцией чайные пакетики, но — насколько ближе и в каком месте его искать? Не в чайных пакетиках — точно.

Подходящую для бегства лодку я тоже не нахожу, хотя и знаю — где именно искать.

С лодками, стоящими ка пристани, происходит то же самое, что и с катером: все они кажутся полными жизни и готовыми вот-вот отплыть. Но стоит мне остановить взгляд хотя бы на одной из них, как она тотчас же превращается в рухлядь и рассыхается на глазах. В бортах и днищах сами собой появляются пробоины и провалы, исчезают целые доски, а тина и песок — наоборот, появляются. И минуты не проходит, как я оказываюсь посреди небольшого кладбища; почти такого же, как лодочное кладбище за океанариумом.

Шок, вызванный этими мистическими перевоплощениями, намного меньше, чем шок, вызванный видоизменением «Байены».

Я не удивлена, вот что странно.

Раздосадована, но не удивлена. Чего-то подобного я и ожидала — подсознательно. Не нужно было произносить вслух это дурацкое «Прощай, Талего, гребаный остров!!!». Не от моей ли неосмотрительности все беды?.. Еще бы — любой бы обиделся, если бы его назвали «гребаный». А то. что в роли обидевшегося насмерть выступает не человек, а целый остров… Что ж, это его право. Более слабонервный, оказавшись на моем месте, хлопнулся бы в обморок или совсем съехал бы с катушек, но я — совсем другое дело.

Твердость и ум. Ум и твердость.

И пять лет каторжной работы на ВПЗР Будучи ее агентом, я вынуждена читать все романы, выходящие из-под ее пера. А там чего только не понаписано!.. И пары абзацев было бы достаточно, чтобы спровадить автора в дурку с диагнозом острая шизофрения на почве систематического употребления тяжелых наркотиков. А абзацев в книгах ВПЗР — как минимум пять с половиной тысяч, но бывает, что дело доходит и до восьми. В тех нередких случаях, когда поток ее сознания особенно мощен и быстр; и это уже не поток даже, а потоп. Причем — всемирный. Старина Ной на этой пасторально-алокалиптической картине тоже имеется (фигура в центре), но на старину Фернандо-Рамона он не похож. Скорее — на Сабаса, который — с некоторой натяжкой — подпадает под любимый вэпэзээровский типаж татуированного экзота, неоднократно и во всех возможных ракурсах описанный. Но каждый раз она придумывает что-нибудь новенькое, добавляет деталь, строго следя за тем, чтобы деталь была необычной (эксцентричной, экстравагантной, сбивающей с ног). И чтобы она не встречалась нигде больше — ни у одного писателя, еще живущего или уже умершего. Гения или так себе; крепкого беллетриста или модного литературного прыща, удел которого — быть выдавленным ровно через три минуты после созревания; именно так и поступает мировая культура — давит чертовы прыщи, едва добравшись до зеркала.

Татуировки своему долгоиграющему экзоту ВПЗР тоже добавляет. Или выводит старые, чтобы нанести новые. Сложные таитянские сменяют нежные гаитянские; сдержанные скандинавские чередуются с дикорастущими бразильскими; приветствуются также лаосские бабочки-трансвеститы и тайские драконы-транссексуалы. Есть постмодернистский вариант татуажа; есть его комбинированный вариант: «ар-деко» в районе плеч, плавно переходящее в «ар-нуво» в районе поясницы. Есть сентиментальные tattoo-сноски к истории индейцев навахо (ВПЗР просто безумно нравится слово «навахо», к самим же индейцам она равнодушна и вспоминает о них только тогда, когда нужно вывалить кучу дерьма на американцев: кто это там вякает про права человека? Люди, истребившие целый континент?).

Сабасу Старине Ною как раз подошла бы версия индейцев навахо.

Версия ковчега тоже разработана ВПЗР. Это адская помесь авианосца, цирка дю Солей, французской синематеки, портового борделя, лепрозория, передвижной баптистской церкви, кунсткамеры и прочих взаимоисключающих вещей. Носовым украшением ковчега служит фигура самой ВПЗР, выполненная в виде русалки. Что же касается парных тварей, то ВПЗР вышвыривает их из своего потока сознания прямо на борт ковчега с периодичностью в две минуты. Ни в один из бестиариев они не войдут по причине их совсем уж безразмерной фантасмагоричности. А ковчег при этом может называться как угодно: хоть «Silk», хоть «Ballena»…

Ну вот.

Стоило включить свой собственный поток сознания, как я сразу же все вспомнила про злосчастный «Silk»: это имя носила яхта из романа ВПЗР про вероломных яхтсменов, именно на ней и разворачивалось все действо.

Что делает иллюзорный, придуманный «Silk» среди вполне реальных катеров и яхт? Да нет же — те, другие, катера и яхты так же иллюзорны. Во всяком случае — в контексте Талего. За исключением «Байены», про которую я знаю точно: она швартовалась к берегам острова, и я держала ключ от нее в своих руках.

Впрочем, ключ тоже может быть иллюзией. Как и мнимая старость «Байены». Как и ее мнимая юность. Я снова ощущаю себя в опасной близи от потока сознания ВПЗР, он несется совсем рядом, мутный, насыщенный плохо переваренной органикой и такой же коричнево-желтый, как река Меконг во Вьетнаме, по которой мы путешествовали позапрошлой осенью, задолго до того, как ВПЗР влипла в грёбан этот единственный в своем роде остров. Поток подмывает берег, на котором я стою, — так что имеет смысл отойти подальше.

Вернуться.

Найти ВПЗР и рассказать ей обо всем. Вдруг у нее возникнет какая-нибудь оригинальная трактовка случившегося. Впрочем, я и без этого знаю, что скажет мне ВПЗР:

• у тебя галлюцинации, Ти. На почве перенесенного в океанариуме стресса;

• не морочь мне голову своими бреднями;

• хочешь продать мне сюжет, Ти? Учти, я не заплачу тебе ни копейки;

• забавно, но где-то уже было;

• не мешало бы взглянуть.

Нет, про сюжет она не обмолвится и словом. Сделает вид, что ничего не услышала, а потом возьмет и украдет. И заявит, что идеи носятся в воздухе, стоит только руку протянуть, как нащупаешь целый десяток упитанных и ярко окрашенных особей. И она ничем не выдаст своей заинтересованности, даже если заинтересуется по-настоящему.

И она не верит в мистику.

Ни в какую: ни в летающие тарелки, ни в полтергейст, ни в привидения, ни в параллельную реальность, время от времени выползающую из ближайшего к дому геотектонического разлома — погреться на солнышке. Но это не мешает ей начинять едва ли не каждый свой роман побочными мистическими линиями и даже целыми вставными сюжетами — тоже, не приведи Господи, какими мистическими. Мистика эта никуда, впрочем, не выливается, повисает бесполезной (а иногда и вредоносной) омелой на ветвях повествования. От нее стонет вэпэзээровский редактор Лорик и слегка офигевают вурдалаки-издатели. Они даже на время прекращают пить кровь из других авторов, чешут в затылках и в паху и безостановочно спрашивают себя — как это они отваливают такие (вполне масскультовые) гонорары за доморощенный и узкопленочный магический реализм, последовательницей которого ВПЗР уже давно себя провозгласила.

Мистика, не иначе.

Я думаю об этом, чтобы не думать о лодочных кладбищах. Раньше оно было всего лишь одно (за океанариумом). Теперь их целых два.

Твердость и ум — никакие не помощники.

Они отказываются раскладывать ситуацию на составляющие и вместо этого гонят меня прочь от берега. Единственное, чего я хочу, — добраться до этой суки ВПЗР; с ней наверняка ничего не случилось. С ней никогда ничего не случается: за всю жизнь она ни разу не ломала конечностей, даже пальца не вывихнула. Она не подвергалась нападению бультерьеров и дворовой шпаны, с нее не срывали сережек (она не носит серьги), у нее не выхватывали сумочку из рук (она не носит сумок, вместо нее это делаю я). И я надеюсь застать ВПЗР в добром здравии и такой, какой она была до сих пор: сорокачетырехлетней вздорной девчонкой, крашенной в рыжий цвет. С другой стороны, если остров коснулся своим крылом и ее, у меня есть шанс увидеть совсем другую ВПЗР: ту, которую в свое время имел счастье лицезреть Катушкин, — молодую и наглую. Сумка с трафаретной надписью «SEXY NAUGHTY BITCHY» тоже окажется при ней, и из нее будут торчать Чарльз Буковски на пару с Кортасаром. Или Джойс — в гордом одиночестве. Или столетний и безнадежно одинокий Маркес; все те, кому она бессознательно подражала, прежде чем стать самой собой.

Да и стала ли она самой собой, в конце концов?

У меня насчет этого большие сомнения.

Я почти бегу по дороге, чтобы застать ВПЗР врасплох. А если быть совсем точной — я хочу застать врасплох женщину, которая и без того застигнута врасплох. Этим островом или… Или я даже не знаю чем… Я очень хочу увидеть ее растерянной, потерявшей самообладание и просто — чему-то очень сильно удивившейся. За пять лет провернуть такую операцию не удавалось ни разу, ведь Бисквитный Лулу и Аутичная сиротка — не в счет. Это всего лишь маски, склепанные в кружке «Умелые руки» при благотворительном фонде «Отечество — детям»; деньги из него воруются безбожно, преподаватель в кружке работает на полставки. И по первому образованию он совсем не художник-оформитель, и даже не педагог младших классов: всего лишь инженер, полжизни проектировавший никчемные дороги, ни одна из которых не была построена. Построить малышку ВПЗР (ведь и она когда-то была малышкой!) тоже не удается — уж слишком она выбивается из общего ряда. Ее поделки из папье-маше, ее карнавальные причиндалы только на первый взгляд кажутся вполне обыденными, не выходящими за рамки примитивного детского творчества. Но если приглядеться повнимательнее — тут-то все и выплывет. И в прорези картонного рта вдруг заблестят крепкие и кинжально-острые зубы, похожие на акульи; кровь — самая ожидаемая субстанция, она просто обязана капать с этого кинжального великолепия и заливать картон, превращая его в бесформенную массу. Но крови пока нет — ведь жертвоприношение еще не случилось. Но случится обязательно и в самый неподходящий для жертвы момент относительного покоя и расслабленности. Если уж находишься в опасной близости от малышки ВПЗР — обязательно жди беды. И сама она предстанет наконец-то в своем истинном свете: вовсе не малышкой, а злобным чудовищем-недомерком на манер сказочного лепрекона или тролля с амбициями. У которых к тому же не все в порядке с головой.

У этого острова тоже не все в порядке с головой.

Но я не должна так думать, не должна — просто из соображений безопасности. Вдруг остров считывает мысли?..

Меня, во всяком случае, это нисколько не удивит. Или удивит не больше, чем сувенирная лавка Анхеля-Эусебио. Я как раз нахожусь возле нее и даже сбавляю шаг, чтобы удостовериться: что-то с ней не так.

А если быть совсем точной — с ней все не так. Потому что никакой сувенирной лавки больше нет.

Ну да, теперь сквозь окна просматривается книжный магазин. И не просто книжный — букинистический. Из тех сумрачных и многозначительных букинистических, что так любит запихивать в свои опусы ВПЗР. Их несколько, они раскиданы по свету (от диковатого Марракеша до унылого и вполне предсказуемого Кельна) и являют собой точный слепок с вэпэзээровской души. Хотя… поскольку душа у ВПЗР слишком мала и слишком незначительна (что-то вроде смятого фантика от конфеты «грильяж»), наверное, правильнее будет сказать:

слепок со внутренностей ее черепной коробки.

В этих окультуренных и псевдоэстетских магазинчиках чего только не сыщется! Их полки забиты самой разной литературой; не обязательно великой, но той, что подпадает под определение «Большой стиль» (как его трактует сама ВПЗР). В основном это — постмодернистская срань, кучкующаяся у гениталий; брошюрки с экстремистским/левацким уклоном — между строк в них просвечивают все те же мятущиеся гениталии; двадцать пять изданий «Алисы в стране чудес» Кэрролла, включая подарочные, детские и миниатюрные (размером с спичечный коробок). Из коробка можно раз за разом вынимать по одной спичке-цитате, поджигать ее о серную полоску собственного словоблудия — вдруг получится красиво? Вдруг высветится нечто значимое, нечто потаенное? Нечто такое, что приходило в голову немногим на этой земле, — едва ли миллиард человек наберется. В крайнем случае — два…

Что еще можно обнаружить в книжной норе, облюбованной ВПЗР для ее сложноподчиненных сентенций?

Киноплакаты, — ведь ВПЗР так любит кино!.. Конечно, о «Зите и Гите» речи не идет, эту нетленку ВПЗР по привычке засовывает себе в жопу прячет в подсобных помещениях, не связанных с ее божественным гипоталамусом ни дверью, ни даже стеной. Первую плакатную скрипку играют Годар и Трюффо, с альтами неплохо справляются Феллини и Антониони; Марко Феррери отхватил себе виолончель, а Лукино Висконти — секцию духовых целиком. И лишь бедолаге Клоду Шабролю достался блестящий маленький треугольник, не самый почетный инструмент в оркестре и совсем не самый незаменимый, — а все потому, что ВПЗР никак не может решить: любовь к Шабролю — это дурной вкус или нет? И какого именно Шаброля впендюрить в текст, чтобы прослыть умницей и утонченной интеллектуалкой с прицелом на литературную премию, — раннего или позднего?.. Ранний, несомненно, подошел бы больше, но он чересчур хрестоматиен, и его расхватали на ссылки задолго до ВПЗР. Зато у позднего все в порядке с названиями фильмов, а хорошее название — уже половина успеха. Так считает ВПЗР, у которой вечно происходят затыки с названиями собственных книг: болезнь всех авторов, начинавших как третьесортные беллетристы. Имена ее первых нескольких романов невозможно ни запомнить, ни произнести — так они тусклы и непривлекательны; ничего общего с блестящим «Человек появляется в эпоху голоцена» или строгим, но моментально входящим в сознание «Жестяным барабаном». Что уж говорить о «Сто лет одиночества»! — это сочетание слов ВПЗР ненавидит, и только потому, что оно пришло в голову не ей, а какому-то латиноамериканцу, а сам роман (по ее мнению) намного слабее названия. Ту же ненависть в ней вызывает переоцененная по самые гланды Франсуаза Саган с ее «Потише, басы», «Прощай, грусть» и «Немного солнца в холодной воде». Бедняжку Саган не спасает даже то, что она умерла. Да нет, смерть только усиливает ненависть, причем на несколько порядков, ведь теперь тонкокостная и тонкошеяя французская la chienne[37] и вовсе недостижима. И ее бунтарская юность, и первый роман, опубликованный в девятнадцать, тоже недостижимы. У ВПЗР была совсем другая юность, и первый роман совсем не в наплевательские девятнадцать, а много, много позже; и она никогда не просыпалась знаменитой, и даже теперь, в сорок четыре, у нее нет и сотой доли той славы, которая была у Саган.

Есть от чего тронуться мозгами.

Книгам Саган, обскакавшей ВПЗР по всем мыслимым и немыслимым параметрам, в букинистических, ею же самой и придуманных, нет места по определению. Но там всегда найдутся лестницы, которые никуда не ведут и никогда не кончаются. А чтобы читатель прочно застрял на этих лестницах и — в идеале — сломал бы себе ногу (а лучше шею), она подбрасывает на ступеньки всякий многозначительный мусор. Или правильнее назвать его «трэшем»?

Возможно.

На ступеньках лестниц, сочиненных ВПЗР, валяются кубики с нерусским алфавитом («нерусский» — первое и главное условие); о ребра этих кубиков легко порезаться — так они остры. А картинки на них! — чего только не вытворяют эти дурацкие картинки… Нарисованные птицы так и норовят цапнуть тебя за палец острым клювом, и все ягоды обязательно окажутся волчьими, а все цветы — беленой и белладонной. От детских паровозиков тоже имеет смысл держаться подальше: и глазом моргнуть не успеешь, как твои кишки намотаются на деревянные колеса невинного красного цвета. Бипланы, жуки и якоря — еще один повод для того, чтобы расстаться с жизнью; спасательный круг никого не спасает, единственное его предназначение — утянуть тебя на дно и там похоронить.

«Salvavidas» — спасательный круг по-испански.

«Bouée de sauvetage» — спасательный круг по-французски, — так утверждают словари, куда ВПЗР время от времени сует нос. А на предлоги и артикли, если таковые имеются, ей попросту насрать. И она никогда не бросит тебе спасательный круг, совсем напротив: будет бесстрастно и холодно, с любопытством вивисектора, смотреть, как ты погибаешь.

Франсуаза Саган никогда не была такой жестокой.

Кроме кубиков на ступеньках частенько встречаются колющие и режущие предметы: ножи с зазубренными лезвиями, опасные бритвы с костяными ручками (и с обязательным указанием фирмы-производителя, такие достоверные детали не могут не подкупать), просто лезвия (преимущественно ржавые), шипы ядовитых растений, иголки от шприцев — целый арсенал для любителей хорошо обставленного и с помпой исполненного суицида.

Впрочем, до суицида ВПЗР доводит дело очень редко, но ее хлебом не корми — дай только порассуждать на эту тему.

Что еще?

Цветы в вазах, обязательно засохшие и мертвые, но время от времени оживающие по непонятным (не иначе как магико-реалистическим) причинам. Деревянные прилавки, испещренные самыми разными надписями: от афоризмов великих людей до срамных изречений, что встречаются только и исключительно в общественных туалетах, — это и есть хваленый вэпэзээровский постмодернизм. Нечто неудобоваримое, но иррационально-привлекательное, из тех вещей, что застревают в горле навечно; ни проглотить, ни выплюнуть. Будь ВПЗР не такой ленивой, она обязательно изучила бы пару графических программ, чтобы вставлять в тексты еще и рисунки в стиле «lavatory[38] -наив»; но ее хватает лишь на бессмысленное баловство со шрифтами.

Под прилавками тоже найдется немало всякой всячины: мелкие предметы родом из детства (как правило, патологически-несчастного и связанного с какой-то дрянной тайной) — дешевые брошки, обгрызенные карандаши, куски мела, засушенные для гербария цветы (в отличие от цветов в вазе, они никогда не оживают); пряжки от ремней, на которых кто-то когда-то вешался; весьма приблизительные перья весьма условных птиц (тех самых, что запечатлены на кубиках); старинные монеты, пуговицы от платьев из коллекции Biba (осень-зима 1957 года); зажигалки, огрызки сигар, чубуки от трубок… Всего и не упомнишь, ах, да… Я забыла про брелки от ключей.

И сами ключи.

Чертовы ключи проходят через все тв-во ВПЗР красной нитью; как правило, все они — от несуществующих дверей. Или от дверей, за которыми спрятаны такие кошмары, что лучше бы их и вовсе не было. ВПЗР любит генерировать кошмары, у нее и списочек имеется на все случаи жизни: и под номером один там идет кошмар обыденности. Под номером два — кошмар жертвы, оказавшейся перед лицом палача. Под номером три — кошмар палача, оказавшегося перед лицом совершенного преступления. Четыре, пять и шесть — это кошмары тех самых дрянных тайн, которым посвящены брошки, обгрызенные карандаши и пряжки от ремней висельников. Семь, восемь, девять и далее, до бесконечности, — кошмары самой ВПЗР, ночные и дневные, зимние и летние, и межсезонные тоже; детский страх — никогда не вырасти, юношеский страх — никогда не заняться любовью хоть с кем-нибудь. И наконец, самый главный, вселенский кошмар — кошмар безвестности.

Безвестность — не альтернатива всемирной славы. И не ее антипод.

Безвестность — и есть главный палач. Преступление без срока давности. Пряжка висельника. Дрянная тайна. И слишком крупный предмет, чтобы спрятать его среди мелких. Ни в одну жестянку ее не засунешь, ни в один пластиковый контейнер не запихнешь.

Это ведь не маленький, диковинный и бесполезный механизм, которых тоже полно в вэпэзээровских букинистических. Это вполне реальная угроза, отравляющая существование ВПЗР. Вот чего бы я пожелала ей именно сейчас, в момент, когда вполне искренне ненавижу ее, — безвестности.

«Пусть так и будет, — шепчу я себе, стоя перед букинистическим, бывшим когда-то сувенирной лавкой Анхеля-Эусебио, — пусть так и будет. Сдохни в безвестности, рыжая сука!..»

«Сдохни, сдохни, сдохни» — именно эти слова зашифрованы в «музыке ветра», приветствующей меня, едва я переступаю порог лавки. Металлические трубки на бамбуковой перекладине — единственное, что выглядит неизменным с моего прошлого посещения. Даже странно, что они остались в неприкосновенности —

ведь все остальное поменялось кардинально.

И это действительно букинистический.

Сумрачный и пропитанный затхлым запахом дрянных тайн — именно такой, какими они обычно и бывают у ВПЗР. Остается лишь выяснить, чьи именно тайны здесь хранятся: собственно вэпэзээровские или чьи-то другие.

Островные.

Связанные со стареющими прямо на глазах лодками, трупом в океанариуме и рисованными глазами Кико.

Я предпочла бы первый вариант, потому что хорошо изучила его. И знаю, как уклоняться от опасности: просто пропускать зубодробительные и особенно неприятные для пищеварения абзацы (ВПЗР мастер по части порчи аппетита) — и всё.

«Музыка ветра» тихо сходит на нет, но «сдохни, сдохни, сдохни» — остается. Произнесенное минуту назад, оно возвращается ко мне в облегченном варианте, потерявшее часть оперения в виде вполне конкретного и адресного «рыжая сука». Теперь «сдохни, сдохни, сдохни» — совершенно безотносительно, но может относиться и ко мне.

Или к кому-то другому.

Кто уже сдох или вот-вот сдохнет.

Поежившись, я с шумом втягиваю в себя затхлый, пропитанный книжной пылью воздух: чем — чем, а разлагающейся плотью здесь точно не воняет. Но есть слабый привкус духов, не женских и не мужских, — и это совершенно бесполезный привкус. Никакой информации он не несет, и невозможно представить человека, которому бы он принадлежал. Живого человека. Что-то заставляет меня думать, что запах вряд ли принадлежит и ушедшему.

Сдохшему.

Он мог бы сопутствовать персонажу со старого киноплаката. Или — с фотографии. Так и есть, это — придуманный запах. Плоский, зафиксированный в одной точке; никак и ни во что не развившийся. Черно-белый, если запахи вообще могут быть черно-белыми. Я машинально оглядываюсь по сторонам в поисках подходящего объекта, но ничего не обнаруживаю. В простенках между книжными шкафами есть лишь несколько винтажных афиш, приглашающих на корриду; они продаются почти везде и в Мадриде, и в Барселоне, и в Сантьяго-де-Компостела. Заброшены в дальний угол сувенирных магазинов, свернуты в трубки, — выбирай любой! — и стоят не больше трех евро. Именно такие афиши за три евро в количестве пяти штук ВПЗР приобрела в свое время в Барсе, в магазинчике у собора Саграда Фамилиа. Все пять были впоследствии вколочены в багеты, забраны под стекло и развешаны по всему дому, в самых неподходящих для этого местах. Стекло с багетом обошлось раз в двадцать дороже, чем любая из глупейших попсовых афиш, за что я и получила нагоняй от ВПЗР. И с тех пор терпеть их не могу.

Но они достали меня и здесь.

Какая скука!..

Она могла бы быть и поизобретательнее, моя драгоценная ВПЗР. И не подсовывать всякое унылое говно вместо действительно стоящих вещей.

Неужели — воображение кончилось?..

«Все может быть», — нашептывают мне корешки книг, сплошь старинных; их переплеты полуистлели, позолота осыпалась, прочитать названия практически невозможно. Но я и без этого знаю, какими именно били названия. Они подсмотрены в каталогах и во всевозможной справочной литературе; кое-что принесено на хвосте книжным схимником Катушкиным, кое-что удалось раздобыть самой ВПЗР — из собственных и не всегда достоверных источников. Кое-что является компиляцией из существующего и никогда не существовавшего. Кое-что — просто отдельно стоящей и до одури многозначительной латинской крылатой фразой. Строкой церковного гимна, строкой молитвы, строкой проклятия. Даже не глядя на полку, я вытаскиваю ближайший ко мне том, удивительно легкий для своих внушительных размеров.

«Physiologus» — выбито на жесткой обложке из потерявшего цвет сафьяна. И чуть ниже, — «Bestiary».

Ну кто бы сомневался!

Раскрыв книгу прямо посередине, я не нахожу в ней ничего — ни одной строки, ни одной миниатюры: страницы восхитительно пусты. И они вовсе не пергаментные, что больше бы соответствовало пафосному сафьяновому переплету. Бумага — самая обыкновенная, и даже хуже обыкновенной, у издателей она проходит под кодовым названием «кама пухлая». На такой печатают дешевые масскультовые поделки в мягком переплете — самое востребованное чтиво для поездов, сортиров и дальних перелетов в Таиланд, на расслабляющий чресла курорт Патайя. Когда в подобное безобразие попытались воткнуть один из романов ВПЗР, разразился страшный скандал, и она даже пригрозила, что уйдет в конкурирующее издательство, где с несравненно большим почтением относятся к топовым авторам. И не позволяют никаких козлизмов в их сторону.

«Козлизм» — именно так и выразилась ВПЗР, добавив еще кое-что из бронебойного непечатного арсенала. Как иначе, ведь все издатели — козлы, и они постоянно козлят и топчут невинных своими навозными и нестерпимо вонючими раздвоенными копытами. Но в случае с ВПЗР это не срабатывает и не сработает никогда.

Не на ту нарвались.

Тема с «камой пухлой» и вправду больше не всплывала, и ВПЗР печатается исключительно на офсете. С дальним прицелом на мелованную бумагу, золотой обрез, золотое тиснение и переплет из шкуры трехмесячного ягненка, нежный и удивительно приятный на ощупь. Только это может хотя бы отдаленно соответствовать ее невъебическим космическим божественным текстам. И кто после этого назовет ВПЗР нормальным человеком, лишенным мании величия?

Я, во всяком случае, не рискну.

Зато рискну предположить, почему сафьяновый бестиарий оказался пустышкой. Это — не главная книга. Для своих романов ВПЗР всегда выбирает нечто главное: книгу, фильм или музыкальную тему, — и начинает потрошить их, произвольно переставляя акценты; и не успокаивается, пока не доведет дело до конца, не вынет все внутренности и не запихнет обратно, в произвольном порядке. И эти, кое-как слепленные и набросанные друг на друга куски, тотчас же начинают пожирать черви собственных вэпэзээровских идей и мыслей по поводу. Так что — как бы ни распиналась ВПЗР о своей творческой лаборатории, больше похожей на башню из слоновой кости, — это всего лишь бойня, грязная, малопривлекательная; залитая кровью и слизью, забитая требухой и плохо перемолотыми костями. И в ней ни на минуту не прекращается работа по освежеванию и разделке туш. И даже если эти туши принадлежат священным коровам литературы и искусства, ВПЗР ничто не остановит —

так даже веселее.

Мне тоже становится весело, — и иначе чем истерическим это веселье не назовешь. Все проясняется, Ти, — или прояснится в самый ближайший момент; нужно только исследовать пару книг, поверхность прилавка и все то, что может оказаться под прилавком.

От мысли порыться в книгах я отказываюсь сразу — уж слишком их много: целые напластования, огромные массивы. Однотонность корешков утомляет глаз, есть лишь несколько резких цветных полос — разной степени толщины. Вполне ожидаемая «Алиса…» (подарочный вариант и вариант классический, изданный Академией наук, где сносок и примечаний гораздо больше, чем собственно текста. Именно такой лежит на прикроватной тумбочке ВПЗР, вечно открытый на тридцатой странице). «Сто лет моды» и «Сто лет криминалистики» — не в пример более любимые, чем «Сто лет одиночества». «Справочник начинающего яхтсмена». «Справочник певчих птиц». «Третья египетская экспедиция Наполеона в рисунках и таблицах», «Русско-английско-немецко-французский разговорник Сольмана»…

Неужели — воображение кончилось?..

Я ошиблась. Кроме «музыки ветра», от сувенирного божка Анхеля-Эусебио остался еще и телефон. Он стоит там же, где и стоял, — на прилавке. И он все такой же старинный, с увесистой трубкой, больше похожей на трость с двумя набалдашниками по краям.

«В случае убийства набирайте «М», — меланхолично произношу я вслух, разглядывая телефон. Примерно то же самое наверняка сказала бы и ВПЗР. Или подумала. Или написала. «Набирайте «М» — так назывался фильм Хичкока, а как раз сегодня мы говорили о Хичкоке… Воздух вокруг телефона начинает сгущаться и становится молочно-белым, и аппарат Анхеля-Эусебио скрывается в нем, чтобы через секунду явиться совсем иным: черным и пластмассовым, с удлиненными рожками рычагов, на которые кладется трубка. С диском, где над каждой цифрой расположены строенные буквы и лишь единица совершенно свободна и над нулем написано «operator». А «М» действительно соответствует шестерке. Точно таким телефон был и в самом фильме. И точно таким — на скадрированном снимке из «Vanity Fair», где место героини Грейс Келли заняла Шарлиз Тэрон. И если это смогла сделать она, то смогу сделать и я.

И даже повторить всю мизансцену.

Сняв трубку, я подношу ее к уху; в самый первый раз (и в совсем другом телефоне) там была тишина, теперь же слышно легкое потрескивание, сквозь которое пробивается неясный, леденящий душу шепот: сдохни, сдохни, сдохни…

Нельзя сказать, что эта комбинация слов застает меня врасплох, совсем нет. У меня и ответ заготовлен, не менее убийственный, чем «сдохни, сдохни, сдохни».

— Неужели воображение кончилось?

— Сдохни… — шипит трубка.

— Сдохни сама, — парирую я и кладу трубку на рычаг, попутно отмечая, что и от нее тащит не мужскими и не женскими, а черно-белыми фотографическими духами.

Прилавок.

Так-так.

Ожидаемых мной постмодернистских сортирных откровений на нем нет, есть лишь одно-единственное имя — MARIA. Вернее —

MARIA MARIA MARIA MARIA MARIA MARIA —

от одного края прилавка до другого, около двух сотен одинаковых «Maria», а может, даже больше. Имена вырезаны ножом у самой кромки; работа довольно трудоемкая и занявшая много времени. Ложбинки и перекладины первых имен уже успели потускнеть, зато последние выглядят относительно свежими.

Присев на корточки, я рассматриваю внутреннее ребро прилавка. Оно попало в поле зрения случайно: ведь я присела только для того, чтобы поискать жестянки с дрянными тайнами. Но и ребро живет своей жизнью — и довольно интенсивной. Оно украшено еще одним повторяющимся именем: MANOLO.

«MARIA» и «MANOLO» не соединяются ни в одном штрихе, хотя и находятся в миллиметре друг от друга, Мария сверху, а Маноло снизу. Как это, должно быть, больно — смотреть друг на друга из зарубок на дереве и не мочь прикоснуться!.. Они и вместе — и не вместе, и расстояние между ними слишком мало, чтобы преодолеть его.

Это и есть квинтэссенция человеческих отношений, Ти, — сказала бы ВПЗР, — для полного счастья и гармонии всегда не хватает какого-нибудь сраного миллиметра.

Пошла ты к черту, ВПЗР!..

Несмотря на убийственную холодность твоих выводов, дерево, на котором вырезаны имена, теплое. И за каждой из Марий стоит свой собственный Маноло. Или нет: в тени каждой Марии спрятался Маноло. Или нет: Маноло — поверхность озера с черной водой, в которой отражаются луны-Марии. Или нет: белый кит Маноло выталкивает на поверхность свою возлюбленную, оставаясь при этом в глубине.

Белые киты нравятся мне больше всего, хотя они и редко заплывают в Средиземное море. А может, не заплывают вообще.

Оторвавшись наконец от созерцания китов, я переключаюсь на пространство под прилавком. Так и есть, жестянки присутствуют: две больших — от чая, с задумчивыми лирохвостами и довольно условным жизнерадостным китайцем («Chine Compagnie Coloniale»); одна — чуть поменьше и плоская, от сигар; еще одна — непонятно от чего, но пахнет розмарином и чуть-чуть корицей, должно быть, в ней хранили специи. Есть еще несколько морских раковин, все они знакомы мне: самая роскошная, «Charonia Tritonis», стоит в кабинете ВПЗР, на полке за стеклом. Другие, поплоше, включая «Lambis caracata» и «Conus betulinos», она приспособила под пепельницы. Хотя и пепельниц в доме полно, но ВПЗР предпочитает хранить в них свои серебряные цацки, браслеты, кольца, цепочки. Так обычно поступала Жанна Моро — собственно Жанна, а не Флоранс Карала; может быть — и сейчас поступает. А ВПЗР просто украла эту привычку у Жанны, как крадет все на свете.

«Charonia Tritonis» уже фигурировала в одном из романов, но тогда ее не прикладывали к уху. И не ссыпали в нее пепел и окурки. Из Charonia пили вино, разговаривая при этом о всяких глупостях и стараясь вытащить хоть какой-то смысл из подтекста. Неизвестно, дошел ли этот хренов смысл до читателя; наверное, дошел, если роман выдержал несколько переизданий и даже был выпущен в формате аудиокниги. За аудиокнигу ВПЗР получила сущие гроши, и во всем, как всегда, оказалась виновата я, тупая овца, а не литагент, не способная отщипнуть от толстомясых козлов-издателей кусок пожирнее.

Пошла ты к черту, ВПЗР!..

Чего точно не делали с Charonia герои — они не прикладывали ее к уху. А я — приложу. Буду банальной, как и полагается тупой овце.

«Сдохни, сдохни, сдохни», — нашептывает мне раковина. Свежая мысль.

Неужели — воображение кончилось?..

В жестяной коробке из-под сигар я нахожу целую кипу открыток — они моложе, чем книжные переплеты, и тем не менее их возраст тоже внушает почтение.

«Visitez l'afrique en avion» — с мужчиной в самолетном кресле, из самой глубины тридцатых прошлого века: еще один французский идиот, решивший отправиться в Африку самолетом.

Уинстон Черчилль на фоне звена бомбардировщиков дальней авиации и танковой колонны — «Let us до forward together!»[39]

Колонна американских солдат, идущая прямиком во Вторую мировую и не менее внушительная, чем танковая: «AMERICANS will always fight for liberty».[40] Тезис, способный поднять дух нации на некоторое время, но весьма спорный с точки зрения других наций и отдельно взятых индивидуумов, включая ВПЗР. Странно, что эта открытка вообще оказалась здесь…

«Messageries-Maritimes». Скорее всего, это название пароходной компании, второе слово намного поэтичнее первого, ради него все и затевалось, и открытка тоже: две пасторальные японки в кимоно, вглядывающиеся в морскую даль с теплоходом на горизонте. Japan Extreme Orient.

В стопке открыток присутствуют Марлен Дитрих, рекламирующая БМВ, и Джемс Дин, рекламирующий кока-колу; два араба («Casablanca — porte du Maroc»), еще один араб на верблюде («Barnum-and-Bailey: the greatest show in the world»). Баба с клюшкой («Golf Monte-Carlo»), баба с конвертом в зубах («Le-Papier-a-Lettres-Destingue — ELCO») и необязательная мелочь, привлеченная лишь для того, чтобы стопка была как можно толще: цветы, голуби с веточками в клюве, поздравления с Пасхой и Рождеством.

Обратная сторона.

На ней всегда можно найти что-нибудь интересное: обрывок фразы, которая впоследствии станет ключом к разгадке заявленной в прологе тайны (если ВПЗР, увлекшись стилистическими изысками, не забудет про тайну напрочь: такое случается, и довольно часто). Иногда присутствуют и просто интересные мысли, претендующие на афористичность и потому плохо запоминающиеся. На этот раз ничего выдающегося: ни одного послания, ни одного адреса, даже «сдохни-сдохни-сдохни» куда-то подевалось. Ни испанского варианта, ни так любимого ВПЗР искаженного французского. Но хорошо просматриваются какие-то пятна, пыльца цветов, засохшие ошметки птичьего помета, следы от раздавленных насекомых… Все это уже встречалось, и не раз, — особенно насекомые. «Мои инсектики, мои верноподданные имаго», — любовно называет их ВПЗР, был карнавал, и я нарядилась энтомологом.

Неужели — воображение кончилось?..

В тот самый момент, когда я уже готова смириться с этой мыслью и поставить на ВПЗР жирный крест, из вороха выскальзывает еще одна открытка, не замеченная мной ранее. Глаза под черной каской, на антрацитовом фоне (ни капли приятного и утешительного в этом остановившемся взгляде нет) — и подпись в самом низу:

НЕ IS WATCHING YOU.[41]

Упссс.

Каким образом открытка вновь скрывается в стопке других, я понять не могу: наверное, я сама выронила ее, инстинктивно отшатнувшись от надписи. Но не это самое удивительное: перерыв и перетряхнув все, я так и не нахожу ее. Зато нахожу надпись — она перекочевала на обратную сторону почти каждой из открыток. «Не is watching you» предстает во множестве вариантов: основательный мужской почерк, летящий женский; совершенно безликие, но при этом ровные и четкие печатные буквы. Задворки Марлен Дитрих именно таковы: ровные и четкие. Тылы кока-кольного Джеймса Дина совсем иные: буквы заваливаются друг на друга и идут вразнос, как если бы их вывел ребенок или сумасшедший. Карандаши разной степени мягкости и остроты; перьевая ручка, разбрызгивающая вокруг себя микроскопические кляксы; гелевая ручка, розовый маркер и фломастеры — черный и красный. И везде это дурацкое: «он следит за тобой», похожее и на предупреждение и на угрозу одновременно, в случае убийства набирайте «М».

«М» — как Маноло.

«М» — как Мария.

Сотни Марий и сотни Маноло, — белые киты с удлиненными телами, — по-прежнему резвятся на поверхности деревянного океана и под ней. И это единственное, что осталось нетронутым в интерьере букинистического.

Отсюда, от прилавка, мне хорошо видно, что шкафы наполнились новым содержимым. Место старинных книг заняли современные. Относительно современные, изданные в последние тридцать — сорок лет. В основном — триллеры и детективы, если судить по корешкам. Не только испанские, но и английские, и французские, и голландские; представлены почти все европейские языки. И не европейские тоже: целый шкаф набит книгами с иероглифами. Еще один — комиксами и манга, но суть не в этом. А в вопросе: зачем маленькому острову в Средиземном море этот нелепый книжный? Кто будет читать книги на хинди или на китайском? Кто вообще заглянет сюда и сделает кассу хозяину при такой зашкаливающей плотности населения?..

Любая, пусть и самая нелепая, деталь должна быть как минимум логичной, а тут целый нелогичный и совершенно абсурдный магазин!..

Стоит мне подумать об этом, как полки шкафов начинают трястись мелкой дрожью: они как будто пытаются избавиться от своей ноши, сбросить с себя груз книг, а то и вовсе исчезнуть вместе с ними. Только для того, чтобы к помещению вернулся его прежний облик сувенирной лавчонки. Но сделать это не так-то просто: книги с комиксами и не думают сдаваться, цепляются друг за друга, — и через несколько секунд все успокаивается.

Атака здравого смысла отражена.

Но ведь ВПЗР никогда и не исповедовала здравый смысл. Чем нездоровее сознание, тем оно интереснее, хотя логику никто не отменяет даже в нем. Наоборот, утверждает ВПЗР, ничто не выглядит таким незыблемым, как жестко структурированная и абсолютно последовательная логика идиота душевно больного человека, да еще — маньяка разновекторной направленности, этого добра в ее книгах тоже навалом. Она уже давно только то и делает, что пасется на темной стороне человеческой души, вооружившись прибором ночного видения собственной конструкции. Я никогда его не видела (в голову писателя не влезешь, да и не слишком-то хочется), но подозреваю, что это совершенно выдающийся механизм. Части его подсмотрены в книге «Алхимия», украденной из книжного магазина на Пипинштрассе, в Кельне (издательство «Ташен», так и не заплаченная цена — 9, 95 евро). Части — в книге «Мистический инструментарий», украденной у дочери вэпэзээровского редактора Лорика Манюни после двух неуклюжих попыток убедить последнюю, что эта книга жизненно необходима ВПЗР. И этот беспринципный и аморальный фрик еще и принимал деятельное участие в поисках утраченного. И даже высказывал свои говенные версии относительно того, кто бы мог совершить подобное кощунство, прозрачно намекая на подругу Манюни, лагерную сучку Перельман.

«Мистический инструментарий» я обнаружила много позднее, не слишком удачно заныканным засунутым на одну из книжных полок в туалете или попросту там забытым. И в этом — вся ВПЗР, она не дает себе труд элегантно спрятать концы в воду, ведь вранье тоже требует определенных усилий. А совершать хоть какие-то усилия над собой ВПЗР, как известно, не свойственно.

Винтажных афиш, приглашающих на корриду, больше нет. Зато появился киноплакат, не относящийся, впрочем, ни к Годару, ни к Трюффо:

«ASCENSEUR POUR L'ECHAFAUD».

Даже если бы «ascenseur» не был бы почти точной копией испанского «ascensor», что в переводе означает лифт, я бы все равно поняла, о каком фильме идет речь; ведь переводчицей выступает сама Жанна. Вернее, не Жанна, — несчастная, проигравшая собственную жизнь Флоранс Карала, взятая в три четверти безымянным фотографом; вряд ли это — Марио Тестино. А задний план плаката не продуман вовсе: нечто размытое и неясное, как сомнительная перспектива жизни после разоблачения и неминуемого ареста.

Мне искренне жаль Флоранс, несмотря на то что именно она задумала убийство: она была влюблена, а влюбленность все искупает и почти все оправдывает. Так думаю я, но ВПЗР думает совсем по-другому. Влюбленность — величайшее из зол, мешающее двигаться вперед и зарабатывать деньги, много денег. Влюбленность разжижает мозги, туманит взор и лишает подвижности клешни, которыми гребется бабло. Нападение дворовой шпаны с последующим изъятием ценностей — куда меньшее зло, чем встреча с влюбленностью в темной подворотне. А также — с ее клонами: страстью и — главарем всей банды — любовью. Любовь особенно вредна, потому что влечет за собой нежность, привязанность и заботу. И невозможность принадлежать только себе. С этим ВПЗР, конченая гедонистка и рабыня лишь собственных дурных привычек, никогда не согласится в корне.

Дурные привычки Альфреда Хичкока мне неизвестны, — не то что идиотскому букинистическому. Здесь царит культ Хичкока и полно его изображений, они находятся как раз за моей спиной. На той самой стене, что раньше, в бытность Анхеля-Эусебио, была оккупирована надувными кругами и пляжными полотенцами.

Отлично выполненных фотографий Хичкока не меньше двух десятков; и ни одной — с надувным кругом и пляжным полотенцем. Это — камео, крошечные эпизоды из фильмов, секундные планы, где Хичкок играет сам себя:

Персонаж, заводящий часы в доме композитора, — из «Окна во двор» (я хорошо помню этот эпизод);

Персонаж на фото со встречи выпускников из «Набирайте «М» (это фото я как раз не помню, но легко узнаю главного героя, плейбоя и злодея Тони Уэндиса, Хичкок сидит рядом с ним);

Персонаж, стоящий на улице в ковбойской шляпе, — из «Психо»;

Персонаж, заседающий в вагоне-ресторане, — из «Незнакомцев в поезде».

На этом мои познания в фильмографии благополучно заканчиваются, в отличие от вереницы хичкоковских камео. Он продолжает стоять на улицах и на вокзальных платформах; качать младенца, выходить из дверей гостиницы со скрипкой в руках, галантно разговаривать с пожилыми дамами.

Причуда великого режиссера, его фирменный знак. Шутка, мать его, гения, — выразилась бы ВПЗР, попутно жестоко позавидовав хичкоковской славе. И добавила бы еще какую-нибудь гадость — лишь бы нивелировать эту проклятую славу, хотя бы в собственных глазах. Что-то вроде: никогда не легла бы в койку с таким толстым, старым и некрасивым мужиком, пусть он и трижды гений. Как будто Хичкок, от которого млели самые красивые женщины, от Грейс Келли до Ким Новак, приглашал разделить с ним ложе какую-то там не слишком привлекательную и крашенную в рыжий цвет ВПЗР. К тому же — русскую по происхождению.

И чем только набита ее голова?

И о чем я сама подумала совсем недавно, несколько минут назад? — «в голову писателя не влезешь», вот о чем!.. Так почему меня не покидает ощущение, что именно сейчас я нахожусь в голове ВПЗР? И не просто в голове, а в том отделе ее кретинического мозга, что отвечает за воображение, эмоции — и как следствие — написание мрачных, полунаркотических книг. Интеллектуальных квестов и триллеров-шарад.

Божественный гипоталамус, xa-xa!..

Хотя ВПЗР всячески открещивается от того, что ее романы рождаются именно в голове. Или — в душе, что было бы идеальным вариантом. Романы выпархивают из-под пальцев, — утверждает она почти в каждом своем интервью, и голова здесь ни при чем, я и сама не знаю, какой будет следующая строчка. Я — не знаю, а пальцы знают.

После окончания каждой книги она с упоением целует свои собственные руки: жест едва ли не ритуальный, но где она его подсмотрела, я вычислить не могу. Возможно — придумала сама.

И этот букинистический…

Он тоже кажется придуманным ВПЗР, точные мелкие детали не в состоянии заслонить его общей приблизительности; он — всего лишь очередная вариация на тему, некогда найденную в одной из ее ранних психопатических книжонок, ознаменовавшей переход из стана крепких беллетристов в стан писателей-интеллектуалов (чьи вещи никогда не будут экранизированы в силу их многостраничности, заумности и ложной многозначительности). Переход произошел неожиданно для всех — и для издателей (хрен бы с ними), и для читателей (этих жалко больше всего). Но ВПЗР неведомо чувство жалости, оно никогда не являлось предметом ее пристального изучения.

А не являюсь ли предметом изучения я?

Мне гораздо меньше тридцати (возраст критический для главных вэпэзэзровских героев и лучше бы до него не доводить); я хороша собой, неглупа и амбициозна… Самое время занять качающийся трон героини, позади которого адово пламя дрянных тайн и подростковых комплексов, а впереди — зыбучие пески отношений с незнакомцами мужского пола. Татуированными экзотами, только и ждущими, чтобы воткнуть в спину нож полукриминальной истории с мистическим подтекстом (для изящного выхода из нее у ВПЗР обычно не хватает ни времени, ни сил).

Впрочем, нет.

Я никогда не стану героиней ее романа. Я подошла к ВПЗР слишком близко, чтобы она смогла по-настоящему рассмотреть меня. Возникни на моем месте кто-то другой — она и не заметит подмены, как не заметила подмены с кошкой. И вполне может окликнуть этого другого моим именем, что-то вроде «Давно пора поменять плитку в ванной, Ти», или «Ты послала подальше этих тупорылых госпелов от Малахова, Ти?»… Оклик — не в память обо мне, безотказном литагенте; ей просто нравится само имя, его сокращенный вариант. Оно стоит в одном ряду с индейцами навахо, собачьей кличкой Гимбо и некоторыми другими словами, которыми ВПЗР время от времени прополаскивает рот.

…В маленькой прихожей, отделяющей магазин от жилых помещений, практически ничего не изменилось, добавлена только одна деталь: шкатулка на комоде. Шкатулка обита кожей; когда-то она была светло-рыжей, но со временем потускнела. Да-да, шкатулке очень много лет, очень, — это самое настоящее «антигуо», как говорят испанцы: антикварная вещь.

Знак знаков.

Ключ ключей.

Возможно — ключ от сердца самой ВПЗР, если хоть кому-то удастся отыскать замочную скважину на его абсолютно гладкой, без единого зазора, легированной поверхности. ВПЗР никогда не рассказывала мне историю шкатулки. Быть может, потому — что это слишком интимная история. Или — до сих пор не придуманная история, от чего она становится еще более интимной.

Точно такая же шкатулка была у одного шведского мальчика, ставшего впоследствии великим режиссером Ингмаром Бергманом.

Точно такая же шкатулка была у одного французского мальчика, ставшего впоследствии просто хорошим и очень тонким режиссером Луи Малем.

Точно такие же шкатулки были у массы других детей, ничем впоследствии не прославившихся; вот и у ВПЗР она есть. Одна-единственная настоящая среди постыдного бомбейского новодела. Внутри нее — балеринка и шесть маленьких прямоугольных зеркал на откидывающейся крышке. Балеринка танцует под мотивчик, знакомый и Бергману, и Ма лю, и ВПЗР. Он остается неизменным на протяжении веков; слишком мал механизм, на который записан звук, — как раз для такого безыскусного мотивчика в три ноты. Но в шести прямоугольных зеркалах может отразиться что угодно, особенно когда ты остаешься один на один с балеринкой. И уже в зависимости от отражений, увиденных или не увиденных тобой, ты становишься либо великим, либо просто хорошим и очень тонким, либо ничем не примечательным и не вкусившим плодов славы. Я открывала вэпэзээровскую шкатулку лишь несколько раз, тайком, и вовсе не балеринка меня интересовала. Не балеринка и не мотивчик, — отражения. Бог знает, что я надеялась там увидеть. Маленькую ВПЗР до всех ее self-made карнавальных масок — как минимум, с маленьким сердцем, где полно крошечных замочных скважин. И к ним подходят все на свете ключи.

Ничего я там не увидела, кроме себя самой.

Шкатулка, стоящая сейчас на комоде, заперта. Я бы удивилась, если бы все было по-другому; отыскать знак еще не означает проникнуть в его суть. То, что действительно удивляет: картинки.

Они заняли место гравюр, так напугавших меня в прошлое посещение. Эти картинки пугают не меньше, хотя я тоже видела их.

Рисунки из спальни Кико в доме при маяке.

Они все перекочевали сюда — все десять. Во главе с маяком, женоподобными китами и «mariagiselapiedad» на ленточке marinerito. Они прикреплены к стене обычными канцелярскими кнопками, вся немудреная галерея; они проплывают мимо по мере того, как я поднимаюсь по лестнице, — и в их последовательности нет никакого скрытого смысла и не прочитывается никакой истории. Или я не могу ее прочитать. Или…

Она просто еще не написана.

Вопреки моим тайным страхам, лестничный пролет все же заканчивается — и ведет он на второй этаж. Тот самый, на который я не решилась подняться, когда бесхозный букинистический еще был сувенирной лавкой Анхеля-Эусебио. Что остановило меня?

Громкое тиканье часов и внезапное появление ВПЗР. И еще — страх перед неизведанным, совсем не тайный, а ярко выраженный. Вдруг бы я увидела что-то такое, что только усилило необратимость? Вдруг на этом проклятом этаже что-то произошло? Или происходило все то время, что я находилась внизу. А потом закончилось — и снова без моего непосредственного участия. Закончилось так же, как завод в часах, ведь тогда они остановились.

А сейчас — снова тикают.

Ну да, я слышу это равномерное вкрадчивое постукивание. Оно доносится из-за единственной полуприкрытой двери, выходящей на лестницу. Как поступила бы героиня вэпэзээровского романа, которой мне никогда не стать?

Примерно так же, как всегда поступает Алиса и еще миллион легкомысленных девочек от десяти до сорока: она обязательно бы вошла в чертову дверь. Сунув палец в рот и заранее округлив глаза от любопытства.

Что ж, пусть. Я тоже войду.

И я толкаю дверь, забыв при этом округлить глаза и сунуть палец в рот.

«Знаешь, почему я люблю Марокко? Потому что там со мной ничего не произошло».

Так сказала когда-то ВПЗР. Фраза эффектная, но почти лишенная смысла, как и большинство ее фраз. Романных, а следовательно — не имеющих никакого прикладного значения; «Давно пора поменять плитку в ванной, Ти» выглядит на их фоне куда объемнее. Призывает к действиям намного более полезным, чем сунуть палец в рот и войти в непонятную дверь. Причем, без всяких гарантий со стороны двери, никакой ответственности за последствия она не несет. Зато на керамическую плитку гарантия выдается. И прилагается к чеку.

«Знаешь, почему я люблю Марокко? Потому что там со мной ничего не произошло».

Если этот суповой набор из двух предложений объявить местом на поверхности воды, куда упал камень, — от него обязательно пойдут круги. Вариации на тему. Аллюзии, как любит выражаться ВПЗР, не совсем точно понимая значение этого слова.

Нужно почаще заглядывать в словарь. Особенно — писателям.

Четвертым или пятым… или седьмым кругом будет: «знаешь, почему в этой комнате так страшно? Потому что в ней ничего нет».

Самой комнаты нет тоже.

Толкнув дверь, я вижу перед собой… да черт возьми! — ничего особенного я не вижу, открывшееся мне трудно назвать даже пустым пространством, ограниченным стенами. Существует лишь подобие стен, и подобие пола с потолком, и нечто похожее на тоннель. Или не до конца сформированную анфиладу. Я бы назвала этот ход вариацией/аллюзией на тему кроличьей норы, тем более что кроличья нора уже существует. Существовала. Была придумана в другом месте и совсем в другой голове.

Неужели — воображение кончилось?..

Похоже, оно еще не начиналось, но вот-вот включится. Это ясно по тому, как качаются условные стены: им очень хочется стать настоящими. Покрытыми выцветшими обоями, старыми литографиями и групповыми снимками уже умерших людей (это соответствовало бы острову). Морские навигационные приборы, пережившие мертвых со снимков на несколько столетий, тоже не помешают. При одном условии: они достаточно плоские, чтобы не выбиваться из общего ландшафта.

Ни обоев, ни литографий со снимками пока нет. Недостены (или лучше назвать их «квази»?) бугрятся и вспучиваются, идут пузырями, как поверхность какого-нибудь гнилого болотца; но вместо удушающего запаха болотного газа я чувствую все тот же запах черно-белых фотографических духов. Хоть что-то знакомое среди всей этой малоприятной и плохо поддающейся анализу органики.

Что мешает стенам стать наконец самими собой? Мое присутствие? Я вторглась в стишком интимную сферу? — интимнее секса, интимнее ночных откровений с незнакомыми людьми?..

Тиканье часов явственнее, чем на лестнице. И невозможно определить, откуда именно оно идет.

Отовсюду.

Что, если часы замурованы в стену? Хотя, исходя из живых, движущихся и постоянно меняющихся поверхностей, логичнее было бы предположить, что они сидят где-то внутри, но совсем близко, под кожей, — как заноза, как карандашный грифель…

Так и есть.

В тот момент, когда одна из квазистен выгибается дугой и становится неуловимо похожа на живот беременной женщины, я вижу достаточно четкий абрис часового плода. Это большие кабинетные часы, и наверняка в них есть ниша, куда можно запихнуть все, что угодно: дрянные тайны, орудия убийства и даже объект, на который эти орудия были направлены. Здесь найдется место и для балеринки из музыкальной шкатулки.

Но убили совсем не ее.

Увлекшись мыслями о порочных внутренностях часов, спрятанных в порочных внутренностях стен, я пропускаю момент, когда стены сами собой начинают выравниваться и принимать более-менее нормальный вид. Вполне обжитой, с намеком на возможность литографий и даже морских навигационных приборов. Вернее, не все стены, — только один угол; он сформировался метрах в пяти от меня, что можно считать дальним концом комнаты.

Угол медленно проявляется во всех подробностях; в одной-единственной подробности. И эта подробность — человек. Силуэт человека, мужчины. Контур.

Все самое страшное с ним уже произошло. Закончилось, — и без моего деятельного участия. Он сидит в той же позе, что и парень из океанариума, белый кит Маноло. Но он — не Маноло, кто-то другой. Или просто «кто-то», условно, поскольку черты его лица невозможно зафиксировать в сознании, они постоянно ускользают. Я имею дело с весьма приблизительными глазами (они только что проступили), весьма приблизительным носом, скулами и подбородком (они проступили на секунду раньше). Не то чтобы глаза, скулы и подбородок ежесекундно менялись, как менялись названия яхт; они просто не собираются вместе и не становятся лицом.

И снова — никакой истории за ними, никакой конкретики.

Вот что убивает меня — отсутствие истории!

Если бы здесь была ВПЗР, она обязательно изрекла бы какую-нибудь многомудрую мысль; что-то вроде «Дуракам полработы не показывают».

Интересно, с чего это я взяла? Все как раз наоборот: работа сделана.

Ее можно назвать грязной, исходя из результата: тело, в отличие от не складывающейся мозаики лица, сложилось во вполне однозначную позу тряпичной куклы. И оно мертво — тут нет никаких разночтений. И оно облачено в… куртку, которую я привыкла считать курткой Сабаса! Секунду назад куртки и в помине не было, и вот пожалуйста: сине-серый вельвет в мелкий рубчик; просторный, заползающий на плечи капюшон, яркие накладные карманы и заклепки. С места, где я стою, логотип на заклепках не разглядишь, но если подойти ближе…

Я не собираюсь подходить ближе.

И этот человек не может быть Сабасом.

Не может, не может, убеждаю я себя. Я хорошо помню лицо Сабаса на фотографии (Хавьер Бардем в роли французского жиголо) — оно не имеет ничего общего с этим сырым, проявленным, неустаканившимся лицом, где все детали по-прежнему существуют отдельно друг от друга.

А самая последняя деталь выбивает меня из колеи окончательно: рубец на шее. Точно такой же был у Маноло…

Это и есть рубец Маноло! Багрово-фиолетовый по цвету. И при этом — гораздо более тщательно проработанный, чем даже восстановленная во всех мельчайших подробностях куртка. И выписанный почти любовно. Ну да, «почти любовно» — по-другому не назовешь.

«Messageries-Maritimes», ради него все и затевалось, messageries отливает багровым, a maritimes — фиолетовым.

И эта тупая недоделанная комната, и этот плохо пропеченный ландшафт, и даже мужчина в углу — суть фон, призванный оттенить главное: багрово-фиолетовый рубец. Единственная дорога к нему, других здесь нет. Куда бы ты ни двинулся в дурацкой комнате — все равно упрешься в рубец! И глаза твои будут возвращаться к нему снова и снова, потому что смотреть здесь больше не на что.

Вот и мой взгляд стремится к рубцу, как течная сука, сорвавшаяся с поводка, стремится к первому попавшемуся кобелю. Взгляд больше не слушается команд хозяйки (не смотреть, не смотреть, не смотреть!), он так и шарит по рубцу!.. Наверное, это и есть путь, которые проходят суда пароходной компании «Messageries-Maritimes» прежде, чем достичь берегов extreme orient Японии. Взятый жирным, багрово-фиолетовым пунктиром. Путь облеплен ракушками (я их вижу, вижу!); морскими блохами и белыми китами, уменьшившимися до размера блох. Самки и самцы, самцы и самки; самцы длиннее самок всего лишь на одну букву.

Чертов рубец завораживает.

Я чувствую себя японкой с открытки, вглядывающейся в морскую даль в ожидании парохода компании «Messageries-Maritimes», он вот-вот должен появиться на горизонте, растолкав китов и блох. В крайнем случае, это будет яхта.

«Ballena», «Silk», «Santa Cruz» — у нее много имен, но это одно и то же судно.

Нужно убираться отсюда, пока горизонт еще чист. И пока багрово-фиолетовый рубец не приобрел надо мной полную и окончательную власть, вытеснив все мысли, кроме мысли о красоте смерти. Ее насыщенности, живописности и чувственности. И ее умении прикинуться жизнью в самых разных ее проявлениях.

Такой подход к смерти культивирует в своих гнуснейших психопатологических романах ВПЗР. Вторая открыточная японка, временно отлучившаяся с берега. То ли в туалет, то ли для того, чтобы поправить прическу, а заодно и широкий пояс кимоно. Или сожрать втихаря рисовый пирожок, завернутый в промасленную бумагу. И это не просто бумага: на ней — домашние заготовки к речи о том, какими будут ее еще не написанные романы: простыми, ясными и нежными. И немного яростными, и чуть-чуть любовными, но это не постельная любовь, совсем другая. Пронизанная солнцем и летней негой, и кузнечиками в траве, и невинными философскими размышлениями о всех и всяческих смыслах. Что-то на манер «Вина из одуванчиков», где есть дети и старики.

Вот-вот, дети и старики.

«Я буду писать о детях и стариках. Только они достойны пристального внимания. Только они мне и интересны», — не раз заявляла ВПЗР. Но надо еще извернуться и наступить на горло собственной фальшивой лукавой песне, чтобы замена триллера-шарады на роман взросления, а интеллектуального квеста на роман угасания прошла безболезненно. И чтобы в самый неподходящий момент не вылез какой-нибудь багрово-фиолетовый рубец, ради которого создаются целые главы и даже отдельные части книги с обязательным троеточием в начале. Потому что если он появится — все пропало: и солнце, и летняя нега, и кузнечики скатятся в него, как в пропасть. А невинные философские размышления одного персонажа обязательно приведут к смерти двадцати других.

Среди них до сих пор не было ни ребенка, ни старика, — при всей своей циничности ВПЗР все же не людоедка. И ни одно престарелое или малолетнее существо не пострадало. Что, в общем, странно: ведь она не любит детей и терпеть не может стариков. За детьми и старика ми нужно ухаживать, посвящать им уйму времени, отрывать от себя хорошо прожаренные куски нежности и вкладывать им в рот. А ВПЗР сама не дура поживиться мясцом, она та еще гурманка.

Да и «Вино из одуванчиков» уже написано.

Все кузнечики оседланы и уведены в стойла. А ВПЗР достался утешительный приз в виде рубца от удавки на шее. В виде струнного карниза от штор, каминной кочерги или ножа, выписанного прямиком из Бирмы, которую теперь принято называть Мьянма. И еще много чего другого. Это другое наверняка было спрятано в кроличьей норе с зыбкими болотными стенами, я просто не решилась пройти вглубь. Ведь я не Алиса, не миллион других идиоток легкомысленных девочек от десяти до сорока. Я литературный агент, и мне вполне достаточно взгляда из предбанника, чтобы понять: никаких новых — простых, ясных и нежных — романов не будет.

Не будет, не будет, — улыбается мне рубец улыбкой Чеширского кота: верхняя губа багровая, нижняя — фиолетовая, «Messageries-Maritimes», это последнее, что я вижу, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Лестница выглядит так же, и рисунки Кико на месте. Ничего не изменилось, следовательно — этот фрагмент полностью сформирован. И его с легким сердцем можно вставлять в сюжет, в описательную часть, предшествующую основному действию… Или завершающую основное действие. Я рассуждаю как литературный агент или как сумасшедшая, которой кажется, что она попала в голову писателя? В божественный гипоталамус, который отвечает за эмоции и воображение.

Как ни удивительно — второй вариант (с сумасшедшей, попавшей в голову) нравится мне гораздо больше. Он снимает с меня всякую ответственность за происходящее и позволяет наблюдать, оставаясь в относительной безопасности. Это — безопасность сна, где все вывернуто наизнанку и единственное, в чем можно быть уверенным: ты обязательно проснешься. И без травматических последствий для организма.

Первый вариант совсем не такой шоколадный.

Он отсылает меня к событиям трех последних дней, проведенных на странном маленьком острове, безлюдном, и не слишком гостеприимном. Без связи с внешним миром, в обществе парня, у которого не все в порядке с мозгами, и бывшей работодательницы, у которой не все в порядке с мозгами даже больше, чем у парня.

И с трупом в океанариуме.

И со стареющими прямо на глазах лодками…

Или — лодки ненастоящие? Фантомы лодок, пришвартовавшиеся к божественному гипоталамусу и решившие, что лучшего места для стоянки не найти.

А труп?

Он настоящий или нет?

Сходи и проверь, Ти. Сходи и проверь.

Кто сказал это? Я сама, больше некому. Сумасшедшая из писательской головы — за очередной культпоход в океанариум, а трезвомыслящий и осторожный литературный агент — против.

Я усаживаюсь на верхней ступеньке лестницы, откуда видна часть маленькой прихожей и совсем не виден комод с антикварной шкатулкой. Прежде, чем обхватить руками колени, я касаюсь дерева, из которого сложены ступеньки: оно вполне достоверно, как любое другое дерево. Твердое, темное, отполированное множеством ног, когда-либо поднимавшихся сюда. Для чего? Чтобы, отворив дверь, увидеть кроличью нору и багрово-фиолетовую улыбку «Messageries-Maritimes»?

Вряд ли.

И жаль, что я не рискнула подняться вслед за множеством неизвестных мне ног, когда идиотский гипоталамусный букинистический еще был сувенирной лавкой Анхеля-Эусебио. Наверняка комнаты за дверью имели совсем другой вид… А если — снова заглянуть?

Сумасшедшая из писательской головы — за очередной культпоход в кроличью нору, а трезвомыслящий и осторожный литературный агент — против. Сидя на верхней ступеньке лестницы он размышляет о том, когда же все это началось. Когда одна реальность сменила другую? И когда все вернется на свои места? И вернется ли? И что делает здесь он?.. Или ему вообще не нужно ничего делать — только наблюдать, оставаясь в относительной безопасности.

Относительной. Вот-вот.

Абсолютная безопасность уготована лишь главным героям — таков принцип работы ВПЗР, оставшийся с постыдных беллетристических времен. Она может пропустить героя через мясорубку высосанных из пальца почти невыносимых для духа и тела испытаний, но никогда не убьет. А если будет в хорошем настроении, даже подарит ему надежду на лучшее будущее.

За трагический финал больших бабок не срубить.

Вообще, тема героя чрезвычайно волнует ВПЗР. Особенно после принятых на грудь двухсот граммов водки.

— Как не пропустить момент, когда ты становишься второстепенным героем собственной жизни, Ти? — обычно вопрошает она, закусывая водку огрызком яблока.

— А разве можно стать второстепенным героем собственной жизни?

— Еще как можно! И глазом моргнуть не успеешь, а уже — второстепенный…

Дальнейшие рассуждения сводятся к столь нелюбимой ВПЗР старости — ни капли не эротичной и почти полностью обездвиженной. Старость, по ВПЗР, наступает внезапно, как будто падает заслонка, — и совсем не в тот момент, когда приходят Паркинсон под руку с Альцгеймером. А в тот, когда на горизонте появляется кто-то чрезвычайно молодой. Еще ни с кем не спавший, не выкуривший ни одного косяка, не чувствующий разницу между джазом и блюзом. И способный отобрать у тебя все, оставив лишь воспоминания. Хорошо еще, если этот «чрезвычайно молодой», отобрав все, удалится восвояси. Хуже — если останется. Привяжется, будет ходить хвостом, называть своим гуру и требовать ответа на первостепенной важности вопрос: что делать, если язык слишком короток для французского поцелуя?

Язык никогда не бывает слишком короток. Ни для чего.

Это-то, по мнению ВПЗР, и нужно помнить, прежде чем втягиваться в дискуссию: ведь за первым вопросом обязательно последует второй («имеет ли смысл вращать языком во время французского поцелуя?»). И третий («можно ли работать двумя языками одновременно?»). И еще тысяча таких же дурацких вопросов, последний из которых будет звучать примерно так:

Действительно ли в жизни французский поцелуй должен быть таким же, как в кино?

Атансьон! Тут и проходит водораздел между главным и второстепенным героем, требующий вливания дополнительных двухсот граммов водки и еще одного огрызка яблока.

— Что делает в этом случае главный герой? — спрашивает у меня ВПЗР.

— Понятия не имею.

— Главный герой просто показывает молокососу, что есть французский поцелуй. На практике. А что делает второстепенный? Почти полностью обездвиженный и ни капли не эротичный…

— Теоретизирует по поводу? — высказываю предположение я.

Вот и нет, Ти, вот и нет!

Второстепенный герой собственной жизни тут же переключается на последнюю часть вопроса, где речь идет о кино. Как об искусстве в принципе, а не как об искусстве французского поцелуя. И выдает сентенцию о том, какие именно фильмы нужно смотреть, чтобы не стать ebanat'ом кальция и производить хорошее впечатление на людей без всяких там поцелуйчиков и вращений языком. Попутно он объясняет молокососу разницу между джазом и блюзом, а заодно — между косяком травы и элэсдэшной маркой. Этот потерявший осторожность простодушный идиот — второстепенный герой — сливает не за хер собачий и множество других вещей, приобретенных за долгую жизнь опытным путем: интеллектуальных, чувственных, обонятельных, осязательных и черт знает каких еще.

Таким образом волшебный гербарий опыта совершенно бесплатно передается какому-то юному ублюдку, не способному поначалу даже оценить щедрость подношения.

— Он оценит потом, — пытаюсь я убедить ВПЗР. — Оценит. вот увидите!

ВПЗР совсем не так оптимистична:

— Никто и ничего не способен оценить в этой жизни, Ти. Никто не хочет платить по счетам, норовя проскочить на халяву.

— И вы?

— Я уже давно провела все платежи в Сбербанке.

Это — еще одна домашняя заготовка для разного рода интервью. Ее пафос состоит в том, что ВПЗР слишком дорого заплатила за свой невъебический космический высочайшей пробы талант. А именно — тотальным одиночеством и отсутствием родственных душ, включая детей. «Одиночество бегуна на длинную дистанцию», — подводят пробивающий на жалость итог скромняга — ВПЗР, имея в виду «Одиночество мессии среди заблудших овец». Мессия, конечно же, она. И бегун — тоже, при том, что ВПЗР не бегает в принципе, это (как и родственные души, включая детей) требует некоторого напряжения сил. К тому же дети только и мечтают, чтобы вышибить тебя из седла главного героя на унитазный стульчак второстепенного и самим занять твое место. И в этом они ничуть не лучше, а даже хуже пришлых юных ублюдков.

Объяснять ВПЗР элементарные вещи насчет естественной смены поколений — бесполезно, все равно не услышит. Она — единственная представительница своего собственного богоизбранного поколения, и таковой и останется. И никогда (слышишь, — ни-ко-гда! — Ти) не станет гуру для совершенно левых неоперившихся засранцев. И все свои познания о французских поцелуях оставит при себе.

Она все же ненормальная.

Но не более ненормальная, чем я сама. Сидящая на верхней ступеньке странного дома и представляющая, что нахожусь в голове у писателя.

Пора все-таки выбираться отсюда.

Поднявшись, я замечаю, что случайно опрокинула какой-то предмет. Пузырек с черной тушью.

Все последующее происходит как в замедленной съемке: тушь вытекает из пузырька и устремляется к листу бумаги. Он лежит на полу, хотя еще пять минут назад его здесь не было. Как, впрочем, и самого пузырька.

Не было, а теперь есть.

И тушь заливает рисунок на бумаге прежде, чем я успеваю его рассмотреть. Но заливает не полностью, а как-то совершенно избирательно, оставляя нетронутой середину. Эта середина — нарисованные глаза, обведенные теперь четким контуром. Все остальное — чернее черного.

Я уже видела эти глаза, пусть и не такие стилизованные!..

Ну конечно. Открытка, исчезнувшая в стопке и так больше и не найденная: НЕ IS WATCHING YOU.

Он следит за тобой.

Естественнее всего предположить, что залитый тушью рисунок тоже принадлежит Кико. И это — портрет. Милый и трогательный в своей основе (все рисунки Кико — милые и трогательные, несмотря на некоторую тревожность). Но теперь я никогда не узнаю, каким именно был рисунок.

Он испорчен.

А в оставшейся части нет ничего милого и тем более — трогательного. Она настораживает и пугает. И мне бы очень не хотелось, чтобы когда-нибудь этот рисованный взгляд остановился на мне.

«Вырывать из контекста — последнее дело, Ти. Так ты никогда не доберешься до истинного положения вещей», — попеняла бы мне ВПЗР, будь она здесь. Но ВПЗР здесь нет — одни только чертовы глаза с подступившей к векам чернотой.

Контекст — это тушь? Или все же сам взгляд?

Неприятный. Раздевающий до мягких тканей. Острый, как нож из Бирмы, которую теперь принято называть Мьянма. Ему ничего не стоит вскрыть грудину и похитить сердечную сумку со всем имеющимся там добром… О да, ВПЗР обожает порассуждать на тему: что же хранится в сердечных сумках молодых девушек, претендующих на звание героини. Что-нибудь, связанное со свободой перемещения: билеты на самолет авиакомпании «Air France» до Гонконга; или зимнее расписание поездов, курсирующих по Пиренейскому полуострову; или забытый за подкладкой талон «Rent Car» (Calle de Jesus y Maria, Madrid, España). Что-нибудь, связанное с излишней доверчивостью и сентиментальностью: ключи от квартиры бывшего возлюбленного, где давно сменены замки; контрамарки на «Тоску», контрамарки на «Аиду», входные на «Чио-Чио-Сан»; потрепанный брелок с Сейлормун; плюшевый львенок. Что-нибудь, связанное с порочной сексуальностью: флэшка с гей-порно (8 Гб), поющие гандоны презервативы с сюрпризом и диск с home video-оргиями. Что-нибудь гигиеническое: помада, зубная нить и вьетнамский бальзам от всего на свете, настоянный на моче беременной тигрицы.

И еще как минимум пятьсот пятьдесят наименований различных предметов, которые не влезут не то что в сумку, но даже в товарный вагон.

Никакой особой информации они не несут и сюжет вперед не двигают, но… Это такая писательская фишка. Боссановка, как любит выражаться ВПЗР. У каждого писателя есть своя боссановка. Лев Толстой любил поучать, И. С. Тургенев — описывать природу, Эммануэль Арсан — давать идиотские советы по мастурбации, а ВПЗР втыкает в текст такие вот бессмысленные перечисления.

И она бы скоренько разобралась с глазами с залитого тушью рисунка, набросала бы в них всякой всячины животного и растительного происхождения. И добавила бы психоделического говна дешевого, но якобы освященного монахами Шаолиня барахлища, место которому в помоечном псевдоэтническом магазине «Ганг» и его дочерних структурах.

Опять же — бессмысленно, но зато как красиво!..

У меня нет никакого желания смотреть в рисованные глаза, они неприятны. Это все, что я могу сказать, не отвлекаясь на подробности. Не классифицируя их.

Тушь на рисунке высохла окончательно, края сморщились и поднялись вверх: теперь листок кажется наполовину сожженным. Жаль, что только наполовину.

Я когда-нибудь выберусь отсюда или нет?..

Всего-то и надо, что спуститься на один пролет, миновать все хичкоковские камео (если они еще там), ободряюще помахать рукой Флоранс Карала с плаката «ASCENSEUR POUR L'ECHAFAUD» и покинуть, наконец, кроличью нору. Не факт, что я не окажусь в другой кроличьей норе, большего размера, но и оставаться здесь… Вот черт, зря я вспомнила о Флоранс с плаката.

Зря.

За плакатом стоит фильм, а за фильмом — режиссер. Тот самый, просто хороший и очень тонкий. Зачарованный музыкальной шкатулкой из детства; балеринкой, зеркалами, немудреным мотивчиком в три ноты… Мотивчик и сейчас играет.

Он играет. Сейчас.

До этого звук сидел взаперти в шкатулке, которую я не смогла открыть, — ведь у меня не было ключа. Но у кого-то он есть. Я предпочла бы французского мальчика. Или шведского мальчика. Или просто — мальчика, слишком маленького. чтобы причинить зло…

Никто не бывает слишком мал, чтобы причинить зло.

Так утверждает ВПЗР, уже сочинившая однажды историю про исчадие ада, не достигшее даже пубертатного возраста. Она очень гордилась этой психопатической историей, очень. Возможно, считая ее прелюдией к циклу нежных романов о детях, не дай им Бог быть написанными!.. Это моя лучшая книга, Ти, — не раз говорила она. — Недооцененная, правда, как и все другие мои книги. Но все впереди, придет и их черед. Все впереди.

Она все же ненормальная.

Завод в шкатулке кончается, мотивчик сходит на нет. А потом, спустя несколько секунд, дребезжит снова. Это означает лишь одно: шкатулку завели еще раз.

Кико!..

Он выглядывает из-за угла прихожей и снова скрывается за ним. И снова выглядывает. И снова скрывается, как будто играет со мной в прятки. В первый раз я вижу его не дольше мгновения (хотя его достаточно, чтобы понять: это Кико), затем он проявляется на подольше и дразнит меня своими разноцветными шнурками, вмонтированными в неподвижное, анемичное лицо.

Я стараюсь никак не реагировать на него и не предпринимаю никаких действий — это соответствует логике сумасшедшей, вообразившей, что она попала в голову писателя. И логике вполне вменяемого литературного агента тоже: вероятную опасность нужно сначала изучить и проанализировать, все остальное — потом.

Кико снова возникает из-за угла и больше не прячется за него. Он смотрит на меня снизу вверх, долго и пристально. А потом подносит пальцы к губам и растягивает их в подобии улыбки. То ли оттого, что расстояние между нами довольно значительно, то ли оттого, что рот его растянут чисто механически и ничего кроме пальцев и уголков губ больше не задействовано, я так и не могу сообразить, что несет его улыбка.

Кико рад мне?

Кико не особенно рад, но он — вежливый мальчик, а все вежливые мальчики улыбаются при встрече даже малознакомым людям?

Кико знает что-то такое, чего не знаю я?

Кико ничего не знает, но надеется, что знаю я?

Кико хочет открыть мне какую-то тайну или, наоборот, спрятать ее поглубже? Даже если вместе с ней придется спрятать поглубже и меня саму?..

Нет-нет, последний вариант никуда не годится. И он удручает обоих сразу — и сумасшедшую, и литературного агента. Конечно, будь я главной героиней романа, я бы не слишком переживала за свою судьбу, — для главных героев все обычно заканчивается хорошо, хотя и приходится пострадать для вида. «Вот было бы здорово оказаться главной героиней», — мечтательно закатывает глаза сумасшедшая. «Кое у кого есть больше прав на это», — парирует литературный агент.

Кико выглядит точно так же, как в кафе, где я оставила его. Насколько я могу судить, стоя на верхней ступеньке лестницы, И это намного хуже, чем если бы он был похож на недоделанный манекен из кроличьей норы. В том манекене реальным был только след удавки на шее. «Или любовно выписанным», — подсказывает мне сумасшедшая из суфлерской будки, являющейся по совместительству головой писателя.

Любовно выписанным, да. Невольно рождающим массу ассоциаций и приближенным к глазам до невозможности.

Отсюда, с верхней ступеньки, все еще нельзя понять, реален ли Кико или просто любовно выписан. Является ли он человеком из плоти и крови — или просто персонажем. Не исключено, что главным.

«Да, — подтверждает литературный агент, пять лет проработавший с одной из самых эксцентричных беллетристок, по которой давно плачет дурка чьи опусы могут вызвать оторопь у неподготовленного читателя. — Лучшего кандидата на роль главного героя не найти».

И это похоже на правду.

Если, конечно, посмотреть на Кико непредвзято (что в моем случае означает — с точки зрения ВПЗР). У него есть все, чтобы стать движущей силой нового романа:

он странный.

Он не вступает в контакт с внешним миром, а просто созерцает происходящее. И делает выводы, что приводит к определенным действиям с его стороны. Или — не делает выводов, что тоже приводит к определенным действиям. Кико простодушен, и это — возможная отправная точка. Тема с вариациями, которые никогда не кончаются. С тех пор, как ВПЗР вбила себе в голову, что она — последний из ныне живущих магико-реалистов, арктический шельф простодушия разрабатывается без устали. И оно не так безобидно, как кажется. Простодушие граничит с любопытством, а любопытство — с преступлением. Именно так выглядят основные звенья в цепи, но есть еще не — основные, типа воспоминаний о крыльях бабочки, оторванных из простодушного любопытства, из чего же еще!.. Эти воспоминания связаны с солнцем и летней негой (зимой бабочки не летают), а потому приятны. И число оторванных крыльев никакого значения не имеет. А вес их уравновешивается весом кота, за которым Простодушный трогательно ухаживает и желает ему только хорошего. Но на хорошее коту надеяться не приходится, с ним обязательно случится какая-нибудь несовместимая с жизнью неприятность. Неприятность с котом Простодушный переживает довольно легко, предыдущего кота сменяет следующий (той же амбициозной породы «канадский сфинкс»). И так длится и длится. Ровно до того момента, когда вес всех котов не достигнет веса человека, к которому Простодушный проявит свой фатальный интерес.

Я вешу примерно столько, сколько весят четырнадцать или пятнадцать канадских сфинксов средней упитанности. И даже если это не сфинксы…

Сколько кошек на острове?

Я машу Кико рукой, приветливо и чуть-чуть заискивающе. И он тотчас же повторяет мой жест: ничего нового в этом нет, то же самое он делал и раньше. Не как главный герой, а как бедолага, у которого не все в порядке с головой. Что не мешает Кико оставаться младшим братом бывшего актера Курро, ныне живущего на маяке, в самой романтической и безлюдной части и без того безлюдного острова. Я видела Курро только на фотографиях и на рисунке Кико, но насколько они достоверны?

Ровно настолько, насколько мне это положено знать. Как… кому?

Тут я снова упираюсь в мысль о собственной второстепенности. Отличие главного героя от второстепенного, исходя из теории ВПЗР, заключается в следующем: второстепенный обладает хоть какой-то зачаточной информацией, в то время как главный долгое время остается в полном неведении. Главный элементарно не может сложить два и два, причем — в самом прикладном смысле. И лишь к финалу он неожиданно прозревает. За эти финальные идиотические прозрения читатели и любили первые вэпэзээровские книги: они-то догадывались о сути происходящего за сто сорок страниц до главного героя! Потом пришла эра совсем других книг, не слишком понятных, а местами — и вовсе неприятных, и любви поубавилось. И финальные прозрения больше никого не устраивали, потому что из-за них все запутывалось окончательно.

За открытый и путаный финал больших бабок не срубить.

Но ВПЗР почему-то удается.

А второстепенных героев она просто убирает. Скармливает маньякам разновекторной направленности и владельцам канадских сфинксов по совместительству. И владельцам одного-единственного воспоминания о летнем дне, где полно оторванных крыльев бабочек.

Я пытаюсь хотя бы отдаленно представить, какой видит меня Кико — Главный Герой (при условии, что он просто странный). Бабочкой без крыльев? Самими крыльями? Канадским сфинксом? Одним из своих рисунков, где китовые туши элегантно подмонтированы к женским головам? Ленточкой marinerito, где написано «mariagiselapiedad», но еще остается место для короткого имени «Тина»? А может, я кажусь ему разноцветным шнурком, который можно вдеть в бровь или нижнюю губу?..

Впрочем, шнурком я могу казаться и маньяку.

Частью тонкой бечевы, которая затягивается на шее жертвы, бр-р…

Я снова машу рукой Кико, гораздо более заискивающе, чем в первый раз. И снова он повторяет все мои движения. Никакой самостоятельности, ни в чем.

Он ни на что не способен, как и положено главному вэпэзээровскому герою.

Разве что — покормить кошек колбасой. А также открыть замок музыкальной шкатулки и завести ее механизм.

В тот самый момент, когда я вспоминаю о шкатулке, Кико манит меня согнутым в крючок указательным пальцем. Это — первое осмысленное его движение, направленное на меня. И оно не нравится мне, очень не нравится. Кико хочет, чтобы я приблизилась; истолковать этот жест по-другому невозможно. Он хочет, чтобы я приблизилась, хотя до сих пор только то и делал, что сохранял дистанцию.

Ну хорошо.

Поболтав в воздухе ногой и оценив реакцию Кико (он быстро-быстро кивает), я спускаюсь на ступеньку. Потом — еще на одну. И попутно оглядываю лестницу: не затерялись ли на ней режущие и колющие предметы, которыми можно отбиться в случае внезапного нападения. Ножи, садовые ножницы, опасные бритвы; детские кубики с острыми краями тоже подойдут. Но лестница девственно чиста, как и положено обычной лестнице; не той, что никуда не ведет и никогда не заканчивается.

Это — лестница второстепенных героев, — осеняет меня. Она-то как раз ведет, и довольно целенаправленно, — прямиком к фатальной ошибке, иногда стоящей жизни. Она и сама — фатальная ошибка. Не та лестница, не та дверь, коготок увяз — всей птичке пропасть. А колющие и режущие предметы, которыми можно отбиться, не входят в арсенал второстепенных героев.

Только главных.

Не совершу ли я фатальную ошибку, спустившись?

Кико кивает, кивает, кивает…

— Привет, — говорю я ему. — Давно не виделись. А где ВПЗР?..

С тем же успехом я могла бы спросить его: куда запропали Мария Казарес, или Марлон Брандо, или Монтгомери (мать его!) Клифт.

Кико, как и любой из главных взпэззэрозских героев, не различает имен, не различает лиц; он не различает даже количество пальцев на руках: уловка, цель и смысл которой — ни за что не отвечать. Ни за что и ни за кого. Если что-нибудь ужасное случится с N (близким для клонов Кико человеком), всегда можно убедить себя, что это ужасное коснулось совершенно постороннего им NN — дрянного типа, о котором и кошка не заплачет.

«О котором и кошка не заплачет» — универсальная формула наплевательства, выведенная ВПЗР на основе недолгих личных наблюдений за кошками и, как всегда, поверхностного изучения специальной литературы. Формула уже встречалась в нескольких романах, и будет встречаться и впредь — до тех пор, пока хотя бы одна из ныне живущих кошек не пустит слезу по человеку. В этом случае ВПЗР придется подыскивать другое, менее сентиментальное, животное.

Если бы ужасное случилось с кормильцем-Кико, кошки наверняка бы расстроились, но вот заплачут ли они? Вряд ли, ведь кошки — не крокодилы, они не плачут в принципе. И потому, даже если Кико умрет, невозможно будет определить, хорошим человеком он был или дрянным.

Мне совсем не хочется, чтобы Кико умирал, он не сделал мне ничего плохого. Мне просто хочется, чтобы его не было здесь.

Но он есть и по-прежнему кивает и никак не может остановиться.

Все герои ВПЗР таковы: долгое время они являются лишь отраженным светом других людей, но стоит им начать действовать, претворяя в жизнь свои бредовые идеи, — и их уже не остановишь.

Наконец-то!..

Наконец-то Кико перестал кивать своей дурацкой головой. Теперь он просто стоит и смотрит, как я справляюсь с последней ступенькой. Убедившись, что ступенька преодолена, Кико поворачивается на пятках и идет в сторону зала с книгами.

В самой его середине, прямо на полу, стоит музыкальная шкатулка с комода.

Кико опускается перед шкатулкой и похлопывает ладонью по месту рядом с собой. Очевидно, он хочет, чтобы это место заняла я.

Обойти Кико, ринуться к входной двери и захлопнуть ее не составит особого труда, но… Я понятия не имею, что ждет меня за входной дверью, хотя за стеклами магазина тот же пейзаж, что и раньше: противоположная сторона улицы, предвечерняя. И совершенно пустынная.

Лучше я останусь с Кико.

Который уже не сидит перед шкатулкой — лежит, подперев голову руками. Его ноги, согнутые в коленях и скрещенные в щиколотках, болтаются в воздухе. Типичная поза мальчика-мечтателя без поправки на страну, без поправки на время. Но с поправкой на ВПЗР: с мальчиков-мечтателей начинается большинство ее последних романов. Прихватив такого наивного мальчугана за ворот, она без устали волочет его от части к части, от главы к главе; и украдкой скармливает пастилу с начинкой из человеческой подлости. Вкус у начинки дерьмовый, но понятие «дерьмо» мечтателем, как правило, не распознается. И в результате благотворительных вэпэзээровских ланчей к середине книги место мальчика-мечтателя занимает конченый урод, лишенный моральных принципов и обязательств перед кем бы то ни было.

И он никогда не платит по счетам — совсем как ВПЗР в дорогих ресторанах, там за нее расплачиваются те, кого она провозгласила альфонсами и шлюшонками.

Хотя в случае с книжным уродом речь о ресторанах не идет. Там-то он как раз может расплатиться и наверняка — расплатится. Он в состоянии выглядеть галантным и даже забавным; он может прикинуться любителем маджонга — в его настоящем, старокитайском варианте, где каждая кость — произведение искусства, и все упаковано в лаковый ящик с полустертыми драконами, и где нужны четверо игроков. И нет никакого сомнения, что еще трое — в компанию к бывшему мечтателю, а ныне уроду, — обязательно найдутся. Один из них предстанет в облике этнического китайца, до оторопи аутентичного (сниженный вариант татуированного экзота), еще один — в облике старика (заброшенная узкоколейка при магистральной теме «старики и дети»); еще один — в облике харизматичного одиночки зрелого возраста, полицейского в отставке или crimi-журналиста, с трагической историей собственной жизни, впопыхах сунутой за подкладку пиджака. Старик и аутентичный китаец — всего лишь фон, безликие статисты, заполняющие пустоты за столом (для маджонга всегда нужны четверо, иначе не сложится многочасовая игра). К тому же китаец не волочет ни слова ни на каком языке, включая искаженный французский. А старик и вовсе глухонемой.

Да и черт с ними, с китайцем и стариком. Главный здесь (кроме, разумеется, книжного урода) — полицейский — харизматик в отставке. Урод и полицейский всегда сидят друг напротив друга и пялятся друг другу в подбородки (безвольный и безволосый — урода. И плохо выбритый, но с ямочкой, — полицейского). Нельзя сказать, что они презирают один другого, скорее — не проявляют симпатии, ей и взяться-то неоткуда. При таких раскладах лучше было бы вообще выкатиться из-за стола, но… Они так любят маджонг!.. То есть любит как раз полицейский, а урод — только делает вид, что любит. Он всегда «делает вид», и ладони при этом остаются холодными, а сердце — совсем уж ледяным; именно в этом и заключается его сила.

В ледяном сердце и отсутствии видимых слабостей.

А у кажущегося монолитом и царем горы отставника они имеются, эти самые слабости. В том числе — слабость к невнятному щенку, сидящему напротив. Это странно, ведь поначалу даже симпатии не возникало; но таковы все книжные вэпэзээровские уроды — они умеют влезть в душу гораздо более привлекательным персонажам, не прикладывая особых усилий. Немного сочувствия, немного внимания, почтительность, никогда не переходящая в подобострастие. И застенчивый взгляд из-под выгоревших ресниц: «Я готов слушать вас вечно. Я готов быть вашим учеником. Вы можете делать что угодно — унижать меня, тыкать носом, как щенка… я и есть щенок, и я и слова вам не скажу. Пойду за вами до конца».

«Я готов слушать вас вечно» звучит примерно так же, как «Я готов любить вас вечно», — можно ли устоять перед этим? Нельзя, особенно если ты — одинокий постаревший человек, только кажущийся сильным. А на самом деле — сломленный когда-то произошедшей трагедией. Такой невыносимой, такой тяжелой, что ни одна подкладка ни одного пиджака не выдерживает — и рвется. И из возникшей в ткани прорехи вываливается все подряд: ключи, огрызок сигары, пара крупных купюр, пара монет, давно вышедших из обращения, простенькое дешевое кольцо на такой же дешевой цепочке — обручальное по виду… С этого кольца все и начинается: книжный урод обязательно подберет его, хотя логичнее было бы подобрать прежде всего купюры и ключи, — и отдаст владельцу. Осторожно заметив при этом, что кольцо — восхитительное (ничего восхитительного в нем нет, кольцо себе и кольцо) и, наверное, оно очень дорого хозяину…

Еще бы — не дорого, еще как дорого!..

Когда-то оно принадлежало женщине — единственной, кого по-настоящему любил Царь горы. Возможно, это была жена, или возлюбленная, или младшая сестра — степень родства не так уж важна. Важно, что именно с ней и произошла трагедия. И ее больше нет в живых, и ее смерть была насильственной. Обязательно — насильственной, о ненасильственные смерти ВПЗР (праматерь-сочинительница всех этих царей горы, уродов с выгоревшими ресницами и колец со значением) старается не мараться, так интереснее и больше соответствует жанру триллера-шарады.

Конечно же, у полицейского развязывается язык — и относительно трагедии с женщиной его жизни, и относительно многих других вещей. Развязывается не сразу, постепенно, по мере того, как малосимпатичный щенок, которому (вот ведь скотина!) постоянно везет в игре в маджонг, становится… нет, не другом. Просто человеком, из рук которого можно, не чувствуя подвоха, принять фразу: «Я готов слушать вас вечно».

Щенок и вправду умеет слушать.

Но ладони его по-прежнему остаются холодными, а сердце — совсем уж ледяным.

И нет никаких сомнений, что в самый неподходящий момент книжный урод предаст своего нового знакомого. Не нарочно, не испытывая никакого негатива к нему, — просто так, походя. Это будет удар в спину — настолько сокрушительный, что отразить его нереально: ВПЗР, стоящая за колонтитулом и дергающая за нитки сюжета, — большая мастерица по части изобретения таких ударов. И трагических историй, связанных с насильственной смертью, — тоже. Дальнейшая судьба того, кому нанесен удар, ни капли не волнует ВПЗР и — следом за ней — книжного урода. Пусть бы этот хренов полицейский брился утром в своей захламленной квартиренке и бритвой случайно перерезал себе горло; пусть бы его насмерть сбил автобус; пусть бы он пустил себе пулю в лоб — пусть, черт с ним, он больше не заслуживает и абзаца, ведь главное достигнуто! Книжный урод уже завладел трагической полицейской историей, присвоил ее себе!.. Поместил, как экспонат, в свое ледяное сердце, чтобы она не протухла и как можно дольше сохранилась. Лед способствует этому и к тому же (побочный эффект, хорошо известный из физики) служит линзой, увеличивающей трагическую историю в размерах. Вместе с разбуханием истории (побочный эффект, хорошо известный из психологии и даже психиатрии) разбухает и собственная человеческая значимость книжного урода. Еще бы — ведь до кражи чужой трагедии он был никому особенно не интересным, невнятным щенком. А теперь он — парень, с которым случилось нечто необыкновенное. Какое случается далеко не с каждым.

Но и этого оказывается мало: трагедии, какой бы величественной и почти древнегреческой она ни была, слишком одиноко в ледяном сердце, ландшафт должен быть богаче! И книжный урод отправляется на ловлю драматических историй, комических историй, поучительных историй; историй с сентиментальным привкусом плюшевого медвежьего уха; историй с привкусом ванили и печенья с имбирем (они называются святочными); историй с привкусом спермы и мокрого песка (они называются брутальными). У всех историй тоже есть хозяева, с которыми урод поступает так же, как поступил с дураком-полицейским. Крадет у них главную историю в жизни, а возможно, и саму жизнь, ведь жизнь без истории — пустышка, ничто. А патронирующая книжного урода ВПЗР с умилением взирает на происходящее безобразие и вовсе не горит желанием схватить воришку за руку. И в самом конце, ближе к эпилогу (на который у нее вечно не хватает времени и сил), позволяет ему выйти сухим из воды. Почти сухим и ничем не запятнанным, если не считать запекшейся и неизвестно чьей крови под ногтями: то ли возлюбленной, то ли младшей сестры, то ли сестры-близнеца, умерших насильственной смертью при так и не выясненных обстоятельствах. Насильственная смерть — единственный неоспоримый факт, зато наличие сестер и возлюбленной вызывает сомнения. Были ли они женщинами из плоти и крови — или просто являются голограммами, искусно вписанными в кусок льда?.. Или — одной-единственной голограммой, меняющей черты в зависимости от угла зрения?.. Ведь, несмотря на глубокую заморозку, краденые истории о сестрах, возлюбленных и прочих фантомах то и дело налезают друг на друга, переплетаются и порождают диковинные симбиозы. И новую — психопатическую и довольно зыбкую — реальность книжного урода. В этой реальности париться над происхождением крови под ногтями бессмысленно, все равно до правды не докопаешься.

Ее нет.

Или она настолько омерзительна и страшна, что проще объявить ее несуществующей. А вместо нее подсунуть хорошо задекорированную и мастерски описанную пустоту.

В этом и заключается суть сраного постмодернистского триллера-шарады: в его пустоте. Даже если ты достигнешь высот в ремесле вора, и облегчишь сердца всех без исключения людей на этой планете, и завладеешь их сокровищами, тайнами, надеждами, мечтами и болью — все равно тебе не удастся ими воспользоваться. Они так и останутся вмерзшими в торосы твоего пустого ледяного сердца, вокруг которого — тоже сплошная пустота.

Пустота.

…Подметки ботинок Кико подозрительно чисты, ни пылинки, ни единого пятна, ни единого мелкого камешка, застрявшего в рифленой подошве. И это странно — ведь почва на Талего каменистая. И шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на камень или травинку; а единственная дорога — полна пыли. Но ботинки Кико выглядят так, как будто он только что надел их. Впервые. Просто достал из коробки и надел. Или… Как будто он ходил по пустоте.

Только бы он не оказался книжным уродом, только бы не оказался!..

Кико все еще похлопывает ладонью по полу: «Давай, присоединяйся, вот шкатулка, она поет чудесную мелодию, и в ней обитает маленькая балеринка, она похожа на тебя…»

Я понятия не имею, какой меня видит Кико.

Может быть, девочкой лет восьми. У каждого мальчика-мечтателя обязательно должна быть подружка, таковы законы взросления и постижения мира. Они работают всегда и везде, если, конечно, в них не вмешивается кто-то, похожий на ВПЗР. Не то чтобы мальчик-мечтатель был влюблен в свою подружку… Да нет, он, конечно же, влюблен!.. Девочка живет в доме напротив, у нее есть кот редкой породы канадский сфинкс, она носит косички, а в косичках — банты. Окна ее комнаты… Окна ее комнаты выходят на канал, и отовсюду видна вода, а за каналом нет домов, а есть лишь большое поле, куда мальчику-мечтателю ходить запрещается. А он так мечтает попасть туда (он же мечтатель!), но для начала мечтает попасть в комнату девочки, откуда видно это самое прекрасное поле. Несколько раз в год, а иногда и чаще (по воскресеньям) поле преображается: обычно пустынное, оно наполняется людьми, которые запускают воздушные змеи. Змеев — тысячи, а может, далее, миллион!.. Наверняка миллион, просто мечтатель никогда не пытался сосчитать до миллиона. Вернее, пытался, но всегда сбивался на цифре восемнадцать.

И это не просто цифра, взятая с потолка, у нее множество значений — и все они связаны с девочкой. У девочки на любимом платье ровно восемнадцать пуговиц (если учесть еще и маленькую пуговку на вороте). Девочкиному коту — ровно восемнадцать лет, что в пересчете на человеческий возраст составляет сто двадцать шесть. А это очень много, почти миллион! — просто потому, что дожить до миллиона так же проблематично, как и до ста двадцати шести. Так утверждает девочка, очевидно повторяя слова кого-то из взрослых. И есть кое-что еще, связанное с цифрой восемнадцать. Замужество. За-му-жжже-ство. Странное, гудящее слово. Ползущее слово. Оно не нравится мальчику, ведь он немного трусоват, как и большинство мечтателей. Оно кажется ему похожим на гадюку, прикинувшуюся безобидным ужом (про то, что ужи безобидны, он вычитал в книжке) и так и ждущую, чтобы заползти в кровать, когда он заснет.

Девочка, напротив, ничего не знает про ужей — она просто их не боится. А заодно не боится и гадюк, потому что гадюки и ужи могут смотреться друг в друга, как в зеркало, и никаких отличий не обнаружится. Они — словно сестры-близнецы или братья-близнецы; и глупо не бояться одного брата и бояться другого. Либо ты никого не боишься, либо — боишься всех, а середины не бывает. Это и есть логика, которой придерживаются взрослые из семьи девочки и которых девочка старательно копирует. Слово «замужество» она тоже услыхала от взрослых. А еще — слово «невеста». Когда девочке исполнится восемнадцать лет (и это будут человеческие восемнадцать лет, а не кошачьи сто двадцать шесть) — она обязательно станет невестой!.. А чтобы окончательно закрепиться в статусе невесты, ей понадобятся фата, платье, туфли и жених.

Согласен ли стать женихом мальчик-мечтатель?

Конечно, он согласен. Тем более что слово «жених» кажется ему не таким опасным, как слово «замужество», безобидный уж в чистом виде, без всяких гадючьих примесей. Он согласен, согласен, но прежде хотелось бы посмотреть из окна девочкиной комнаты на поле с воздушными змеями. Если она, конечно, не против.

Она не против, как можно отказать будущему жениху? Ведь все женихи — обязательно мужчины, женщин-женихов не бывает, а мужчинам лучше не отказывать, какими бы они ни были, иначе засидишься в девках до пятидесяти лет. Несмотря на то что до пятидесяти лет (в отличие от ста двадцати шести и миллиона) доживают почти все — это все же неприятный возраст. Критический. Особенно для невесты. Примерно так говорила мать девочки ее старшей сестре, а девочка — запомнила. И про «мужчинам лучше не отказывать, какими бы они ни были», пусть и тайными поклонниками дурацких воздушных змеев. А кто есть мальчик-мечтатель, как не маленький мужчина?.. Так, благодаря взрослой и совершенно неоспоримой логике, в одно из воскресений мечтатель попадает в дом девочки, в комнату девочки, где из окна видно поле.

С воздушными змеями.

В отличие от настоящих змей — гадюк и даже ужей, воздушные вызывают не ужас, а восторг. А тех, что можно во всех подробностях разглядеть из окна, ровно восемнадцать!.. Ровно — как пуговиц на любимом платье девочки; как лет канадскому сфинксу, он садит тут же, на окне, отвернув острую морщинистую морду с большими треугольными ушами, — воздушные змеи ни капельки его не интересуют. Не то что мальчика-мечтателя — он считает и пересчитывает, и старается запомнить малейшую подробность: какого цвета змеи, и какого цвета флажки на их хвостах, и как высоко они поднимаются, и как планируют, следуя за порывами легкого ветерка… И обязательно, обязательно нужно выбрать себе любимца, чтобы следить только за ним…

У каждого мальчика-мечтателя, кроме подружки, в которую он тайно влюблен, есть воздушный змей, в которого он тайно влюблен…

Черт.

Я не восьмилетняя девочка. Мне — двадцать пять. Но даже когда я была восьмилетней девочкой, окна моей комнаты не выходили на канал. Они выходили на улицу с трамвайными путями, а каналов в моем родном городе не было и в помине. И я не носила косичек, значит — и банты мне были не нужны. И я вовсе не думала о замужестве в восемнадцать лет, а… О чем я думала?

Я не помню.

Как не помню, откуда взялась эта история… Эта гребаная история про девочку и мальчика-мечтателя, слишком сентиментальная, слишком пряничная, чтобы случиться в действительности.

Она никогда не случалась в действительности.

В моей действительности, так будет вернее. Но и в этой действительности — действительности Талего — она случиться не могла.

Здесь нет каналов.

Нет домов, настолько высоких, чтобы встать вровень с воздушными змеями.

Здесь есть только парень по имени Кико, у которого не все в порядке с головой. И он все постукивает ладонью по полу, приглашая меня занять место рядом с собой. И приглашение так настойчиво, что от него не отвязаться.

В моей голове (или это по-прежнему голова ВПЗР?) могут возникнуть еще несколько историй, так или иначе связанных с мальчиком-мечтателем, с его взрослением. Или наоборот — с вещами, которые так и не позволили ему повзрослеть. Или с вещами, которые превратили его в книжного урода. Эти истории могут быть какими угодно короткими (как сказка на ночь), какими угодно длинными (как любой из дней, если тебе не больше восьми) — но в их финале меня будет ждать только одно: постукивающая по полу ладонь Кико.

Его не пересидишь. Не переждешь. Не перешибешь.

Мне ничего не остается, как присоединиться к нему. Лечь на пол, как до этого сделал Кико; занять место рядом и упереться глазами в шкатулку, стоящую перед нами.

Наверное, мы забавно выглядим со стороны. Два человека, которых трудно назвать детьми, хотя… Неизвестно, какими мы кажемся этому магазинчику, забитому crimi-литературой. Какими мы кажемся любому из Хичкоков на стене, — у каждой находящейся здесь вещи может быть свое собственное отношение к нам, свой собственный взгляд. Ну да, ну да… Книга может быть написана от лица кого угодно, не раз утверждала ВПЗР, слишком поздно начавшая свою писательскую карьеру. Намного позже, чем Эсхил, Данте и даже Эрнест Теодор Амадей Гофман. Все лучшие сюжеты разобраны другими, все лучшие, все самые необычные герои — тоже.

Кико!.. Я совсем забыла о Кико, хотя ни на секунду не забывала о нем. Его можно назвать «необычным», и это не будет натяжкой, если рассматривать слово «необычный» как эвфемизм. Иносказательное определение человека, у которого не все в порядке с головой. Он совсем рядом и почти касается меня, а местами — и просто касается, без всякого «почти». Его тело прижимается к моему, но я не испытываю никакого дискомфорта, никакой неловкости, хотя должна бы: он мужчина, и он — незнакомый мне человек, чужак.

Или все же мальчик-мечтатель?

А со слабосильным мальчиком-мечтателем справится любой, есть масса способов окоротить его: прикрикнуть, погрозить пальцем, показать кулак. И всё — мечтатель подожмет хвост и забьется в какой-нибудь уголок, где его не потревожат ни кулаки, ни пальцы, ни окрики. Где можно беспрепятственно мечтать о самых разных вещах и бесконечно заглядывать в глаза своему единственному другу — музыкальной шкатулке. Теперь, когда Кико так близко, я могу разглядеть его в подробностях. У Кико красивый, как будто вырезанный из жести профиль, который можно было бы назвать безупречным и чистым, если бы не шнурки, вдетые в губы и правую бровь (мне видна только правая бровь). Не заметно ни одной поры, ни одной складки, ни одной родинки; ничего того, что делает кожу кожей. И лишь едва пробивающийся пушок под носом дает основания полагать, что это все же кожа, а не кусок бумаги или пергамента. Неизвестно, что происходит с левой, недоступной моему взгляду, половиной лица, но правая — абсолютно безмятежна. Она не обращает на меня никакого внимания, что странно: как будто не Кико с таким упорством приглашал меня устроиться на полу перед шкатулкой, — кто-то другой.

Кто-то другой, кому принадлежит левая половина лица.

Такая идиотская мысль не могла прийти мне в голову по определению, но я знаю специалиста по подобным мыслям, которые впоследствии выдаются за сюжетный ход. Или — если повезет и все сложится — за целый сюжет. Я знаю специалиста, который всегда видит именно ту сторону, которая не видна остальным. Или — делает вид, что видит. Ему остается только верить на слово, но можно и не верить, — установить истину, если видна лишь одна сторона, — невозможно.

От Кико пахнет все тем же одеколонным микстом, запахи смешиваются, ничто не превалирует, ничто не выбивается из цельной, хорошо составленной композиции, где бергамот похож на базилик, а ваниль — на можжевельник. И лишь на секунду возникает солирующая нота крем-брюле — в том варианте, в котором его так любят мальчики-мечтатели: два шарика в вафельном стаканчике. Стоит мне подумать об этом, как в уголке губ Кико (я все еще пялюсь на Кико!) возникает светло-коричневое пятнышко и прилипшая к нему крошка — как будто он и вправду только что слопал мороженое. Кико слизывает крошку языком, быстро и почти незаметно, как это сделали бы его друзья-кошки, и протягивает руку к шкатулке.

И открывает ее.

Я еще успеваю мельком разглядеть его пальцы; его плоские, аккуратно подрезанные ногти: чистенькие, без запекшейся крови, слава богу —

он не книжный урод!..

Из открытой настежь шкатулки выскакивает знакомый мне мотивчик, пам-парампам-пам-пам, пам-парампам-пам-пам». И я вижу всю труппу, задействованную в немудреном дивертисменте: балеринка и шесть зеркал на откидывающейся крышке.

Это — очень старая балеринка. Ее платье, когда-то бывшее белоснежным, пожелтело и стало похоже на кусок несвежей марли. Стразы, что украшали его, давно отвалились, оставив после себя микроскопические темные пятна. Сохранился лишь один-единственный — и он сверкает теперь в три раза ослепительнее, он сверкает изо всех сил, как будто отдуваясь за своих пропавших собратьев. Золотая краска на туфельках облупилась, да и лицо пострадало от времени: оба глаза под еще четкими бровями стерты, зато рот остался в неприкосновенности. Одна сплошная красная полоска, похожая на скобку с загнутыми вверх концами.

Слепая балеринка улыбается, да-да!

И несмотря на преклонный возраст, все так же бодро перебирает ножками, подпрыгивая на металлическом стержне, — «пам-парампам-пам-пам», «пам-парампам-пам-пам»…

Завод уже давно должен был кончиться, но он почему-то не кончается.

Так не должно быть, это неправильно и противоречит всем существующим законам механики и элементарной логики. Но на логику всегда можно закрыть глаза, особенно когда у тебя их нет. Я вовсе не хочу быть слепой и болтаться на стержне, бесконтрольно (хотя и ритмично) суча ногами. Но на несколько мгновений я все же поменялась бы местами с балеринкой: только для того, чтобы увидеть лицо Кико целиком. Целиком, а не только его правую половину.

В зеркалах на откидывающейся крышке он не отражается. Ни в одном из шести.

Так не должно быть, ведь фрагменты своей собственной физиономии в паре зеркал я вижу прекрасно. И это — именно я, какой я себя знаю: двадцатипятилетняя симпатичная девушка по имени Тина. Ничего во мне не изменилось с тех пор, как я обнаружила, что лодки на Талего подвержены чрезвычайно редкой болезни под названием прогерия.

Быстрое, почти ураганное, преждевременное старение.

Оно настигает до этого вполне здоровых младенцев в возрасте одного года и тащит за собой целый воз старческих хворей. А параллельно с этим стареют кожа и внутренние органы, истончаются и становятся хрупкими кости, и редко кто из одряхлевших детей доживает хотя бы до двадцати. Удивительно, что ВПЗР еще ни разу не обращалась к такой вкусняшке, как тема прогерии, в своих надменных некрофильских романах… Удивительно и то, что я никогда не думала о них, как о некрофильских. Эстетских, и немного вычурных, и немного избыточных, и немного безграмотных, и немного лгущих себе и другим, и немного льстящих — да, но не некрофильских. Куда подевалась моя обычная лояльность? Неужели перекочевала на левую половину лица Кико, которая с некоторых пор стала мне недоступна?

Кико не отражается в зеркалах.

Но он не вампир, это было бы слишком просто, слепая балеринка все еще танцует. Сучит ножками в туфельках с остатками позолоты. Стержень, на котором она вертится, вбит в подобие крошечного помоста (под ним обычно скрывается валик с записанной мелодией). И по помосту растеклось какое-то темное пятно. Несвежее, давно высохшее, как будто в шкатулку кто-то неосторожно плеснул жидкостью. По характеру затека можно судить и о характере жидкости: она была вязкой. Она была несколько плотнее, чем просто вода. Вино? Ликер?.. Черт возьми, это — всего лишь пятно! Деталь, свидетельствующая о том, что ящик с балеринкой побывал в переделке. Лимонад? Растаявшее крем-брюле, которое так любят мальчики-мечтатели ли?.. Точный цвет пятна определить невозможно. Оно просто намного темнее, чем сам помост. Речь идет об оттенке. Только и всего.

Мне не нравится это пятно.

Намного больше, чем выцветшее платье, и слезшая позолота туфелек, и стертые глаза. И платье, и туфельки, и балеринкины глаза изнашивались постепенно, честно проживая свою игрушечную жизнь внутри шкатулки. А пятно возникло внезапно, настигло крошку-помост как… как… прогерия.

Проклятье! Слово, о котором я вспомнила минуту назад, колом стоит у меня в горле. Самопроизвольно набирается курсивом. Самопроизвольно меняет шрифты, чтобы предстать в наиболее выгодном свете и отложиться на подкорке:

Times New Roman

Comic Sans Ms

ВПЗР — вот кто постоянно грешит сменой шрифтов в текстах; этой кичливой идиотке кажется, что именно так можно привлечь внимание к одной из ее мыслей, якобы претендующих на афористичность. И сколько бы ни убеждала ВПЗР ее редактор Лорик, что подобные графические экзерсисы только напрягают, раздражают и сбивают читателя с толку, ВПЗР продолжает гнуть свое. Прогерия, прогерия, прогерия, будет ли этому конец? Как избавиться от этого слова, в какую задницу его засунуть?!.

Я злюсь, я почти что в бешенстве, но на фрагментах моей физиономии в зеркалах это никак не отражается.

И Кико не отражается. По-прежнему. И по-прежнему вращается вокруг своей оси балеринка. А проклятое «пам-парампам-пам-пам», вместо того чтобы сдохнуть в конвульсиях, лишь набирает темп.

Помостик с затекшим пятном окружают углубления, похожие на оркестровые ямы; их всего лишь пять, в отличие от секстета зеркал на откидывающейся крышке. Два узких, вплотную примыкающих к задней стенке, переложены синим бархатом. Еще два — пошире и поглубже, но без всякого бархата. И еще одно, самое широкое и длинное: оно идет через всю переднюю панель.

Ну конечно, во всех этих отделениях должны храниться драгоценности: серьги, бусы, браслеты, цепочки с кулонами, камеи, а синий бархат предназначен для колец!.. Чтобы некая женщина, совсем необязательно мечтательница (у мечтательниц отродясь не бывает такого количества побрякушек), каждый вечер вставляла их в бархат в определенном порядке — сапфир, рубин, топаз, аметист. И в том же порядке вынимала по утрам.

Но в синий бархат не утоплено ни одного кольца.

Отделения для браслетов и камей — пусты.

И лишь самое большое отделение, предназначенное для бус и — частично — для цепочек с кулонами, переполнено. Странно, я не могу разобрать, что именно лежит там, хотя явственно вижу остальные детали: дырчатое, пожелтевшее платье балеринки, продольную темную полосу на третьем слева зеркале, себя — в первом и втором; потертости на синем бархате, сколотый кусочек дерева на уголке самой шкатулки. Но стоит мне перевести взгляд чуть ближе, к отделению для бус, — и тут же возникает расфокусировка, как если бы я страдала близорукостью.

Или — дальнозоркостью.

Я не знаю, чем отличается близорукость от дальнозоркости, и до сих пор не возникало ни единого повода познакомиться с ними поближе: зрение никогда не подводило меня. Не должно подвести и сейчас. И чтобы лишний раз убедиться в этом, я поворачиваю голову к Кико, к его четкому, как будто вырезанному из жести профилю…

Вот черт!

Теперь он вовсе не такой четкий, каким был минуту назад. Минуту или около того, точнее определить не получается, — но именно тогда я взглянула на него последний раз и увидела крошку в уголке губ, благополучно слизанную. В любом случае, это произошло раньше, чем дурацкий мотивчик стал убыстряться. Профиль Кико совсем нечеткий, совсем! Однозначную воинственную жесть сменила бумага, такая тонкая, что кажется — она вот-вот порвется! Улетит от неосторожного дуновения, от внезапного ворвавшегося в помещение сквозняка. И хотя ветра в букинистическом нет, профиль Кико колеблется, как подхваченный потоком воздушный змей. Вся, абсолютно вся правая половина лица — от висков и лба до подбородка — подверглась изменениям.

Я бы назвала их возрастными.

Да, да, за считаные секунды Кико стареет лет на двадцать!.. И его кожа, до сих пор почти идеальная, идет трещинами, как идет трещинами пересохшая земля в пустыне. И тепло… Нет, скорее — жар, я явственно ощущаю жар! И вижу легкую дымку, окутавшую лоб; и маленькие смерчи дрожащего раскаленного воздуха, которые поднимаются прямиком из носогубных складок. Картина среднестатистической пустыни воспроизведена полностью, остается добавить несколько штрихов: череп животного на переднем плане (для этого сгодится обращенная ко мне часть скулы). И — ящерицу, выглядывающую из-за складки века.

Вот о чем я думаю: о пустыне, черепе и ящерице. Но о черепе и ящерице — больше всего. Только о них, а не о состарившемся в магико-реалистическом духе Кико. И о том, куда бы пристроить этот немудреный реквизит, чтобы он выглядел максимально живописно. Настолько живописно, что метафора кожи как растрескавшейся земли оказалась бы доведенной до абсолюта. Или до абсурда, что в данном конкретном случае — одно и то же.

Стилеобразующий приемчик из арсенала ВПЗР, — я отравлена этой сукой и ее лингвистическими прихватами сильнее, чем мне казалось, а ящерицу можно сместить от века к переносице. Или даже к носу, чтобы она пробежалась по нему, как по гребню бархана.

И пока я думаю, что делать с до сих пор не материализовавшейся ящерицей (пора бы ей появиться в конце концов!), Кико стареет еще лет на десять.

Если так пойдет и дальше — ящерица не понадобится.

Ее вполне может заменить присыпанная песком обложка от последнего диска Жака Бреля «Стареть». Именно так он и назывался — «Стареть», Vieillir (интересно, это искаженный французский или нет?).

Vieillir —

звучит символично. Смысло- и стилеобразующе.

И совсем неважно, что этот диск записывал человек, умиравший от рака легких где-то на островах Французской Полинезии, совсем неважно, что он чувствовал, что думал. Совсем неважно, сколько песен вошло в альбом, и какие это были песни, и о чем они были. Важно вовремя воспользоваться обложкой, просто обложкой, даже если в нее ничего не вложено, даже если внутри — пустота, подобная пустоте всех вэпэзээровских романов. Это не помешает предъявить ее миру как еще одну метафору. Жаль только, что это — обложка от винила, она слишком большая, намного больше ящерицы, втиснуть ее в узкое пространство между внутренним краем века и переносицей не получится. Но… можно изменить масштаб! Уменьшить потрепанный пластиночный конверт до приемлемых размеров, а сама метафора меньше от этого не станет.

Еще один вариант — не производить манипуляций с конвертом, оставить все как есть, в натуральную величину. И просто заменить им воздушного змея. Если колеблющийся бумажный профиль Кико показался мне похожим на воздушного змея, почему он не может показаться похожим на конверт из-под винила Жака Бреля, да еще с таким говорящим названием, как «Vieillir», — чтобы самый последний дурак понял, о чем именно идет речь.

И это будет еще одна метафора.

Очередная — в веренице претенциозных метафор и забористых бессмысленных сравнений, которыми нашпигованы тексты ВПЗР.

У воздушного змея-Кико и винилового конверта-Кико примерно одинаковая плотность. И одинаковые шансы быть подхваченными сквозняком и выдутыми из чертового букинистического куда-нибудь в район маяка «Cara al mar».

Быть выдутым — самый оптимальный вариант для Кико попасть к себе домой: ведь добраться своим ходом ему вряд ли удастся. Теперь он — глубокий старик. И правая половина его лица, благополучно миновав стадию пустыни, перекочевала в стадию высокогорного плато с его расщелинами, провалами и нагромождением серых камней.

Не самый жизнеутверждающий ландшафт.

«Не самый жизнеутверждающий», — отстраненно думаю я. Ведь и старость не может длиться вечно; еще минута, еще три — и все закончится.

Не начавшись.

А это неправильно, это противоречит законам жанра. Ведь мальчики-мечтатели (мне все же хочется думать о Кико как о мальчике-мечтателе, а не как о книжном уроде) не стареют. Во всяком случае — в рамках одного, отдельно взятого романа, героями которого они являются. «Да. Это неправильно. Да», — вынуждена согласиться со мной сумасшедшая из головы писателя. А трезвомыслящему литературному агенту все и так ясно, без дополнительных разъяснений: книга со старой развалиной в эпицентре продаваться не будет. И здесь он смыкается с вурдалаками-издателями, которые хотят видеть в качестве героев разнополые особи детородного возраста, дееспособные и по возможности привлекательные внешне. Чтобы сюжет, не особо напрягая икроножные мышцы и крестец, благополучно вырулил к хеппи-энду с поцелуем в диафрагму.

Ну и что теперь делать с вонючим стариком? Херня, херня, херня… Вот ведь херня! Неужели — воображение кончилось?.. да нет же, отыгрываем назад… Оставляем змея, оставляем винил, но отыгрываем назад…

Такая циничная мысль, которую не прикрыть романтикой змея и сентиментальной грустью винила, не могла прийти мне в голову по определению. И я не считаю стариков вонючими только потому, что они — старики. Но я знаю того, кто считает стариков именно вонючими, а другого определения они не заслуживают. И вонючими могут быть не только старики: вонючки — все, о ком неинтересно или — того хуже — сложно писать. Все те, над достоверными образами которых нужно попотеть, напрячь ради них икры и крестец. Но самое главное — напрячь сердечную мышцу.

А ВПЗР не любит напрягаться.

Вот и профиль Кико без всяких усилий, без всякого напряжения трансформируется: сначала — из высокогорного плато обратно в пустыню, а потом уже — в знакомый мне жестяной обрез, такой четкий и острый, что о него можно порезаться.

Это, видимо, и есть «отыгрываем назад», где Кико ровно столько лет, сколько было в тот момент, когда я устроилась рядом с ним перед музыкальной шкатулкой. Отыгрываем назад, уже отыграли, — и хотя завод в шкатулке по-прежнему не кончается, «пам-парампам-пам-пам» стало намного спокойнее.

А в самом большом отделении, предназначенном для бус и цепочек, лежат… шнуры! Теперь я вижу это четко: перепутавшиеся разноцветные шнуры, целая груда шнуров. Точно такие же обволакивают запястья Кико, точно такие же украшают (если это можно назвать украшением) его лицо. Такие же — по цвету, по диаметру. Вероятно, Кико запасся ими впрок или они достались ему от кого-то другого. Может быть — от брата Курро, а может — от продавца обувного магазина, втюхавшего Кико его замечательные, ничем не омраченные ботинки с незапятнанными подошвами.

В любом случае, этот человек был важен дня Кико, иначе зачем хранить его веревочное наследство в музыкальной шкатулке, вещи чрезвычайно ценной для мальчиков-мечтателей?.. Да и книжным уродам всегда необходима емкость, чтобы прятать в нее свои дрянные тайны. И желательно, чтобы эта емкость была посолиднее жестянки из-под чая.

Кажется, я сильно отвлеклась на дурацкие шнурки.

Настолько сильно, что потеряла себя в первом и втором зеркале слева — там, где до сих пор маячили фрагменты моей физиономии.

Теперь их нет, но это вовсе не означает, что зеркала пусты. Напротив, в них кипит жизнь: то и дело появляются какие-то тени, пятна и линии — ломаные и округлые. Черно-белую гамму сменяет сепия, затем все опять уходит в черно-белое, приглушенно черно-белое — именно такого цвета была преступная страсть Флоранс Карала и ее возлюбленного. Именно в такой цвет окрашиваются воспоминания, от которых ты стараешься отделаться побыстрее. Которые стараешься забыть. Они похожи на старые фотографии, похороненные в заплесневелом и никому не нужном семейном альбоме. Единственное достоинство которого состоит в том, что ты и представить себе не можешь, где он лежит. Вроде бы в последний раз его видели на антресолях, а до этого он валялся в комоде для постельного белья, переложенный полотенцами. А до этого — в нижнем ящике письменного стола, откуда его выставили, потому что хренов мудацкий альбом занимал слишком много места и некуда было сложить болванки для дисков и две пачки бумаги формата А-4.

В болванках и бумаге смысла, безусловно, больше, чем в альбоме, набитом фотографиями преимущественно незнакомых и ненужных тебе людей. Единственное достоинство которых состоит в том, что они уже умерли и не побеспокоят тебя ничем. И у тебя нет к ним вопросов, кроме разве что одного: каким образом они все же умудряются выцветать, будучи запертыми в тиши и темени альбомных страниц. И дай бог, чтобы среди ненужных тебе незнакомцев не оказалось ни одного поэта, ни одного философа: иначе сентиментальных стенаний о том, что люди на фотографиях выцветают по мере того, как выцветает память о них, не избежать.

Вероятность того, что напорешься на поэта, чрезвычайно мала.

И фотографии продолжают выцветать без всяких объяснений. И вероятность того, что они выцветут и исчезнут насовсем, навсегда, стремится к бесконечности.

Семейные альбомы — вот куда нужно засовывать дурные и почти преступные черно-белые воспоминания! И надеяться на то, что они смешаются с черно-белыми фотографиями, чтобы сойти на нет и поблекнуть без возврата.

У меня нет ни одного воспоминания, смерти которого я бы страстно желала. Разве что — воспоминание о трупе несчастного Маноло в океанариуме (бр-р!), но оно настолько свежее, что назвать его воспоминанием можно с большой натяжкой.

А к чему отнести тени, пятна и неясные линии в зеркалах? К воспоминаниям, к фантазиям? И к чьим именно?

Владельца шкатулки.

Мне только показалось, или до сих пор бесформенные тени и пятна стали складываться в картинки?.. Картинки выплывают из зазеркалья одна за другой, их я видела совсем недавно, они развешаны на лестнице и нарисованы Кико. Кит с головой женщины, еще один кит — с головой другой женщины; я жду появления marinerito, или хотя бы ленточки с надписью «mariagiselapiedad», или одного из потешных котов. Или (что было бы идеально с точки зрения пропорций) маяка «Cara al mar»: шесть удлиненных узких зеркал — шесть маяков.

Ничего подобного не возникает, и я начинаю думать о природе зазеркальных глубин. В них нет дна, на которое могли бы опереться кошачьи лапы или широко расставленные ноги marinerito. Нет почвы, на которой мог быть заложен фундамент маяка — любого, а не только «Cara al mar». В таких бездонных глубинах хорошо себя чувствуют только киты, это — их стихия. И это — единственное, что я знаю о китах, ведь в романах ВПЗР они никогда не фигурировали. И до этой минуты мне было наплевать на китов, даже таких странных — с женскими головами.

С женскими лицами, отличающимися друг от друга лишь незначительными деталями, штрихами. Быть может, одной деталью, одним штрихом. Нанесенным исключительно для того, чтобы стало ясно: это — разные женщины.

— Кто они? — спрашиваю я у Кико.

Губы Кико беззвучно шевелятся, но это не обязательно ответ. А если и ответ — я не в состоянии его услышать.

Человек из письма Маноло, которое нарыла ВПЗР… Человек со шведским именем Свен (предположительно ихтиолог) наверняка дал бы комментарий поразвернутей.

— Ты просто их придумал? — не отстаю я от Кико.

Быстрое и бессмысленное покачивание головой тоже можно считать ответом. И снова я не слышу его. Не понимаю. Как не понимаю, почему Кико стал прикладывать руку к уху, зажимать его с таким остервенением, что пальцы начинают трястись.

— Тебя что-то беспокоит? Ухо болит?..

Кико с силой захлопывает шкатулку (внутренности ее при этом недовольно звякают и мотивчик разом обрывается) — и поворачивается ко мне.

Наконец-то!..

Наконец я вижу его лицо полностью: правую и левую стороны, счастливо соединившиеся. Все опасения напрасны, и ничего страшного или необычного в открывшейся мне картине нет. Кроме шнурков, пронзающих кожу, и глаз, которые по-прежнему кажутся нарисованными, но с этими прелестями фактуры островного сумасшедшего я уже знакома.

Единственное, что не нравится мне: Кико по-прежнему держится за ухо и выглядит несчастным, как будто испытывает боль.

— Дай-ка посмотреть…

Не дожидаясь согласия парня, я пытаюсь отлепить руку от злосчастного уха — не тут-то было. Она кажется приросшей к нему, хотя видимого сопротивления Кико не оказывает.

— Расслабься, — командую я. — Закрой глаза, подумай о чем-нибудь приятном… Подумай о чем хочешь. И просто опусти ее. Просто опусти…

Нарисованные глаза Кико послушно прячутся под веками, что свидетельствует: он понимает, о чем я говорю. Он понимает меня лучше, чем я его. Но толку в этом немного: рука от уха не отстает. А между пальцами неожиданно начинает сочиться кровь.

Тоненькая струйка между средним и указательным. Зрелище неприятное и гораздо более пугающее, чем кровь из носа. Носовое кровотечение имеет массу объяснений, вполне будничных и тривиальных; чтобы унять его, достаточно запрокинуть голову, сунуть в ноздрю ватный тампон или промокнуть нос салфеткой. А кровь из уха… Для нее нужны веские причины! Единственное, что приходит мне на ум: перепад давления. Перепад высот. Слишком быстрый подъем с глубины.

Не той ли зазеркальной глубины, в которой резвятся киты с женскими головами?

Но шкатулка с глубинами закрыта, а кровь все не останавливается. Я, как зачарованная, слежу за тем, как она медленно (слишком медленно, как будто в рапиде) движется вниз. Как, изящно обогнув большой палец, устремляется к запястью.

И — скрывается там, среди множества разноцветных шнурков.

Только теперь Кико отводит руку от уха — сам и без всяких усилий. Странно, ушная раковина — место, где должен находиться исток — совершенно чиста. И мочка — чиста, никаких следов происшедшего. Так, может быть, и крови-то никакой не было? А чертов Кико просто пропустил очередной шнурок между пальцами: если один брат — актер, то почему второму не оказаться фокусником-иллюзионистом?..

Дешевый трюк!

Мне хочется стукнуть Кико по затылку, наорать на него. Желание это так велико, что я прикусываю губу — лишь бы не дать волю рукам. К тому же меня останавливает элементарное благоразумие: ведь совершенно неизвестно, как может отреагировать на мой выпад Кико. Вдруг — ответит ударом на удар? — ведь он привык повторять жесты других людей.

— Сволочь! — Чтобы выпустить пар, я перехожу на спасительный русский. — Сволочь! Дурак! Клоун недоделанный!..

Руки Кико тянутся ко рту и поднимают его уголки: очередная улыбка, от которой меня передергивает. Но самое отвратительное состоит в том, что левая рука идиота (теперь мне хочется думать о Кико как об идиоте, а совсем не как о мальчике-мечтателе) ничем не отличается от правой.

Обе руки чисты.

И никаких следов крови. Вот и выходит, что идиотка я.

Упс-сссссссссссссссссс…

Тем более идиотка, что, записывая все то, что произошло днем, пятнадцатого января, я полностью пропустила шестнадцатое. Ну да, сегодня, шестнадцатого января, я никуда не выходила (если не считать завтрака в кафе), сидела за ноутбуком, как проклятая. И Талего существовал без меня. И плавно перекочевал в семнадцатое — в то время как я все еще нахожусь в пятнадцатом.

До сих пор.

Неизвестно, как отразится пропущенный мной день на всех нас. Надеюсь, что никак… Не грусти, Ти! Вот тебе букетик!

Спокойной ночи и удачи!»

«17 января.

Еще немного из того, что произошло пятнадцатого. И что я попросту не успела законспектировать накануне. Совсем немного, иначе я пропущу еще один день. Быть может — это к лучшему, просто писать и ни о чем не думать. Не думать, что этот гребаный остров — самое странное и неприятное место на свете. Не думать, что я нахожусь в голове писателя, в то время как я нахожусь в доме, принадлежащем адвокату из Мадрида Игнасио Фариасу, человеку милейшему и реально существующему (наверняка найдется миллион людей, способных подтвердить его существование, я и сама могу это засвидетельствовать). Не думать об идиоте Кико. Не думать обо всех остальных, подевавшихся неизвестно куда. Не думать о Маноло. Вернее, думать о Маноло как о ките, выгибающем спину под деревянным прилавком. Как о множестве китов, а совсем не как о трупе из океанариума.

И не думать о ключе.

Не думать, хотя ничего загадочного в нем нет. И ломать голову, куда бы его приспособить и во что воткнуть тоже не надо: я знаю куда он втыкается и что отпирает.

Музыкальную шкатулку.

Единственное, чего я не знаю: зачем чертов придурок Кико отдал ключ мне. Просто взял и отдал — без всяких объяснений. Но предварительно сделав свою хренову ручную улыбку еще шире. Да-да, растянул рот до последней возможности и даже слегка засунул в него кончики пальцев. Так, что стали видны зубы — белые и удивительно крупные, один к одному. И мне пришла в голову мысль… Какая именно — сейчас не вспомнить. Видимо, не слишком важная.

Я малодушно ответила Кико такой же широкой улыбкой. И неожиданно испытала жгучее желание повторить все его дурацкие жесты. Все до единого, только этого не хватало!..

Ключ от шкатулки болтался у него на запястье, на одном из шнурков, по странному и неприятному совпадению — двухцветном. Багрово-фиолетовом, xa-xa!.. Впрочем, когда я увидела это преследующее меня сочетание цветов, смеяться как-то расхотелось. А Кико стащил шнурок с ключом с руки, запер шкатулку и, повернувшись ко мне, протянул ладонь — раскрытую и пустую. И даже покачал ею в воздухе. И снова я испытала жгучее желание повторить его жест.

И — не выдержала и повторила.

Не стоило бы мне этого делать. Не стоило. Ведь Ти… настоящая Ти, девушка двадцати пяти лет от роду, амбициозная и совсем-совсем неглупая, никогда бы так не поступила. Никогда бы не стала играть в сомнительные игры с идиотом. Никогда бы не пошла на поводу у ВПЗР с ее ленивыми послеполуденными сентенциями о том, что единственное предназначение человека — идти за своими желаниями, чутко к ним прислушиваться и верить им абсолютно. В противном случае его ждут полное опустошение, глаукома и рак пищевода. «Не отказывай своим желаниям, Ти, просто расслабься и раздвинь ноги, а все остальное они сделают сами».

Гадость и мерзость.

Интересно, вошла ли эта гадость хотя бы в один из ее романов? Теперь и не вспомнить, но наверняка вошла. С последующим развитием порнографической метафоры и плавным ее переходом под гинекологическую сень, с криво приколоченной табличкой над входом: «Женская консультация». ВПЗР, эта сраная доморощенная акушерка, внимательно, не упуская ни одной подробности, следит за тем, как формируются и развиваются оплодотворенные самыми гнусными желаниями поступки. И всегда помогает им выползти на свет.

Гадость. Мерзость.

Настоящая Ти не думала о своей работодательнице в столь негативном ключе. Вернее, не о ней — о том, что выходит из-под ее пальцев, таких же жестких, как пальцы Кико. Вот черт!.. Настоящая Ти — всепрощающий литературный агент, личный водитель, парикмахер и черт в ступе — никогда не касалась рук ВПЗР. Правда! За все пять лет тесного, даже слишком тесного общения, я ни разу не приблизилась к вэпэзээровским пальцам. ВПЗР могла задеть меня локтем, легонько толкнуть в плечо, шлепнуть по заднице (если была в хорошем настроении, связанном с низвержением очередного литературного прыща с медийного Олимпа), наступить на ногу и не извиниться, — но наши руки никогда не соединялись для дружеских пожатий. Для поддержки и выражения признательности. Тогда откуда я знаю, что пальцы у ВПЗР жесткие? Всегда холодные, с ноющими заусенцами; с такими твердыми ногтями, что срезать их — сущее наказание, и не всякие ножницы подойдут… Откуда я знаю все это?.. Это может знать лишь сама ВПЗР, а настоящая Ти… Да нет, я ведь и есть — настоящая Ти! Но почему я раскрыла ладонь следом за Кико, отражаясь в Кико?.. Порыв был совершенно, абсолютно бесконтрольным. А настоящая Ти привыкла все контролировать, это — ее отличительная черта. Привычка, выработанная до автоматизма. Тем не менее ладонь была раскрыта, и ключ упал в нее. А Кико, казалось, только этого и ждал: он закивал головой и вытянул губы в трубочку, с силой выпуская изо рта вздох; выталкивая его, как навязчивого и засидевшегося за полночь гостя. Я не умею читать по губам, тем более — таким, задрапированным шнурками; но, кажется, это был вздох облегчения. А потом, совершенно неожиданно, Кико вскочил на ноги и бросился к выходу. Я и опомниться не успела, как он оказался у двери и только тогда обернулся. И послал мне воздушный поцелуй. И исчез за дверью, оставив после себя тихую «музыку ветра».

В ключе нет ничего настораживающего.

Он и сейчас лежит передо мной: потускневший, медный, без всяких изысков, размером с половину спички и со спичку же толщиной. Другого от ключа, отпирающего музыкальную шкатулку, и ждать не приходится. И еще: он теплый на ощупь, что провоцирует ответное тепло. Ну да, я отношусь к ключу с симпатией. Шнурок, на котором он висит, теплых чувств не вызывает, и я бы уже давно отделалась от него..

Кстати, почему я до сих пор от него не отделалась?

Я ведь хотела сделать это с самого начала, как только ключ соскользнул мне в ладонь. Еще там, в магазине, когда Кико ушел, и я осталась одна. Но разорвать руками с первого раза не получилось, а узел на шнурке оказался слишком тугим, будто окаменевшим. И засаленным, тащить такую пакость в рот — себе дороже. Можно было порыться в жестянках за прилавком, можно было заглянуть в ящики комода, стоящего в маленькой прихожей, — там наверняка нашелся бы относительно острый предмет, способный решить проблему багрово-фиолетовой дряни. Хотя бы и нож для бумаги — один из популяции ножей, к которой ВПЗР питает нежные чувства. Но мне и минуты лишней не хотелось оставаться в магазине — черт его знает, какой еще сюрприз он может преподнести, вдруг все двери разом окажутся заложенными кирпичами? Или за ними откроется проход в кроличью нору и никуда больше? Или — самая тухлая, магико-реалистическая вариация на тему — лабиринт, из которого нет выхода? Вдруг букинистический (к которому я уже привыкла) превратится еще во что-нибудь, как до этого сувенирная лавка Анхеля-Эусебио, без всяких видимых усилий, трансформировалась в букинистический?.. И хорошо, если это будет мастерская таксидермиста, не единожды описанная в вэпэзэзровских романах, — в ней я не потеряюсь. А если — океанариум с трупом Маноло в аквариуме, предназначенном для крупных живородящих рыб?

Перспектива оказаться в соседнем с Маноло отсеке меня вовсе не прельщает. Это намного, намного хуже, чем шнурок — пусть и багрово-фиолетовый.

Примерно так я размышляла, покидая магазинчик и унося ключ с собой. Но прежде чем покинуть его, я поставила шкатулку на прилавок, рядом с телефоном. И поколебавшись, еще раз сняла трубку. На этот раз никаких «сдохни, сдохни, сдохни» слышно не было.

Телефон молчал.

Бросив прощальный взгляд на хичкоковские cameo (неизвестно, увижу ли я их еще когда-нибудь), я вышла из букинистического.

Нет, единственная на Талего улица не изменилась, она была такой же пустынной. И все дома, насколько я могла запомнить их за несколько дней, стояли в том же порядке, и ничего сверхъестественного с их фасадами не произошло.

Изменилась только погода.

День, начинавшийся с ослепительного солнца и свежего ветра, скатился в сырые и пронизывающие сумерки. И резко похолодало. И это был самый настоящий холод, едва ли не арктический. Не будь я убеждена, что нахожусь на Средиземноморье…

А действительно ли я нахожусь на Средиземноморье?

Скорее, это больше похоже на Скандинавию. Если пойдет снег, я не удивлюсь. И вообще… Прежде чем двинуться с места (в какую угодно сторону), нужно дать себе слово… Нет, даже поклясться: что бы ни случилось, я ничему не удивлюсь. Только так, ничему не удивляясь, а принимая все как данность и условие игры, я смогу сохранить твердость духа и здравый смысл, так свойственный настоящей Ти. Какой она была до того, как приехала на гребаный Талего… И какой она оставалась на гребаном Талего — вплоть до сегодняшнего дня, до столкновения с лодками, уплыть на которых невозможно.

Ведь я — и есть настоящая!..

И я отдаю себе отчет в том, что все происходящее здесь — абсурдно. Как абсурдна мысль о внезапном глубоководном погружении в голову писателя, а это — не самый востребованный туристический маршрут. Настолько невостребованный, что еще не построена гостиница и не родился портье, у которого я могла бы разжиться брошюркой «Dark side of the writer's imagination».[42] Да и плевать, такую брошюрку я смогу состряпать и сама, как только мрак рассеется и самая гнусная из всех возможных альтернативных реальностей перестанет существовать.

Перестанет же она существовать когда-нибудь?

Здравый смысл и твердость духа (мои единственные союзники в этом зазеркалье, рыцари в легких доспехах, любители фиалок и поклонники творчества Жака Бреля) обнимают меня за плечи и шепчут на ухо: да.

«Да» — это все, что мне хочется услышать. Прежде чем поклясться: что бы ни случилось — я ничему не удивлюсь.

Для такой клятвы подошло бы зеркало, в котором отражается настоящая, твердокаменная и несгибаемая миляга Ти, но после женщин-китов в музыкальной шкатулке я испытываю отвращение к зеркалам. Отвращение и неясный страх.

А миляга Ти вполне может отразиться в каком-нибудь из окон, слишком мутных, чтобы увидеть то, что видеть совсем не обязательно. Да-да, окно подойдет — одно из тех, что не затянуты жалюзи.

Все окна затянуты жалюзи, все до единого, и я не помню — было ли так изначально, или…

Нет, так было изначально. И голову ломать нечего.

Сумерки не сгущаются, оставаясь серыми и какими-то ватными, а место так и не пришедшей темноты неожиданно занимает туман. Легкий, похожий на поземку, он стелется по земле, — и ступать по нему неприятно, как было бы неприятно ступать по сброшенной змеиной коже: кто знает, что может выползти из нее в самый последний момент?

Я ни в чем не уверена.

С гребаным Талего вообще нельзя быть ни в чем уверенным. Я не уверена даже в ВПЗР, этом оплоте черноземного цинизма и дешевого бюргерского здравомыслия. И где она запропастилась, кстати, пора бы ей появиться и объяснить мне, что на самом деле происходит.

Туман нарастает слоями.

Еще минуту назад он покрывал мои ботинки едва ли до половины, теперь я уже не вижу их. А между тем, в районе не видимых мной ботинок проистекает весьма бурная жизнь: что-то постоянно ударяется о них, трется и шуршит. Что-то не очень значительное, похожее на песчинки (намек на песчаную бурю был сегодня с утра, но сейчас — не утро). Похожее на мелких и малосимпатичных насекомых; инсектов, так греющих сердце ВПЗР… Откуда здесь взяться такому количеству насекомых?

Все правильно, ниоткуда. Значит — их и нет, — подсказывают мне рыцари в легких доспехах и любители фиалок.

А что, если туман поднимется еще выше? И я лишусь ног, а потом — и всего тела. А потом придет черед головы, но прежде я успею увидеть, как вдали выпрыгивают из тумана киты с женскими головами… Выпрыгивают — и снова скрываются. А может, я уже сейчас иду по спинам китов, и это они трутся об меня и шуршат прорезиненной кожей… Не говори глупостей, Ти! Не говори глупостей!

Конечно, я не вижу никаких китов. И туман перестал прибывать, остановился на уровне щиколоток. К тому же я почти рядом с кафе старухи Майтэ — и это можно считать удачей. Во-первых, жалюзи в нем подняты и из высоких окон льется свет. Приглушенный, неяркий, но достаточный для того, чтобы ему обрадоваться.

И я радуюсь, радуюсь, потому что есть еще и во-вторых: там, внутри, на привычном уже месте, расположилась ВПЗР со своим ноутбуком.

Я врываюсь в кафе, позабыв посмотреть в окно и дать себе клятву: ничему не удивляться, что бы ни случилось, что бы ни произошло. Но этого и не понадобится, по крайней мере — сейчас: кафе выглядит так же, как и утром, когда я покинула его, оставив ВПЗР и Кико в обществе друг друга. Ах да, были еще и кошки!

Теперь их нет.

Это не означает, что их нет в действительности. Просто — они ушли. Вслед за Кико, кошачьим кормильцем, я не хочу думать о кошках! В музыкальном автомате ворочается чуть надтреснутый голос покойного Анри Сальвадора, но о нем я тоже думать не хочу.

— Привет, Ти, — буднично говорит ВПЗР, отрываясь от ноутбука. — Давненько ты не показывалась. Я уже и соскучиться успела. Как прошел день?

— А ваш? — осторожно спрашиваю я.

— Рутина. Галеры. И ни капли вдохновения.

ВПЗР не выглядит удрученной тем, что сегодня, в день, начавшийся ветром, а закончившийся туманом, ее не посетило вдохновение. И вообще… Не выглядит как ВПЗР. Во всяком случае — как та ВПЗР, к которой я привыкла. И поскольку я не успела дать клятву не удивляться, то позволяю себе удивиться. Немного. Самую малость.

Я не могу сказать, что женщина, сидящая за столом, совсем незнакома мне. Знакома, но это — опосредованное знакомство. Как будто я видела ее на экране телевизора, в каком-нибудь ток-шоу, не совсем бросовом, но и не слишком интеллектуальном, и вот-вот должна появиться все объясняющая надпись, что-то вроде «NN, писатель». Как будто я видела ее в журнале, совсем не бросовом, с серьезной аналитикой в начале и никогда ранее не издававшимся на русском рассказом Борхеса в конце. Интервьюеры в таких журналах не подсматривают в щель за личной жизнью интервьюируемого, это — принципиальная позиция издания; не расспрашивают о мужьях, детях, любовниках, отношению к однополым бракам и рецепте омолаживающего крема из авокадо и семенников мыши-полевки. Все подчинено совсем другой цели: высветить личность, небанальную, не вписывающуюся в обычные рамки, нестандартную, непричесанную, незаурядную и еще множество всяких «не», — чтобы в конце интервью можно было сказать: «Да! Да, вот она — глыба. Вот он, матерый человечище». И тут же, даже не захлопнув журнал, метнуться в сеть и загуглить эту незаурядную личность по самые помидоры. И все ее произведения заодно, поскольку речь идет о писателе.

О ком же еще? — ведь женщина, сидящая передо мной, —

ПИСАТЕЛЬ.

Именно — писатель, а не какая-нибудь писательница (пейсательница, беллетристочка средней руки). При этом она похожа на актрису, и не просто абстрактную актрису, — вполне конкретную. Ханну Шигуллу, лишь слегка постаревшую со времен «Замужества Марии Браун». Слегка — но не настолько, чтобы перейти в разряд женщин, которыми не интересуются мужчины. Интересуются, еще как! У Ханны-писателя роскошные рыжие волосы (свои, а не крашеные), большеротое лицо с хорошо очерченными скулами и сияющие глаза. Да и большой рот совсем не портит ее, нисколько не портит — такой он выразительный, такой нежный.

Была ли настоящая Ханна (актриса, а не писатель) рыжеволосой?

Я не помню.

Но рыжие волосы — ослепительны. И сама Ханна-писатель — ослепительна, по-другому не скажешь. Влюбиться в ее большой рот, в сияющие глаза — пара пустяков, я и сама готова это сделать. Я готова бросать в пасть музыкального автомата по евро каждые пять минут, лишь бы звучали песни, которые нравятся Ханне. Я готова… ну да, я готова сесть напротив нее и смотреть, смотреть, смотреть — как она закуривает сигарету, как гладит большим и указательным пальцами мочку уха; как она быстро, мельком улыбается — и тогда становятся видны морщинки у глаз: бесстрашные, подкупающе честные. Ханна-писатель — единственная женщина в мире, которая не боится и не стесняется морщин. Ничто не может навредить Ханне, все идет только в плюс. Если бы она захотела — легко бы стала героиней романа. Из тех героинь, что всегда ускользают, — из постели и из жизни. Забыв на шатком столике в прихожей лайковые перчатки, но не забыв при этом сердце мужчины, с которым провела ночь. Сердце юноши, да… так будет вернее. В романе, где она легко могла бы стать героиней, Ханна — самая старшая, старше — только ее собственные воспоминания, которыми она никогда и ни за что не поделится. Ни с кем. С юношей из покинутой в торопливых утренних сумерках постели — прежде всего. Главной героине Ханне отведена лишь одна глава, обрывающаяся на лайковых перчатках в прихожей, — самая первая. При желании ее можно назвать прологом. Остальная книга, все пятьсот или даже семьсот страниц, посвящены поискам Ханны, как правило, безуспешным. Юноша ищет Ханну везде — в поездах, самолетах, такси, гостиничных номерах, квартирах друзей, домах недругов; он ищет послания от нее, оставленные на табличках «Do not disturb», на салфетках в кофейнях, на вымороженных трамвайных стеклах… Впрочем, там, где гипотетически может оказаться Ханна, морозы случаются редко — разве что туманы и дожди. И их наличие лишь усложняет и без того непростую ситуацию: в тумане, в пелене дождя так легко принять за Ханну кого-то еще. Окликнуть, коснуться плеча рукой, а потом долго извиняться, объясняя: это ошибка. Еще бы, по сравнению с Ханной все женщины — ошибка. В тумане, в пелене дождя есть опасность столкнуться с другими — теми, кто тоже всю жизнь ищет Ханну. Они не воспринимаются как соперники, скорее — как товарищи по несчастью. С ними можно выпить кофе в кофейне, тайком друг от друга разглядывая салфетки: вдруг обнаружится послание от Ханны?

Посланий от Ханны нет. Нет вестей. Нет.

Есть только лайковые перчатки, слабо пахнущие духами (базилик и чуть-чуть ванили). Те, другие, тоже могут предъявить лайковые перчатки, слабо пахнущие духами (сандал и чуть-чуть жимолости). Сандал, как нота в парфюмерной композиции, был популярен лет тридцать назад, жимолость — пятьдесят, сколько на самом деле лет Ханне?.. Сколько лет любви и как долго она длится? Долго, очень долго, пятьсот страниц и даже семьсот.

Ханна — и есть любовь, которую ищут все и не находит никто. Ускользающая любовь, потому что другой любви не бывает.

И назвать рыжеволосую, большеротую Ханну — Ханну-писательницу, Ханну-соблазнительницу — убийственной аббревиатурой «ВПЗР» не поворачивается язык. К тому же среди ее поклонников были не только юноши с украденными сердцами, — шансонье Анри Сальвадор. Песня из музыкального автомата все не кончается, и я слышу припев, с одним — единственным словом: Ханна.

Ханна-Ханна-Ханна.

Это уже слишком.

Даже для романа в семьсот страниц. Даже — в пятьсот.

— Пожалуй, — говорит Ханна-писательница. — Это уже слишком.

И ее прекрасный большой рот съеживается до размеров обычного вэпэзээровского рта. И роскошные рыжие волосы теряют свою ослепительность. Теперь я явственно вижу темные корни и проступающую местами седину.

ВПЗР!..

ВПЗР, а вовсе не ускользнувшая от всех Ханна, сидит сейчас передо мной. Она точно такая же, какой я всегда знала ее. Ну почти такая же. Если к ее сорока четырем прибавить лишний десяток. И полутемные-полуседые волосы плохо прокрашены, вот бедняжка!.. Возможно, ей никогда не хотелось бы выглядеть именно так, но время неумолимо. Слишком безжалостно, слишком — его не смягчишь мантрами о ста сорока четырех тысячах бессмертных. Бессмертия нет, все приходит к логическому финалу с выпирающей из-под крашеных волос сединой. И пройти свой путь с достоинством, с гордо поднятой головой удается далеко не каждому.

ВПЗР, кажется, удалось.

И в этой жимолостной ВПЗР; в ВПЗР, увитой базиликом, гораздо больше правды, чем в ускользающей Ханне. Потому, что ускользнуть с маленького острова невозможно. И еще потому, что юношей, у которых можно украсть сердце, здесь нет. А красть сердце у того единственного, кто здесь есть, — бессмысленное занятие, Вдруг оно — такое же нарисованное, как и глаза?

— Гораздо больше правды, — вторит мне ВПЗР, прямо на глазах старея еще лет на пять и избавляясь от неестественного рыжего.

Теперь есть только седина и изящно вплетенные в нее темные пряди. Изменения так стремительны, что ужаснули бы меня, если бы… не были такими завораживающими. И еще — новая ВПЗР успокаивает. Просто успокаивает — и все. Ведь теперь она — воплощение мудрости и опыта, нетривиальности и ясности ума. При желании в сложившийся образ можно добавить еще несколько черт; процарапать их тонкой нервной иглой. Юмор (нет — нет, скорее — мягкая ирония), внутреннее благородство, аристократизм… Впрочем, зная ВПЗР много лет, — не слишком ли я погорячилась с аристократизмом?

— Нет. — Лоб ВПЗР делается просторнее, линия бровей — четче, а простоватый и слегка расплывчатый овал лица — суше.

Так и есть, передо мной сидит очень породистая пожилая женщина, но в ней просматривается и кое-что еще: природный авантюризм, вот что!.. Тот самый природный авантюризм, который заставлял девушек из хороших семей отправляться бог знает куда, бог знает зачем; влюбляться в искателей приключений и следовать за ними на край света; влюбляться в прекраснодушные идеи всеобщего равенства и следовать за ними на край света. Миссионерствовать, левачить, стрелять из всех видов огнестрельного оружия, носить мужскую одежду и пыльные мягкие сапоги, курить сигары и свободно говорить на нескольких языках и еще на нескольких диалектах. На африкаанс она говорит тоже, но при чем здесь африкаанс? ВПЗР успела побывать в Южной Африке за те пятнадцать лет, что пролетели с ее сорока четырехлетия? За пятнадцать лет можно успеть побывать где угодно, если задаться такой целью. Но откуда я могу знать, что это правда? — в те несколько секунд, что прошли с преображения ВПЗР, ни один язык выучить невозможно. Да и зачем африкаанс здесь, на Талего? Он не имеет никакой практической ценности. А вот испанский…

— Нет. — ВПЗР, авантюристка и аристократка в прошлом, поднимает хорошо прописанную с недавних пор бровь. — Это было бы слишком просто, Ти.

— Вы о чем? — Мне все же лучше сесть. Иначе ноги мои подкосятся окончательно.

— О вдохновении, о чем же еще. Наивно полагать, что главная книга моей: жизни будет написана с легкостью.

О какой книге идет речь? Не той ли, чья первая страница была с помпой зачитана мне совсем недавно, несколько дней назад, когда ВПЗР еще разминалась в секторе своих сорока четырех перед прыжком в шестидесятилетие? Я помню ее начало почти дословно: «Эта комната с видом на дождь — единственное место, где я могу укрыться после постигшей меня катастрофы, в соседней живет парень из Чехии, он разводит садовых улиток в маленьком аквариуме и мечтает познакомиться с марокканкой из дома напротив, он так же несчастен, как и я».

Слабовато для главной книги жизни. Слабовато для аристократки, для авантюристки в пыльных мягких сапогах. Неужели, дожив до седин с вплетенными в них темными прядями и изучив таинственный, романтический и почти недостижимый для большинства людей африкаанс, нельзя придумать ничего более впечатляющего, чем парень из Чехии и улитки в маленьком аквариуме?..

И все же это намного лучше, чем мертвое тело в большом.

Безопаснее.

Вот и нет, Ти, вот и нет!.. Главная книга жизни может быть какой угодно, но только — не безопасной.

Это сказала я? Или — ВПЗР?

Царственных, иссеченных мелкими морщинками губ она не разжимала, это точно. Разве что — несколько раз стукнула пальцами по клавиатуре.

— Как прошел день, Ти? — Теперь губы разжались, и вопрос явно адресован мне.

— Странно. Все здесь — очень странно. Вы не находите?

— Жизнь вообще странная штука.

— И то, что происходит на острове, вас нисколько не волнует?

— Меня волнует моя книга. А все остальное может подождать.

— Как долго?

Пятьсот страниц. Или даже семьсот.

— Я ходила к лодкам…

— Да-да, ты собиралась пойти к лодкам, я помню. И что?

Если я расскажу ВПЗР о страдающих прогерией лодках; о том, что они никак не договорятся со своими собственными именами; о том, что одни ключи ржавеют прямо у меня в руках, а другие — висят на багрово-фиолетовой полосе, оставленной от удавки, —

как она отреагирует?

Я уже задавалась этим вопросом, и у меня даже возникло несколько вариантов гипотетических ответов. Но тогда вопросы были обращены к беспринципному и аморальному фрику. А сейчас? К кому они могут быть обращены сейчас?..

— Все плохо, — говорю я.

— И это странно? — рассеянно спрашивает ВПЗР.

— Это просто плохо.

— И что не так с лодками?

Все, все не так. Самое время рассказать о временной ловушке, подстроенной Талего. И попросить ВПЗР отправиться со мной на причал. Может быть, ей удастся то, что до сих не удавалось мне, — договориться с островом.

— Вы, конечно, посчитаете меня сумасшедшей, но…

— Не посчитаю. — ВПЗР смотрит на меня в упор и улыбается. Мягкой иронической улыбкой. — Я и сама всегда была малость не в себе… Так что объективности от меня не дождешься.

— В вопросах сумасшествия?

— В вопросах сумасшествия — тоже. Что не так с лодками?

Все, все не так, но — я не могу… не могу вспомнить, что именно!.. Проклятье, в данную конкретную секунду, в момент, когда ВПЗР ждет ответа, — не могу. Память, никогда не изменявшая мне, вдруг изменила. И с кем — с моим собственным, одеревеневшим языком! Он застрял во рту куском бесполезного мяса, он и двинуться не может. Или — наоборот — он не двигается вполне осознанно, сидит на вышке, взметнувшейся прямиком из трахеи, зорко наблюдая за происходящим. Маленький солдат со снайперской винтовкой в руке.

— В баках нет топлива? — высказывает предположение ВПЗР.

Пойманная в перекрестье прицела, я послушно киваю головой: вполне возможно, что в баках нет топлива, вполне.

— Ни один из ключей не подходит ни к одному двигателю?

И снова я киваю головой: вполне возможно, что не подходят ключи, вполне.

— Значит, выбраться отсюда нельзя?

— Мне, во всяком случае, не удалось. — Наконец-то мой язык начинает проявляет первые признаки жизни. — Может быть, вам…

— Если это не удалось тебе, почему со мной все должно быть по-другому? Я не собираюсь искать топливо и уж тем более — ключи. И я никуда не собираюсь уезжать.

— Несмотря на то, что возникли проблемы с вдохновением?

— Несмотря ни на что. Вдруг оно вернется — а меня нет на месте. Мне бы не хотелось его расстраивать.

Вот он! — повод напомнить ВПЗР о трупе в океанариуме. И о необъяснимом отсутствии тех, кто должен был присутствовать здесь. И о многом другом, вызывающем гораздо большие основания для расстройства. И лодки… Провал в памяти оказался недолгим, и я могла бы во всех подробностях рассказать о том, как время разрушало их в считаные секунды. Совсем как… совсем как в те же считаные секунды оно создало новую ВПЗР. Взирающую сейчас на меня с мягкой иронической улыбкой. Но… «мне бы не хотелось его расстраивать» выглядит стеной, сложенной из больших необработанных камней. Щели в них намертво залиты раствором — все. Кроме одной, недостаточно широкой, чтобы пропихнуть сквозь нее рассказ о лодках.

Ну да, сквозь эту щель может просочиться что-то еще, какая-нибудь другая, нейтральная фраза для поддержания диалога. Но жирдяйский, неуклюжий рассказ о лодках с массой дряблых подробностей точно не пролезет.

Кто диктует мне эти правила? Кто указывает, что говорить, а что — нет?

Голова писателя? Но вот он — писатель, чья голова так меня беспокоит. Сидит передо мной и улыбается. Не совсем тот, к которому я привыкла, но он называет меня Ти, следовательно — хорошо знает меня. Следовательно — я хорошо знаю его. И его обычную манеру поддерживать разговор, разве что — слегка смягченную.

— Ты чем-то озабочена, Ти? Ты неважно выглядишь.

Сказать ей, что и она — изменилась? Постарела лет на пятнадцать? Или — больше, чем на тридцатник, исходя из тех двадцати семи, которые она вечно себе приписывает? Нет, этот пассаж тоже не протиснется через дурацкую неудобную щель в стене.

— Погода просто ужасающая…

— Не знала, что ты такая метеозависимая. И что обычные сезонные явления в состоянии выбить тебя из колеи.

— Мне просто не нравится этот туман. Вот и все.

— Разве на улице туман? Мне казалось что… — Тут ВПЗР неожиданно замирает.

Жаль, что я не успела дать себе клятву ничему не удивляться, ВПЗР замирает так, как замерла бы картинка в телевизоре. На полуслове, прикрыв глаза. Это могло бы выглядеть красиво, если бы глаза прикрылись полностью. Но они прикрылись не полностью, я вижу часть зрачка, мертво блестящую, — и это неприятно. Что заставило ВПЗР застыть на полуслове? Упоминание, что на улице туман? «Этот туман», сказала я, очевидно, имея в виду его свойства: хранить в себе печальные, а иногда — ужасные вести. Но никаких вестей не поступало, и ужаса не случилось тоже, просто «этот туман» ведет себя совсем не так, как прочие туманы, в нем что-то есть (печальное, ужасное?) — и это «что-то» может наброситься на тебя в любой момент. Совсем как у Стивена Кинга…

Стоп.

У Стивена Кинга, кажется, была вещичка, которая так и называлась — «Туман», и туман в ней был кровожаден, и заставлял людей становиться кровожадными, и все это заканчивалось обычной для Кинга мясорубкой, и запоздалыми философскими сожалениями о сволочной природе человека. А ВПЗР всегда хотелось написать зубодробительный хоррор в стиле Кинга, — отсюда и прямое заимствование…

Стоп.

Кажется, она больше не хочет заимствований, не хочет еще одного карманного формата. Не хочет вечно болтаться в чьем-то, уже изобретенном «стиле», как дерьмо в проруби. Она хочет быть собой, вот только — какой именно? Из-за тумана, вплотную придвинувшегося к окнам кафе, — не разглядеть…

Да-да, туман, от которого мне удалось избавиться, войдя сюда, облепил теперь стекла. Колыхающаяся, похожая на кисель масса стоит теперь на уровне дверной ручки, но все же не решается войти. Пока еще — не решается.

Разве на улице туман? Вот проклятье!..

— Эй, — пытаюсь я окликнуть застывшую ВПЗР. — Эй?

— …Мне казалось, что полдня шел снег… — Слава богу, в игре «замри-умри-воскресни» наступил самый благостный, финальный этап. Картинка с ВПЗР снова оживает. — Да он и сейчас идет, посмотри!

Так и есть. Снег.

И никакого тумана, секунду назад стучавшегося в дверь.

Когда только одна стихия успела сменить другую? — я пропустила этот переход, пропустила!.. Или — я тоже замирала, подобно ВПЗР? И если так, прикрывала ли я глаза? И как это выглядело со стороны?

Ты неважно выглядишь, Ти.

Снег.

Его крупные, размягченные хлопья бьются в стекла с глухим стуком, как будто тому, кто сидит наверху и инициирует этот артобстрел, не хватает сил, чтобы слепить настоящий, полноценный снежок. Не хватает сил в руках (они слабые, детские?)… Или все время приходится отвлекаться на другие дела? Иные, связанные с катастрофами, стихийными и человеческими бедствиями вне Талего. А Талего — островок вполне самостоятельный, он и сам со всем справится, без постороннего вмешательства.

Снег.

Здесь, на Средиземноморье, быть его не должно. Но, может, лет через пятнадцать, когда ВПЗР предстала передо мной аристократкой и авантюристкой в мягких пыльных сапогах и с такой же мягкой иронической улыбкой, способствующей изучению языка африкаанс, — может, тогда снегом здесь никого не удивишь.

Мне хочется взглянуть на мягкие пыльные сапоги. Желание так велико, что я даже не ищу повод, чтобы осуществить его (уронить салфетницу, уронить ложку), просто нагибаюсь и заглядываю под стол. Естественно, никаких мягких, пыльных сапог не обнаруживается (не мешало бы проверить ВПЗР еще и на знание африкаанс) — всего лишь ботинки фирмы «Kowalski», нежно-сиреневого цвета. Харизматичные говноступы, — вот как выражалась о них ВПЗР, когда ей было сорок четыре. Она с ума сходила по этим ботинкам, когда впервые увидела их пару лет назад в маленьком магазинчике в Мадриде, натурально — сходила. И не смогла их заполучить, потому что нужного размера не оказалось. Только — меньшего. Все было бы проще, если бы для нее нашлись ботинки большего размера, — тогда мы купили бы их не глядя. Но большего тоже не было, и ВПЗР закатила истерику прямо в магазине, и даже пустила слезу, и обозвала продавщиц суками, и мне с трудом удалось увести ее от витрины с такими издевательски-недостижимыми «Kowalski».

Нежно-сиреневыми.

И вот теперь ботинки на ней.

Они не слишком-то вяжутся с седыми волосами (у ВПЗР — не аристократки, а девушки с трафаретной надписью на сумке «SEXY NAUGHTY BITCHY», всегда были известные проблемы со вкусом), но меня волнует не это: интересно, где до сих находились эти хреновы «Kowalski»? Новехонькие, неразношенные и такие же девственно чистые, как ботинки Кико… В каком из многочисленных, захламленных уголков писательской головы? Неужели — в спрятанной на антресолях, рядом с горой бесполезных семейных фотоальбомов, коробке с божественным гипоталамусом?.. И до сих пор не было случая в этих ботинках покрасоваться, ни в одном из пяти с половиной тысяч абзацев, а теперь вот — подвернулся, и это переводит мокрый липкий снег за окном в разряд фарса.

Я разочарована.

Настолько, что некоторое время остаюсь под столом, разглядывая ботинки, а заодно — пол рядом с ними. Ничего особенного в нем нет, каменная плитка неопределенного цвета, то ли асфальтового, то ли грязно-серого; на полу — ни единой крошки, ни единого случайно оброненного цента. Пол — всего лишь условность, непрописанная, непроявленная, никуда не двигающая сюжет. Удивляться особо нечему — все, что не двигает сюжет, навсегда останется непроявленным. И пол — не исключение, вот если бы на нем распласталось тело одного из героев!.. Тогда бы пол моментально оброс подробностями в виде смятых пластиковых стаканчиков, липких пятен от пролившегося лимонада, сломанных сигарет, огрызков печенья с запеченными в них фигурками волхвов (кто найдет их — будет счастлив весь следующий год); фигурки так и не были найдены, во всяком случае, тем героем, что распластался на полу. Но они здесь не просто так, и обязательно найдется другой герой, который их обнаружит и…

— Ты не заснула там, Ти? — призывает голос ВПЗР. — Мне начать волноваться или немного подождать?

Ну да, ну да, подбадривает меня сумасшедшая из головы писателя, если ты не вылезешь из-под стола, сюжет никуда не двинется. Литературный агент, на здравомыслие которого я так надеялась, хранит гробовое молчание.

Я нехотя поднимаюсь и занимаю место напротив ВПЗР. За то время, что меня не было, она нисколько не изменилась, седина и подтянутые скулы на месте.

Зато появилась кошка.

Кошка сидит на столе, между мной и ноутбуком ВПЗР. Она безучастно смотрит на снег, липнущий к стеклу, и я очень сильно надеюсь, что это — Гимбо.

Первая Гимбо была длинноногой, грациозной, трогательной, но беспородной. Вторая — сиамской, с розовым носом и голубыми глазами. Третья Гимбо… Ну конечно же, сфинкс! Персикового цвета, так любимого ВПЗР. Обычно она подмешивает к кошачьему персиковому светло-серые пятна правильной формы, но на этот раз никаких пятен нет. Зато многочисленные складки на теле Гимбо (я очень сильно надеюсь, что это — Гимбо) отливают нежно-сиреневым.

Почти как новехонькие ботинки «Kowalski».

В отличие от беспородных и даже сиамских котов, сфинксы подчиняются одному — единственному правилу: далеко от хозяев они не отходят. Просто потому, что в силу декоративности породы не могут существовать отдельно от людей. Если есть сфинкс, то рано или поздно появится его хозяин. Не исключено, что он уже здесь.

— Кошка, — говорю я ВПЗР, рассматривая инопланетное тело Гимбо. — Сфинкс, ну надо же! И какая красивая…

До того совершенно безмятежное лицо ВПЗР искажается гримасой страдания. Мне хорошо знакома эта гримаса, ее можно назвать вэпэзээровской фирменной. Точно такая же вспарывала кожу ВПЗР, когда пришло трагическое известие от ботинок «Kowalski»: вы очень нравитесь нам, мэм, вы — интересная женщина, любой был бы счастлив повести вас к алтарю, но в силу объективных причин именно мы сделать этого не можем. Простите нас и не поминайте лихом, querida mia![43]»… Невозможность обладать тем, чем хочется обладать больше всего, и будьте вы все прокляты! — вот соль этой гримасы. Соль, перец и чуть-чуть розмарина.

В данном конкретном случае пряный и освежающий розмарин преобладает, оттого и гримаса не выглядит отталкивающей: ВПЗР совершенно аристократически удалось удержать себя в руках. Она вроде бы не посягает на единоличное обладание сфинксом, не требует от него любви и поклонения, просто смотрит на кошку. Так же, как и я.

— Прелестное создание, — подтверждает она.

— Ее зовут… Гимбо, да?

— Тебе виднее. Это ведь твоя кошка. Ты ведешь себя странно, Ти.

Похоже, что «странно» и все возможные его модификации — самое востребованное слово на Талего. Им можно объяснить все, что происходит здесь, но особой ясности от этого не наступает.

— Ну да… Моя… Конечно же.

Упсс… В одну секунду сфинкс перестает быть нейтральным. Он больше не смотрит на снег, он смотрит на меня. И я смотрю на него, корчась в душе от любви и умиления. И это — не внезапно вспыхнувшая любовь, она жила во мне всегда. Во всяком случае, со времен появления сфинкса, которого я почему-то помню котенком, малышом… Вернее, малышкой. Ведь сфинкс — девочка. Моя девочка. Единственное существо, к которому я по-настоящему привязана, и единственное существо, которое привязано ко мне.

На дне моего чемодана лежит целый пакет с вязаными попонками для Гимбо; жилетками, душегрейками. Но почему сейчас на Гимбо ничего не надето? — это неправильно, это пагубно и преступно, ведь малышка в такой холодный вечер может легко простудиться!..

— Иди сюда, моя девочка, — зову я Гимбо.

Но и без призыва кошка оказывается рядом. Она трется мордочкой о мой подбородок (мне приятно, приятно!) и, тихо заурчав, забирается мне под куртку. И сворачивается клубком с той стороны, где сердце.

Мне приятно, приятно!..

Вот почему я всегда застегиваю куртки и пальто и не хожу нараспашку, даже в относительно теплый весенний день — из-за девочки-сфинкса, чтобы она случайно не выпала. Не потерялась, не осталась одна. И чтобы я не осталась одна. Она — всегда со мной, мы — единое целое, я разговариваю с ней; вернее — проговариваю непонятные мне вещи, стараясь понять их. Со стороны мы смотримся весьма симпатично: молодая девушка и экзотический инопланетный сфинкс, настолько умилительный, что ни у кого и мысли не возникает — каким это образом мне удается без всяких проблем перевозить его из страны в страну? Каким образом мне удается без всяких проблем держать его подле себя во всех этих бесконечных road movie, инспирированных ВПЗР (чьей постоянной спутницей я являюсь), нисколько не заботясь о таких мелочах, как кошачий туалет, наполнитель для него, специальные консервы с повышенным содержанием витаминов; миска, в которую эти консервы вываливаются минимум два раза в день; еще одна миска для воды, пророщенный овес, когтеточка, переноска с утеплителем… Для того, чтобы сфинкс чувствовал себя комфортно, мне нужен еще как минимум один чемодан.

Или два. Плюс гребаная переноска.

Нет-нет, таких вопросов не должно возникнуть в принципе, ведь общение с инопланетной Гимбо утепляет сюжет по самые помидоры и изо всех сил двигает его вперед, а кошачий туалет — ни хрена не двигает!

Таких вопросов не должно возникнуть в принципе.

Но обязательно найдется хотя бы один урод, который начнет копаться в наполнителе, выуживая из него все эти сраные, скомковавшиеся вопросы — слишком уж дурнопахнущие, чтобы сосредоточиться на безупречном авторском замысле. И добро бы — один, но таких уродов наберется на футбольную команду, или на две, или — на целый внутренний чемпионат в какой-нибудь латиноамериканской стране. Из-за таких вот уродов и приходится отказываться от почти революционной идеи с кошкой-компаньоном, кошкой-альтер эго, кошкой-ключом от сердца простофили Ти —

вот интересно, это я говорю о себе в третьем лице так уничижительно? Или…

Или.

От того, кто назвал меня простофилей, добра не жди. Я и не жду. Я просто хочу, чтобы он оставил меня в покое. И оставил мне сфинкса Гимбо с нежно-сиреневыми складками на тельце; ведь когда кто-то согревает тебя, пусть даже и кошка, — это так приятно, приятно… Это не дает впасть в отчаяние при любом жизненном раскладе; потому что если ты впадешь в отчаяние, кто позаботится о кошке?

Если у меня отнимут кошку — я умру.

Это потрясающее в своей безысходности открытие настигает меня в тот самый момент, когда под курткой, в районе сердца, образуется пустота.

Гимбо больше нет.

Есть просто куртка и сердце под ней, а между ними — ничего, от кошки и следа не осталось. Она беспощадно, бестрепетно, в пыль раздавлена тем, кто назвал меня простофилей.

Но, вопреки ожиданию, я не умираю. Хотя могла бы — учитывая резкую мгновенную боль, которая прошивает меня раскаленной иглой: это — пролог страдания (судя по температуре иглы боль обещает быть вечной), но и его эпилог одновременно (через секунду от боли, как и от кошки до этого, не остается и следа).

Я чувствую себя хорошо.

Я чувствую себя как незнакомая мне ¡Piedad!, лыжница и преступная мать, но сейчас меня больше интересует лыжный аспект. Ведь это я, никто иной, скольжу по проложенной неизвестно кем и для каких целей трассе, суча палками и не в состоянии свернуть в сторону. Я обязана катиться вперед, я обязана преодолеть дистанцию и добраться до финиша, каким бы странным и пугающим он ни был.

Сойти с трассы не удастся.

И если в какой-то момент собьется дыхание, а руки сведет от холода и возникнет застарелая боль в колене (у большинства лыжников всегда возникают проблемы с коленями), я все равно буду бежать. Туда, куда гонит эта сволочь, втюхавшая мне форму «простофили Ти» в цвета национального флага. От сволочи зависит и то, появится ли у меня боль в колене — застарелая или совсем свежая; появится ли кошка, появится ли друг. Появится ли тайный недруг или покровитель — тоже тайный. От сволочи зависит все в мире, придуманном ею же самой, вопрос лишь в том:

кто гонит вперед ¡Piedad!, чью спину я вижу в отдалении.

Я подумаю об этом позже, когда останусь одна. Если я вообще останусь одна, с этим островом, равно как и с писательской головой, ни в чем нельзя быть уверенной.

Кроме того, что мне почему-то нужно зацепиться за Пьедад, хотя и она отстает от лидеров гонки — Марии и Гизелы (Хиселы, Хиселиты, Литы). Но тем не менее все следуют друг за другом, в точной последовательности, указанной на ленточке marinerito.

Что я должна сделать сейчас, в разговоре с ВПЗР, если он продолжится? Обсудить ленточку, обсудить marinerito, обсудить китов Маноло и Марию из букинистического, бывшего когда-то сувенирной лавкой? Обсудить других китов — с женскими головами? А заодно — музыкальную шкатулку, в глубинах которой я видела их в последний раз? Обсудить Кико, его девственно чистые ботинки? Обсудить багрово-фиолетовый шнурок, на котором болтается самый обыкновенный маленький ключ, а совсем не кошка?.. Голова у меня пухнет от вопросов, которые я не в состоянии задать без команды сволочи. Без этой команды я и рта не раскрою…

Ну да.

Я пытаюсь раскрыть его тут же, немедленно; проявить хотя бы крохи самостоятельности. Я могла бы спросить у ВПЗР о множестве вещей, пусть и не касающихся того, что происходит на Талего. О Катушкине, например, как ВПЗР относится к бедолаге Катушкину?.. Я, в конце концов, могу спросить у нее «который час?»…

Да, «который час?» звучит абсолютно нейтрально.

Но произнести фразу из двух слов оказывается гораздо сложнее, чем мне думалось. И дело уже не в языке, лежащем во рту бесполезным куском мяса: дело в буквах — они слиплись!.. Так бывает в детстве, когда засовываешь в рот целую горсть леденцов монпансье и они становятся у тебя в горле сладким комом. И можно подавиться ими или подавиться слюной, такой же сладкой. И спасения нет — ведь леденцы неотделимы друг от друга.

Так же, как буквы.

К тому же букв становится все больше, они множатся и налезают друг на друга: теперь мне кажется, что буквы окопались не только в горле. Они сплавляются по кровотоку, набиваются в мышечную ткань, подменяют собой клетки эпидермиса, слоями залегают на глазном дне. Я состою только из них, не из чего другого, и если поднести к глазам собственную руку, я увижу весь алфавит, десятки повторяющихся алфавитов, сотни…

— Что это? — спрашивает ВПЗР, уставившись на мое запястье.

— Что? — Прелесть леденцов монпансье и состоит в том, что рано или поздно они благополучно рассасываются.

— Что это у тебя? На руке? Ключ?..

— А-а… Ключ. Да. Его дал мне Кико.

— Наш местный идиот?

— Он странный, — вступаюсь я за Кико. — Но идиотом я бы его не назвала.

— Так вы уже успели… э-э… подружиться?

Вспомнить бы, какие отношения связывали мальчика-мечтателя и его восьмилетнюю подружку, повелительницу воздушных змеев… Наверное, это дружба. Да.

— Мы относимся друг к другу с симпатией, — дипломатично замечаю я.

— На твоем месте, Ти, я была бы осторожнее.

— Почему?

— Сумасшествие заразно.

— Он не сумасшедший.

— Он не в себе. Впрочем, это просто совет, Ти. Просто совет. Ты можешь воспользоваться им, а можешь пропустить мимо ушей.

— Пожалуй, я пропущу его мимо ушей.

— Как знаешь.

Зачем я говорю все это? Не я ли сама думала о мальчике-мечтателе как об отстойном типе? Как о коконе, из которого впоследствии выползает книжный урод, отрывающий крылья и ломающий позвоночники всем, кто встретится ему на пути? Но даже если бы книжный урод так и не вылупился из кокона, в какую задницу засунуть привычку Кико повторять движения других? И мое собственное жгучее желание делать то же самое? Это все влияние Кико.

Зараза. Бацилла. Вирус.

Зараза, бацилла, вирус, держись подальше от этого придурка, — вторит Ти, с которой я прожила двадцать пять лет и которую знаю как облупленную. Она не совершила ни одного опрометчивого поступка, она всегда все просчитывала и взвешивала. Она испытывала стойкое отвращение ко всем видам экстрима — от альпинизма и стритрейсерства до запуска петард в новогоднюю ночь. Она ни разу в жизни не напилась, ни разу в жизни не потеряла голову от любви, ни разу в жизни не купила себе никакой безделицы, чья никчемность и бессмысленность компенсируется универсальной формулой: «Мне просто нравится эта боссановка».

Но ведь я — и есть Ти!..

Я и есть, хотя спросить у ВПЗР «который час?» все равно не удается. А ведь это — простейшая комбинация из двух слов. Я знаю массу таких комбинаций, первое, что приходит на ум: «гребаный остров». Второе — «он странный».

Это без всяких натяжек можно отнести к Талего, гребаному острову, но фраза уже ангажирована придурком Кико. Я сама произнесла ее несколько минут назад, почему бы не повторить ее? Ведь я свободный человек и всегда говорю, что хочу. Ничто не помешает мне. Ничто, кроме комка леденцов монпансье, я снова чувствую их привкус и едва не захлебываюсь слюной. Слюны очень много, целый океан без дна, так что настоящей Ти ни за что не выплыть. Она еще сопротивляется, пытается ухватиться за буквы, покачивающиеся рядом, но ничего не получается: их поверхность слишком гладкая, слишком обтекаемая, пальцы то и дело соскальзывают.

Мне лишь остается смотреть, как гибнет настоящая Ти, а вместе с ней — моя собственная индивидуальность, способность принимать самостоятельные решения, анализировать, думать…

Все.

Все кончено. Все.

Место Ти занял ее фантом. И этот фантом — в куртке (на пошив описание которой ушло пять сотен букв); с широко распахнутыми овечьими глазами (еще две тысячи букв); с приподнятой в вечном изумлении правой бровью (триста пятьдесят букв); с округлившимся от вопросов ртом (еще две сотни) — и будет отныне Ти.

— …Как тебе нравится твой герой? — задает свой излюбленный вопрос ВПЗР. Не исключено, что — такой же фантом, как и я.

Если новая Ти и есть герой, то она мне совершенно не нравится. О качествах и свойствах новой ВПЗР мне неизвестно ничего. Не исключено, что все они — сверхвыдающиеся, почти ни у кого не встречающиеся и практически не размножающиеся в неволе. По другому и быть не может — самые сладкие глазурованные пряники ВПЗР всегда оставляет себе… Кстати, не мешало бы спросить, как звучит «пряник» на языке африкаанс. Но артикулировать подобное новоиспеченная овца и простофиля не способна в принципе, «африканс» — еще куда ни шло, но «африк-аа-нс»…

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду Кико. Твоего нового сумасшедшего дружка. Извини, что я все время возвращаюсь к нему. Но мне интересно, что такого сверхвыдающегося можно обнаружить в идиоте?

Сверхвыдающегося. Почти ни у кого не встречающегося. И практически не размножающегося в неволе — среднестатистическую овцу раздражает обилие причастий, от них у овцы возникает сыпь в подмышечных впадинах. И вообще, без этих дурацких причастий (фи-и!) было бы намного лучше и воздуху бы прибавилось.

— Он ведь тебе нравится, правда, Ти?

— Он любопытный. — Еще одна фраза из двух слов, с которой я справляюсь намного лучше, чем с фразой «который час?».

— Сдается мне, что он не просто идиот, а идиот с двойным дном… Этот ключ, который он тебе всучил…

— Ключ открывает музыкальную шкатулку. Только и всего.

— Действительно, любопытно. Это какая-то сверхвыдающ… необычная шкатулка?

— Самая обычная, с балеринкой и зеркалами внутри. Еще я назвала бы ее старинной… Хотите посмотреть?

— Я уже вышла из возраста, когда живо интересуются музыкальными шкатулками. Или еще не вошла в него. Ты не находишь?

— Я не знаю… — Моя правая бровь задирается едва ли не до корней волос, в полном соответствии с новым образом простофили Ти. — Вам виднее, а в общем, я не знаю.

— И где же хранится сей дивный предмет?

— В букинистическом магазинчике… Мы там были, помните?

— Конечно, — и глазом не моргнув, отвечает ВПЗР. — Милое местечко. Совершенно бессмысленное с точки зрения островного бизнеса, но милое.

С точки зрения островного бизнеса сувенирная лавка Анхеля-Эусебио намного перспективнее, чем неизвестно кому принадлежащий книжный магазин. Но ВПЗР почему-то предпочитает не вспоминать о лавке. Делает вид, что ее и вовсе не было.

А что — если и вправду не было?

В той реальности, где стареют лодки, существуют через пень-колоду вырытые кроличьи норы и не доведенные до ума трупы; в той реальности, где снег сменяет туман, хотя должен идти дождь; где часы тикают в брюшной полости стен и по лицу местного идиота (и самодеятельного художника по совместительству) бегают ящерицы, — в той реальности букинистический имеет гораздо больше прав на существование, чем какая-то бескрылая сувенирная лавка.

Впрочем, почему же — «в той»?

В этой реальности. В моей нынешней реальности. А другой пока не предвидится.

— …Зачем же он отдал ключ тебе, Ти?

— Понятия не имею.

— Наверное, ты ему нравишься. Ты ведь красивая девушка. А он — симпатичный молодой человек, хотя и идиот.

— Он странный, — упрямлюсь я. Даже овце и простофиле свойственны проблески самолюбия, и ничто так не пригашает их, как предположение, что влюбленный в нее парень может оказаться идиотом.

— А шкатулка?

— В смысле? — Проклятая овца Ти старательно округляет глаза.

— Шкатулка — не странная?

— Старинная.

Давай же, Ти!.. Выпростайся хоть на секунду из овечьей шкуры! Расскажи этой мудрой, очень взрослой и весьма благосклонной к тебе женщине о том, что шкатулка странная, еще какая странная! Расскажи, что она испугала тебя, а потом попробовала затянуть в свои глубины. Расскажи про слепую балеринку, — быть может, эта мудрая женщина, и к тому же писательница, придумает свою собственную версию: почему балеринка ослепла. История наверняка получится занятной и поучительной (других писательница не сочиняет). И послужит тебе предупреждением. Так и есть — ты вспомнишь о ней в самый последний момент и убережешься от опасности.

Давай же, Ти!..

Нет, ничего не получается. Ровным счетом ничего. Я силюсь открыть рот, но губы как будто прилипли друг к другу (еще одна модификация моего нынешнего иррационального безмолвия). Или нет — они кажутся зашитыми. Заросшими всякими неприятными растениями, сорняками и колючками. Даже думать не хочется, какие отвратные насекомые там обитают!.. И надеяться на то, что из ниоткуда вдруг возникнет какой-нибудь добрый садовник и выполет все сорняки, не приходится.

— Значит, идиот Кико подарил тебе шкатулку?

ВПЗР и есть добрый садовник, вот оно что! Каждое произнесенное ею слово освобождает мой рот от сорняков и колючек, и отвратные насекомые дохнут сами собой. Слава богу, я могу говорить!..

— Он отдал мне ключ. А это — не одно и то же.

— И ничего при этом не сказал?

— Он не говорит, разве вы забыли?

— Да-да… Теперь вспомнила. Он не говорит — по одному ему известным причинам. Но, возможно, все же хочет что-то сказать.

— При помощи шкатулки?

— При помощи ключа. Ведь он отдал тебе именно ключ.

— А шкатулка? Вы по-прежнему не хотите взглянуть на нее?

— Я хочу взглянуть на ключ. Дай-ка его мне.

Мне приходится постараться, чтобы освободить запястье от шнурка с ключом: на это уходит полминуты, не меньше. Еще три минуты ВПЗР изучает переданную ей вещицу. Наконец она откидывается на стуле и принимается постукивать пальцами по ноутбуку.

— Ну? — не выдерживаю я. — Обнаружилось что-нибудь интересное?

— Ничего особенного. Кроме того, что шнурок слишком уж длинный.

— Какая разница, длинный он или нет? Разве это важно?

— Скорее всего — нет. Но носить его на шее неудобно.

— Я ношу его на запястье. Вы же сами видите. Вполне удобно.

— А где носил его твой дружок?

Я не могу вспомнить, где именно находился шнурок с ключом до того, как Кико передал его мне. Кажется — речь тоже шла о запястье, но я не совсем уверена. Я помню лишь, как ключ соскользнул мне в руку, и больше ничего.

— Наверное, там же. У него полно шнурков.

— Но все они — короткие. Как раз для запястий. А этот — длинный.

— И что с того?

— Я просто немного удивлена, вот и все.

Шнурок и вправду слишком длинный, и как я раньше этого не замечала? Я и не должна была заметить, ведь я же — простофиля и овца. Счастье, что вовремя и к месту подвернулась ВПЗР, указавшая мне на очевидное: шнурок длинный, и носить его на шее неудобно, в этом случае он повиснет едва ли не до пупа. Кико заметно выше меня, но не настолько, чтобы это положительным образом сказалось на носке, да еще снег…

Он как будто усилился.

Теперь за окном бушует самая настоящая метель. Факт сам по себе ничего не значащий, не стоящий внимания. Равно как и то, что из вазы на барной стойке выскальзывает яблоко. Будь яблоко настоящим — удар об пол получился бы глухим, смазанным и тоже не стоящим внимания.

Но яблоко — парафиновое. Оттого и звук удара чересчур резок. Неправдоподобно громок. Настолько, что неожиданно возникшее эхо повисает на моих барабанных перепонках и начинает там раскачиваться, как ребенок на качелях: не самый симпатичный ребенок, к тому же он страдает избыточным весом, — оттого и перепонки трещат и грозятся вот-вот лопнуть. А бойлер за спиной ВПЗР издает странный булькающий вздох. Что происходит за моей спиной, в районе музыкального автомата, — неизвестно. И оборачиваться у меня нет никакого желания: из-за шорохов (которые мне не нравятся), неясных шепотов (которые мне не нравятся) и легких ритмичных постукиваний и потрескиваний (которые мне не нравятся, не нравятся, не нравятся).

Но больше всего мне не нравится мелодия, пришедшая на смену Анри Сальвадору. При желании можно было даже разобрать слова песенки, которую он все это время бубнил себе под нос с чисто французским шармом. Что-то вроде «Jazz Mediterranue», средиземноморской джаз, — еще одна неподъемная комбинация из двух слов.

Средиземноморский джаз согревал меня, — о новой мелодии такого не скажешь, она обдает холодом. Впрочем, не такая уж она новая. Я, во всяком случае, уже слышала ее —

«L'Assassinat De Carala», майлз-дэвисовский саунд к фильму «Лифт на эшафот». Одинокая, покрытая инеем труба, что соответствует погоде за окном гораздо больше, чем беспечный и нестерпимо летний средиземноморский джаз.

Одинокая труба не то чтобы грустит по поводу атмосферных осадков, она предупреждает о возможной опасности. И упавшее парафиновое яблоко предупреждает, и вздохи бойлера, и неясные шепоты, и ритмичные потрескивания. Слишком много звуков сразу. Слишком много знаков, чтобы так просто от них отмахнуться.

Остается выяснить, когда все они активизировались и пришли в движение.

А-а, вот! — когда ВПЗР заметила, что шнурок слишком длинный. Шнурок — длинный, и овца Ти ни в коем случае не должна пройти мимо этого факта. Пусть только попробует: и ее тотчас же засыплет снегом, и яблоко кинется ей под ноги, и одинокая труба швырнет пригоршню нот в спину. Фраза про шнурок — главная, и весь диалог был подводкой к ней, выступал на разогреве. Примерно так подумала бы настоящая Ти, а не Ти-овца-и-простофиля, способная открывать рот лишь по команде извне. Настоящая Ти прекрасно осведомлена о всех стилистических прихватах ВПЗР и о внутренней драматургии любой из частей ее романов, любой из глав.

Я имею дело с главой из книги, которая пишется прямо сейчас?..

Все может быть.

И не исключено, что через минуту или две в ней будет поставлена точка: ведь я ощущаю настоятельную потребность покинуть ВПЗР, покинуть кафе и выйти на улицу, несмотря на метель. Тем более что чертов автор фразы о шнурке больше не обращает на меня внимания. Его пальцы мелькают над клавиатурой, время от времени замирая; к уголку губ приклеилась самокрутка, хотя ВПЗР не курит самокрутки, когда занята романом. Она курит свои дешевые сигареты, не отвлекаясь на упоительный, но и требующий времени процесс, в котором задействовано слишком много составляющих: табак, бумага, машинка для закатки, одноразовые фильтры…

В этой самокрутке что-то не так.

Ах да. Я не слышу потрескивания горящего табака и не вижу дыма.

Это странно, ведь ВПЗР обычно проявляет повышенное внимание к деталям, если они важны для развития сюжета. Очевидно, эта — неважна.

Важно то, чтобы я убралась отсюда. Немедленно.

Что я и делаю, бросив напоследок взгляд на ВПЗР, самокрутка по-прежнему не горит.

…Да-да-да, давно пора сказать себе «спокойной ночи и удачи»! Тем более что еще один день на Талего прошел без меня.

Если верить датам — сегодня уже 18-е, хотя до утра еще далеко. Восемнадцатое, а я по-прежнему торчу в пятнадцатом, не в силах выбраться из него.

День, когда туман сменил снег, а Средиземноморье сменила Скандинавия.

День, когда настоящую Ти сменила овца и простофиля Ти, а ВПЗР…

К черту ВПЗР!

К чео-орту! К чео-ооорту!!!

Хотя сейчас я делаю то же, что и она: без всякой нужды меняю шрифты.

Я делаю то же, что и она: пишу.

Два дня ушли на то, чтобы описать события одного, в этом нет ничего странного. Иногда целые романы посвящены одному — единственному дню, одному — единственному часу в этом дне. Об одной-единственной минуте мне неизвестно ничего, но такие романы наверняка есть.

Постмодернистские.

Прелесть постмодернистских романов состоит в том, что никто из их героев не вызывает сострадания. Но по ходу дела можно восхититься, как тонко выписан туман, в котором исчезает герой, — как правило, навсегда. Как тонко выписан снег, заносящий его следы.

Относительно снега на Талего: он выписан спустя рукава.

Он слишком условен, слишком, что соответствовало бы проходной и малоинформативной фразе: «снег шел весь вечер и всю ночь, но к утру растаял», или: «она остановилась у дверей дома и стряхнула снег с ботинок».

«Она» — это я.

И я действительно остановилась у дверей дома Игнасио Фариаса, «дома с чайной розой на окне» — нашего временного пристанища на Талего: дома, где и в помине нет никакой чайной розы.

Еще в Мадриде Игнасио честно предупредил об отсутствии розы, а название — всего лишь дань испанской душе, исполненной поэзии и меланхолической грусти, хотя нет… Меланхолическая грусть, скорее, свойственна португальцам, а испанцы — весельчаки. Они смотрят на жизнь с оптимизмом, что бы ни стряслось. Трудно поверить, что и с ними иногда случаются неприятности — сродни той, что случилась с Маноло. И еще с телом… которое я видела на втором этаже букинистического. Правда, не совсем ясно — принадлежит ли тело испанцу? Вообще, человеку из плоти и крови, особенно — если плоть такая странная, непрожеванная, непроясненная. Но в том, что «дом с чайной розой на окне» принадлежит Игнасио Фариасу, адвокату, у меня нет никаких сомнений. Игнасио уж точно существует — в той жизни, где есть Мадрид, Сен-Себастьян и прочие города, включая маленькую Санта-Полу. Сотни городов, тысячи — и ни один из них недостижим. Хотя… после всего происшедшего в моей голове рождаются удивительные мысли: что, если и города (все до единого!) были придуманы кем-то, а потом — описаны с большей или меньшей степенью тщательности и мастерства. И если городу достался хороший писатель, этот город будет волновать воображение, притягивать, как магнит, искушать и соблазнять. И если следовать этой логике, неописанного — не существует вовсе.

Игнасио Фариас чрезвычайно удивился бы, увидев на окне розу.

Потому что я тоже вижу розу. На окне.

Собственно, поэтому я и остановилась у дверей: из-за розы, а вовсе не из-за того, чтобы стряхнуть снег с ботинок. Всю дорогу к дому я думала о странностях падающего снега, и это были короткие мысли, ведь и сама дорога — короткая, она не занимает больше минуты. Но за это время я все же успела вскользь удивиться тому, что снег отказывается ложиться на плечи и рукава куртки, он как будто огибает меня. Не вступает в контакт. И напрасно я выставляла руку ладонью вверх — на нее не упало ни одной снежинки, хотя происходящее на улице иначе как метелью не назовешь.

Следует ли из этого, что моя ладонь предназначена совсем для других вещей?

Для ключей на длинных шнурках, после которых даже снег отказывается иметь со мной дело?.. И вот теперь — роза на окне.

Я увидела ее сразу: небольшую, с растрепанными лепестками бордового цвета. Нет-нет, лучше сказать — цвета давленой вишни. Она отлично устроилась за оконным стеклом, на подоконнике, в темно-рыжем керамическом горшке с облитыми глазурью краями. И вид у нее был такой, как будто она стояла здесь всегда. А ведь я точно помню, что еще утром никакой розы здесь не было!

А теперь их целых три, если приплюсовать к розовому цветку два нераспустившихся бутона. Я бы могла назвать растрепанную розу красивой, если бы она и вправду стояла здесь всегда.

Но еще утром ее здесь не было!

Мне не нравится эта проклятая роза, я не жду ничего хорошего от ее появления. И она не могла появиться сама по себе, значит — ее кто-то принес.

Кико?

Мысль о Кико ненадолго успокаивает меня: мальчики-мечтатели частенько дарят своим подружкам милые и совершенно невинные подарки, а что может быть невиннее цветка?

Но роза не кажется мне невинной, совсем напротив.

Она…

«Опасна»? — нет. «Угрожающа»? — тоже нет. Черт, вот черт! — я не могу подобрать для нее подходящего слова!..

Наверное, следует войти в дом и приблизиться к цветку, и тогда наиболее точное определение моментально найдется.

Следует войти, следует, — но я почему-то медлю, пялюсь и пялюсь в окно и вижу в нем отражение собственного лица. И это — лицо Ти, девушки двадцати пяти лет, рассудительной и здравомыслящей; лицо, которое я знаю во всех подробностях. Ни одна подробность не упущена, все на своих местах. Овца и простофиля Ти ничем не отличается от Ти на стоящей, погребенной под завалами из леденцов монпансье.

— Клянусь ничему не удивляться, — говорю я себе.

И все же, первое, что делаю, войдя в дом и приблизившись к подоконнику с розой, — округляю рот от удивления. А потом — вытягиваю его в трубочку и, кажется, присвистываю. Ну да, присвистываю: «фьють», вот как это выглядит в написанном варианте. Хотя ВПЗР предпочитает гораздо более выразительное и эмоционально окрашенное слово:

фью-ить.

Нет уж, дудки, нельзя позволять ей вторгаться в мои эмоции и усиливать или ослаблять их по своему собственному желанию!.. Так что: фьють, фьють, фьють, в полном соответствии с компьютерной вордовской правкой, без всяких там «добавить в словарь».

Одно из «фьють» относится не к самой розе, а к керамическому горшку, в котором она высажена. В облитых глазурью краях нет ничего необычного, зато на боках явственно видны рисунки: женщины-киты, фирменная мазня Кико. Мазня совсем свежая, в этом убеждаешься, стоит только коснуться краски кончиками пальцев. Рисунок моментально стирается, а на пальцах остаются следы от белил. Значит, Кико был здесь, и совсем недавно.

И это он принес цветок, больше некому, других художников на острове нет. Во всяком случае, мне о них ничего не известно. Но даже если бы на горшке были нарисованы не женщины-киты, что-то другое, у подарка от тайного воздыхателя (сюрпризика, мать его!) есть еще одна отличительная черта. Знак, указывающий на Кико.

Шнурки.

Шнурки перехватывают стебель прямо под розой и бутонами, их не два, как мне показалось вначале, — три. Шнурков соответственно четыре, все разных цветов. И они короткие. Такие же короткие, как те, что обвивают запястья Кико: это и есть оптимальная длина, не придерешься. Я и не собираюсь придираться, но роза в горшке меня раздражает. Из-за того, что в ней слишком много Кико. Навязчиво много, чтобы я, не дай бог, не спутала своего тайного воздыхателя с кем-нибудь другим. Типичный прием мечтателей: подбросить сюрпризик-мать-его и снабдить запиской, где детскими каракулями выведено: «От неизвестного из дома напротив с любовью».

Я отлично знаю, кто живет в доме напротив, на это и расчет.

Чайная роза на языке цветов означает «всегда буду помнить», розовые бутоны — невинное сердце, но подобрать точное определение именно этому цветку по-прежнему не удается.

«Опасная» — нет. «Угрожающая» — тоже нет, роза в горшке никому не угрожает, у нее даже шипов нет. Устав пялиться на бутоны, листья и стебли вкупе с дурацкими шнурками, я перевожу взгляд за окно, туда, где все еще идет снег.

Он по-прежнему странный, он не заметает следы от ботинок, ведущие к дому, хотя должен.

Добро бы это были только мои следы, но есть еще одни: от мужских ботинок, судя по размеру. Подходя к двери, я не заметила их, и это тоже странно.

Ничего странного в этом нет, убеждаю я себя, — я просто не смотрела под ноги, а следы принадлежат Кико. Мальчику-мечтателю, принесшему чайную розу. Других людей, которые могут оставлять следы, на острове нет. Во всяком случае, мне о них ничего не известно.

Овце и простофиле Ти такого объяснения вполне достаточно.

Единственное, что смущает: отсутствие следов, ведущих не к дому, а от него. А ведь в него вошли как минимум двое, и ни один не вышел.

Я и не могла выйти, я стою у окна с чайной розой. А Кико?

Он все еще в доме?

— Кико! — кричу я, выскакивая из кухни. — Кико, эй!..

Ответом мне служит тишина. Ни единого шороха, ни одна половица не скрипит. Глупейшее выражение, если учесть, что в доме Игнасио все полы выложены каменной плиткой. А единственная деревянная лестница укутана толстой ковровой дорожкой, способной поглотить любой звук.

В полной, почти оглушающей тишине я делаю несколько шагов, внимательно осматривая пол — от входных дверей до самой лестницы: цепочка крохотных лужиц от растаявшего снега ведет на кухню. И это мои следы.

А следы Кико?

Они уже успели высохнуть?

Конечно, успели, убеждаю я себя. И напрасно — потому что полное их отсутствие у дверей компенсируется присутствием на ковровом покрытии лестницы. Темные непросохшие пятна на каждой из ступенек. Зачем Кико поднимался наверх? — ведь роза стоит на кухне…

— Эй, Кико! — снова кричу я. — Ты наверху?

И снова — никакого ответа. Проще подняться на второй этаж самой, что я делаю, ежесекундно убеждая себя в том, что Кико неопасен, он никому не угрожает, какие еще определения ему подойдут?.. Мальчик-мечтатель — да, да и еще раз да. Книжный урод — нет, нет и еще раз нет! «Да» и «нет» чередуются, как правая и левая ноги. Как мокрые пятна на дорожке: одно смещено вправо, другое — влево, так и должен подниматься человек. Любой человек, вне зависимости от того, мечтатель он или урод. Главное условие, чтобы этот человек был из плоти и крови.

Не фантом.

Вот оно! Определение для Кико найдено: он не фантом!

Жаль, что это не объясняет, почему следы заканчиваются вместе с дорожкой: пол между нашими с ВПЗР спальнями восхитительно сух.

Кико остался на верхней ступеньке лестницы? Он и сейчас стоит здесь, рядом со мной, только я его не вижу? — из-за того, что все странно на этом гребаном острове, в гребаной голове писателя, которая никак не может договориться сама с собой. Которая не в состоянии скроить подходящую схему; чтобы нигде не жало и не рвались нитки; и булавки, выдающие несовершенство, сырость и непрописанность замысла, не впивались в кожу.

Так могла бы рассуждать Ти-настоящая.

Овца же и простофиля Ти врывается в спальню ВПЗР, где, кроме висящей на стене Пенелопы Крус, нет ни одной живой души. Мельком бросив взгляд на оскароносицу, а потом нагнувшись и с чуть большей обстоятельностью обшарив глазами пространство под кроватью (Кико нет и там), она возвращается в коридор и толкает дверь в ванную.

Пусто.

Остается лишь ее (моя, моя!) комната — и больше искать Кико негде, разве что он и впрямь ошивается у меня за спиной. Или ухватился за перила лестницы и чуть покачивает корпусом, в параллельной реальности.

Войдя в комнату, я снова никого не нахожу. И лишь подойдя к окну и выглянув из него, обнаруживаю Кико. Он стоит на противоположной стороне улицы, задрав голову вверх, и смотрит прямо на меня. Улица не освещена, как не была освещена все эти дни, но, возможно, в параллельной реальности гребаного острова или в гребаной голове писателя фонари горят. Иначе как объяснить то, что я вижу Кико во всех подробностях? Я вижу его куртку с капюшоном, закатанные рукава, шнурки на лице; различим даже цвет шнурков.

И ботинки.

Они — сиреневые. Точная копия вэпэзээровской мечты о «Kowalski» теперь на Кико. Мудацкие сиреневые ботинки решили добить меня окончательно, вот интересно, какие ботинки были на покойном Маноло, сидящем в океанариуме?..

Кико улыбается мне, и его шнурки улыбаются, и он машет мне рукой, вернее — манит меня, предлагая присоединиться к нему, и к улице, и к снегу. И эта мелодия, возникшая неизвестно откуда, приглушенная труба Майлза Дэвиса…

В плейлисте «Ascenseur Pour L'Echafaud»[44] из вэпэзээровского айпода мелодия идет под номером четыре и называется «Julien Dans L'Ascenseur» — «Жюльен убивает». Или лучше сказать «Жюльен становится убийцей»?

Ти-настоящая — литературный агент, с присущим ему ироническим отношением к жизни, наверняка подумала бы о том, что ВПЗР уже рассматривает ненаписанный роман в формате аудиокниги; аудиокниги — это удобно, за ними — будущее, надо же хоть чем-то развлекать себя в автомобильпых пробках, глядишь, и бита не понадобится, и травматический пистолет, чтобы разобраться с теми, кто подрезает тебя у светофора.

«Жюльен убивает» — неплохое музыкальное сопровождение для абзаца с Кико, снегом и сиреневыми ботинками.

Овца и простофиля Ти — сумасшедшая из головы писателя, просто боится. Ей не нравится музыка, возникшая неизвестно откуда, она — неуютная. Тревожная, хотя и грустная одновременно, ничего нельзя исправить, Жюльен убивает или все-таки уже убил? Жюльен становится убийцей — или все-таки уже стал?

Обе Ти ни бельмеса не смыслят во французском.

А Кико продолжает призывать их обеих, несмотря на падающий снег.

И я следую призыву, спускаюсь по лестнице, на ходу размышляя: с каких это пор островной идиот приобрел надо мной такую власть? Во всех известных мне романах воспитания, взросления и тех, что подпадают под категорию «the novel of the travel»,[45] все происходит совсем по-другому: это подружка мальчика-мечтателя вертит им, как хочет, а не наоборот.

Значит — это не роман-странствие, не стоит обольщаться.

Типичный квело-психопатический триллер-шарада в духе последних вэпэзээровских опусов, интеллектуальный квест.

Ну да, ну да, квест.

Мне нужно найти Кико. Потому что на том месте, где он стоял еще минуту назад, никого нет. На улице вообще никого нет, даже снег перестал идти. Я что-то пропустила? Мелкую деталь, которая не позволила мне встретиться с Кико сейчас, сию минуту, в одной из талеговских реальностей. Я прошла прямиком к входной двери со второго этажа, но, возможно, мне следовало кое-куда заглянуть и кое-что увидеть, и тогда Кико по-прежнему стоял бы на улице, поджидая меня.

Мне нужно вернуться и повторить свой путь.

Пройти по мокрым следам на лестнице, которые даже не думают высыхать.

Мальчики-мечтатели не всегда трансформируются в книжных уродов, но их подружки почти поголовно вырастают в мелкотравчатых авантюристок и девушек без башни, сующих нос не в свои дела. Из них, не из кого другого, рекрутируется большинство героинь масскультового чтива, где главным двигателем сюжета как раз и служит бесконечное засовывание носа в самые непотребные щели. Овца и простофиля Ти очень смахивает на такую героиню. И она бы немедленно ринулась по лестнице вверх, если бы не Ти-настоящая.

Ти-настоящую пугают следы, оставленные Кико.

В какой-то момент они становятся похожими на полыньи с острыми ледяными краями; попасть в такую полынью почти наверняка означает погибнуть, и это совсем не то, что быть погребенным под толщей слюны с леденцовым привкусом. Гибель будет мучительной и совсем не сладкой.

Я возвращаюсь на кухню, к чайной розе в горшке. Пока я отсутствовала, с ней произошли изменения, которые принято называть неприятными. И что еще хуже — необратимыми. Три бутона, обещавшие со временем превратиться в прекрасные цветки, увяли. Их безвольные, мертвые головы склонились к шнуркам, обвивающим стебель, вернее — перетягивающим его, слишком туго. Не оттого ли они и погибли?..

Скорее всего.

Зачем Кико сделал это? Зачем обрек розовые цветки на смерть? Что говорил о Кико старина Фернандо-Рамон? — он и мухи не обидит, вот что. Выходит, Кико не ведает, что творит, — или мухи предпочтительнее. Почти наверняка шнурки, которыми были обвязаны стебли, он снял с собственных запястий; для запястий они были в самый раз. А для нераспустившихся бутонов —

слишком длинными.

Слишком непосильными. Да. Вот они и увяли, вполне в магико-реалистическом стиле. И лишь самый главный, уже распустившийся цветок держится, не сдается.

Я должна освободить розу, пока ее не постигла участь младших собратьев. Ведь квест (если это действительно квест) предполагает не только «кое-куда заглянуть» и «кое-что увидеть», но и совершить определенные действия.

Узел на шнурке кажется затянутым намертво, но тем не менее достаточно легко поддается. Точно так же я поступаю с тремя другими шнурками: снимаю их со стеблей. Бессмысленность этого действа очевидна, но оставлять удавки на розовых шеях мне все равно не хочется. Как не хочется думать, что они умерли насильственной смертью.

Пусть сохранится хотя бы видимость естественной, естественная смерть не так царапает душу, рано или поздно с ней примиряешься.

Четыре шнурка (один черный, один красный, один зеленый и еще серо-бежевый) перекочевывают в мой карман. После чего я снова выглядываю в окно, не появился ли Кико.

Нет.

И следы на ковровом покрытии лестницы исчезли, как будто их и вовсе не было. Ссыпав в тарелку с десяток окаменевших от времени галет и грызя одну из них прямо на ходу, я поднимаюсь к себе в комнату. И даже не снимая куртки, сажусь к ноутбуку. Вот что мне нужно — начать записывать все, что происходит! На этом гребаном острове, в гребаной голове писателя, но еще и со мной. В большей степени — со мной. Я описывала и снабжала комментариями происходящее со мной и с теми, кто оказался неподалеку от меня, много лет кряду, с тех пор, как стала работать с ВПЗР. Но до сих пор мои записи были бесполезными и совершенно необязательными; с самого начала я знала, что они никогда и никем не будут прочитаны, разве что — произойдет акт незаконного вероломного вторжения в мое личное пространство, как это сделала ВПЗР совсем недавно.

А теперь я делаю то же, что и она, — пишу.

И даже изредка меняю шрифты.

Но в отличие от ВПЗР я по-прежнему не жажду быть услышанной никем. Разве что… Ти-настоящей. Именно так: Ти-настоящей. Я надеюсь, что рано или поздно она услышит мой призыв и поднимется из своих леденцовых глубин, что я снова стану ей. Стану собой, способной открывать рот, когда хочется мне, а не тогда, когда этого хочет ВПЗР. И говорить только то, что хочу сказать, а не то, что хотят услышать от меня другие. Нет, не другие…

Сюжет. Замысел.

В котором сыро и мрачно, как в кроличьей норе. И вязко, как в бадье с тестом. Только идиот может найти этот замысел привлекательным. Но речь о привлекательности не идет — скорее об эстетически почти безупречном сползании в безумие, ведь именно в описании подобных вещей ВПЗР нет равных. И если я сейчас найду в себе силы сползти спуститься вниз… хотя бы к розе в горшке, — совершенно неизвестно, что именно я там обнаружу… И что в этот раз повиснет на стеблях. И во что трансформируются мертвые бутоны.

Ну да, ну да, я снова испытываю непреодолимое желание сорваться с места и навестить розу, невзирая на возможные магико-реалистические последствия. И лишь усилием воли остаюсь подле ноутбука, прижав кончики пальцев к клавиатуре. В любом другом случае от такого крепкого непроизвольного прижатия получилось бы нечто неудобоваримое, на манер «кфозушфошкзуфокшз», но не в этот, не в этот… В этот — выходит что-то вроде: «ВОТСУЧКАВОТСУЧКАВОТСУЧКА!»

К чему относится «вотсучка!» неясно.

Наверное, ко мне самой, вцепившейся в ноутбук, вместо того, чтобы сползти в безум спуститься вниз, подчиняясь воле беспринципного и аморального фрика… Как долго я не думала о ВПЗР как о беспринципном и аморальном фрике? Все то время, пока не была Ти-настоящей; я думала о ней как угодно — как о рыжеволосой Ханне-писательнице, как об авантюристке из хорошей семьи в пыльных мягких сапогах… Я думала о ней с восхищением, иногда — с сочувствием, ни капли иронии; я думала о ней так, как предполагает замысел.

Ее замысел и ее сюжет, в котором сыро и мрачно, как в кроличьей норе. И лишь одна вещь является хорошо пропеченной и обладает аппетитной поджаристой корочкой — образ самой ВПЗР. Образ ВПЗР — самый настоящий кулинарный шедевр. Такие круассаны, такие свежайшие булочки с маком удаются ей не хуже вымораживающих и псевдоэстетских писулек относительно пограничных состояний человека. Даже лучше. Если попробовать объяснить это эгоцентризмом и манией величия — получится правда, но не вся. А абсолютная правда состоит в том, что она любит только себя и свое собственное отражение в зеркале слов — всегда хорошо отретушированное и почти идеальное. А в другие зеркала, где представлена другая реальность, ВПЗР не заглядывает или старается вовсе их не замечать, ведь там, где нет ее, — априори нет и смысла, —

«кфозушфошкзуфокшз»…

ВОТСУЧКАВОТСУЧКАВОТСУЧКА!

Это не сочетание букв, это похоже на градины, ударяющиеся мне в спину; на россыпь гороха, выпущенного из трубочки на уроке алгебры, насколько мне известно, ВПЗР никогда не преуспевала в точных науках. В гуманитарных, впрочем, тоже, «вотсучкавотсучкавотсучка!» трансформируется в голос свыше. И это относится ко мне, без всяких там «наверное». Сучка — я, не выползшая из-за своей говенной модернизированной пишмашинки с памятью в 230 гигов. Не выползшая в тот самый момент, когда должна была это сделать. А ведь это разрушает и без того хлипкий замысел и уж никак не двигает вперед подобие сюжета.

«ПОШЛАТЫНАХЛОШЛАТЫНАХПОШЛАТЫНАХ!» — держась из последних сил, выстукиваю я, но все равно получается «кфозушфошкзуфокшз», я не должна вступать в контакт с ВПЗР, в дешевые препирательства с ней. Во всем, что касается слов, она влегкую переиграет меня…

Ее слов — да, но есть и твои.

Я держусь за собственный ноутбук, как утопающий за соломинку, последовать в толщу вод за Ти-настоящей мне вовсе не улыбается. И даже если соломинка волшебным образом превратится к надувной спасательный плот с запасом сигнальных ракет, шансы выжить все равно невелики. Ведь свинцовые обжигающе холодные воды, на которых покачивается плот, тоже сочинены ВПЗР и являются частью ее реальности. А я… я могу противопоставить ей только жалкое «кфозушфошкзуфокшз».

Сопротивляйся, Ти, сопротивляйся!

«UPON REFLECTION».

Когда я успела переключить русскую раскладку клавиатуры на английскую? Я не помню, чтобы делала это, но «Upon Reflection», в отличие от «кфозушфошкзуфокшз», звучит вполне осмысленно. «Над отражением» или — как вариант — «Над гладью». Так мог бы называться ресторанчик, специализирующийся на блюдах из морепродуктов. Так могла бы… Так могла бы называться яхта! Когда-то роскошная, но теперь обветшавшая, что нисколько ее не портит. У нее безупречный силуэт, стремительные легкие мачты, и рубка отделана красным деревом. Вряд ли она пересечет Атлантику, но на таких яхтах не пересекают Атлантику, такими яхтами любуются в портах, где они стоят на вечном приколе, и придумывают для них истории, одна другой забористее.

История «Upon Reflection» просто обязана выглядеть романтичной — слишком много красного дерева пошло на ее отделку. Но времени на то, чтобы придумать историю, у меня нет. Яхта приближается ко мне в окружении китов, она и сама похожа на маленького кита-спасателя. Она поднялась из глубин, чтобы спасти меня, вернуть мне почти утраченную возможность быть собой. Ее борта испещрены словами, и спины китов испещрены словами: теми самыми, которые принадлежат только мне —

никому иному.

Слова могут сложиться в историю, и это — не история «Upon Reflection» (хотя яхта тоже может быть ее частью — стоит мне только захотеть). Это — история о том, как одни слова противостоят другим, и одна реальность — другой… Только здесь, в гребаном файле «Lost, Angry & Unlucky», как до этого в гребаном файле «Melancholisch Schund», я могу укрыться.

Я могу укрыться. Я могу переждать.

Набивая свои собственные истории, набивая свои собственные слова.

В них будет разрешено присутствовать Кико (я сделала бы его похожим на негодяя Сабаса, предварительно вынув из тела все шнурки до единого и заставив говорить нежные умные штуки). В них будут уместны Маноло и океанариум (отделенные друг от друга и исполненные жизни), таинственный швед и marinerito (именно marinerito, а не какой-нибудь морячок, ему — при случае — и достанется яхта «Upon Reflection», перевязанная подарочной лентой «Mariagiselapiedad»). Мария-Гизела Пьедад — тоже имеют право на существование в моих историях. Три сестры две сестры-близнеца из Северной Европы и их дальняя испанская родственница с ужасной тайной, неумело заткнутой в юбочные складки. К началу истории дальняя родственница умрет — смертью, не менее ужасной, чем тайна, и тесно с ней связанной. Эта тайна заставит сестер поднять ленивые скандинавские задницы и отправиться на поиски разгадки, хотя они могли бы совершенно спокойно существовать в своем заиндевевшем болотце. Конечно же, две идиотки-сестры вусмерть влюбятся в одного парня… Сабаса Кико? marinerito? тритона-Маноло? — я еще не решила… А вот в кого они точно не влюбятся — так это в своего соотечественника-шведа, ведь исходя из набора хлипких нежизнеспособных хромосом всех троих, — это почти кровосмешение… Да и можно ли влюбиться в ихтиолога (пожалуй, я оставлю ему его профессию), у которого в самый неподходящий момент вдруг обнаружится чешуя на внутренней стороне бедер… ПРОКЛЯТЬЕ! Начало этой истории смахивает на начало любой истории из вэпэзээровского баула секонд-хэнд, неужели я краду у нее то, что уже украдено ею у других?

Лучше не начинать, литературное воровство заразно. Так же, как дурацкое желание повторять чужие жесты, нимало не задумываясь о последствиях.

И я, слава богу, не писатель, я просто жду Ти-настоящую… Здесь, в гребаном файле «Lost, Angry & Unlucky». Здесь, где я все еще хозяйка хоть каким-то своим мыслям, обрывкам мыслей, подобию мыслей; где я могу распоряжаться собой, как мне заблагорассудится… Если в тот самый момент, когда я снова открою файл, в нем не найдется ничего, кроме «кфозушфошкзуфокшз».

Я сильно надеюсь, что нет.

Спокойной ночи и удачи».

«18 января.

Для начала нужно привыкнуть к сиреневым ботинкам Кико, раз уж я не могу вспомнить, какая именно обувь была на нем в букинистическом. Я не могу вспомнить ничего, кроме чистых, ничем не запятнанных подошв, что я подумала тогда? — он ходил по пустоте.

Я спала не больше четырех часов и во сне тоже ходила по пустоте. Это была сложносочиненная пустота, напоминающая плавательный бассейн с голубоватой хлорированной водой. И я стояла на самой его середине и не падала вниз только потому, что бассейн (от бортика до бортика) был накрыт толстым стеклом. Или слоем ослепительно прозрачного нетающего льда. Поверхность довольно прочная, она не идет трещинами и не скрипит угрожающе, к тому же отлично видно, что происходит на выложенном белой кафельной плиткой дне.

Там ничего не происходит.

Но хорошо различимы застывшие люди и некоторое количество предметов, разбросанных в художественном беспорядке.

Я вижу двух девушек, похожих друг на друга как две капли воды. Обе девушки знакомы мне, и обе они — Ти. Ти-настоящая и Ти — овца и простофиля, найти десять отличий невозможно, но я все равно точно знаю, кто из них кто. Это — внутреннее знание, позволяющее некоторым (не самым лучшим) людям, в основном эксцентричным беллетристам, мнить себя провидцами и полубогами. Мое неразвитое внутреннее знание локально и касается лишь этих двоих. Ти-настоящую выдает ироническая улыбка и едва наметившаяся вертикальная морщинка между бровями. Брови овцы и простофили чуть приподняты, и она тоже улыбается. Но это — заискивающая улыбка, вот-вот готовая смениться рыданиями по самым ничтожным поводам. Овца и простофиля Ти жмется к Ти-настоящей и крепко держит ее за локоть обеими руками.

Самое удивительное, что Ти-настоящая даже не думает отстраняться… впрочем, неизвестно, что могло бы произойти в следующий момент. Возможно, она брезгливо сняла бы пальцы паникерши и овечьей истерички со своего локтя, но и время на дне бассейна застыло. В своем водоплавающем сне я хорошо понимаю это, но не совсем понимаю, кто же такая я. Вот если бы они были сестрами-близнецами из моей украденной ненаписанной истории!.. Тогда бы мне досталась роль дальней испанской родственницы, слинявшей из мира живых в самом начале повествования. А сам бассейн можно принять за чистилище… о-о-о, нет! В чистилище вряд ли испытываешь боль, вряд ли вообще испытываешь что-то, а я испытываю боль в области шеи — не острую, а какую-то приглушенную, осторожную. Боль усиливается, мне не хватает воздуха, я не хочу быть испанкой,

не хочууу…

Лучше вообще ничего не знать о себе, чем, узнав, умереть от асфиксии.

Я не хочу быть испанкой.

Боль нехотя отступает, и дышать сразу становится легче, и это — единственное изменение в пейзаже сна. Который тем и хорош, что он — не реальность. В реальности я бы ни за что не разглядела мелкие предметы, окружающие двух Ти, в подробностях. Но сейчас я вижу подробности: музыкальная шкатулка из букинистического, горшок с розой, медальон… И шкатулка, и медальон закрыты, закрыты наглухо, а горшок с розой выглядит не совсем так, каким я запомнила его на кухонном подоконнике. Да и цветком его можно назвать весьма условно. Разве что — нижнюю часть, со стеблями и листьями. Место трех бутонов заняли крошечные киты с женскими головами, а самого главного, распустившегося цветка… нет! Или я его не вижу, во сне возможно все — и невозможно тоже. На лице овцы и простофили Ти написан ужас, и он наверняка передался бы и мне, если бы не Ти-настоящая.

Ти-настоящая по-прежнему улыбается иронической улыбкой.

И ужас, и ироническая улыбка направлены к дальнему углу бассейна, где расплылось большое черное пятно, очертаниями напоминающее фигуру.

Толстого человека, каким был Хичкок.

Почему я подумала о Хичкоке? Потому что других знакомых толстяков у меня нет… Нет-нет, я подумала о Хичкоке просто так, он — последний виденный мной толстяк, хотя бы и на фотографии. Стоит ли ждать, когда абрис станет четче? Хотя ждать или нет — решаю не я, а мой собственный дурацкий сон о плавательном бассейне. По его краю (сна? бассейна?) скользит кошка, канадский сфинкс, она приближается к темному пятну и трется о него. И почти мгновенно взбирается наверх пятна, и то распадается на две части. Из сердцевины одного появляется Сабас Кико (кошка сидит у него на плече), а второе… Что-то мешает мне сконцентрироваться на втором, логика идиотского сна не предполагает подобной концентрации; кошка теребит лапой шнурок на губах Кико Сабаса Кико, она хочет поиграть, да и Кико настроен благодушно и не мешает грациозному животному творить непотребство. Трогательное единение двух существ умиляет меня, совершенно непонятно, что вызвало такую негативную реакцию овцы и простофили Ти.

Логика овец еще более бессмысленна, чем логика идиотского сна.

А Ти-настоящая не верит в дружбу человека и кошки — отсюда и ирония.

Оставленное без внимания пятно между тем поднимается и парит над бассейном, расстояние между нами не больше не меньше не больше десятка метров (если во сне вообще существуют расстояния). И это по-прежнему — очертания фигуры, на этот раз — не такой толстой, как у Хичкока. Вполне обычной и даже чем-то знакомой мне.

Ну да, я видела ее — но не в кино и не на фотографиях, уже и не припомнить где… Возможно, если бы пятно все-таки обрело некую, хотя бы малейшую конкретность, я тотчас бы вспомнила момент встречи. Но конкретности нет. Во всяком случае, такой, какая предполагает ужас от узнавания.

Или — ироническую улыбку.

Лучше уж смотреть на Кико и потешного канадца.

Но Кико я больше не нахожу. Я не нахожу розы, шкатулки, медальона, обеих Ти. Бассейн пуст. И стекло, покрывающее его, исчезло. Есть только я, которую невозможно ни с кем сыдентифицировать в этом идиотском сне и такое же (не поддающееся идентификации) темное пятно. Или лучше назвать его черным?..

Лишенная тверди под ногами, я медленно опускаюсь вниз, в воду (это все-таки вода!), и никакими силами нельзя остановить падение. Сползание в бездну. В реальной жизни я умею плавать, а во сне?..

Вот сейчас и проверим.

Вода доходит до шеи, и сползание в бездну прекращается. Но радости от этого я не испытываю, зато снова испытываю боль в области шейных позвонков. Теперь она становится резкой, почти невыносимой и как-то связана с темной фигурой на краю бассейна. Еще секунда, и я узнаю ее, еще две — и задохнусь… Узнаю Задохнусь.

Задохнусь.

Я просыпаюсь, так и не успев задохнуться, со страшной головной болью и сухостью во рту, у меня ломит в висках и затылке, руки мелко трясутся. Овца и простофиля Ти гораздо ближе к истине: настигший меня кошмар ужасен, иронией здесь и не пахнет.

Мне нужно привыкнуть к сиреневым ботинкам Кико.

Они — первое, что я вижу, подойдя к окну и рванув его створки: ведь мне нужен глоток свежего воздуха, чтобы полностью избавиться от дурного сна. Я вижу и самого Кико, он стоит на противоположной стороне улицы, запрокинув голову вверх. Он смотрит прямо на меня и улыбается своей странной улыбкой, опирающейся на указательные пальцы. И вдвойне странно то, что адресованная мне улыбка появилась раньше, чем в окне возникла я сама. Она как будто ждала меня в условленном месте. И знала, что я приду обязательно, не могу не прийти. А если бы мне не приснился кошмар? Если бы я не выглянула в окно, как не выглядывала все эти дни?..

Кико машет мне, и это не только приветственный жест — приглашающий. Ну да, он снова предлагает мне приблизиться, как тогда, в букинистическом. И он не одинок: позади, прислоненный к стене дома, стоит велосипед. Тот самый, довоенный немецкий «Wanderer-Werke», облюбованный в свое время ВПЗР, я узнала его по массивному силуэту.

До сих пор мне казалось, что Кико не имеет отношения к велосипедам.

От ночного снега не осталось и следа, как будто его и вовсе не было. Нет тумана, нет дождя, но и солнца нет тоже. И это не просто пасмурный день, встроенный в вереницу других дней — дождливых или солнечных. Он существует вне природного контекста, до всех остальных дней. Или — после. Он существовал еще до того, как Всевышний придумал атмосферные осадки. Он будет существовать и тогда, когда атмосферные осадки закончатся в принципе. Этот день тем и хорош, что его можно наполнить любым содержимым. Так, именно так чувствую я, стоя у окна и не зная, как мне поступить. Откликнуться на приветствие Кико или сделать вид, что оно совершенно меня не касается.

Устав ждать ответа, Кико пятится к велосипеду, кладет ладонь на седло и снова застывает. Я же возвращаюсь в комнату и первое, за что цепляюсь взглядом:

ноутбук.

Старенький ноутбук, единственное дружелюбное существо в моем нынешнем окружении. И вообще — единственный друг, раз уж кошку у меня отобрали . Мы всегда были близки, но за последние пару дней сблизились особенно. И я могу… остаться с ним. Избежать тех опасностей, что несет гребаный Талего. Что несут сумрачные своды головы писателя и не менее сумрачные и зыбкие тоннели, прорытые в его божественном гипоталамусе. От Кико тоже можно ожидать чего угодно, и даже того, что он выкатил на «Wanderer-Werke» прямиком из одного из вышеозначенных тоннелей — не зря ведь на нем сиреневые ботинки.

Те самые, что не подошли ВПЗР.

Останься я в комнате, рядом с ноутбуком, и враждебная, неизвестно кем смоделированная реальность не коснется меня. Не подхватит, как щепку, и не понесет в сторону маяка «Cara al mar» или куда-нибудь еще. Напротив, я сама могу создать реальность, свою собственную. В которой мне ничего, абсолютно ничего не будет угрожать. Единственный минус такой реальности —

она скучна.

Скучна настолько, что сводит скулы, дальше сомнительного и расхожего зачина о двух сестрах-близнецах и кровавой тайне, не касающейся их напрямую, я не продвинулась. И вряд ли продвинусь, ведь я не писатель. В моей голове (в отличие от писательской) наблюдается известная пустота, как и в большинстве других человеческих голов. Это не хорошо и не плохо. И скорее всего, пустота необидна и неунизительна. Она похожа на пустоту только что отремонтированной комнаты, куда могут внести уйму мебели в колониальном стиле. А могут — в стиле модерн. А могут — вообще ничего не вносить, что не испортит картины. Пустые пространства просто созданы для того, чтобы разбудить твое воображение, А если оно не желает просыпаться, лучше довериться чужому.

Каким бы ужасным оно не было.

Какими бы отвратительными не были находки за диваном в колониальном стиле. С ними, во всяком случае, не соскучишься.

Ти-настоящая и овца и простофиля Ти не одобряют меня, каждая на свой манер. Я вижу их в трехстворчатом зеркале в ванной, пока чищу зубы. Да и пошли вы, дуры набитые!.. Я показываю средний палец не только овце (что было бы вполне логично), но и Ти-настоящей, воскресения которой я так жаждала еще накануне.

Ведь я и есть Ти-настоящая, других просто быть не может.

Остается только поставить небольшой эксперимент на возможность говорить то, что думаешь.

— Гребаный Талего! — громко заявляю я, внимательно рассматривая свое отражение в центральной части зеркала. — Гребаная ВПЗР!..

Ничего страшного не происходит, слова бодро и без всяких препятствий выскакивают изо рта, но что-то мешает мне признать эксперимент чистым. Ага, вот. Отсутствие в ванной самого Талего. Отсутствие ВПЗР.

ВПЗР я не обнаруживаю не только в ванной, но и во всем доме: она как будто не ночевала. Или, что вероятнее, отправилась работать в кафе с самого раннего утра. В разное время ВПЗР провозглашала себя то совой, то жаворонком; сейчас, очевидно, наступил жаворонковый сезон.

Чтобы не столкнуться с Кико и его велосипедом, я выбираю путь через салон и маленький садик с кактусом, обветренными и обветшавшими скульптурами и одинокой сосной. Две вещи не нравятся мне: ярко пылающий огонь в камине (интересно, кто его разжег?) и куртка, наброшенная на плечи одной из скульптур.

Та самая, в мелкий вельветовый рубчик, с заклепками и накладными карманами. Которую я привыкла считать курткой Сабаса, а потом увидела на подобии человека в подобии комнаты. Куртка проносится мимо меня ярким смазанным пятном, вернее — это я проношусь мимо нее, боясь только одного: остановиться и всмотреться. До сих пор скульптуры не вызывали у меня никаких вопросов, два неокрашенных гнома в колпаках.

Бессмысленные идиоты.

Таких бессмысленных идиотов штампуют пачками, от Китая до Португалии, а куртка — единственная в своем роде. Что автоматически переводит одного из гномов в разряд эксклюзива. Но никто и ничто не заставит меня взглянуть ему в лицо!..

Взглянуть в лицо ВПЗР кажется мне делом намного более безопасным. Просто потому, что я знаю: она никогда не позволит себе выглядеть отталкивающе. Выглядеть кровожадно и омерзительно. Во всяком случае, в своей собственной реальности той реальности, что можно назвать поиском сюжета и даже — «воображение кончилось». Относительно себя воображение у ВПЗР никогда не заканчивается. Она — хорошо склепанная дизайнерская штучка. Привлекательная при любом освещении. В этом, собственно, и заключается смысл любого дизайна — в усредненной шлюшистой привлекательности. И сколько бы ВПЗР ни распиналась о том, что только настоящее искусство может позволить себе быть неудобным, некрасивым и царапающим глазной хрусталик, на сомнительные опыты с некрасивостью она не пойдет. Одно из двух — либо ей не хватает бесстрашия, либо то, что она делает, —

не настоящее искусство.

Конечно, ВПЗР не бездарность (кто признается себе в том, что потратил пять лет жизни на бездарность?), но чтобы добиться высот, одного этого мало. Нужно что-то еще. Что-то еще… А самое парадоксальное заключается в том, что когда это «что-то еще» снисходит на тебя, ты теряешь всякий интерес к высотам. Вернее — к их покорению. Так говорил умудренный жизнью Катушкин, и я (жалкий вэпэзээровский клеврет) долгое время не верила ему и в глубине души считала это мыслями конченого неудачника. Защитной реакцией на не слишком благоприятные внешние обстоятельства жизни. Теперь — склонна согласиться.

«Что-то еще» нужно и для того, чтобы войти в кафе, куда я до сих пор проникала беспрепятственно.

Но этим утром все изменилось.

Не в самом антураже — кафе, слава богу, осталось прежним: та же вывеска, та же дверь, те же высокие окна с поднятыми жалюзи. Сквозь них я вижу барную стойку, музыкальный автомат, столы и стулья, и даже ВПЗР на своем привычном месте, в привычной позе: руки на клавиатуре, освещенное голубоватым экранным светом лицо изображает крайнюю степень сосредоточенности и вдохновения. Я вижу все это, и все это — недостижимо.

Дверная ручка не поддается. Вернее, я просто не могу ухватиться за нее. При том, что она вполне объемна, вполне материальна (блестящий, стертый множеством лет металл), стоит мне хотя бы попытаться прикоснуться к ней — и пальцы раз за разом наталкиваются на пустоту. Устав бороться с ручкой, я принимаюсь со всей дури колотить кулаками по стеклу. И здесь меня поджидает очередная неприятность:

ни единого звука от соприкосновения со стеклом не возникает.

С тем же успехом я могла бы просто размахивать кулаками перед собственным носом. Ну ладно, у меня в запасе есть еще один вариант — задний двор кафе, выходящий прямиком к морю. Пробежав по тропинке над пологим обрывом, я оказываюсь перед очередной дверью и вступаю в неравный поединок с очередной ручкой. Не менее фантомной, чем металлическая ручка на двери кафе. Разница лишь в фактуре — та, кафешная, была серийной штамповкой. Эта же — самый настоящий раритет едва ли не времен Изабеллы Кастильской. Набалдашник ручки украшен геральдическим рисунком (лев, неуловимо похожий на одну из кошек Гимбо), сама же она стилизована под эфес шпаги; я в состоянии разглядеть даже царапины и мелкие выбоины, но не в состоянии привести ручку в движение.

Триллер-шарада, неожиданно осеняет меня. Интеллектуальный квест.

Смысл квеста заключается в последовательности действий, чтобы продвинуться на шаг вперед, я должна отойти на два шага назад и крепко подумать: что именно я пропустила?.. Чего не сделала, чтобы локация стала активной?.. Отойти на два шага означает свалиться в море, и вряд ли это приблизит меня к сидящей за стеклом ВПЗР. Но я могу вернуться к Кико, не зря же он с самого утра подпирает стену и пялится на окна моей комнаты. А вдруг он уже убрался вместе со своим велосипедом?

Я нахожу Кико на том же месте и даже в той же позе — терпеливого ожидания. Увидев меня, он снова растягивает рот пальцами, и снова я едва сдерживаюсь, чтобы не повторить за ним этот приветственный жест.

— Привет, — говорю я ему. — Что у нас в программе на сегодня? Табакерки? Сигаретницы? Или эти… как их там… хьюмидоры с говенной начинкой?

Слово «хьюмидор» я вспоминаю с трудом, не совсем точно представляя, что оно означает на самом деле. Кажется, что-то связанное с пафосными, сделанными вручную сигарами. Наверняка оно мелькало в каком-то из вэпэзээровских романов, которые иногда и затеваются ради одного, сразившего ее наповал слова. Я, во всяком случае, уже заучила наизусть несколько: «кайтинг», «жимолость», «золотой бугатти», «крапивники и лирохвосты», сюда же можно присобачить и чертов хьюмидор. Хотя мне доподлинно известно, что ВПЗР и в глаза не видела эту экзотичную и пробирающую до самого копчика вещицу. Так же, как лирохвостов с крапивниками и жимолость в цвету. А психоделического авто «золотой бугатти» и вовсе не существует в природе, а если и существует, то стоит оно, как чугунный мост.

Выпущенный из моего рта хьюмидор не производит на Кико ни малейшего впечатления. Вот интересно, что бы произошло, если бы я лягнула его бампером от «золотого бугатти»? Обычно молодые люди оживляются при упоминании о дорогих и совершенно недоступных для них автомобилях… Впрочем, у Кико уже есть велосипед.

Уж не решил ли он прокатить меня на вандерере?

Похоже на то.

Кико устраивается в седле и, обернувшись ко мне, кивает: ну что же ты раздумываешь, Ти? Давай, присоединяйся!..

«Присоединиться» означает устроиться на раме впереди Кико. Или на багажнике — позади Кико. Подумав несколько секунд, я выбираю багажник: ведь путешествие на велосипедной раме, с молодым человеком за плечами, могут позволить себе только влюбленные девушки. Или девочки, покровительствующие мальчикам-мечтателям. А я не влюблена в Кико, я отношусь к нему нейтрально (и это максимум, что может позволить себе психически здоровый человек по отношению к психически нездоровому). Я отношусь к нему нейтрально, с уклоном в легкую настороженность, ведь от психически нездорового человека можно ожидать чего угодно. И лучше уж держать в поле зрения его, чем предоставить ему возможность держать в поле зрения тебя.

— Ну и куда мы отправимся? — задаю я запоздалый вопрос спине Кико.

Спина не отвечает, «Wanderer-Werke» скрипит, грохочет и мелко трясется. И чтобы не свалиться с велосипеда, мне приходится ухватиться за куртку Кико. А потом и вовсе обвить его талию руками. И вандерер сразу успокаивается и перестает трястись, как будто ждал именно этого, — чтобы я прикоснулась к Кико, влипла в него. Не глобально. Ведь самая первая ассоциация к «влипнуть глобально» — влюбиться. Эта ассоциация — абстрактна, ведь я никогда не влюблялась по-настоящему. Обычно я испытываю к представителям противоположного пола заинтересованность и симпатию, чуть реже — нежность, еще реже — физическое влечение, и эти чувства до сих пор не шли в одном флаконе. Им каким-то образом удавалось ходить по разным сторонам улиц, в разное время и в разных городах. Вот если бы они воссоединились и обняли друг друга за плечи, тогда бы и возникла самая настоящая влюбленность. Вот если бы на вандерере восседал не Кико, а Сабас…

Я снова думаю о негодяе Сабасе, и это странно.

Всему виной спина, совершенно безликая, хотя и твердая, и даже рельефная: стоит мне прижаться к ней чуть плотнее, как я тотчас начинаю ощущать ребра и позвоночный столб. При желании я могу дотянуться лбом до лопаток, жаль, что это — не Сабас.

Жаль.

Будь Кико Сабасом, я выбрала бы не багажник, а раму. И неудобство сидения на ней с лихвой компенсировалось бы губами Сабаса, касающимися моих волос. Негодяй и бабник Сабас так бы и поступил: коснулся губами волос, неважно, чьих именно, — моих или Mariagiselapiedad, все бабники — одинаковы. И шепчут об одном и том же. Мерзкие типы. Но… моим сожалениям о том, что Кико не Сабас, нет конца.

И кто я после этого, как не бессмысленная идиотка, — сродни гному из садика при доме «с чайной розой на окне», тому, который счастливо оказался без куртки. О втором лучше не вспоминать, как не вспоминать о трупе из океанариума, — мы с Сабасом Кико как раз проезжаем мимо. Очевидно, и у самого Кико сложные отношения с океанариумом, — ничем другим не объяснишь то, что он резко ускоряет движение, изо всех сил налегая на педали. Чтобы не слететь с проклятого багажника, я впиваюсь в спину Кико еще сильнее, впечатываюсь в него, утыкаюсь лицом в куртку, пахнущую смесью самых разных мужских одеколонов, ни одного неприятного или диссонирующего запаха нет. К тому же все они не резкие — мягкие, увещевающие. Мужчины, которые пользуются подобными духами и туалетной водой, знают цену всему: жизни, себе, женщине и отношениям с женщиной, и они… Они никогда не взгромоздятся на велосипед, пусть это будет и раритетный «Wanderer-Werke». Что еще смущает меня в запахах, волнами идущих от Кико?

Они — не островные. Они больше подходят для крупного мегаполиса, а не для маленького, затерянного в море клочка неприветливой земли. И по мере того, как расстояние между мной и плащовкой Кико сокращается, расстояние между запахами и Кико увеличивается все больше. Теперь они существует раздельно, как будто Кико напялил на себя чужую одежку, примерил чужую жизнь. Хотя… Удивляться тут нечему. Кико всегда присваивает чужие жесты, почему чужая жизнь должна быть исключением?..

До сих пор ткань его куртки казалась мне жесткой, царапающей и скользящей, теперь же в ней появилась известная мягкость — как в запахах.

— Не устали? — спрашивает Кико.

— Что?.. — не сразу отвечаю я.

Не сразу — потому что слышать голос человека, которого привык считать немым — дикость из дикости. Не сразу — потому что совместить этот голос с веревочным недоумком невозможно. Он — мягкий, и увещевающий, и знающий себе цену, и ласковый. Голос взрослого, уверенного в себе мужчины; из тех голосов, что мгновенно вызывают симпатию, влечение и нежность, почему я не села на раму? Тогда этот дивный голос обволакивал бы со всех сторон, теперь же до меня доносятся лишь отголоски. Но и их достаточно, чтобы сердце начало учащенно биться.

— Не устали?

— Нет. Просто наслаждаюсь пейзажем. Здесь красиво…

«Красиво» относится к лодкам, появившимся из-за стены океанариума. Тем самым больным прогерией лодкам, хотя теперь они не выглядят больными, наоборот. Они — ослепительно белые, новехонькие, и катер, на котором мне так и не удалось совершить побег… Катер слишком далеко, чтобы разглядеть название, но я почему-то уверена: у него — самое жизнеутверждающее и самое обнадеживающее имя из всех возможных.

Что-то на манер… «Upon Reflection».

— А я не люблю Талего, — шепчет голос.

— Почему?

— Здесь скучно. В Бенидорме и Картахене куда веселее… И здесь…

Стоп-стоп. Бенидорм и Картахена никак не связаны с Кико. Их не притянешь за разноцветные шнурки и не вденешь в верхнюю губу. Зато они как-то связаны с другим человеком, Сабасом. Бабником и лживым негодяем. В Бенидорме и Картахене живут его подружки, вот и связь!..

— И здесь…

— Что?

— Здесь нет футбольной команды. И здесь…

В записной книжке, которую я привыкла считать записной книжкой Сабаса, есть множество записей, позволяющих утверждать: ее владелец — футбольный фанат. И не просто горлодер с трибун, — человек, подходящий к футболу основательно. Отсюда — ставки на тотализаторе, а на Талего нет не только футбольной команды, но и букмекерской конторы… Здесь нет ничего, что можно считать привычным, и каждая вещь поворачивается к тебе неожиданной, а иногда — бессмысленной и сюрреалистической стороной. Никто не может договориться между собой, никто не может понять, как двигаться в этой системе координат, чьи параметры изначально заданы неверно. А может, не заданы вообще. Все здесь рыхло, все непрописано и неоформлено. Я не знаю, каким был Талего до того, как мы приехали сюда. Сабас Кико Сабас — любитель многоуровневых ароматов — нашел единственное определение для острова: здесь скучно. О вязкой зимней тоске мне говорил и старина Фернандо-Рамон, и лишь красавчик Игнасио утверждал обратное, рекомендуя Талего как райский уголок. Других, кто мог бы подтвердить мнение двоих или опровергнуть мнение одного, здесь попросту нет. ВПЗР соблюдает осторожный нейтралитет, Кико и труп в океанариуме — безмолвны, а я… Я придерживаюсь мнения, что Талего слишком многослоен для просто скуки. И весь вопрос в том, в каком именно слое ты находишься. В каком из зеркал музыкальной шкатулки ты отражаешься. Или ты — слепая балеринка из шкатулочного чрева; и не видишь не только отражений, но и самой сути. Все здесь — слепы, все — поражены немотой. Хотя к парню (Сабасу? Кико?), к чьей спине я прижимаюсь сейчас, это не относится. Для слепого он слишком хорошо управляет велосипедом. Для немого…

— Здесь небезопасно…

Я что-то пропустила, увлекшись мыслями о Сабасе Талего? Ну да, он сказал — «здесь небезопасно». Это звучит намного неприятнее, чем «здесь скучно» и «здесь нет футбольной команды». И это требует расшифровки, причем немедленной. Часть шифра и так у меня в руках (труп в океанариуме и нечто не успевшее оформиться в труп — в букинистическом).

Нужна ясная картина.

— Вы имеете в виду Маноло, которого… — Я с трудом подбираю нужные слова. — Того самого… из океанариума?

— Маноло?.. Ах да, Маноло, точно… Здесь живет один Маноло. Я и забыл про него.

Я вполне допускаю, что можно забыть о некоем человеке по имени Маноло, особенно если он — мелкая сошка, пигмей из пигмеев и ничего из себя не представляет. Но если ты увидишь труп по имени Маноло — вряд ли ты об этом забудешь. Картинки смерти — единственные, что врезаются в память навечно.

— Я имел в виду совсем не Маноло.

— А кого?

Напрасно я не села на раму!.. Тогда голос оказался бы намного ближе, и я не пропустила бы ни одного нюанса. Но сейчас (то ли из-за внезапно налетевшего ветра, то ли из-за внезапно усилившегося скрипа педалей) я, по закону подлости, не слышу каких-то важных слов. Их относит в сторону. Сплошные обрывки, жалкие ошметки, никак не связанные между собой:

— Шш-ш… ш-шш… запомнить… ш-шшш… не стоит… ш-шшш… приближаться… ш-шшшшшшш… не спастись…

— К кому не стоит приближаться? Кому не спастись? — в отчаянии кричу я.

Скрип педалей, шорох шин, порывы налетающего ветра, мне давно пора соскочить с велосипеда или попросить остановиться. Но вандерер катит слишком быстро, даже странно, что довоенная машина способна развивать такую скорость.

— Остановите! — наконец решаюсь я.

Велосипедист (Кико? Сабас?) как будто не слышит меня, наоборот, мы набираем ход и стремительно приближаемся к маяку. Из под колес брызжут мелкие камешки, велосипед трясется, ходит ходуном и подскакивает на выбоинах, — ничего похожего на романтическую поездку.

— Остановите… Остановите… Ты остановишься или нет, мать твою!..

«Wanderer-Werke» резко тормозит. Но не потому, что я сорвалась на крик и даже слегка ударила своего спутника кулаком по позвоночнику. А потому, что путешествие закончилось.

Мы — у маяка.

Я спрыгиваю с багажника и потираю слегка ушибленную одним из камешков коленку. Боль не слишком сильная, но она на несколько секунд отвлекает меня от инициатора поездки. А всего-то и нужно было сделать, что забежать вперед и взглянуть ему в лицо. Теперь же мне остается лишь апеллировать к удаляющейся в сторону дома спине.

— Эй… Послушайте! То, о чем вы говорили… К кому не стоит приближаться? И кому не спастись? И от кого не спастись? Или не стоит приближаться к чему-то, иначе не спасешься? Вы это хотели сказать? Эй!..

Кико (это все же Кико, какое разочарование!) оборачивается лишь у дверей, ведущих в дом. И, подмигнув мне сразу всеми своими шнурками, скрывается внутри. Расстояние между велосипедом и домом при маяке почти одинаково, я остановилась на полпути. И могу вернуться к вандереру, так ничего и не узнав. А могу последовать за Кико, наплевав на дружеское предупреждение «не приближаться» (ведь я не уяснила толком, к чему именно не стоит приближаться).

Я выбираю последнее и после трехсекундного колебания вхожу в дом.

…Я уже была здесь, совсем недавно. И воспоминания об обстановке достаточно свежи, чтобы понять: все здесь изменилось. Не так кардинально, как с лавчонкой Анхеля-Эусебио, рано поутру проснувшейся букинистическим магазином. Это — все тот же дом при маяке. С маленькой кухней в предбаннике, несколькими комнатами и выходом к винтовой лестнице. Все здесь освящено близостью к морю, чуть более романтической, чем следовало бы. Чуть более книжной. В прошлый раз камин был заложен кирпичами, теперь его зев широко распахнут, на дне валяются остатки не до конца прогоревших дров. В прошлый раз ковер на полу представлял жалкое зрелище (выцветшая и вытертая тряпка) — теперь он играет самыми разными красками, глубина цвета и качество плетения сражают наповал. В прошлый раз книжные шкафы стояли полупустыми, теперь они забиты книгами до отказа, и все это — старинные книги. Фолианты в потускневших переплетах, при виде которых несчастный Катушкин затрясся бы, схватился за сердце, иссох от зависти и тут же окропился скупой мужской слезой. В прошлый раз часть комнаты занимал огромный глобус… Нет, глобус стоит и сейчас, на том же самом месте, только расцветка его поменялась, а океаны и материки уступили место планетам и созвездиям.

Глобус звездного неба, не менее старинный, чем любая из книг в шкафу, производит на меня неизгладимое впечатление. Настолько сильное, что момент встречи с живописными полотнами на стене оказывается смазанным.

Хотя посмотреть есть на что.

В прошлый раз я обвинила неизвестного художника в дилетантизме и творческом скудоумии, теперь же готова признать в нем гения. А если не гения — то чрезвычайно талантливого и самобытного мастера портрета. Портретов по-прежнему три — два мужских и один женский. ВПЗР упоминала о трех актерах, — кажется, это были Казарес, Клифт и… Симон. Ну да, Симон, Мишель Симон, которого почти никто не помнит юношей, но все помнят стариком. Нелепым, но не лишенным благородства. О Клифте этого не скажешь: не в плане благородства — в плане старости. Память о нем — это память о молодом человеке, too cute to be straight.

Слишком пикантном, чтобы быть правильным.

Это — первая мысль, которая приходит мне в голову при разглядывании новой, улучшенной версии портрета. Но настораживает не сама мысль, а способ, каким она пришла: такое ощущение, что ее впихнули насильно, вогнали в темя, как гвоздь, по самую шляпку. «Волюнтаристские методы», — сказала бы ВПЗР, большая любительница этих самых методов. И «too cute to be straight» тоже можно отнести к числу ее любимых: когда-то ВПЗР взбрело в голову, что фраза отражает суть ее гнусного свинского чудовищного характера, где «cute» — не обязательно пикантный, но — почти всегда «притягательный», xa-xa!.. Даже плохой вэпэзээровский английский не портит хлесткое выражение, наоборот, придает ему некоторую афористичность. И сам портрет — афористичен, если вообще нечто подобное можно сказать о картине. Если бы легкая грусть и тоска о несбывшемся были молодыми людьми — они бы выглядели именно так.

Женский портрет совсем не мягок, сплошные острые углы: они способны ранить любого, кто неосторожно глянет на полотно. История жизни, подробности которой лучше не знать, чтобы не болело в самых неподходящих местах, бедная Мария Казарес!.. Если это — вообще Мария Казарес, чтобы так написать, нужно знать модель лично. И не просто писать ее с натуры, а быть посвященным в самые интимные, самые кровоточащие подробности ее судьбы. Но Казарес, которой на полотне не больше тридцати пяти — сорока, умерла (если память мне не изменяет) в конце прошлого столетия. А портрет — совсем свежий. И кажется написанным едва ли не вчера: краски еще не потеряли остроту запаха, разве что — не смазываются под рукой.

Под портретом условной (весьма условной!) Казарес неизвестный мне художник не оставил никакого автографа, зато он есть под портретом Монтгомери:

2q2bstr8.

Старика, изображенного на третьей картине, благородным не назовешь. Чудовище из чудовищ, бритый наголо, безобразно растолстевший, страдающий подагрой Мефистофель, почему это я решила, что он страдает подагрой?

Нипочему.

Просто решила, и все, но даже подагра не извиняет такого взгляда на мир: он исполнен ненависти и одуряющей злобы. На меня, в частности: я не сделала картинному персонажу ничего дурного, мы вообще видимся впервые, откуда тогда ненависть?..

Наверное, это ненависть к собственной старости как таковой. К дряблым, отвисшим мышцам, в которых утопают кости скелета. К немощи, которая делает любую попытку выскочить в чем мать родила на Уолл-стрит трудновыполнимой и смешной. Пробежаться голышом по чему бы то ни было — прерогатива беспечной юности. У юности слишком много ничем не заслуженных прерогатив — и за одно это ее и можно ненавидеть, во всяком случае, тем, кто стоит в безнадежном отдалении. Я тоже не могу приблизиться к портрету, а может, просто не хочу. Не ступлю и шагу, хотя потоки ненависти с портрета больше не захлестывают, их сменило сожаление. Не о прошедшей жизни, ни об обманувших и обманутых женщинах, не о славе, не о бесславии, а всего лишь о такой простой вещи, как «пробежаться голышом».

«Марлон Брандо, вот кого мне здесь не хватает».

Кажется, так выразилась ВПЗР в свой первый визит сюда; и старик на портрете вовсе не Мишель Симон. Марлон?

Вряд ли он хотел, чтобы его увидели именно таким. Хоть кто-нибудь.

Хорошо-хорошо, я не смотрю. Не смотрю.

Тем более что взгляд мой теперь устремлен к двери, ведущей в чрево маяка: она распахнута настежь. И в глубине слышны гулкие, отдающиеся в висках шаги.

Через секунду я оказываюсь в башне, у подножия винтовой лестницы: в отличие от дома здесь ничего не изменилось, ровным счетом ничего: та же белая кирпичная кладка, та же ниша в стене — с украшенной бумажными цветами чудотворной Марией. Все бы ничего, но я снова чувствую себя под сводами вэпэзээровской черепной коробки: из-за надписи на гипсовом постаменте: «Maria de los Milagros»: прошлое и абсолютно неправильное «la» сменилось адекватным «los», без всякого постороннего механического вмешательства. На гипсе нет ни единой царапины, ни единой потертости, новоиспеченное «los» никак не выбивается из общего ряда.

«Выкусите, суки!» — эхом отдается у меня в голове. Но сама бы я сформулировала ту же мысль несколько иначе:

Вот и хорошо, что исправила, вот и славненько, у любителей искать блох будет меньше поводов прикопаться!

— Кико! — кричу я, оставив Марию в покое и прислушиваясь к шагам на лестнице. — Ты там, наверху?..

Пока не поднимусь — не узнаю.

…На то, чтобы подняться, уходит чертова уйма времени, два привала с запоздалыми сожалениями о нелучшей физической форме и клятвами купить годичный абонемент на фитнес по возвращении. О том, когда именно состоится возвращение, я предпочитаю не думать.

Когда-нибудь, да состоится.

Впрочем, поднявшись на верхнюю площадку, я тут же забываю — и о клятвах, и о сожалениях, — так чудесен вид, открывающийся с высоты. Нельзя сказать, что я совсем уж к нему не готова; в паре десятков фильмов, названия которых не припомнить и под страхом смерти, подобный пейзаж фигурировал. В него были вплетены романтические ноты, трагические ноты; ноты, влажные от любви; ноты, липкие от страха; ноты полной растерянности перед неизбежной гибелью. Боль, ужас и головокружение тоже присутствовали, но головокружения и ужаса я как раз не испытываю. Скорее — любопытство. Сквозь толстые панорамные стекла я вижу Кико, чья фигура наполовину перекрывает какой-то прибор.

Телескоп.

Его труба напоминает укороченный едва ли не вполовину гранатомет (при чем здесь гранатомет — непонятно; видимо, гранатометы я видела по зомбоящику чаще, чем такие вот любительские телескопы). Множеством сочленений труба крепится к легкой серебристой треноге и нацелена в море. Кроме того, сам прибор снабжен парочкой выдвижных конусовидных деталей, предназначение которых для меня — загадка. Телескоп, а еще больше — тренога оставляют ощущение непрочности конструкции. Чего не скажешь о цепи, соединяющей треногу с поручнями ограждения. Она основательна, тяжела даже на вид и покрыта толстым слоем ржавчины.

Странно, что ВПЗР не рассказала мне о телескопе, она ведь любит такие сложноустроенные и много чего обещающие механизмы.

Или — телескопа тогда еще здесь не было? Сильный ветер был (она упоминала о ветре, дует он и сейчас), а телескопа — не было. Я сама высказала предположение, что один из проживающих в доме братьев может быть астрономом, — и вот, пожалуйста: из гавани захламленной всяким дерьмом писательской башки выплыл новехонький телескоп.

Выйдя на площадку и кивнув безучастному, но чуть посторонившемуся Кико, я не спешу заглянуть в окуляр. Я присаживаюсь на корточки перед цепью.

Она висит здесь давно, и замок на ней такой же древний, гнездо для ключа забито грязью: похоже, оно не видело ключа несколько лет, если не десятилетий. Вполне современный и далее модерновый телескоп никак не монтируется с допотопной цепью, и все же они пребывают в трогательном симбиозе. От созерцания которого у меня начинает неприятно сосать под ложечкой.

Интересно, к чему раньше крепилась эта проклятая цепь?..

Обращаться за разъяснениями к Кико бесполезно, и все же я ору, стараясь перекричать завывания ветра:

— Чей это телескоп, Кико? Твой? Твоего брата?..

Вместо ответа Кико слегка подкручивает и поправляет трубу, придавая ей нужный угол. Глупо высматривать что-то в затянутом ватными облаками небе, да еще посередине дня, но телескоп вовсе не нацелен в небо. Он нацелен в глубину бесконечного, пустынного, выгнутого дугой моря.

— Хочешь, чтобы я посмотрела, да?..

Не дожидаясь ответа, я приникаю к окуляру.

Судя по всему, это очень хороший телескоп, никакого сравнения с полевым биноклем, дающим стандартное двенадцатикратное увеличение. На какое расстояние ко мне приближается действительность, которая омывает Талего? Трудно сказать, вот только море совсем не пустынно. Я вижу островок, такой крошечный, что на нем едва хватает места дому и небольшой рощице средиземноморских сосен. К проплешине в скалистом берегу прилепился причал с одиноким катером и парой пустых шлюпок.

Вид островка вдохновляет меня. Вид дома и катера — вдохновляет особенно. Дом выглядит роскошно, настоящая средиземноморская вилла, крытая красной черепицей. Я не допускаю и мысли, что такое великолепие лишено средств связи: спутниковый телефон — минимум, на что можно рассчитывать. Минимум — при условии, что я доберусь до него. Мои взаимоотношения с местными плавсредствами слишком сложны, чтобы рассчитывать на то, что вторая попытка будет удачнее первой. Мои… Но не Кико!.. У аборигена должен быть свой подход к лодкам. Вот если бы он согласился переправить меня туда…

— Кико, — взываю я, не отрываясь от трубы. — Ты ведь наверняка знаешь, что это за место? И знаешь, как туда попасть… Было бы славно оказаться там…

Было бы славно, слов нет, вот только я апеллирую к пустоте. Кико больше не отирается рядом, он покинул площадку. Я не тороплюсь присоединиться к нему и делаю несколько кругов, цепко держась за ограждение и разглядывая Талего с высоты птичьего полета. По форме он напоминает вытянутый овал или, скорее, яйцо, острый конец которого приходится на «Cara al mar». Я вижу единственную улицу с прилепившимися друг к другу домами (узкий параллелепипед), здание океанариума (неправильный квадрат), собор (крест в основании), пристань с лодками (трапеция, широкой стороной направленная к морю). В геометрии острова нет ни одной незнакомой мне фигуры. Ничего инфернального или отталкивающего; никаких порталов, никаких воронок, никаких миражей. И сверху все выглядит таким же пустынным.

Почти пустынным.

Если исключить некий объект на дороге, ведущей к маяку. Или — ведущей от маяка. Неопределенность сохраняется не дольше секунды: на второй я понимаю, что объект движется — и движется в сторону «Cara al mar». На третьей — что именно он собой представляет.

Это — велосипед с двумя пассажирами.

Еще несколько мгновений я стою как громом пораженная. Вцепившись в поручни и не отрывая взгляда от дороги. Кто именно сидит на велосипеде разглядеть невозможно, слишком высоко. Высота — единственная координата, с которой можно смириться и принять без предварительных условий. Без ощущения, что мутится разум. Что же касается велосипеда и его седоков — их просто не должно быть!.. Не в принципе (каждый из троих имеет право на существование), а именно в этом составе: двое и один.

На острове нас трое.

Если не считать труп Маноло, надежно спрятанный под сводами океанариума, и кошек. Нас трое — я, Кико и ВПЗР. Именно эту хлипкую колоду и придется перетасовать, чтобы усадить двоих на велосипед. Я стою на вершине маяка, следовательно — никак не могу быть внизу. Но внизу может быть ВПЗР.

И — Кико.

Все вроде бы сходится, затык лишь в том, что и Кико не может управлять велосипедом. Слишком мало времени прошло с тех пор, как он покинул смотровую площадку маяка. Тех нескольких минут, что я пребываю в одиночестве, явно не хватит, чтобы спуститься, выйти из дома, сгонять на вандерере к кафе, прихватить ВПЗР и отправиться в обратный путь…

Их не хватит, не хватит! — я едва не плачу.

После секундной растерянности на меня наваливается злость: я не позволю гребаному острову свести меня с ума. Пусть ставит эксперименты на ком-то другом!..

Исполненная решимости противостоять каверзам Талего, я бросаюсь к телескопу. О том, чтобы прихватить его сразу, не может быть и речи: мешает цепь, к которой прикована тренога. Ладно, пусть так, — можно обойтись и без треноги! На раскручивание крепежа уходит чуть больше времени, чем я рассчитывала, и все же я срываю прибор и вместе с ним несусь на противоположную сторону площадки. Труба не слишком тяжела, но руки мои дрожат, и изображение в окуляре прыгает. И никак не может остановиться, зафиксироваться.

Успокойся, Ти! Пожалуйста, успокойся!..

Во все еще прыгающем окуляре я вижу Кико (что совсем не способствует успокоению). Хорошо еще, что я не могу пока разглядеть человека, сидящего позади Кико на багажнике. Одного реактивного идиота вполне достаточно, чтобы впасть в отчаяние: он такой же, как обычно, — со шнурками, разбросанными по лицу, в куртке с капюшоном, единственное несовпадение — ботинки. На моем Кико с утра были сиреневые «Kowalski», на этом — какие-то другие, мне даже пялиться на них не хочется, ведь они — не сиреневые. Конечно, он мог просто переобуться, хотя зачем? Чтобы к невероятным, необъяснимым никакой логикой «нескольким минутам», за которые он успел пересечь весь остров, добавилась еще одна?

Или…

Или — есть другой Кико!

И другая я — потому что спутником Кико, устроившимся позади него и крепко держащим его за талию, являюсь я сама!..

Тина. Ти.

Открытие так невероятно, что я едва не выпускаю из рук чертову трубу. Зачем я вообще ее притащила, раскурочив основание?.. Чтобы убедиться, что у меня не все в порядке с головой? Давай-ка еще раз, Ти… Что ты видишь на том конце злосчастного телескопа?

Кико — он крутит педали. И — себя, я сижу на багажнике, поджав ноги. В отличие от распавшегося надвое островного сумасшедшего, между мной (стоящей на маяке) и мной (сидящей на велосипедном багажнике) нет никаких различий. Та же одежда, те же голые, без единого кольца пальцы; единственное, чего я не вижу, — свое лицо (его скрывает спина Кико). Но и так понятно: это я.

Некоторое время назад мы с Кико проделали тот же путь. И двое на велосипеде как раз приближаются к точке, когда я попросила Кико остановиться, а он налег на педали. А до этого… Он что-то шептал мне. Чужим, взятым напрокат голосом. У меня есть несколько секунд, чтобы уловить отголоски, нужно только сосредоточиться на физиономии Кико.

Она бесстрастна.

И губы… Увеличенные телескопом до невероятных размеров, они как будто болтаются у меня под носом. И сомкнуты так плотно, что между ними не просочится ни одно «шшшш… шшш». Я тоже не проявляю признаков беспокойства, просто еду себе, привычно (привычно?!) ухватившись за куртку хорошо знакомого мне человека. Картинка так пасторальна и так невыносима в своей абсурдности, что я рывком перевожу трубу на улицу между домами. И снова разрешающая способность телескопа бьет меня поддых: улица, как и губы Кико минуту назад, болтается у меня под носом. Я вижу трещины в камнях на мостовой; вижу одну из длинноногих островных кошек, затем еще одну, — прямо какой-то кошачий аншлаг!.. И еще., я вижу женщину в самом конце улицы, у кафе, и это — не ВПЗР!..

У ног женщины трется еще одна кошка, и я сосредоточиваюсь на животном, — только бы не смотреть в лицо человека, только бы не смотреть! Только бы справиться с собой и не выронить трубу, и самой не последовать за ней.

Справиться с собой не получается, и поэтому в окуляр торжественно вплывает лицо женщины, на которую я вовсе не собиралась смотреть.

Типичная испанская старуха с близко посаженными острыми глазками, с резкими чертами лица и такими же резкими морщинами. По сведениям, полученным мной когда-то из самых разных источников, на острове есть только одна старуха — Майтэ.

Это — и есть Майтэ?

По где она была все это время, все эти дни? Там же, откуда выкатился вандерер со мной и Кико (дублирующий состав)?.. Даже думать об этом не хочу. Пока я уговариваю себя не думать, почти физически ощущая мурашки, копошащиеся не только на спине, но и под волосами, к Майтэ присоединяется еще кое-кто.

Не кошка.

ВПЗР собственной персоной!..

Это уже слишком. Я сваливаюсь на площадку как подкошенная, больно стукнувшись коленями о выщербленные плиты. Это не отрезвляет ни на секунду. Отрезвляет громкий стук, с которым выпавшая из моих рук труба падает на плиты. Я подхватываю ее в последний момент, когда она, откатившись к самому краю, готова исчезнуть.

Наверное, лучше было бы, если бы она действительно исчезла. Лучше было бы, чтобы ее и вовсе не существовало!.. Тогда бы я не переживала то, что переживаю сейчас: острый приступ ужаса, тоски и отчаяния. Это отчаяние придавило меня к смотровой площадке, а ужас заставил свернуться клубком, подогнув под себя ноги. Тоска выглядит самой безобидной из всех трех составляющих. Это она заставляет меня снова взяться за трубу и приникнуть взглядом к окуляру. Так и есть, я тоскливо жажду ничего не увидеть.

И снова вижу ВПЗР.

Ей надо покрасить волосы.

«Надопокраситьволосынадопокраситьволосы», — безостановочно повторяю я про себя, и когда только успели пробиться эти темные, вперемешку с сединой, корни? Слишком мало прошло времени с моего последнего священнодействия над писательской головой. И ока не должна выглядеть так, как будто этот торжественный акт состоялся месяц или полтора назад!.. Ведь и десяти дней не прошло…

Труба телескопа кажется ледяной и обжигает мне пальцы, ветер свободно гуляет под курткой, волосы забиваются в рот, — там, внизу, нет такого ветра…

А что есть?

Кошки. Старуха Майтэ. Раритетный «Wanderer-Werke». Безобидный дурачок Кико. ВПЗР, наконец. В отличие от остальных я знаю беспринципного и аморального фрика тысячу лет. И — я сама (тут счет лет идет уже на миллионы). Наверняка найдется еще кто-то — сын старухи Майтэ, если он не уехал зимовать на материк. Или сувенирный Анхель-Эусебио.

Остров совсем не пустынен, и мне надо всего лишь спуститься, чтобы окончательно убедиться в этом. Что же мешает мне покинуть маяк немедленно?

Я сама.

Но не лежащая скрюченной на смотровой площадке с дурацкой трубой в руках. Та, которая внизу. Двух Ти быть не может.

А если их все же две — значит, я сошла с ума.

Любимый вэпэзээровский сюжет — скоростной спуск в бездну безумия. Или — не совсем скоростной, затяжной, со множеством подробно выписанных деталей (при скоростном их не разглядишь). Ну хорошо. Пусть будет так. Со всеми деталями, со всеми подробностями.

Я нахожу в себе силы подняться и оставляю трубу на площадке, у стены, даже не удосужившись закрепить на треноге. Втайне я надеюсь, что рано или поздно она под порывами шквального ветра свалится вниз, и подлый окуляр, в котором отразилось мое собственное безумие, разобьется.

Спуск по винтовой лестнице вовсе не похож на спуск в бездну психического нездоровья. Хотя я стараюсь идти медленно, внимательно разглядывая ступеньки, — на предмет всевозможных ловушек, пусть и придуманных. Но лестница чиста, и я испытываю что-то похожее на разочарование. И ободряюсь только у ниши с Чудотворной Марией.

Со святой произошли некоторые изменения, и это не касается орфографии, законное «los» так и осталось на своем месте. Но теперь Марию украшают не только поблекшие бумажные цветы, — медальон!.. Тот самый, который я обнаружила в океанариуме. Тот самый, который впоследствии цинично увела у меня ВПЗР. И с чего бы это она решила с ним расстаться? И когда успела побывать на маяке? Ведь в последнее время я вижу ее только в кафе, сидящей за компьютером и усиленно имитирующей вдохновение… А ведь и правда!

Ее нет в доме. Ее нет у пристани. Ее нет у собора. И традиционных променадов для нагуливания аппетита сюжетных ходов нет как нет, а ведь ВПЗР любит прогуляться!.. Пешие вылазки она практиковала и раньше, для чего мы ездили на Залив, и я была вынуждена часами выслушивать все ее откровения относительно героев, каждый раз противоречащие первоначальному замыслу. Если он вообще был — замысел. Ведь, как правило, эта авантюристка пускается в многостраничное плавание, не подготовившись толком, и латает дыры по ходу движения. Когда же дыры разрастаются до неприличных размеров и никакими мешками с песком их не заткнуть, и возникают идеи дальних вылазок на природу: «чтобы подумать вслух и спасти то, что еще можно спасти». ВПЗР — она такая: если слово уже написано и воткнуто в предложение, она ни за что с ним не расстанется. Проще накидать других слов и завалить ими негодное, чем вовсе отказаться. Это и называется «спасти то, что еще можно спасти».

Видимо, у ВПЗР отпала потребность думать вслух.

Видимо, у нее не возникает проблем с сюжетом. Но это не объясняет того, что она постоянно торчит в кафе.

Примечание: Нужно проверить ее зубную щетку! И тюбик с пастой… И вообще — банные принадлежности. И баул с вещами. И… и карманы куртки. Вообще — все карманы. И заглянуть за декольте Пенелопы Крус с плаката в спальне ВПЗР. Вдруг их вражда — только видимость, а на самом деле — они сообщники. И Кико — сообщник. И старуха. И кошки. Они все сговорились, чтобы свести меня с ума. А дирижирует всем этим адским оркестром ВПЗР…

Стоп-стоп. Наверное, так и выглядит безумие: когда тебе в голову приходят самые нелепые мысли. Ничем между собой не связанные. А ведь я начала с относительно здравой: как здесь оказался медальон, о котором я и думать забыла. Памятуя, что руки у беспринципного и аморального фрика загребущие и к ним вечно что-то беззастенчиво прилипает.

Или это — не тот медальон?

Я веду себя, как лживая шизофреничка: под предлогом удостовериться в подлинности вещицы, оскверняю алтарь вскрываю нишу и снимаю медальон с беззащитной гипсовой шеи «Maria de los Milagros».

Беглого взгляда достаточно, чтобы понять: это — тот самый медальон.

Все камни на месте, ни один не пропал. Осталось заглянуть внутрь: там ли — Маноло и Мария, переложенные светлым локоном воспоминаний?.. Я уже готова нажать на центральный рубин (как это сделала когда-то ВПЗР), когда слышу шорох за спиной.

Кико.

Но до того, как я успеваю понять, что это — именно Кико, медальон предательски выскакивает из рук и падает к его ногам. Обутым в сиреневые ботинки. «Ботинки — это важно», — отстранение думаю я, мой Кико был именно в сиреневых!.. Значит — это он: тот, кто привез меня сюда, заставил подняться на вершину маяка и познакомил с телескопом. Это — он, а не тот, другой, в других ботинках, и вряд ли стоит ждать, что из-за его спины появится моя дублерша — со свежими новостями от старухи Майтэ относительно обновления ассортимента в сувенирной лавке Анхеля-Эусебио.

— Ты меня напугал, — говорю я Кико.

Кико кивает: сначала задрав подбородок, а потом — опустив его вниз. Подбородок так и остается опущенным, приклеенным к груди, — теперь мы оба смотрим на лежащий на полу медальон.

Кто первый озаботится его судьбой, ну-ка!..

Первым не выдерживает Кико.

Он нагибается, сгребает вещицу в кулак. А потом делает то, что периодически проделывал все время нашего знакомства: медленно, очень медленно раскрывает руку. И я делаю то, что проделывала все время нашего знакомства: повторяю его жест. Без всяких понуканий, просто — мне нестерпимо хочется повторить его! И всё.

Кико издает губами что-то похожее на «пффф!» (первые звуки в его исполнении, если не считать велосипедного шепота, неизвестно кому принадлежащего) и осторожно кладет медальон мне на ладонь. Все это выглядит вполне невинно и даже галантно, что не мешает мне думать о том, каких жестов следует ждать от него еще. Не сейчас — когда-нибудь. Будут ли они такими же невинными и галантными? И захочется ли мне повторить их? И если захочется — к чему это приведет?

— Мне нужно взять его? — Я скашиваю глаза на медальон, а потом перевожу взгляд на Кико.

— Пффф…

— Может быть, ты знаешь, кто принес его сюда?

— Пффф…

— Это был ты?

— Пффф…

— Моя спутница? Та, рыжеволосая… Вы ездили сюда с ней?

— Пффф…

Толку от дурачка не добиться, ясно. А что, если…

— Пффф… — произношу я, старательно подражая Кико.

Нарисованные глаза на секунду исчезают за створками век, а лицо искажается гримасой, суть которой уловить довольно трудно: то ли сожаление, то ли раскаяние, то ли желание из последних сил сохранить чужую тайну.

Не исключено, что дрянную.

— Ну ладно. Что мы будем делать теперь?

Кико разворачивается и идет в сторону выхода. Мне ничего не остается, как присоединиться к нему, но, оказавшись на улице, я проявляю чуть больше самостоятельности. И устраиваюсь на велосипедной раме вместо багажника.

— Ничего, если я сяду здесь? — запоздало интересуюсь я у дурачка.

Вместо новоиспеченного подобия ответа («пффф…») Кико приподнимает пальцами лишь один уголок губы, правый: улыбка, но не совсем, недоулыбка. Кико недоволен, но не может отказать девушке?.. Кико только этого и ждал, но жалеет меня заранее?.. Кико торжествует, что я попалась в ловушку?.. Сигналы, которые посылает мне чертов идиот, никак не желают считываться.

А может, их и нет, этих сигналов?

Я все усложняю.

…Ехать на велосипедной раме тоже довольно сложно — во всяком случае, сложнее, чем на багажнике. Нетренированной задницей я ощущаю каждую кочку, и приходится крепко держаться за руль, чтобы не свалиться. В ожидании, когда Кико заговорит от нечего делать, я разглядываю руки Кико: в них нет ни одного изъяна. Принадлежи они Сабасу совсем другому человеку, я бы непременно влюбилась — и в эти самоуверенные костяшки, и в эти аккуратные волоски, мыском поднимающиеся к мизинцу; и в эту кисть — широкую и в то же время аристократическую. Единственное, что не нравится мне:

когда Кико отгибает большой палец, под плоским и относительно чистым ногтем просматриваются крошечные обрывки ниток. Все — разных цветов, красные, желтые, черные. Чем дольше я смотрю на ноготь, тем больше странных особенностей нахожу. Это касается не самого ногтя — того, что под ним.

То, что под, — выплывает, как будто лодка из тумана.

Под обрывками ниток обнаруживаются песчинки, под песчинками — темно-зеленые волокна морской тины. Под тиной — сухие дафнии, сколько же всего может вместить пространство под коротко стриженным ногтем!.. Надо бы перестать вглядываться — вдруг там обнаружится что-то, еще более неприятное?.. А все из-за дафний.

Жалкие, мелкие паразиты, они меня напрягают!

Они заставляют вспомнить о брошенном в океанариуме теле Маноло. Мы поступили с ним не по-христиански. Мы даже не позаботились о том, чтобы накрыть его, хотя бы куском ткани. Хотя бы простыней. Ладно ВПЗР… Но я! Я всегда считала себя человеком тонким и сострадательным, ну да… да — когда дело касалось чьей-то жизни. Что делать с чьей-то смертью и как обустраивать ее, я не знаю. Наверное, первое, что нужно понять, — мертвые беззащитны. Так же беззащитны, как Maria de Los Milagros, которую я обнесла десять минут назад, даже не поморщившись. Но у Марии, при всей ее беззащитности, есть одно неоспоримое преимущество перед Маноло из океанариума — она гипсовая. Ее не коснется разложение и тлен, хотя бы и тысяча лет прошла. Простыня или кусок ткани, накинь мы их на Маноло, не уберегли бы его от разложения и тлена, но…

Запах.

Напрасно я подумала о тлене.

Тонкий, неприятный рыбий запах неожиданно касается моих ноздрей. Если бы под ногтями Кико были спрятаны все его парфюмерные отдушки (ваниль, базилик, бергамот и чуть-чуть можжевельника) — эта оказалась бы в самом нижнем слое. Самом нижнем, на котором все покоится. С чего все и началось.

— …немного не так, — произносит Кико.

Я вздрагиваю и едва не сваливаюсь с рамы, хотя подсознательно ждала, что он снова заговорит со мной. Правда, теперь это совсем другой голос. Не особенно приятный, не обволакивающий, неуверенный, слегка надтреснутый, как будто им пользовались нечасто. А если и пользовались — то для бесконечных оправданий. Он как будто извиняется за себя заранее, вот что!..

— Течения… Течения — вот с чего все началось.

— Течения? — на автопилоте переспрашиваю я. — Какие еще течения?

— Здесь, у Талего, очень сильные течения. Мне это никогда не нравилось.

— Так вот почему вы не любите Талего…

— Я люблю Талего. Лучшего места и на свете не сыщешь… Нет, про Мадрид я не говорю. А Талего — второй в списке! Если бы не течения…

Если бы не течения, да. И если бы не отсутствие футбольной команды, в Мадриде она есть. И в Барселоне, и в Валенсии, и еще бог знает где, в любой испанской дыре. Ее нет только на Талего, но это не мешает острову оставаться вторым в списке. Значит, дело вовсе не в футбольной команде, а… в чем? И что такого есть в Мадриде, что делает его первым?..

— Вы не из Мадрида? — интересуется голос.

— Нет.

— Но вы бывали в Мадриде?

— Да.

— Там много красивых женщин, ведь так?

— Наверное…

— Только там они могли бы жить, нигде больше!

— Красивые женщины? — Что-то подсказывает мне: лучше не вступать в препирательства с голосом. — Все может быть…

— Но одна-единственная, самая красивая… Она жила там точно.

Вот почему Мадрид — первый. Из-за одной-единственной, самой красивой женщины, а на Талего, при всех прочих равных условиях, обнаружить ее сложно. Ни одну из знакомых женщин я не могу назвать «самой красивой», но ведь я и не мужчина. У мужчин — совсем другой взгляд.

— Вы не встречали ее в Мадриде?

Более нелепого вопроса не придумаешь, такой вопрос мог задать лишь какой-нибудь идиот — по типу полоумного Кико, ведущего вполне себе растительную жизнь. Жизнь можжевельника или базилика. Но ведь со мной и говорит Кико! — а я себе что вообразила?

— Я много кого встречала в Мадриде…

Уловки лживой шизофренички, я много кого встречала в Мадриде, но помню только одно имя — Хесус (официант из аргентинского ресторана). Остальные имена — администраторов гостиниц, ночных и дневных портье, клерков в «El alquiler de coches»,[46] вокзальных кассиров, кассиров в супермаркетах, продавцов из фирменных магазинов «Desigual» и «Uno de 50» — я никогда не запоминала. Даже из простого интереса — я никогда не смотрю на бейджи. Могла ли самая красивая женщина Мадрида торговать сиквенто-бижутерией, пусть и хорошего качества, с напылением из серебра? Может быть — а может быть, и нет, у меня слишком мало информации. Х-ха, ее вообще нет!..

— Как ее зовут?

Имени (если оно и было произнесено) я не слышу — из-за резкой боли в ушах. Как будто в них суют что-то острое… спицу. Суют и тут же аккуратно вытаскивают. Так аккуратно и быстро, что я не успеваю ни вскрикнуть, ни вцепиться в пальцы Кико, ни свалиться с велосипеда. Но благодаря спице и ее движению в два такта (и — аап!) я вдруг вспоминаю имя испанки, которую можно назвать красивой. И далее — самой красивой, во всяком случае именно так она выглядит на задорном антиэйджевском плакате. Пенелопа Крус.

Пе-пе. И — аап!..

— Я знаю одну очень красивую женщину в Мадриде… Правда, сейчас она не в Мадриде. Она актриса. Пенелопа Крус.

— Нет, — голос горчит можжевельником. — Она здесь ни при чем, Пепе…

— Значит, это не Пепе.

— Нет. Она…

Я снова чувствую резкую и мгновенно отступающую боль в ушах.

— Я бы хотел встретиться с ней в Мадриде, на солнечной стороне улицы. И чтобы она улыбнулась мне.

У меня нет никакого желания уточнять, с кем бы хотел встретиться этот голос, сотканный из можжевеловых прутьев, — с Пепе или с «самой красивой женщиной». Как не хочется вступать в препирательства относительно солнечной стороны улицы — как будто на той стороне, что в тени, улыбки запрещены!.. У меня нет никакого желания — вдруг снова получу жалящий укус в ухо?

— И что же мешает вам встретиться в Мадриде?

— Талего.

— Вот как?

— Она здесь, на Талего. Но лучше бы нам было встретиться в Мадриде.

— На солнечной стороне улицы…

— Да.

— И чтобы… она улыбнулась вам.

— Необязательно мне. Но я бы хотел увидеть ее улыбку. Просто — улыбку.

— А здесь, на Талего, она разве не улыбается?

И — аап! И — аап! И — аап!..

Господи ты боже мой! Прекратится ли эта пытка?! Я едва не теряю сознание от боли; я бы и потеряла, если бы боль была продолжительной. Но она короткая и пульсирующая, что изматывает еще больше, почему я не села на багажник?.. Единственный выход — спрыгнуть с велосипеда, но руки Кико крепко держат меня в кольце, да и все тело кажется одеревеневшим и бесчувственным. Все, кроме двух незначительных деталей — ушных раковин. Проклятый голос вползает худа, как дафния, и шуршит, шуршит:

— Не улыбается. Нет.

Вот теперь я просто жажду удара невидимой спицы — самое время пригвоздить водяную блоху, избавить меня от шуршащих и бесполезных откровений.

Удара нет. И шуршание затихает — как раз в тот самый момент, когда мы с многоголосым и многоликим Кико проезжаем мимо здания океанариума. В такой же полной и почти оглушающей тишине (даже шороха шин не слышно!) мы въезжаем на улицу, в конце которой нет ни кошек, ни старухи Майтэ, ни ВПЗР. Боковым зрением я вижу букинистический с пустотой за окнами, смазанную тень моря в просвете между домами и, наконец, чайную розу в окне — смазанную, как и море.

У кафе Кико притормаживает.

Все. Конец пути.

Как только ноги касаются земли, ко мне возвращается загнанное спицей глубоко внутрь любопытство. Относительно «самой красивой женщины», чья улыбка возможна в Мадриде, но совершенно исключена на Талего. Впрочем, многие вещи на Талего исключены. Но наконец-то появилось солнце. А мы с Кико как раз и стоим на солнечной стороне.

Самое время улыбнуться.

— Я так и не поняла, как звали ту женщину, Кико… Ту, о которой ты говорил мне. Ты ведь говорил…

— Пффф…

Чертов идиот!..

— Спасибо за поездку. Она была чрезвычайно познавательной. До сих пор в ушах отдается.

Сказав это, я невольно прикасаюсь пальцами к мочкам, и пересмешник Кико тотчас же повторяет это мое движение.

Вот и чудненько, вот и поговорили!..

Попасть в кафе днем оказывается настолько же легко, насколько трудно было сделать это утром. Я не испытываю никаких проблем с ручкой, дверь распахивается едва ли не сама, и — аап! — я уже внутри. В обществе музыкального автомата, сигаретного автомата, автомата с напитками и сладостями и снедаемой вдохновением ВПЗР.

Так и есть — ВПЗР пожирает вдохновение, а ВПЗР, в свою очередь, пожирает сладости: пространство вокруг ее ноутбука усеяно мятыми обертками из-под шоколадок.

— Привет, — говорю я.

— Привет. — ВПЗР даже не удосуживается поднять хорошо прокрашенную (никаких диссонирующих с основным цветом корней) голову. — Как прошел день?

— А ваш?

— В трудах, Ти, в трудах. Головы не поднимала. Что новенького на острове?

— На каком из островов?

ВПЗР наконец-то отрывается от компьютера и смотрит на меня так, как будто видит впервые.

— А что, их несколько?

— По крайней мере, сегодня я узнала о существовании еще одного.

— Любопытно…

— Любопытно то, что вы не сказали мне о нем.

— А должна была?

— Вы ведь поднимались на маяк.

— И что?

— И не могли не видеть…

— Еще один остров?

— Для начала — телескоп. Там, наверху, стоит телескоп.

— Не обратила внимания.

Беспринципный и аморальный фрик издевается надо мной, определенно.

— Там был еще и сильный ветер. — Голос ВПЗР звучит примиряюще и даже извинительно. — Такой сильный, что я, честно говоря, испугалась за свою жизнь. Вдруг бы меня сдуло?

— Сомневаюсь.

— Да, это глупо, — подумав секунду, соглашается ВПЗР — С чего бы ветру сдувать меня? Я ведь не какой-то там божий одуванчик…

— Вполне упитанная женщина. Да.

— Ну не так, чтобы прямо упитанная до невозможности…

— Но ветру вас не сдуть, не обольщайтесь.

— Минутная слабость, — сдается ВПЗР. — Будем считать это минутной слабостью. А минутные слабости всегда выглядят глупо. Значит, на площадке, которую я не исследовала по своей глупости, стоял телескоп. И ты заглянула в него…

— Конечно.

— И?..

— И увидела остров. Скажем, островок. Небольшой. Совсем крохотный. Но там есть причал с катером. И огромный дом.

— И люди? — настораживается ВПЗР.

— Может быть, но людей я не видела. На том острове…

На том острове, вот как это звучит. На том острове я не заметила ни одной живой души — все души сгрудились на Талего, этом острове. И их даже больше, чем казалось мне все эти дни. Немногочисленное поголовье увеличилось за счет старухи Майтэ. И где-то, в обозримом пространстве, есть еще одна женщина, «самая красивая». Которая почему-то напрочь отказывается улыбаться здесь, но бесплатно раздаривает улыбки в далеком Мадриде. Знает ли ВПЗР о ее существовании? Самое время спросить об этом, и заодно — о старухе. О чем это они с ВПЗР разговаривали, стоя в конце улицы, и где Майтэ сейчас?

Первая часть вопроса волнует меня намного меньше, чем вторая. Но начинаю я почему-то со второй.

— А куда подевалась Майтэ?

— Кто?

— Старуха, которая живет здесь круглый год. Владелица кафе.

— А-а… У меня плохая память на имена. Откуда же мне знать, куда она подевалась? И по-моему, мы уже обсуждали с тобой это.

— Это?

— Куда все подевались. Мы обсуждали — и не пришли ни к какому определенному выводу. У меня нет его и сейчас. А у тебя?

Давай, Ти! Расскажи, что ты видела с маяка. Расскажи о кошках и о старухе. И о самой ВПЗР, мило беседующей со старухой (на каком, интересно, языке?). Уличи фрика во лжи, хоть он и делает вид, что проторчал в кафе весь день, и даже обложился бумажками от шоколадок, что должно, хотя бы косвенно, подтвердить великое творческое сидение.

Давай, Ти, давай!..

Но, как и в прошлый раз, что-то мешает мне раскрыть рот. Тогда мне казалось, что он забит самыми неприятными растениями — сорняками и колючками. Теперь на смену растениям пришли… волосы. Ну да, я чувствую во рту привкус волос. Тонких, как нитки из-под ногтей Кико, но намного более длинных и не таких разноцветных. Двухцветных — так будет вернее, крашеные концы и некрашеные корни. Точно такую комбинацию цветов я наблюдала сегодня в телескоп — у ВПЗР, стоящей рядом с Майтэ.

У ВПЗР, которая сидит сейчас передо мной, все в порядке с волосами, они — темно-рыжие по всей длине… почти по всей, а незначительную (миллиметровую) темную полоску даже в расчет брать смешно. Ну что за срань?! У Кико были другие ботинки, у ВПЗР — другие волосы, а старуха и вовсе возникла из ниоткуда… И я! Там была я, хотя и скрытая спиной Кико.

Другая я.

Почему я не могу сложить картинку целиком? Почему обязательно всплывает что — что, что переводит происходящее в разряд абсурдистской пьесы? Дурного фильма ужасов, где связать концы с концами не удается даже ценой собственной гибели от рук каннибала с бензопилой. Все дело в гребаном Талего? В гребаном телескопе, трактующем реальность по своему гребаному усмотрению? Все дело в гребаной голове писателя? Все дело в моей гребаной голове?.. Или в теле неизвестного мне персонажа, который лишь выглядит, как Ти, и чье простодушие граничит с идиотизмом. И я сижу в нем, как в клетке, как в аквариуме… И чем я тогда отличаюсь от несчастного Маноло? Только тем, что он не может покинуть свое темное и мрачное убежище. Но ведь и я не могу покинуть остров — пусть он не темный и не мрачный. И здесь частенько показывается солнце (о тумане, переходящем в снег, лучше не думать). Но что, если и солнце — персонаж; такой же, как бессистемная и маловразумительная идиотка Ти? И все остальные, кто ходит под ним, кто прячется в тумане, кто ловит ртом снег и у кого нет никаких опознавательных знаков, кроме багрово-фиолетового рубца на шее…

Я чувствую себя балеринкой из шкатулки — ей тоже подходит определение «гребаная». Балеринка начинает сучить ногами только тогда, когда кто-то заводит шкатулку, без завода она и с места не сдвинется, не сделает ни одного «па».

— Так-так-так, —

медленно и раздельно произносит ВПЗР, и это ее «так-так-так» подозрительно похоже на звук, который издает маленький ключ, проворачиваясь в маленьком механизме. Сейчас я начну сучить ногами. Сейчас.

За мной дело не станет.

— Так-так-так. Расскажи мне о том маленьком острове…

— А сами не хотите взглянуть?

— Ну, может быть…

— Отправимся прямо сейчас?

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему?

— Потому, что мы ничего не увидим в полной темноте.

Какая еще темнота?..

Я рассталась с Кико на солнечной стороне улицы, и нельзя сказать, чтобы солнце было закатным, или хотя бы предзакатным. Даже если мы потратим на дорогу к маяку минут сорок (если будем плестись как черепахи), — все равно до сумерек будет далековато…

Сумерки уже здесь.

Почему я пропустила момент, когда в кафе стали сгущаться тени? А они явно сгустились, бойлер за спиной ВПЗР едва просматривается. Обернувшись к окнам, я вижу темно-серую пелену, которая прямо на глазах, лихо перескакивая через оттенки и полутона, становится черной.

Но хотя бы снег не валит!..

— Что, если завтра? — сдаюсь я на милость мглы за стеклами. — Завтра, с утра?

— Возможно. Если я успею закончить главу.

— А если нет?

— Лучше расскажи мне про остров. Тот остров.

— Он совсем неподалеку, — неизвестно почему воодушевляюсь я. — Во всяком случае, когда смотришь на него в телескоп — просто рукой подать.

— Учитывая разрешающую способность телескопа, — ВПЗР иронически хмыкает, — я бы не стала обольщаться. Насчет расстояния.

— В любом случае, он намного ближе, чем побережье. Чем Санта-Пола. Намного, намного ближе. И я хочу отправиться туда.

Я хочу отправиться? Не просто хочу — я испытываю жгучее, ни с чем не сравнимое желание оказаться там как можно быстрее. Ступить на настил причала, подняться по ступенькам к роскошному дому и войти под его своды; я почему-то верю, что под сводами чудесного, начиненного самой многообещающей (как иначе!) электроникой дома меня ожидает спасение. Нас всех ожидает спасение.

Но кое-кто, видимо, совсем не жаждет спастись.

— Да хоть бы он был и в полумиле отсюда, этот остров, — замечает ВПЗР. — Как ты думаешь добираться до него?

— Лодка, — неуверенно начинаю я. — Я собираюсь использовать лодку. Не вплавь же…

— Лодка, ага. Одна из тех, с которыми у тебя возникли известные проблемы. Теперь проблемы устранены?

— Ммм… — Упоминание о так и не покорившихся, строптивых лодках спускает меня с небес на землю. — Я еще не пыталась… Но я подумала… Что можно обратиться за помощью к Кико. Вдруг он не откажет?

— А вдруг откажет? — ВПЗР откровенно и с видимым удовольствием издевается надо мной. — Кто знает, что в голове у записного идиота? Вдруг он вообще не соображает, с какой стороны подходить к лодкам? Вдруг у него какие-то другие планы относительно тебя?

— Какие?

— Откуда же я знаю?

— Вы имеете в виду что-то… — Я инстинктивно понижаю голос. — Что-то не очень хорошее?

— Другое — вовсе не означает хорошее или плохое. Другое — это другое.

Ну вот, теперь я узнаю прежнюю, «материковую» ВПЗР с ее кретиническими теориями о другом, в котором нет ни одного мало-мальски внятного полюса притяжения, где добро так же бессмысленно и необязательно, как и зло. И где они довольно искусно подменяют друг друга — не хуже, чем братья-близнецы на уроках физики и геометрии в средней школе. То есть — это добро терпеть не может физику, и за него отдувается зло, а с геометрией — все наоборот… А ведь я недавно думала о братьях-близнецах, но тогда это были не добро и зло, а ужи и гадюки, выползшие из глазниц буйного воображения мальчика-мечтателя и равно далекие и от физики, и от геометрии. И что-то еще… Я подумала о чем-то еще. «Глупо не бояться одного брата и бояться другого. Либо ты никого не боишься, либо — боишься всех, а середины не бывает».

Добрый Кико так же опасен, как и Кико, который хочет причинить зло.

Кико, который хочет причинить зло, так же невинен, как и добрый Кико.

Мне стоит опасаться Кико, кем бы он ни был? Или, наоборот, не стоит, кем бы он ни был?

А тот, другой Кико (брат-близнец в обычных, а не сиреневых ботинках) — кто он? Добряк и голубиная душа? Или исчадие ада себе на уме? А мой Кико — кто?..

— Я не думаю, что у Кико есть какие-то коварные планы относительно меня. Он просто хорошо ко мне относится.

— Кто спорит, Ти? Тем более что он прокатил тебя на велосипеде. Это показательно.

— Откуда вы знаете про велосипед? Вы же весь день не отрывались от ноутбука. Даже головы не поднимали…

— Я видела. И его, и колымагу. Он отирался здесь утром. Наверное, поджидал тебя. Ну и как она — прогулка с немым идиотом? Волнующа?

— Он не немой, — решаю я вступиться за Кико. — Мы даже смогли поговорить.

— Вот как? Он таки разговаривает?

— Он странный. И разговоры странные.

— Разговоры о чем?

— Мы говорили о футболе. О том, что здесь нет футбольной команды. — Я честно придерживаюсь хронологии первой беседы.

— Еще большей странностью было бы, если бы она здесь оказалась, ты не находишь?

— И еще… он попытался предупредить меня о какой-то опасности.

— Это связано с отсутствием футбольной команды?

— Конечно, нет. Он сказал, что я должна держаться подальше.

— Так прямо и сказал?

— Да.

— От чего?

— Он не пояснил.

— А потом?

— Потом… уже на обратном пути… он стал рассказывать о какой-то женщине. Которая сейчас здесь, на Талего.

— Сейчас на Талего только две женщины. Ты и я.

— Да, но… Он сказал, что это — самая красивая женщина… э-э… из тех, кого он знает.

ВПЗР, с ее гипертрофированным самолюбием, гордыней и до невозможности искаженным взглядом на себя саму, не отказалась бы от звания «самой красивой женщины» — это видно по глазам. Единственное, что мешает ей ухватиться бульдожьей хваткой за «самую красивую», — мое безыскусное «да, но…». Махом вычеркивающее ее из списка претендентов.

— Ну и как ты думаешь… Сколько красивых женщин видел в своей жизни этот дурачок? И что в его понятии красота?

«Киты с женскими головами — красивы», — неожиданно осеняет меня. Все вместе и каждый по отдельности. Но и они, так же как ВПЗР, оказываются за бортом. И совсем не потому, что не умеют улыбаться (вдруг — умеют?). А потому, что их невозможно представить в Мадриде, на солнечной стороне какой-нибудь из calle.[47] На той, что в тени, впрочем, тоже. Вот если бы Мадрид скрылся под водой или превратился в безразмерный прилавок, где можно вырезать огромным ножом все, что угодно!.. Но с Мадридом такой казус не случится никогда.

Все самое невероятное и не укладывающееся в обычные рамки происходит здесь, на Талего.

— Я не знаю, что в его понятии означает «красота». Но это и неважно. Здесь есть еще одна женщина, и важно как раз это.

— Кроме нас?

— Кроме нас, да… Вы правда никого не видели?

Не имея возможности спросить о промелькнувшей, как видение, старухе Майтэ напрямую, я пытаюсь хоть как-то выплюнуть ее из забитого волосами рта. Неважно, что старуха не подпадает под определение «самая красивая женщина», у каждого — свой взгляд на красоту. И у Кико тоже. Если я казалась ему восьмилетней девочкой, то почему Майтэ не может показаться красоткой?

И она не улыбалась. Я помню это точно.

— Я никого не видела, Ти. Никого. Если бы здесь кто-то был, ты обнаружила бы его…

— Ее…

— …Ее скорее. Это ведь ты шляешься по острову целыми днями. Ты — не я.

— Ничего я не шляюсь. Просто хочу выбраться отсюда. Хочу добраться до того острова…

— Ты считаешь, что переехать с острова на остров означает выбраться? — До соплей алогичная ВПЗР неожиданно впадает в самую что ни на есть железобетонную логику.

— Хуже, чем здесь, не будет.

— А если будет?

Кроха-остров так и стоит у меня перед глазами — еще более прекрасный, чем в реальности. Освещенный не зимним солнцем, а летним. Маленькая сосновая рощица видится мне теперь реликтовым лесом, на крыше закреплено сразу пятнадцать спутниковых тарелок вместо двух; причал способен принять круизное судно максимальной тоннажности, а дом… Все мои надежды связаны с восхитительным, добросердечным домом под красной черепицей. Только бы оказаться в нем!..

— Вы просто не видели тот остров.

— Мне вполне хватает этого.

— А мне — нет.

— А что говорит идиот? Он ведь должен был просветить тебя насчет райского уголка, куда ты так рвешься.

— Ничего.

— Ты даже не удосужилась расспросить его?

— Я же объясняла… Это был странный разговор.

Но не более странный, чем разговоры, которые я в последнее время веду с ВПЗР. Инициатива в них принадлежит совсем не мне. Я не могу ни о чем расспрашивать, а заранее заготовленные вопросы не в состоянии сорваться с губ. А если случайно и срываются — ответа на них никто не дает. Куски получаемой информации никак не связаны между собой, они протухают подобно рыбе в забытом на берегу садке, — их остается только выбросить за ненадобностью.

— Ему все время что-то мешало разговору.

— Что же может помешать разговору?

— Ну, я не знаю… Сильный ветер, шорох шин. — Стоит ли говорить ВПЗР о той невидимой спице, которая то и дело пронзала мне ухо на обратном пути?..

— А нельзя было поговорить в более спокойной обстановке? А не тогда, когда тащишься на велосипеде?

— В спокойной обстановке Кико не разговаривает. Ну почти. Он произносит только одно слово…

— Наверняка это судьбоносное слово все может объяснить.

— Не знаю. Он говорит «пффф».

Несколько секунд ВПЗР непонимающе смотрит на меня.

— Как ты сказала? Повтори.

— Пффф.

— Пффф? — Непонимание сменяется брезгливым сочувствием (то ли к моей тупости, то ли к тупости Кико), после чего ВПЗР начинается смеяться. — Вот так просто — «пффф», и все?

— Так просто.

— Мне кажется, тебе активно не нравится это слово, Ти.

— Можно подумать, оно нравится вам. Кому бы то ни было вообще.

— Оно тебя раздражает, да?

— Нет.

— Это ведь не испанское слово?

— Это просто междометие… Что-то вроде междометия.

— Возможно, имеет смысл подождать. Чтобы это абстрактное междометие превратилось во что-то более удобоваримое.

— А почему оно должно превратиться?

— Потому что, начав говорить, уже не остановишься.

— Да нет же, он ведь уже разговаривал со мной! Просто разговоры были странные. Намного более странные, чем его «пффф». Как будто говорил не он…

За спиной ВПЗР раздается утробный звук, от которого я невольно вздрагиваю. И лишь мгновение спустя понимаю: булькнула вода в бойлере. Ничего пугающего — только вода.

— Не он? А кто?

— Я не знаю. Просто… это были разные голоса. Оба раза — мужские, но совсем-совсем разные. Непохожие друг на друга. Диаметрально противоположные.

— По тембру?

— И по тембру тоже.

— Твой новый друг — чревовещатель?

ВПЗР оживляется, но совсем не потому, что ее греет мысль об островном идиоте, неожиданно дли самого себя оказавшемся чревовещателем. Ей просто нравится само слово. Секунду назад она и думать о нем не думала; секунду назад слово было ничем, унылой металлической коробкой (одной из миллиона коробок со словами, которые хранятся в пыльном архиве ее башки). И вот, совершенно случайно, вэпэзээровский взгляд упал на эту сраную коробку, хотя мог бы упасть на коробки по соседству, с надписями «свингер», или «херес», или — «томми-ган». Но слову «чревовещатель» повезло больше других, да и коробка, в которой оно лежит (на самом дне, скрючившись, как личинка тутового шелкопряда), достаточно велика. Самая большая коробка в отсеке, намного больше «хереса». В нее можно впихнуть все, что угодно: придуманную историю жизни чревовещателя, придуманные истории жизней людей, которые его окружают, придуманные преступления и проступки, придуманные грязные тайны, только и мечтающие о том, чтобы выбраться на волю из глубин живота. А еще… Еще чревовещатель может внезапно впадать в транс и говорить голосами умерших людей. И, сам того не подозревая, предупреждает о возможных опасностях, — и это может поднять хромавший доселе сюжет на недосягаемую беллетристическую высоту.

Кико тоже предупреждал об опасности, но это было расплывчатое предупреждение, непрофессиональное.

— Он не чревовещатель.

— Ну, если голоса, как ты утверждаешь, были разные, а Кико — один… Или вас там собралась целая компания на один злосчастный велосипед?

— Нет, нас было только двое. А есть другое объяснение?

— Это — самое приемлемое. Хотя… Если он подражает жестам, то почему бы ему не подражать голосам?

Если это и было подражание — то довольно осмысленное, а не какое-нибудь попугайское. И он разговаривал именно со мной. Вопросы вытекали из ответов, а ответы — из вопросов. Нет-нет, Кико точно знал, о чем он говорит и с кем. Жаль, что я не могу сказать о себе того же.

— Он намекнул, что здесь небезопасно.

— И предложил тебе отправиться на тот остров?

— Нет, об острове я узнала позже, сама.

— И ты не расспросила его поподробнее?

— Мы разговаривали совсем о другом на обратном пути.

— О женщине?

— О женщине, да.

— А потом?

— Потом он привез меня сюда. И сделал вид, что разговора не было. А когда я попыталась расспросить его и уточнить кое-какие детали — отделался своим дурацким «пффф».

Не мешало бы сказать о том, что «пффф» появилось чуть раньше, когда Кико застукал меня с медальоном у ниши с «Maria de los Milagros», но тогда придется вытаскивать и медальон. И ВПЗР не отвертеться, ведь последний раз, до того как она оказалась у Марии, я видела драгоценную вещичку именно у нее.

— Я кое-что нашла на маяке.

— Кроме телескопа?

— Да. Сейчас…

Сунув руку в карман куртки, я пытаюсь извлечь медальон. Но пальцы наталкиваются лишь на пустоту, в которой несется по раз и навсегда заданным траекториям обычный карманный мусор: пара монет, окаменевшие карамельки, картонка со спичками из ресторана «Русская рыбалка», где в прошлом году мы отмечали день рождения ВПЗР (за год я так и не удосужилась ее выложить), — а медальона нет.

Нет.

Хотя я точно помню, что положила его именно в этот карман. Может быть — в другой?.. В другом обнаруживается еще горсть мелочи, фильтр для самокрутки (этот-то как сюда попал?) и что-то сложенное вчетверо и совсем уж несанкционированное. Листок плотного картона? Слишком неудобный и слишком навязчивый, чтобы безнаказанно таскать его месяцами, не замечая присутствия. Еще сегодня утром его не было, а может быть, его не было еще вчера. Или третьего дня. Позабыв даже о медальоне, я вытаскиваю сложенную картонку на свет божий и разворачиваю ее.

Открытка из букинистического.

Поначалу рисунок на открытке кажется мне неясным, я не могу разглядеть его. Контуры, линии и цветовые пятна мелькают, как в детском калейдоскопе, не в состоянии договориться между собой. Первым уходит цвет, затем — большинство линий и часть контуров. И наконец-то проявляется картинка.

Глаза под черной каской, на антрацитовом фоне, — «НЕ IS WATCHING YOU».

«Он следит за тобой».

Появление картонного черного соглядатая так же необъяснимо, как и исчезновение медальона. Его подбросил Кико (и он же вытащил медальон)? Но когда? Кико даже не приближался ко мне, если не считать поездки на велосипеде, — только тогда наши тела находились в опасной близости и соприкасались. Но руки Кико все время лежали на руле!..

О господи, хоть бы это была другая открытка!

Я с тоской вспоминаю весь немудреный и такой невинный открыточный арсенал: благодушного Джеймса Дина, похожего на футболиста премьер-лиги; благодушную Марлен Дитрих, похожую на задрапированную салфеткой бутылку из под кока-колы (0,33); двух пасторальных японок, похожих на самих себя (все японки пасторальны), — только уменьшенных до размеров шахматных фигур, пешки и коня. Даже состарившееся кресло «en avion» и вечно юные янки в солдатской униформе, соответствующей 1944 году, выглядели бы предпочтительнее. Здесь, на Талего, они смогли бы организовать футбольную команду, нет, — целых две! — но это был бы американский футбол. Пасторальные японки делали бы то же самое, что делали всегда, — смотрели вдаль, подогнув под себя кукольные ноги. Джеймс Дин мог бы держать сувенирную лавку на паях с Марлен. Или букинистический, черт с ним, и подрабатывать тренером у футбольных янки, и тогда Марлен досталось бы кафе (раз уж старуха Майтэ категорически отказывается объявляться).

Пристроить самолетное кресло тоже не составило бы большого труда, по вечерам в нем сидела бы Марлен. Но что делать с глазами из-под черной, с несколькими светлыми бликами каски?

Я не знаю.

Знаю только, что неприязнь к ним не прошла, совсем напротив — усилилась. Но теперь к неприязни добавляется еще и совершенно иррациональный ужас. Который испытывает любой, застигнутый врасплох, человек: «Вас снимают скрытой камерой, улыбнитесь».

Улыбаться мне совсем не хочется, я швыряю открытку на стол и отступаю на шаг назад. Некоторое время ВПЗР изучает ее, но в руки почему-то не берет.

— Мрачновато, — наконец изрекает она.

— Да уж, ничего хорошего.

— Именно это ты нашла на маяке?

— Это я нашла у себя в кармане. И я понятия не имею, как оно там оказалась. И я понятия не имею, что оно может означать.

— Только то, что написано. — ВПЗР улыбается мне гаденькой улыбкой. — «Он следит за тобой». Если я правильно перевела… Я правильно перевела?

— Да. И кто же этот «он»?

— Ты у меня спрашиваешь? Откуда же мне знать… Но вряд ли это относится к женщине, о которой ты меня расспрашивала…

— Это… угроза?

— Это больше похоже на предупреждение. Э-э… о возможной угрозе.

— Вас, я смотрю, это нисколько не взволновало.

— Я не так впечатлительна, как ты. — В устах ВПЗР это звучит как «я не такая мнительная идиотка». — И потом… Открытка ведь нашлась у тебя в кармане. Не у меня. Следовательно, и речь идет о тебе. Нет?

Некоторое время я молчу, перебирая в уме все, что может относиться к местоимению «он». Первое, что приходит в голову: Кико (сумасшедший), Маноло (мертвый), труп на втором этаже букинистического… впрочем, труп можно и опустить, признаки пола на нем особенно не просматривались. Далее следуют джукбокс, автомат для продажи напитков и сладостей, автомат с сигаретами, бойлер, прилавок; любой из стульев, любой из столов, пол, потолок, компьютер ВПЗР (на нем я задерживаюсь чуть дольше, чем на всем остальном), аппарат для приготовления кофе… Нет-нет, лучше обозвать аппарат «кофемашиной» (женский род), и пугающий своей длиной список станет короче хотя бы на одну позицию.

Что еще?

Коты (не-кошки), катера (не-лодки), собор, океанариум, маяк, оба камина (в доме Игнасио и на маяке), а-а… — и любой из домов тоже, если брать их по отдельности. Садовый гном (тот, что оказался в куртке), кактус, еще один гном — на этот раз по-китайски бесхитростный, «Wanderer-Werke», телескоп на смотровой площадке…

Рассортировать, классифицировать и выстроить в алфавитном порядке. Контрабандно вынести из башки ВПЗР все металлические коробки, вытряхнуть из них ее слова и заполнить своими. В коробку с бывшим «свингером» поместятся джукбокс, кактус и оба гнома — они даже могут посвинговать на пару под «Little Jazz Alternate Take», в недрах джукбокса наверняка найдется эта штучка… А не-лодкам с не-кошками на борту достанется водная гладь бывшего «хереса», — вот только где хранить все это? Моя голова не предназначена для такого количества слов, она пухнет и вот-вот взорвется…

— Тебе нехорошо? — участливо спрашивает ВПЗР.

— Все в порядке.

— У тебя кровь.

— Кровь?

— Кажется, у тебя пошла кровь из ушей.

ВПЗР осторожно подносит к своему правому уху указательный и средний пальцы, то же самое делаю я. Наощупь ничего необычного, да и на подушечках все чисто, ни единого следа.

— Вроде все в порядке, — неуверенно говорю я.

— Не все. Но если тебе это не мешает…

Равнодушие к ближнему — одна из основных черт ВПЗР.

Она грешила этим задолго до Талего, теперь же все приобрело гипертрофированные масштабы. И отношение ко мне ничуть не лучше, чем отношение к мертвецу из океанариума. Ну разве что…

— Нет, это мешает мне, — неожиданно заявляет ВПЗР. — Смотреть на тебя не слишком приятно. С этой кровью… Пойди, что ли, смой ее. Хотя бы в туалет. Первая дверь по коридору налево.

— Хорошо.

В туалет при кафе я еще не заходила.

И лучше бы мне было не заходить вообще, — первая мысль.

Нет, он не производит впечатление клоаки, — все очень чисто, почти стерильно. Все выглядит совсем не так, как в придуманных туалетах, которые любит живописать в своих романах ВПЗР. Там и шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на какую-нибудь концептуальную срань — вроде истерзанного и разорванного на отдельные листы Ницше. Когда-то Ницше был увесистым томом в жестком переплете, теперь же ошметки Заратустры и «Воли к власти» висят на ржавом гвозде вместо туалетной бумаги. Двери кабинок исписаны многомудрыми изречениями из Библии (синий маркер), кусками из интервью «Битлз» журналу «People» (красный маркер) и выдержками из поваренных книг (нечто трудноуловимое, то ли кровь, то ли дерьмо). Прямо под библейскими стенаниями (черным маркером) нанесены изображение эрегированного члена и пара цитат из песен Джима Мориссона. И пара цитат из песен Эллы Фитцджеральд, что-то на манер «ю лайк потато энд ай лайк потэйто, ю лайк томате анд ай лайк томэйто», ту же песню исполнял Луи Армстронг, но акцент почему-то делается на Элле. Разница между мужским и женским невелика, всего-то одна буква, не меняющая значение слова, но меняющая его произношение; к разрыву это не приводит, всего лишь — к легкому недопониманию.

потато — потэйто

томато — томэйто

ванилла — ванэлла, let's call the whole thing off, —

давай отзовем все это, не будем заморачиваться.

В туалете при кафешке пахнет ванилью, но не настоящей (vanilla), а эссенцией или освежителем (vanella?). Раковина блещет девственной чистотой, жидкое мыло даже никем как следует не распаковано, и на зеркале нет не единого пятна.

Зеркало — вот что меня напрягает, несмотря на его ухоженность.

Не потому, что я вижу в нем себя и что-то темное, похожее на кровь, в районе уха. А потому, что я вижу в нем не одну себя.

Целых шесть.

Большое зеркало разделено на шесть секций с зеркалами поменьше, кто только придумал эту хреновину? Очевидно, тот, кто придумал снабжать зеркалами музыкальные шкатулки. Так и есть: зеркало над раковиной — точная копия зеркального задника в шкатулке, разница лишь в масштабах. Этого зеркала и того.

Меня и слепой балеринки.

Стоит только подумать об этом, стоит только сопоставить, как моя левая нога начинает подрагивать, притопывать по кафельному полу, ну нет!.. Между мной и балеринкой — мало общего, я живая (potato), а она — мерзкий механизм (potahto?). Я прекрасно вижу (tomato), а ее глаза стерты (tomahto?), разница между мерзким механизмом и человеком из плоти и крови невелика невелика о господи, невелика, всего-то одна буква, но разрыв уже произошел.

Настоящей меня больше нет, хотя я отражаюсь во всех шести зеркалах.

Настоящей — нет, есть Сумасшедшая из головы писателя, такой же мерзкий механизм, как и чертова слепая балеринка. Мне нужно стереть кровь, чтобы она никого не раздражала своим видом? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!..

Я открываю кран на полную мощность, из него хлещет холодная вода, от которой стынут кончики пальцев. Сама же процедура со стиранием крови несколько затягивается — только потому, что кровь давно высохла. Вывод напрашивается сам собой: она появилась не сейчас. Не тогда, когда я разговаривала с ВПЗР и думала о том, как бы половчее опустошить ее набитую миллионом слов, вероломную и гнусную башку. Но когда?

Когда я ехала с Кико на велосипеде, и он рассказывал мне о «самой красивой женщине».

Удары невидимой острой спицы не прошли бесследно — отсюда и кровь. Непонятно только, за что мне все эти испытания. Я всматриваюсь в зеркала, надеясь обнаружить ответ там.

Тщетно.

Что еще я должна стереть с себя, чтобы получить все ответы? Глаза — и сходство с механизмом станет полным. Я сотру свои собственные глаза, чтобы кто-то ВПЗР нарисовала нужные — гуашевые или акварельные, по своему усмотрению. Тогда я уж точно ничем не буду отличаться… не от балеринки даже — от Кико.

Существует ли Кико на самом деле, или он — порождение чьей-то дурной фантазии? Наверняка существует, о нем мне говорил еще старина Фернандо-Рамон, а этого простака трудно заподозрить в сговоре с аморальным и беспринципным фриком, фрик и испанского не знает. Нужно поточнее вспомнить, что именно говорил владелец «Pilar-44».

Ничего особенного, кроме того, что у Кико не все в порядке с головой. Его не стоит опасаться, вот и все. Никаких других характеристик, ни слова о внешности или любви к рисованию, или любви к кошкам, или любви к музыкальным шкатулкам и разноцветным шнуркам. Ни слова о том, что он произносит только «пффф» и копирует жесты. Впрочем, последнее (плюс шнурки) еще можно отнести к общему проявлению душевного нездоровья. А куда воткнуть нарисованные глаза?

Или мне только кажется, что они — нарисованные?

Что, если они — не нарисованные, и даже не написанные — описанные?

Я знаю только одного мастера многостраничных описаний, — и этот мастер ВПЗР. ВПЗР, автор двух десятков книг, две трети из которых посвящены исследованию самых темных, самых омерзительных сторон человеческой души. Еще треть — откровенно патологична, и эта патология засасывает, как в воронку, губит все живое, превращает людей в мясные туши, которые потом долго и скрупулезно разделываются, страница за страницей.

В каком месте сюжета я нахожусь? Слишком мало информации, слишком мало. Возможно, настоящая Ти и смогла бы связать концы с концами, но Сумасшедшей из головы писателя, мерзкому механизму с засохшей кровью в ушных раковинах это не под силу.

Стоя перед шестью зеркалами, собранными в одно, я думаю о Кико.

Не как о мальчике-мечтателе, благополучно перекочевавшем в разряд книжных уродов; не как об островном идиоте, не как о велосипедисте, не как о рисовальщике, — как о несчастном парне, попавшем в ту же ловушку, что и я. В выгребную яму, еще более глубокую, чем моя собственная. Если я временами думаю о себе как о персонаже, то почему Кико не может быть точно таким же персонажем? Если я временами не могу произнести те слова, которые хочу, то почему я отказываю в этом Кико? Вдруг его немота еще более ужасна, вдруг его рот забит еще более неприятными вещами, а за нарисованными глазами скрываются настоящие, полные тоски?

Парень на велосипеде, которого я видела в астрономическую трубу, не был тоскливым. Не был несчастным. Я хорошо запомнила это, я запомнила его сомкнутые губы, и ботинки, и руки на руле, но… я не запомнила глаза!.. Какими они были — нарисованными или настоящими?

Надо бы вернуться на маяк и…

И что?

Чем больше я прокручиваю в памяти виды Талего в телескоп, тем более солнечными и радостными они мне кажутся, хотя солнца и не было, оно появилось позже. Талего в моем представлении выглядит теперь не хуже крохи-острова, куда я так мечтаю попасть. Тот же покой, та же тишина, та же обыденность. Старуха Майтэ совершенно обыденно стояла на улице, и кошка совершенно обыденно терлась о ее ноги, и самая обыкновенная средиземноморская зима, не холодная и не теплая, комфортная. Не совсем безлюдная, но и не перенаселенная. Та самая зима, в которую мы и отправлялись несколько дней назад. Вопрос лишь в том, добрались ли мы до нее в конечном итоге? До какой-то точно добрались, но существует ли она в реальности — вот такая, с туманом, сменяющимся снегом. С сувенирной лавкой, сменяющейся букинистическим. Со старухой, сменяющейся ничем, и при этом где-то там, за горизонтом, маячит призрак неизвестной, но «самой красивой» женщины. И чьи голоса я слышала во время велосипедной прогулки? — ведь это все же были разные голоса…

Какой из них принадлежит Кико?

Или — оба не принадлежат?

Вопросы обступают меня со всех сторон, они так и норовят захлестнуть шею, оставаться в сортире бессмысленно, но и возвращаться к ВПЗР мне тоже не хочется.

Лучше уйти через запасной выход, надеюсь, что меня не поджидает ничего сверхъестественного, — это было бы слишком для такого долгого дня. Но прежде, чем толкнуть дверь в коридор, я скольжу взглядом по сушилке и по гравюре, висящей рядом с ней.

Я уже видела эту гравюру. В букинистическом, когда тот еще был сувенирной лавкой. Одна из нескольких вариаций на тему постиндустриального Апокалипсиса, не имеющих ничего общего с патриархальным и далеким от цивилизации Талего. Но и это еще не все: гравюра отражается во всех шести зеркалах (то ли из-за ракурса, то ли из-за прихотливого приглушенного света). И почти оживает. Почти — потому что я не хочу смотреть, как она оживет. И во что в конечном итоге превратится.

Теперь я не просто ухожу, я спасаюсь бегством.

…К дому Игнасио я подбегаю не только обессиленная, но и выдохшаяся. Единственное, чего я хочу, — попасть в свою комнату (уж там-то меня не настигнет ни один из возможных Апокалипсисов, а если думать по-другому — то проще удавиться).

Уж там-то меня не настигнет, нет!..

Так думаю я и оказываюсь неправа. В моей тихой и безопасной до сегодняшнего дня комнате, прямо на кровати, стоит музыкальная шкатулка, оставленная мной в букинистическом. Она и сейчас там.

Сейчас, пока я, выбиваясь из сил, пишу все это. И пока я не выбилась окончательно, —

Спокойной ночи и удачи».

«19 января.

Пустой день внутри пустого дома.

Не потому, что я не могу выйти, — все дверные ручки поддаются, все окна распахиваются настежь. При желании я могу оказаться в садике с одинокой сосной, и уйти дальше — к морю, или к собору, или к океанариуму. Или направиться в кафе.

Но в садике меня ждет куртка Сабаса, а у моря — обездвиженные и неповоротливые лодки, а в океанариуме — труп Маноло, а в кафе — беспринципный и аморальный фрик. Паучья самка, ткущая и ткущая свою липкую словесную паутину.

Никого из них я не хочу видеть.

Никого.

Я не хочу видеть даже сиреневые ботинки Кико, а других не будет, — это ясно как божий день. Для того, чтобы увидеть другие ботинки на Кико, нужно увидеть другого Кико (следовательно, подняться на маяк и навести окуляр телескопа на остров). Не факт, что Кико снова попадет в поле зрения, — на велосипеде или без него. Но, если я буду терпеливой, возможно, мне удастся увидеть кого-то еще. Майтэ, Анхеля-Эусебио, каким я запомнила его по лету. Курро — бывшего актера и брата Кико: я сразу пойму, что это — Курро, ведь я видела его фотографии, вопрос лишь в том, будет ли он в шапочке marinerito. Курро вполне может беседовать с Анхелем-Эусебио, и возле них будут отираться кошки. А если из кафе выйдет еще один человек — с судком для пищи (para llevar)[48] и кофе в картонном стаканчике, я буду точно знать, что это — кто-то из приезжих.

Э-э… Свен.

Он приехал не один, а со своей аппаратурой для изучения китов, редко заплывающих в Средиземное море. Аппаратура тоже найдется: где-нибудь за океанариумом или на противоположной маяку оконечности острова, расставленная в шахматном порядке (почему мне кажется, что все высоколобые научные приборы числом больше двух должны быть расставлены в шахматном порядке?). Еще одно предназначение аппаратуры — помимо проведения необходимых исследований и замеров снимать с окружающего ландшафта налет сюрреалистичности. Инфернальности, как сказала бы паучья самка ВПЗР.

В обществе высокоточной техники редко сходишь с ума.

Возможно, я даже увижу китов — даром, что ли, неведомый мне Свен тащил сюда столько специальных причиндал? — киты не должны подвести его. Настоящие киты, а не те, у кого женские головы. Настоящие киты никогда никого не подводят, не то что женщины.

Возможно, я увижу Сабаса — ведь он должен вернуться за своей курткой!..

Мысль о Сабасе наполняет меня неожиданным теплом, в моем воображении он неотделим теперь от голоса Кико на пути к маяку. Запах этого голоса преследует меня — терпкий и свежий, можжевеловый, я и проснулась от этого запаха.

Непонятно, откуда он исходит, но это — не освежитель, не отдушка, не эссенция. И не парфюм. Что-то очень настоящее. Единственное, что можно считать настоящим и безусловным. Сказать что-то подобное о себя я не могу. Это же касается Кико (в сиреневых ботинках и с нарисованными глазами) и ВПЗР (приклеенной к стулу в кафе).

Все мы — не движемся, хотя и совершаем движения.

Впрочем, я могу говорить только о себе.

Этим утром я забываю почистить зубы. Потом — вспоминаю, что не почистила, но не делаю ничего, чтобы исправить эту досадную гигиеническую оплошность. Я захожу в ванную только для того, чтобы посмотреть на себя в зеркало: все ли в порядке с глазами?

С ними все в порядке.

Очевидно, они играют какую-то роль в повествовании, вот ВПЗР и пощадила их, оставила такими, какими они были всегда: настоящими, карими.

Или они были совсем не карими, до того, как мы высадились на Талего?

Я не помню точно, вот проклятье! Я ни в чем не уверена, ни в чем.

Возможно, в каком-нибудь из файлов с дневниками я найду описание собственных глаз. С этой мыслью я приступаю к перетряхиванию личных архивов, но не обнаруживаю ничего, кроме самого последнего по времени «Lost, Angry & Unlucky». Еще полчаса поисков — и я добираюсь до файла «Melancholisch Schund» (восстановлен). Судьба остальных дневниковых записей неизвестна, но почему-то это мало волнует меня. Если уж кто-то вторгся в мою голову и творит там, что хочет, — стоит ли жалеть о перлюстрации каких-то жалких дневников?

Но восстановленный файл «Melancholisch Schund» все же стоит открыть.

Чем больше я читаю его, тем больше кажусь себе одной из пасторальных японок с открытки: той, что сидит чуть дальше от моря, чем ее подруга. Мне остается только следить за тем, как где-то у горизонта проплывает лайнер пароходной компании «Messageries-Maritimes», сверкающий множеством огней. Где-то там, на одной из палуб, прогуливается моя жизнь до Талего, местами — забавная, местами — невыносимая, местами — исполненная надежд, но это — не самые важные определения.

Моя прошлая жизнь — понятна и управляема.

В ней нет места сверхъестественному, если, конечно, речь не идет о сверхъестественной гордыне, строптивости, себялюбии и эгоизме ВПЗР. Я пытаюсь вычислить, сколько же времени прошло с того момента, как «Pilar-44» пришвартовалась к острову и мы оказались в объятьях гребаного Талего. По всему выходит — не больше недели.

А мне кажется, что прошла вечность.

Или… ровно столько времени, сколько ВПЗР тратит на написание двух третей любого из своих романов. Обычно это растягивается на долгие месяцы, и возникает хроническая усталость, тянущая за собой ненависть к опостылевшим героям. Настолько сильную, что оставшуюся треть она попросту сливает за пару недель.

В каком месте сюжета я нахожусь?

Что, если уже пришло время возненавидеть меня и слить за ненадобностью?

Нет-нет, — успокаиваю я себя, прошло слишком мало времени, чтобы ненависть стала всеобъемлющей. Неделя, всего лишь неделя.

Неделя ровно ничего не значит. Для Питера. И наверное, для Мадрида с его футбольной командой и солнечными сторонами улиц, где улыбки самых красивых женщин раздаются просто так. Она ничего не значит для Валенсии с ее футбольной командой и букмекерскими конторами. Даже для Санта-Полы, где место красавца-катера «Ballena» всегда занято старым корытом «Pilar-44». Но о том, как движется время на Талего, мне неизвестно ничего.

Здесь что-то не так.

Здесь всё — не так.

Отросшие больше положенного волосы ВПЗР, темные корни вперемешку с пегими, — их я видела в телескоп и подумала тогда: так отрасти за неделю они не могли, этим выползшим корням не меньше месяца. Или двух, раньше ВПЗР никогда так себя не запускала. Я… Я не позволяла ей запустить себя. Почему же теперь позволила?

Этот вопрос волнует меня не меньше, чем относительность времени на Талего. Или возможное напластование одного времени на другое (и такие идиотские мысли приходят мне в голову). Будучи там, наверху, и глядя в телескоп, я наблюдала за одной ВПЗР, а спустившись, увидела другую. Ну не совсем другую, — изменения не криминальны, незначительны, всего лишь маленькая деталь. Но эта деталь (вкупе со всеми другими мелкими деталями) то и дело разрушает стройную и безмятежную картину восприятия действительности. Эта деталь внедряется в сознание, как червяк в яблоко, и медленно, но верно разрушает его. Страшно подумать, сколько таких червей копошится сейчас в моей голове!..

Я ощущаю это почти физически, так же, как и запах можжевельника, преследующий меня, куда бы я ни пошла: в ванную, в салон или на кухню. Я даже приоткрываю входную дверь и несколько минут стою на пороге, рассеянно глядя на улицу.

Она, как обычно, пустынна. Еще пустыннее, чем обычно.

Ни кошек, ни Кико, ни велосипеда.

Солнца тоже нет, и все до единого запахи, кроме можжевелового, исчезли. Но о том, какими они были (если они вообще были), я могу судить лишь умозрительно. Проще будет вернуться и набрать в поисковике файла «Lost, Angry & Unlucky» слово «запах». Наверняка что-то да выползет. Или лучше покопаться в файле «Melancholisch Schund» (восстановлен), где с большей или меньшей степенью достоверности описана моя нормальная, еще не искаженная гребаным Талего жизнь, — и выудить описание запахов оттуда?..

Возможно, я найду что-то подходящее случаю, — но где и когда прошла та черта, за которой реальность начала неуловимо меняться, а вместе с ней стали меняться и исчезать один за другим запахи?

• В тот самый момент, когда мы никого здесь не обнаружили, кроме кошек и хорошо протопленного дома?

— Нет. Это странно, не более. Иногда люди исчезает из своей собственной жизни, не объясняя почему они это сделали.

• В тот самый момент, когда мы нашли в океанариуме тело Маноло?

— Тоже нет. Это страшно, не более. Иногда люди сталкиваются с преступлениями, совершенными другими людьми, — убийствами и прочей гадостью, и в этот раз мертвец достался нам.

• В тот самый момент, когда я обнаружила, что лодки умеют мгновенно стареть, стоит лишь к ним прикоснуться?..

— Может быть. Мне нужна была лодка, чтобы убраться отсюда, а Талего это не понравилось.

До этого он находился в тени и никак не проявлял свой нрав, он старался быть обычным мелкотравчатым средиземноморским островком. Местом на карте, где никогда и ничего не случается. Где никто не смеет родиться и никто не смеет умереть, потому что родиться или умереть в подобной дыре означало бы стать таким же унылым говном, как и сама эта дыра.

Скука.

СкукаСкукаСкукаСКУКАскука

Вот слово, которое полностью определяет сущность Талего.

Строительство океанариума оказалось безнадежным делом — даже рыба не захотела жить здесь, добровольно покончила жизнь самоубийством, не доплыв до места назначения. Кошки могли бы сделать то же самое — но не сделали; в отличие от рыб, в отличие от людей они самодостаточны. В крайнем случае, они могут поиграть со своим хвостом. О зимней талежской (талеговской?) скуке говорил мне старина Фернандо-Рамон, не самый веселый человек в мире, а попросту — неотесанный испанский мужлан. Об этом сказали бы мне и все остальные, ныне отсутствующие, но их отсутствие как раз-то и красноречивее всяких слов. Лишь один человек отзывался о Талего с нескрываемой симпатией: Игнасио Фариас. И то, наверное, только потому, что он здесь не живет. Скорее всего, приезжает на пару недель в августе, в период сезонных отпусков, когда Мадрид задыхается от жары. Или вовсе не приезжает, а дом сдает в аренду, как сдал его нам. И тогда восторженные отзывы о Талего можно считать элементом наспех продуманной пиар-компании, единственная цель которой — срубить побольше бабла с материковых лохов…

Цена, назначенная Игнасио за «дом с чайной розой на окне», была вполне щадящей. Даже учитывая разразившийся в мире кризис. Она была минимальной.

Значит, ему и вправду нравится Талего, и он был бы счастлив приобщить к гребаному острову как можно большее количество людей.

ВПЗР тоже нравится Талего. Он понравился ей сразу, с самого начала, с прошлого лета, — и эта симпатия, нисколько не видоизменившись, продержалась до января.

Такого отношения я что-то не припомню.

Ни к чему, кроме себя любимой. Себя, любимую, можно целовать в жопу обожать смертельным обожанием и в январе, и в марте; в любом месяце — вплоть до декабря, за которым наступит очередной январь, в котором можно полюбить себя с новой силой.

«Знаешь, почему я люблю Марокко? Потому что там со мной ничего не произошло».

То же можно сказать и о Талего. ВПЗР нравится Талего, потому что здесь ничего не может произойти в принципе. Никаких внешних потрясений его не ждет. Шторма здесь незначительны, сильный ветер никогда не переходит в ураган. А солнце, если и палит временами, все равно не сжигает дотла. Кучка людей, населяющих Талего, не представляют никакого интереса — все, кто мог представлять интерес (и для окружения, и для себя самих), уже давно переселились в более перспективные места: в Мадрид, в Валенсию, в Картахену и развеселый Бенидорм. Оставшихся можно стереть — хотя бы и ластиком, и никто этого не заметит, да и замечать особо некому.

А кошки хранят молчание, что бы ни произошло.

Да, оставшихся можно стереть или заменить другими. Впихнуть новое содержание в старую оболочку — и посмотреть, что получится. Не хуже, чем было, а местами — намного забавнее или страшнее, все зависит от жанра…

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ КВЕСТ.

ТРИЛЛЕР-ШАРАДА.

О-о… я снова возвращаюсь к ВПЗР, я возвращаюсь к ней постоянно, и мне не вырваться из поля ее притяжения, как бы я ни старалась. При том, что мне надо сосредоточиться на Талего, — и что вообще означает Талего, если перевести с испанского?

talego m — мешок / узкий мешок

Давно нужно было посмотреть в электронном словаре, вот я и посмотрела. Еще одно говорящее название, одно из миллионов подобных. К нему можно пристегнуть все, что угодно. И спрятать — тоже, ведь это же мешок!..

Даже думать не хочу о том, что оказалась в мешке.

Застряла в месте, которое кто-то обустраивает по своему усмотрению, оплетая все живое липкой словесной паутиной. И неизвестно, что со временем вылупится из коконов. Или — уже вылупилось?..

Музыкальная шкатулка все еще стоит на кровати.

Ночью я не решилась к ней даже прикоснуться, просто сдвинула в ноги, выдернув из-под нее одеяло. Я надеялась, что к утру она исчезнет (как исчезают и появляются здесь многие вещи), и тогда не придется задаваться вопросом, каким образом она попала сюда. А как попала чайная роза в горшке? А кто зажег огонь в камине? Наверняка розу принес Кико, хотя идентифицировать позавчерашние мокрые следы на лестнице невозможно. С тем же успехом это могли быть и мои собственные следы.

Я надеялась, я сильно надеялась, что к утру шкатулка исчезнет. Или превратится в предмет, который не надо открывать, как жестянку с дрянными тайнами. Главная новость сегодняшнего пустого дня: я не люблю то, что нужно открывать. Ведь никогда не знаешь, что последует за актом бездумного открытия — будь-то дверь, el talego (узкий мешок) или… шкатулка. Может быть, я не почистила зубы еще и потому, что боюсь открыть тюбик с зубной пастой?

Можжевеловый запах особенно силен именно в том месте, где стоит чертова коробка с балеринкой. Кажется, он просто исходит из внутренностей обитого кожей ящика. И это — единственная причина, по которой я решаюсь прикоснуться к шкатулке, наплевав на возможные последствия. Тем более что ключ от нее никуда не делся, он висит у меня на шее, на багрово-фиолетовом шнурке (я не помню, чтобы вешала его на шею).

Отперев шкатулку, я рывком поднимаю крышку и… ничего ужасного там не нахожу. Балеринка по-прежнему слепа, в самом большом отделении по-прежнему лежит груда перепутанных шнурков, все шесть зеркал на месте, и лишь в отделениях помельче кое-что прибавилось.

Драгоценности.

Ну не совсем драгоценности, не безумные многокаратные бриллианты, всего лишь — ювелирная мелочь. Пара простеньких серебряных сережек-листиков, пара сережек с искусственным черным жемчугом, самодельное серебряное колечко с впаянной в него мелкой старинной монеткой. Два золотых кольца подороже (с камнем, похожим на рубин, и с камнем, похожим на топаз). Тонкий золотой браслет, серебряный браслет потолще (с застежкой в виде дракона), браслет из бисера; еще одно кольцо — на этот раз медное, с невнятной вязью по ободу (то ли японские иероглифы, то ли санскрит). Серебряная цепочка с крошечным католическим распятием; кожаный шнурок с кулоном в виде кувшина с льющейся водой (зодиакальное созвездие Водолей?). Кожаный браслет с серебряной вставкой, на вставке — надпись: «uno de 50», моя любимая испанская дизайнерская фирма, ну надо же!.. Я видела точно такой в фирменном магазине, в Мадриде, и ходила вокруг него кругами, но так и не купила, поскольку стоил он недешево — 49 евро…

Откуда взялось все это?

Носила ли эти украшения одна женщина или женщин было несколько? — уж слишком несочетаемы украшения из шкатулки.

Спустя минуту я обнаруживаю себя раскладывающей вещицы прямо на кровати: занятие на редкость увлекательное, похожее на собирание паззла для пятилетних несмышленышей, — деталей немного и все они просты, и все удачно компонуются. Золото к золоту, серебро к серебру.

Сережки-листики, цепочка с распятием, колечко с монетой, драконовый браслет — в одну кучку.

Золотые кольца, золотой браслет — в другую.

Медное санскритовое недоразумение, браслетик из бисера и Водолея — в третью.

Осталось пристроить лишь сережки с искусственным жемчугом и «uno de 50», это — самая сложная часть паззла.

После недолгих размышлений я перекладываю сережки к золоту (на благородном металле, обволакивающем жемчужины, стоит соответствующая проба). Остается один кожаный симпатяга, который может вписаться в любой ансамбль, в любой гарнитур, в любой антураж. С одинаковым успехом он мог бы принадлежать девушке из серебра, женщине из золота или бисерной простушке (вот ты и примитивно классифицировала их, Ти, поздравляю!). Он может вписаться куда угодно и везде будет лишним.

Лишним.

Он — лишний. Так решаю про себя я, лживая шизофреничка. Это решение — на поверхности, а внутри — жажда обладания оригинальной штуковиной, еще более жгучая, чем жажда обладания медальоном с драгоценными камнями. Поколебавшись несколько мгновений и даже воровато оглянувшись на дверь, я делаю то, что никогда бы не сделала Ти-настоящая (кристально-честный даун). Но что наверняка провернула бы ВПЗР: одеваю браслет на запястье. Он сидит как влитой и радует глаз. Еще одно открытие сегодняшнего пустого дня: я не потеряла способности радоваться мелочам, несмотря на ощущение тотальной безысходности.

Ну все, можно прятать цацки обратно и запирать шкатулку, тем более что можжевеловый запах там не живет, меня просто подвело обоняние. Но, пока я аккуратно раскладываю по отделениям рассортированную ювелирку, в голове неожиданно начинает звучать мотивчик. Не тот, под который пляшет слепая балеринка, совсем другой: я даже не знаю его толком и не могу воспроизвести, как бы ни хотела. Вот именно: я хочу повторить его!.. Мотивчик буравит мозг (или это черви буравят мозг?), мне обязательно нужно выпустить его наружу, чтобы избавиться от странного зуда в висках и надбровных дугах.

Это не гитарная баллада в стиле Трэйси Чапмен (кто такая эта Трэйси Чапмен, есть ли о ней статья в Википедии, есть ли упоминание в романах ВПЗР, и откуда я знаю про ее гитарные баллады?).

Это не ретро-поп в исполнении Дасти Спрингфилд (кто такая эта Дасти, есть ли статья, есть ли упоминание, откуда я знаю про?..).

Это не этно-рок в исполнении Чамбао… слава богу, хоть что-то знакомое, отзвуки мелодийки никак не могут вырваться из запертого черепа, от висков они сползают к глазницам, уходят ниже, в носоглотку, и наконец выплевываются изо рта, как косточка. Очень большая, очень неудобная. Не вишневая — персиковая.

Это — не мелодийка. Не мотивчик. Я ошиблась.

Просто слова, которые при желании можно положить и на музыку. Только никто не станет этого делать.

Мария. Гизела. Пьедад.

Мария. Гизела. Пьедад.

Надпись на ленточке marinerito, разнокалиберные вагоны одного состава, накрепко сцепленные друг с другом; самый длинный из червей, пожирающих мозг. До сих пор они представали передо мной в симбиозе, одно неотделимо от другого, другое — от третьего, ни единого просвета, ни единого пролома. Теперь — каждый по отдельности и каждый сам за себя.

Каждая.

Мария. Гизела. Пьедад.

Я повторяю имена на разные лады, и чем больше повторяю, тем больше становятся паузы, тем больше — расстояние между ними. Всеми тремя, Пьедад я отдала бы серебро, Марии — золото, а Гизеле (Гизелите, Лите) достался бы браслет из бисера.

Раньше мне нравилась Пьедад, о ней я знала чуть больше, чем об остальных; вернее, мне хотелось думать, что я знаю больше. Гизела нисколько не задевает меня, зато Мария…

MARIA.

Деревянный прилавок, украшенный ее именем. Святая в нише, Maria de Los Milagros, в последний раз я сняла с нее медальон. Чертов медальон имеет тенденцию исчезать и появляться снова; канув в бездонную вэпэзээровскую пропасть (откуда ничто никогда не возвращается), он неожиданно возник на маленькой гипсовой статуе, которая тоже носит имя Мария. Внутри медальона — фотография с тем же именем. Какую мысль хотят вдолбить мне в голову? Ту, что медальон принадлежал женщине по имени Мария? Но с тем же успехом он мог принадлежать и Маноло, фотографий внутри — две, и нашла я его неподалеку от трупа. И… женщина никогда не станет носить медальон с собственным сентиментальным локоном.

Я что-то упустила.

Нужно было присмотреться к нему повнимательнее с самого начала, вот только где теперь его искать?

На себе.

Медальон висит у меня на шее. Там же, где раньше висел ключ от музыкальной шкатулки. Глупо спрашивать у самой себя, почему я не заметила его раньше. Не заметила, потому что его не было. Мне нужно было всего лишь нагнуться к шкатулке, чтобы медальон, оттолкнувшись от кожи, закачался на весу. Расстегнуть трясущимися пальцами застежку на цепочке — секундное дело. Нажать на рубин в центре — секундное дело.

Обе фотографии никуда не делись, MANOLO — справа, MARIA — слева и свернутый в колечко локон между ними. Сколько ни пялься — расстановка сил не изменится.

А если вынуть локон?

Поддавшись неясному порыву, я осторожно подхватываю маленький пучок волос и кладу его себе на ладонь. И подношу ладонь к лицу.

Ну и вонища!..

Даже можжевельник отступает, трусливо бежит, не в состоянии перешибить вонь, идущую от центра моей ладони. Как будто на ней лежит маленький мертвец; и это на самом деле мертвец — сдохшее насекомое, водяная блоха.

В океанариуме тоже воняло рыбьим кормом, и пол в аквариумах был усеян миллионами сухих дафний, но запах не был таким концентрированным. Блоха, лежащая у меня на ладони, заметно больше своих сородичей, она опутана бурыми волокнами тины; не отрывая взгляда от ладони, я тупо жду, когда наваждение закончится. И снова появится безопасный и сентиментальный девичий локон, а вместе с ним вернется терпкий и свежий запах можжевельника…

Все напрасно.

Блоха и не думает исчезать.

— М-м-м… — В самый последний момент я подменяю готовое сорваться с губ «Мария» вполне объяснимым в данной ситуации словом: — Мерзость, мерзость, ффу!..

Зажав в руке медальон, я отправляюсь в ванную — стряхнуть мерзость и хорошенько вымыть ладонь, чтобы и следа не осталось. И там же, под ярким мертвенным светом люминесцентной лампы, снова вглядываюсь в обе фотографии:

MANOLO — справа, MARIA — слева.

Снимок Марии идеально вписывается в окружность медальона, о Маноло же такого не скажешь. Нет-нет, фотография простака сидит плотно, как и положено медальонной фотографии, — тогда почему у меня возникает ощущение, что он хочет меня обмануть? Представить ситуацию не совсем так, как было на самом деле? Совсем не так. Как будто наивный и безыскусный простак занял не свое место. Стул, ему не принадлежащий. Кресло в ложе для vip-персон, куда он просочился, имея лишь жалую контрамарку. С трудом добытую проходку на два лица, а его девушка в очередной раз не пришла на свидание. Обычное дело, если речь заходит о таких бесцветных и туповатых типах, как Маноло. Девушки, не опускаются до свиданий с ними, а в телефонах, которые им (путем унижений и мелкого выклянчивания) удается заполучить, неверными оказываются восемь цифр из одиннадцати.

Бедный Маноло, мне его нисколько не жаль!

Оттого я и поддеваю его фотографию ногтем, и она легко поддается, даже слишком легко. И в этом — суть всех простаков по имени Маноло: они всегда сдаются без боя. Они не борются за свое невозможное и даже возможное счастье: уползают, поджав хвост.

Я кладу фотографию на край раковины и тут же забываю о ней, сосредоточившись на медальоне. На том, что могло быть скрыто там раньше.

И тут меня поджидает разочарование.

Внутри ничего нет.

Ничего, кроме золотых и абсолютно пустынных стенок. И — белого бесформенного пятна, почти зеркально повторяющего очертания рубина, который находится с противоположной стороны, прямо за Марией. А если точнее — бело-желтого, где белое — остатки плотной бумаги, а желтое — проступившие капли клея.

Вот оно что!

Того, кто был здесь раньше, просто приклеили намертво, пригвоздили — прежде чем упрятать под крышку. С тем, кто был здесь раньше, ни за что не хотели бы расстаться, а Маноло — самозванец!.. В этом я убеждаюсь, едва взглянув на оборотную сторону крошечной фотографии с простаком. Она абсолютно ровная, чистая, никаких повреждений, верхний бумажный слой нигде не нарушен.

Все, что требовалось доказать: Маноло — случайность.

Не то что бело-желтое пятно. Не то что сама Мария, вытащить ее фотографию мне так и не удалось. Даже при помощи маникюрных ножниц. То есть я могла бы проделать это и довести операцию с ножницами до логического конца, но это означало бы безнадежно испортить снимок девушки. Лучше оставить все, как есть.

Я и оставляю.

Оставить же мысли о Марии, а заодно и о Пьедад и — в меньшей степени — о бисерной Гизеле не получается. Что раздражает меня чрезвычайно, ведь эти мысли совершенно не к чему прислонить. Они не вызывают ничего, кроме чувства неясной тревоги — неясной и абсолютно пустой. Такой же пустой, как пустой день в пустом доме.

Запах можжевельника, ненадолго перебитый блошиной вонью, снова вернулся.

Он преследует меня и заставляет бесцельно бродить по комнатам. И лишь после часа блужданий, медитаций у пылающего камина (когда же прогорят эти проклятые дрова?!) и выходов на террасу с последующим обзором пустынных окрестностей, сосны и облаченного в куртку гнома, у меня возникают свои, достаточно доверительные отношения с запахом.

Я начинаю его понимать.

Я начинаю разговаривать с ним. Вернее, это он начинает разговаривать со мной. Происходящее между нами не похоже на обычную беседу. И на необычную — тоже. Оно не похоже даже на тот обрывок неясного и путаного велосипедного разговора на пути к маяку. Но смысл нужно искать именно в том обрывке, это совершенно ясно. Можжевелово-ясно.

«Я не люблю Талего» — нет, дело не в этом.

«Здесь скучно. В Бенидорме и Картахене — куда веселее» — и не в этом тоже.

И не в футбольной команде, и не в том, что здесь (о господи!) небезопасно.

А…

«Не стоит приближаться. Не спастись».

Здесь запах становится особенно силен. Он настолько пронзителен, что я задыхаюсь и едва не теряю сознание. Не спасает даже очередная вылазка на террасу — мне нужно намного больше воздуха, намного. Мне просто необходимо, чтобы он окутывал меня со всех сторон и чтобы за моей спиной не было ничего, во что можно упереться, никаких стен, дверей или окон. Ничего, что имеет хотя бы отдаленное сходство с золотой стенкой медальона, к которой приклеена девушка по имени Мария. Отлепить ее, не повредив, невозможно. Ни одни ножницы не способны справиться с этим, ни одна бородка от ключа, ни один перочинный нож, ни одна опасная бритва.

Я не хочу быть приклеенной, как она, — вот оно что!

К этому дому, к другим домам, к кафешке на углу, а если ВПЗР нравится быть приклеенной к стулу в кафе это ее дело. Ей нравится, а мне — нет. Мне не нравится единственная улица, усиженная домами; в их псевдоромантических названиях нет никакого смысла — всего лишь мелкое испанское вранье, чванное и пафосное. Мне не нравится океанариум, дорога к маяку, и сам маяк, и собор, к которому я так и не добралась. И пещеры Ревеласьон, к которым я тоже не добралась. Мне не нравится все то, что составляет Талего.

Мне не нравится Талего, гребаный остров! Я не хочу влипать в него!..

Пустой день просто необходимо чем-то заполнить, а на пустой дом мне наплевать. И я без всякого сожаления покидаю его, подначиваемая запахом можжевельника. Я ухожу через садик, попутно стянув куртку Сабаса с кретинического садового гнома и уколов палец о кактус. У меня нет ни малейшего понятия, куда именно идти, надеюсь, что хотя бы можжевельник знает направление.

Подгоняемая запахом, я движусь к собору.

Странно, что за целую неделю, проведенную на Талего (или сколько там времени я здесь провела? день? месяц?), я даже не удосужилась приблизиться к нему. Хотя он и считается главной достопримечательностью острова. Единственная поправка: уже много лет собор закрыт по причине реставрационных работ.

Которые здесь вовсе не ведутся.

Это — не открытие, о консервации работ (а точнее, о так не свойственном испанцам наплевательском отношении к старине) я знала давно. Еще когда выуживала сведения о Талего из Интернета. О том же вскользь заметил старина Фернандо-Рамон, и вот теперь я вижу разруху и запустение своими глазами.

Здание нельзя назвать ни огромным, ни величественным, больше всего оно похоже на арсенал или цейхгауз с прилепленной наспех колокольней. Колокольня, в свою очередь, напоминает гигантскую печную трубу, на верхотуре которой болтается позеленевший от времени и влажного морского воздуха колокол. Единственное, что поражает воображение, — толщина выщербленных стен. Каменные блоки, когда-то привезенные для реставрации, валяются повсюду: одиночные и сложенные в штабеля. Некоторые из них затянуты зеленой реставрационной сеткой. Просто так к собору не подойдешь, его окружает хлипкая изгородь; узнать, из чего она сооружена, не представляется возможным из-за толстого полиэтиленового полотна грязно-белого цвета. Кое-где полотно порвано, и свободные куски со всхлипом ударяются о поверхность изгороди. Надписи на полотне довольно однообразны, вернее — это одна и та же надпись, нанесенная струей из аэрозольного баллончика и повторяющаяся не менее двух десятков раз:

«CALLATE LA BOCA».

Закрой рот.

Вот как.

К кому обращена надпись понять невозможно. Наверное, к тому, кто ее читает; кто приблизился к изгороди и не знает, что делать дальше: проникнуть вовнутрь или уйти восвояси. Это не похоже на предупреждение из серии «Не подходить! Опасно для жизни! Ведутся строительные работы!». Скорее — на пожелание или напутствие: «Лучше бы тебе держать рот на замке, что бы ты ни увидел». Пожелание выглядит добродушным и по-испански расслабленным — из-за разноцветной аэрозоли, ни секунды не строгой и даже какой-то легкомысленной.

— Callate la boca! — вслух произношу я и прикладываю к губам указательный палец, совершенно невыносимо пахнущий можжевельником.

И в то же мгновение замечаю кошку, бегущую вдоль изгороди, мимо зеленой, красной и фиолетовой надписей. В месте очередного прорыва, где полиэтиленовое крыло достигает земли, кошка исчезает. Если бы на месте кошки оказался белый кролик, я бы точно знала, что мне делать. Но я и так знаю, в мире нет ничего, что уже не было бы описано. Во всяком случае, в том мире, где существует ВПЗР. И ее фантазии, всегда являющиеся лишь вариацией на тему фантазий, которые пришли в голову другим.

При ближайшем рассмотрении изгородь оказывается обыкновенным металлическим забором в крупную сетку. Там, где исчезла кошка, сетка разрезана, и при желании можно протиснуться в образовавшуюся щель. И постараться при этом не зацепиться об острый металл.

У меня получается. Почти получается.

В память о несанкционированном вторжении остается лишь вспоротый рукав куртки Сабаса (я предусмотрительно напялила ее на себя, чтобы избежать таких вот неприятных соприкосновений с острыми крючьями сетки). И длинная царапина на правой руке, от среднего пальца к запястью.

Стоил ли культпоход к собору таких жертв?

По всему выходит, что не стоил: внутри я вижу то же, что и снаружи. Отголоски когда-то приостановленного строительства: каменные блоки, бетонные плиты, большой чан с застывшим цементом, деревянные козлы в количестве трех штук и несколько, не самых выдающихся образцов техники «Caterpillar»: два автопогрузчика, маленький желтый скрепер и экскаватор с опущенным ковшом. Ковш забит строительным мусором, к гусеницам прислонено несколько мешков со щебенкой, а довершает и без того унылую картину одинокая пальма. С пыльным измочаленным стволом и такими же пыльными листьями.

— Твою мать! — громко и раздельно произношу я и тотчас же слышу зловещий шепот за спиной:

— Callate la boca…

Кайя те ла бока, закройротзакройротзакройрот!..

Шепот ударяет мне в лопатки с такой силой, что я едва не падаю на землю. И зачем только я полезла сюда, кому нужны были эти подвиги? И куда снова подевался чертов можжевеловый запах? Ничего, кроме мельчайшей каменной пыли, которая так и норовит забиться в нос. И куда подевалась кошка?

И кто посоветовал мне не возникать и не сотрясать воздух понапрасну?

Обернуться я не в силах.

Я, как обычно, выбираю неведение: самый беспроигрышный вариант для жизни и самый провальный для романа. Будь то триллер-шарада или интеллектуальный квест.

В конце концов, этот шепот необязательно относится ко мне.

Он может относиться и к кошке, которая мяукнула где-то на противоположной стороне здания. Так я и буду думать. Так и буду.

Ненадолго успокоив себя подобным образом, я огибаю экскаватор и делаю несколько шагов к собору: вблизи он выглядит еще более уныло, чем издали. Вереница высоких стрельчатых окон заколочена листами ржавого железа, и только над входом, к которому ведут широкие стертые ступени, окошко сохранилось в неприкосновенности — единственное из всех. Оно круглое и похоже на иллюминатор; когда-то в него был вмонтирован витраж. Теперь же от витража остались одни воспоминания в виде двух неправильной формы осколков: карминно-красного и синего. Впрочем, в цвете я не совсем уверена — из-за пыли, толстым слоем лежащей на осколках.

На огромной, в два человеческих роста двери висит такой же огромный замок; он кажется мне точной копией замка с «Cara al mar», того самого, что удерживал цепь с треногой для телескопа. То же можно сказать и о множестве барельефов, украшающих дверь:

они — точная копия всего сразу, что я видела хотя бы однажды. Здесь, на острове. Или раньше, продираясь сквозь бесконечные страницы вэпэзээровских описаний со сраной претензией на мистику, эзотерику и общую культурологическую осведомленность.

Все эти описания слишком неподъемны для моего несчастного IQ.

Слишком громоздки. Как громоздки барельефные впадины и возвышенности. Подобно камням, из которых сложен собор, дерево изъедено временем и иссечено ветрами. Оттого и сцены из библейской жизни выглядят неустоявшимися, и их приходится додумывать. При желании я могла бы рассмотреть Кико среди святых, и Маноло среди мучеников, и Сабаса в чреве кита с женской головой. Я могла бы подменить любой из старинных барельефов гравюрой с постиндустриальным Апокалипсисом — и никто, ровным счетом никто, не заметил бы подмены. Да и кому замечать?

Кошкам?..

Больше всего я боюсь увидеть на барельефах ВПЗР, а ведь она наверняка там имеется. Занимает полагающееся ей место где-то по правую руку от Господа Бога, и все соответствующие атрибуты при ней: ноутбук, дешевые сигареты и нимб над головой. Нет, целый десяток нимбов, без зазрения совести отнятых у тех, кто имел несчастье оказаться рядом.

Вместо ВПЗР (занятой, очевидно, хищением нимбов) я обнаруживаю наполовину сожранного древесными жучками Моисея со скрижалями в руках, — они сохранились намного лучше. Настолько хорошо, что в скрижалях я признаю ностальгический джукбокс с плейлистом наиболее часто исполняемых композиций:

Henri Salvador — «Jazz Mediterranue»

Ella Fitzgerald — «Let's Call The Whole Thing Off»

Doris Day — «Perhaps, Perhaps, Perhaps»

и, конечно же, конечно, конечно! —

Miles Davis — «L'Assassinat De Carala».

«Let's Call The Whole Thing Off», божественная Элла, не менее божественная, чем Жанна Моро в роли Флоранс Карала, давай отзовем все это, все эти вещи! Все пугающие несоответствия, которые уже обнаружились и обнаружатся еще. Давай отыграем все назад!..

Я согласна.

Но мое согласие ровным счетом ничего не значит, все чихать на него хотели — и ВПЗР, и Талего, гребаный остров.

Наконец-то я вижу исчезнувшую было кошку.

Я не совсем уверена, та ли эта кошка, благодаря которой я попала сюда, еще одно открытие: я неприхотлива. Я могу довольствоваться абстрактными понятиями, не вдаваясь в обременительные и никому не нужные подробности. Это существенно облегчает жизнь и избавляет от навязчивых идей, легко трансформирующихся в фобии и кошмары.

Кошка — просто кошка, вне зависимости от того, сфинкс она, или обычная помоечная, или марокканская, с длинными ногами.

Кико — просто Кико, идиот, пересмешник и звукоимитатор — вне зависимости от цвета ботинок.

Глаза — просто глаза, вне зависимости от того, карие они или нарисованные.

ВПЗР — просто ВПЗР, вне зависимости от того, аристократка она, непризнанный гений или паучиха.

Лодки — просто лодки, вне зависимости от того, рассыхаются ли они на берегу или гниют на мелководье.

Талего…

Ну нет, с Талего все еще проще, он был и останется гребаным — вне зависимости от того, какой стороной ко мне повернется.

Абстрактная кошка сидит метрах в десяти от меня, у остатков стены, которая когда-то защищала собор с моря. Стена сложена из тех же камней, что псевдоцейхгауз, единственное ее украшение: разросшийся куст можжевельника.

Я не могу припомнить, видела ли я можжевельник раньше, или гуглила картинку с ним, или (по просьбе ВПЗР) узнавала его латинское название. Такие вещи обычно не задерживаются у меня в голове, и латинского названия я не помню, даже если когда-то и знала, но по-испански можжевельник будет — enebro.

El enebro, мужской род.

Подойдя поближе, я замечаю: можжевельник и кошка — не единственные детали пейзажа. Сюда стоит приплюсовать еще три камня, плашмя лежащих на земле. Это не остатки стены и не блоки из реставрационной коллекции. Все три камня — не что иное, как надгробные плиты. Ну кто там утверждал, что на Талего нет кладбища и что могилы «доблестного Мартинеса, капитана» не существует?

Вот она, о чем и утверждает надпись на плите.

Две другие принадлежат «глупышу Диего», умершему в возрасте девятнадцати лет, и некоей «Беатрис, возлюбленной жене Бениньо дель Ульоа, да упокоится с миром душа ее». Судя по выбитым на плитах датам, покойники отошли в мир иной примерно в одно и то же время, с разницей в год, на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков. Трудно предположить, что в двадцать первом существует кто-то, кому не безразлична память о них.

И все же этот «кто-то» есть.

Ничем другим не объяснишь то, что надгробные плиты выскоблены и очищены от пыли, и на каждой из них лежит пучок зеленых можжевеловых прутьев… перевязанный разноцветными шнурками. Шнурки. Я забыла про шнурки!.. Шнурки — это просто шнурки, твержу я про себя, вне зависимости от того, какого они цвета, какой длины, для чего используются, во что вдеваются и где хранятся. Целую груду их я видела сегодня в музыкальной шкатулке, а вчера — на запястьях и лице Кико, и вот — снова встретилась с ними, теперь уже на надгробиях давно умерших людей. Мартинес, Беатрис и Диего — совсем не то, что Мария, Гизела и Пьедад, ничего общего, тогда почему я думаю о них?

Именно о них — здесь, у надгробных плит.

Из-за запаха можжевельника, он снова становится удушающим, и снова я едва не теряю сознание. И опускаюсь на корточки перед могилой «Беатрис, возлюбленной жены Бениньо дель Ульоа, да упокоится с миром душа ее», ухватившись за каменный край.

Кошка.

Все это время она отиралась у можжевелового куста, а теперь сидит в головах у Беатрис и смотрит на меня то ли нарисованными, то ли живыми глазами. У кошки хорошо знакомый мне розовый нос с темной каймой и короткие ломаные усы.

— Гимбо! — тихонько зову я ее. — Гимбо, иди сюда, девочка…

Кошка и не думает приближаться. Она скребет лапой по плите, как будто хочет зарыть то, что ей не нравится. Что ей может не нравиться, господи ты боже мой? Запах можжевельника, который в какой-то момент стал удручать и меня. Теперь мы с Гимбо обе смотрим на el enebro, и я замечаю то, чего не заметила раньше: локон.

Блондинистый локон, заткнутый за шнурок и оттеняемый теперь можжевельником; локон знаком мне, так же как Гимбо. Совсем недавно он исчез с моей ладони, чтобы объявиться здесь, на надгробии. Но, может, это и не локон Марии, — просто локон, вне зависимости от того, где можно его обнаружить: в медальоне, в поминальном букете или забранным за ухо и неотделимым от других волос. С тем же успехом он мог быть моим собственным локоном, если бы я была блондинкой. Прикрыв на секунду глаза, я пытаюсь вспомнить, блондинка ли я? Скорее всего, нет. Если у меня карие глаза — я шатенка. Или брюнетка. А если — не карие, а нарисованные?.. Проверить цвет волос не составило бы труда, достаточно поднести прядь волос к глазам. Но это не устраивает меня. Я просто хочу вспомнить — сама, без подсказок со стороны. И мысленно пытаюсь представить место в файле «Melancholisch Schund» (восстановлен), где бы об этом говорилось. На файл «Lost, Angry & Unlucky» надежды нет, он — порождение Талего, где все не так, и все поставлено с ног на голову, и самые простые вещи — совсем не то, что кажется на первый взгляд.

«Lost, Angry & Unlucky» — лживый шизофреник, такой же, как и я.

A «Melancholisch Schund» (восстановлен) можно обвинить лишь в легком лукавстве и таком же невесомом приукрашивании действительности. Существовала ли подобная тенденция раньше — я не помню, файлы с ранними дневниковыми записями безвозвратно утеряны, стерты. И… я не могу вспомнить, что происходило в той жизни из ранних дневников, где я была самым обыкновенным литературным агентом самого обыкновенного писателя, беллетриста средней руки, однажды возомнившего, что он — гений…

Я не могу вспомнить, что было до Талего.

Хорошо еще, что я помню собственное имя. Тина. Ти.

Оно не такое броское, как имена «Мария», «Пьедад» или «Гизела», внедрившись в этот триумвират, оно обязательно нарушило бы архитектонику. Его нельзя добавить в начало или приставить к концу. А если приставишь, тут же объявится кошка с лицом ВПЗР и начнет недовольно загребать лапой самозванное «Ти».

На ленточке marinerito слишком мало места, чтобы там поместилась еще и я… Хотя в файле «Lost, Angry & Unlucky» и утверждалось обратное, но верить ему нельзя.

Он — лживый шизофреник.

Легкий шорох сзади заставляет меня вздрогнуть и обернуться: это не еще одна Гимбо.

Это — Кико.

В своих обычных разноцветных шнурках, нарисованных глазах и сиреневых ботинках.

— Вот черт! Ты меня напугал…

Мне хочется спросить у Кико, кто ухаживает за надгробиями, вернее, просто сказать: «Ты ухаживаешь за старыми могилами, ты молодец» — и получить в ответ утвердительно-отрицательное кивание, подбородок вверх, потом вниз, потом вправо, потом влево — или наоборот. Порядок может любым, все равно этот гребаный ответ придется додумывать самой. Лишь его распятая на пальцах улыбка ни в каких домыслах не нуждается.

Мне хочется спросить про могилы, про el enebro и про локон — и снова я чувствую, как рот наполняется всяким дерьмом: можжевельником, волосами и кошачьей шерстью. И где-то там, в самой глубине трахеи, где волосы становятся шерстью, а шерсть — можжевельником, возникает странное шевеление. Как будто на волю хочет выбраться паразит невероятной длины… Ну не такой уж невероятной, он просто существенно больше, чем обычно.

— МарияГизелаПьедад. — Я наконец-то выплевываю паразита. — МарияГизелаПьедад.

В нарисованных глазах Кико ничего не отражается.

— МарияГизелаПьедад, — снова повторяю я и для убедительности провожу средним и указательным пальцами по лбу. Мне почему-то кажется, что этот жест, призванный воскресить в зыбком сознании Кико ленточку с матросской шапки, подтолкнет его к ответу.

Но Кико лишь старательно повторяет мои движения.

Проклятый идиот!

— Мария. Гизела. Пьедад. — Я рублю паразита на части. Ну-ка?!.

На этот раз Кико уже не повторяет мои движения. Он изобретает свои собственные. Средний и указательный пальцы ложатся не на лоб, а на шею. Я не знаю, что может означать этот жест, и на всякий случай снова повторяю:

— Мария. Гизела. Пьедад.

И снова Кико елозит пальцами по шее, проклятый идиот! Ну, ладно.

— Я хочу выбраться отсюда, Кико…

— Пффф.

— Просто хочу выбраться. Там, наверху, на маяке… Я видела остров в телескоп. Он недалеко. Ты знаешь, что это за остров?

— Пффф.

— Мне нужно попасть на него. Ты поможешь мне?

— Пффф.

— Пожалуйста… Я очень тебя прошу. Хочешь, я встану на колени? Хочешь?..

Мелодраматические сопли, только их не хватало! Я вовсе не собираюсь падать на колени перед проклятым идиотом. Себе дороже, тем более что идиот почти наверняка шлепнется на колени синхронно со мной.

— Ты поможешь, Кико?

Вместо ответа Кико неожиданно кивает. И это не расплывчатый ответ (вверх, вниз, вправо, влево) — вполне однозначный. Подбородок Кико как будто прилипает к груди. И долго не хочет отлипать.

…Через десять минут мы уже едем на вандерере в сторону маяка.

Как и в самый первый раз, я восседаю на багажнике (в тайной надежде не только услышать голос Сабаса, но и избежать ударов невидимой спицы, если вдруг речь зайдет о «самой красивой женщине»). Но речь не заходит ни о чем, Кико чрезвычайно молчалив. Или голоса не хотят являться, потому что им больше нечего мне сказать. В полной тишине, нарушаемой лишь шорохом шин и криками чаек где-то за океанариумом, я думаю об импровизированном кладбище у собора.

Прежде чем покинуть его, я увидела еще несколько надгробных плит. Выбитым на них именам повезло гораздо меньше, чем Мартинесу, Беатрис и глупышу Диего. Плиты были свалены в кучу на узком пятачке между кустом можжевельника и каменным забором. Я ни за что не увидела бы их, если бы мне не захотелось попрощаться с убежавшей Гимбо.

Кошка повела себя странно.

Вместо того чтобы приблизиться к своему другу и защитнику Кико, как все они здесь делают, как это всегда и бывало, Гимбо вздыбила шерсть, спрыгнула с могильной плиты и скрылась за можжевеловым кустом.

Там-то и лежали остальные надгробия.

Ничуть не менее старинные. И при этом — пребывающие в совершенно ужасном состоянии. Я с трудом смогла разобрать имя на верхней из них: «Ньевес, мирт и олеандр». Ньевес — женщина, а не растение. Такая же женщина, как и Беатрис, и умерли они примерно в одно и то же время, но какая разная посмертная судьба! Не оттого ли, что Беатрис была «возлюбленной женой» и наверняка оставила после себя потомство, а Ньевес пришлось довольствоваться миртом и олеандром и умереть в полном одиночестве под их сенью?..

Чушь.

Слишком много времени прошло. Так много, что уже неважно, какой была жизнь обеих островитянок и чьими возлюбленными они были. Но место под солнцем отвоевала именно Беатрис, а мирт и олеандр ничем не помогли Ньевес, не отстояли свою протеже. С растений и взять нечего.

Если это — не можжевельник.

Мы снова проезжаем мимо океанариума, но Кико не сворачивает к месту лодочной стоянки, а продолжает держать курс на маяк. Это странно, ведь другой пристани на Талего нет и быть не может: его берега изрезаны настолько, что даже малейший шторм ни одна лодка не переживет. Понял ли меня хренов идиот?..

— Я говорила о маленьком острове, — почти кричу я в спину идиоту. — Мы сможем до него добраться?..

Вместо ответа Кико лишь сильнее налегает на педали.

Ну и черт с ним, пусть делает, что хочет! Не стоит паниковать и расстраиваться раньше времени. Лучше — довериться, тем более что особого выбора у меня нет. Кико знает остров намного лучше, чем я, — это очевидно. А пути отхода с Талего могут быть и не такими очевидными, лучше довериться, лучше подождать — глядишь, и разочаровываться не придется. Разочароваться я всегда успею.

Примерно таким образом я успокаиваю себя, пока велосипед на максимально возможной скорости катится к «Cara al mar». И первые признаки беспокойства начинаю проявлять лишь тогда, когда мы останавливаемся. Там же, где и в первый раз, — в двух шагах от дома при маяке.

— Ты разве не понял? — Я стараюсь говорить спокойно, но мои губы предательски трясутся. — Мне нужно попасть на тот остров. На остров, а не на маяк…

И снова подбородок Кико прилипает к груди, но этот жест меня уже не убеждает. Как не убеждает другой его жест: сложенные лодочкой пальцы правой руки раз за разом сжимаются и разжимаются, как будто Кико осторожно приманивает меня. Проделав это несколько раз, он скрывается в дверном проеме. Теперь я вижу только его руку: сложенные пальцы снова начинают сжиматься и разжиматься.

В прошлый раз все было менее пафосно и меня никто не приглашал войти. А теперь почему-то потребовалось специальное приглашение.

И мне от него не по себе.

Теперь уже я сама чувствую себя трусливым мальчиком-мечтателем, отправившимся со своей малолетней бесстрашной подружкой в передвижной луна-парк. Девочке нравится весь этот балаган, дурацкие клоуны с вымазанными белилами лицами; похожий на мясника владелец тира; продавщицы мороженого в ярких слежавшихся париках. Мороженое обязательно будет куплено, одно на двоих, — фисташковое с миндальными орехами. Девочка съест почти весь шарик и часть вафельного рожка, а остатки — сладки, как всегда, достанутся уступчивому мальчику. И на вафельном дне обязательно обнаружится что-то чрезвычайно неприятное: засохшее насекомое или стеклянный глаз. Мальчику-мечтателю страшно, его даже может вырвать — то ли от страха, то ли от брезгливости. Скорее, все-таки от страха. Девочка же считает это хорошей шуткой, отличным развлечением на манер американских горок, до которых они никак не могут добраться. Из-за странного человека, который завлекает их на странный аттракцион, в странного вида пещеру, — ничем хорошим это не кончится, мальчик чует печенкой. И все же покорно идет на заклание, лишь бы его не обвинили в трусости.

Я покорно следую за Кико, странным человеком.

И снова оказываюсь в башне маяка. Неужели нас ждет очередное восхождение?..

Нет.

Это становится ясно, когда Кико подходит к той части стены, что противоположна нише с Maria de Los Milagros. До сих пор стена, при всех выпуклостях прихотливой каменной кладки, казалась мне цельной. Но стоит Кико нажать на какой-то рычаг или ручку, как в стене тотчас образовывается проем, похожий на дверной.

Это и есть дверь!

— Нам нужно именно туда? — задаю я глупейший вопрос.

— Пффф..

— Ты уверен?

Конечно уверен, иначе не занес бы ногу над высоким порогом возникшей ниоткуда двери. Кико — уверен, а во мне нет ни капли уверенности. Мне страшно, как бывает страшно только мнительным мальчикам-мечтателям, готовым выблевать собственный желудок при виде стеклянного глаза. Мне страшно. И я не хочу жуткой черноты за дверью, мое сознание всячески ее отторгает.

А проклятый Кико снова зазывает меня сложенными лодочкой пальцами.

— Не думаю, что это хорошая идея… Там темно. Темно, понимаешь?

Кажется, он понимает, — я слышу легкий сухой щелчок выключателя, и черноту сменяет бледный желтушный свет. Одно другого не лучше, если разобраться. Но во всяком случае, я смогу заранее увидеть опасность, если та мне угрожает. Опасность и подвох. И Кико — если он сам и есть опасность и подвох.

— Ты уверен? — еще раз переспрашиваю я.

Ответом мне служат гулкие шаги: за дверью находится лестница, и она ведет куда-то вниз.

Надеюсь, что не в преисподнюю.

Следовать за Кико вниз, в корневую систему маяка, — совсем не то, что следовать за ним вверх, к сияющей белизной и свежестью кроне. Спускаться по слизким ржавым ступеням «ссыкотно», как сказала бы не чуждая интернет-сленга ВПЗР. Она никогда не употребляет таких выражений в своих книгах, чтобы не прослыть языковой маргиналкой и человеком, о котором можно подумать, что он не читал Марселя Пруста. Или — Набокова. А ведь она не читала, я точно знаю; и читать не будет, чтобы не расстраиваться лишний раз. Зато труха, подобная «ссыкотно» или «ужоснах», то и дело осыпается с ее венценосного писательского языка в повседневной жизни. А с узких ступеней, по которым я иду, сыплются какие-то мелкие камешки. И осколки ракушек — непонятно, откуда они здесь, из-за близости к воде, что ли?..

Скорее всего.

Влажный спертый воздух с ощутимым привкусом морских водорослей — из той же оперы.

Чтобы хоть как-то развлечь себя во время муторного спуска, я мысленно пытаюсь представить «Cara al mar» в разрезе. Понятно, что винтовая лестница, ведущая вниз, является антиподом винтовой лестницы, ведущей вверх. Верхняя лестница заканчивалась вполне понятной площадкой с механизмами, ответственными за работу гигантского прожектора. Вот только видела ли я свет от этого прожектора в ночи?

Кажется — нет.

«Cara al mar» — бездействующий, ленивый маяк. Декорация. Такая же, как и все эти дома «глупыша Диего», «…где зацвел мирт» и «…где никогда не жили кошки». Кошки живут везде, и миртовые деревья цветут везде, где бы ни находились.

Все здесь — декорация. Все.

Спуск заканчивается небольшим уютным гротом, выложенным толстыми, почерневшими от времени дубовыми досками. Кое-где дерево прогнило, и можно рассмотреть, что находится под ним: скальная порода, зазубренные острые плавники камней, покрытые морским мхом. Низкие, сочащиеся водой своды грота могут подействовать угнетающе, если… Если не видеть перед собой разлом в скале, за которым — открытое море.

Я вижу открытое море, о, да!..

И еще — лодку с мотором, стоящую на приколе у импровизированной пристани. Лодка привязана толстенным канатом к кнехтам, а на корме черной краской выведено название: «Upon Reflection».

«Upon Reflection» — «над отражением» или — как вариант — «над гладью». Я… Я сама придумала его, в дневниковых файлах есть запись об этом, я помню точно. Как помню, что «Upon Reflection» представлялась мне яхтой с большим удельным весом красного дерева. Очень и очень романтичной. В спартанской лодке из грота нет никакого намека на романтику, но это не должно успокаивать. Что первично — мои собственные фантазии или реальность? А если бы я назвала ее в своем дневнике как-то по-другому — какое бы название украшало тогда корму? А если бы утвердилась в самой первой мысли («Upon Reflection» — маленький рыбный ресторанчик на побережье) — то увидела бы здесь не лодку, а столики с бумажными скатертями?..

Хорошо все же, что я остановилась на том, что плавает, а не на том, что можно сунуть в рот и после промокнуть губы салфеткой…

Нет, совсем нехорошо.

Я не могу отвести взгляда от черных букв. Впрочем, не таких уж черных: кое-где краска уже выцвела, кое-где облупилась, тлетворное влияние морской воды налицо. Надпись сделана на лодке не вчера и не позавчера, это ясно. Она сделана задолго до того, как мне пришла в голову сказочка о ветшающей яхте, — и что же тогда первично?..

Этот грот с дубовым настилом. Кнехты, изъеденные ржавчиной. Темные потеки на белом теле лодки. И разлом в скале, как обещание не столь уж дальнего, но волнующего путешествия на кроху-остров. Информация об этом потайном месте заложена в зыбкую атмосферу Талего — вот и объяснение. И в какой-то момент я просто считала ее — вот и объяснение. Считала, как могла, может быть, не совсем верно. Но теперь все встало на свои места, и меня ждут: и лодка, и добрый лодочник Кико, и открытое море.

Не стоит рефлексировать, Ти!..

Не стоит, вот и Кико протягивает мне руку, галантно помогая спрыгнуть в «Upon Reflection». Первый раз за все время я касаюсь его — не опосредованно, не через одежду, как это было в букинистическом. Вполне осмысленно. Я укладываю свои пальцы в ладонь Кико, я опираюсь на нее — и это вызывает во мне странные ощущения. Ладонь Кико — не холодная и не теплая. Не мягкая и не твердая, трудно понять, на что похоже прикосновение. Как если бы я оперлась на нечто, созданное из папье-маше. В технике изготовления такого «нечто» нет ничего сложного, нужно лишь терпение, чтобы клеить бумагу — слой за слоем, слой за слоем. Обычно в дело идут старые газеты, но здесь наверняка не обошлось без никому не нужных рисунков никому не нужных детей (или взрослых, которые так и не выросли); без папиросной и оберточной бумаги; без писем, адресованных людям, чьи имена не упоминаются ни в одной строчке (письма ведь тоже — бумага); без прошлогодних билетов на представление цирка дю Солей (билеты ведь тоже бумага, хотя и более плотная); без позапрошлогодних счетов, записок-признаний, записок-проклятий, записок-«приходил сегодня утром, но не застал вас дома»; без журнальных статей о вреде курения и пользе вегетарианства; без отксерокопированных срамных стихов (вольный перевод с французского, автор неизвестен); без листков, вырванных из давно прочитанного любовного романа (романы ведь — тоже бумага).

Всё — бумага.

А Кико — бумажный человек.

Таким я его и вижу несколько мгновений: местами белым, местами — серо-белым, местами — желтым и даже цветным, неизменно только засилье букв, разбросанных по фону. Мелкие буквы похожи на насекомых, они пребывают в хаотичном движении и наползают друг на друга. Если это и мерзость — то завораживающая. Единственное, что беспокоит меня, — как можно, пускаясь в плавание по морю, довериться бумажному человеку?

Вдруг он размокнет и развалится на куски?

Слава богу, это всего лишь мои фантазии, временное помутнение сознания: Кико — из плоти крови, а никакой не бумажный — уже заводит мотор. И через минуту мы уже покидаем грот.

…Я сижу на банке, лицом к Талего, Кико — напротив, придерживая ручку мотора. Сам мотор — черный, с продольной красной полосой, над которой белыми буквами написано «SELVA». Название фирмы-производителя, не иначе, встречалось ли это сочетание букв в моих дневниках? Нет. Нет!.. Мотор — вещь мощная и довольно самостоятельная, и — достоверная, что особенно важно. На придуманную лодку не навесишь реальный мотор; «SELVA» — как же мне нравится это название!..

Вода за бортом тоже нисколько не придумана: в этом убеждаешься, опустив руку за борт. Ощущения от соприкосновения с морем не самые приятные: обжигающий холод и резь в пальцах, как будто бы ты наивно и с наскока попытался вскрыть консервную банку рукой и был за это наказан. Но мне нравится и холод, и резь в пальцах, и ноющая боль. А еще мне нравится Талего. По той простой причине, что мы довольно быстро от него отдаляемся. Поначалу я еще стараюсь найти знаки, способные хоть как-то объяснить странные вещи, творящиеся на острове: большое черное облако, зависшее над единственной улицей (с обязательным вкраплением ветвистых молний), или молочно-белый столб энергетического портала, по которому снуют неясные тени: то ли души умерших, то ли американские космические челноки «Шаттл». Северное сияние, огни Святого Эльфа и эскадра НЛО тоже бы подошли. Но ничего подобного нет и в помине. Небо над Талего ясное, а силуэт скалистых берегов четок, и на самом его окончании свечкой вздымается «Cara al mar».

Пастораль, нах, сказала бы ВПЗР.

Минут через семь Талего съеживается до размеров большого голубого кита, еще через пять — до размеров гренландского кита, еще через две — до размеров карликового. Непонятно, откуда я знаю все эти названия, ведь я же никогда не интересовалась китами!.. И тем не менее могла бы легко отличить южного гладкого кита от такого же гладкого, но японского. И даже прочесть целую лекцию о песнях горбатых китов, в которых многие ученые находят сходство с человеческой речью, явление само по себе уникальное. В голове моей так и вертятся обрывки этой лекции. Озвученные не мной — кем-то другим. Именно озвученные, а не увиденные глазами, как можно было бы видеть текст брошюры или конспекта. Ощущение такое, что я уже слышала эту лекцию от кого-то из посвященных и запомнила дословно, и мне не терпится поделиться Великим Знанием с другими.

Но вряд ли Кико интересны киты, если это просто киты, а не особи с женскими головами. А других слушателей здесь нет.

Талего наконец исчезает с горизонта, но появляется что-то еще: широкая черная полоса на относительно светлой поверхности моря, метрах в десяти от нас. Определить ширину полосы невозможно, и поначалу мне кажется, что это — большой косяк рыб, потом — что это средней величины стадо китов. Но полоса все не кончается, к тому же верхний слой воды в ней движется значительно быстрее.

Течение?

Мне уже говорили о течениях, омывающих Талего, но когда?.. Когда мы возвращались с маяка и разговор зашел о «самой красивой женщине». И о том, что Талего — лучшее место на земле после Мадрида с его солнечными сторонами улиц.

«Здесь, у Талего, очень сильные течения. Мне это никогда не нравилось».

И что-то про то, что именно с течения все и началось. Что началось — я так и не узнала. Не услышала — мне помешала спица, воткнутая в ухо.

— Это течение, да? — спрашиваю я у Кико, указывая на полосу и стараясь перекричать шум мотора. — Говорят, что здесь очень сильные течения…

Кико подносит свободную руку к уху и изо всех сил трясет головой. И снова я не могу понять смысл его жеста: то ли он хочет показать, что не слышит меня, то ли предостеречь от бесед на тему течения — вдруг снова объявится спица?

Да-да, мне лучше помолчать, я поняла.

Минут через десять нос «Upon Reflection» мягко утыкается в причал крохи-острова. Я пропускаю и момент приближения, и момент встречи — только потому, что сижу к нему спиной. Кико умело и быстро швартуется (слишком умело и слишком быстро для островного никчемного идиота, мальчика-мечтателя и книжного урода), и вообще — ведет себя очень уверенно. Как будто швартовался у этого причала не один десяток раз. Закрепив канат на лоснящихся свеженьких кнехтах (разительный контраст со ржавыми собратьями из грота), он первым спрыгивает на причал и подает мне руку.

Снова.

И снова я опираюсь на нее, стараясь удержать равновесие и выпасть выйти из лодки как можно более грациозно.

Эффекта «папье-маше» больше нет. Рука Кико — это рука живого человека, в меру теплая, в меру жесткая, в меру почтительная.

— Ты ведь бывал здесь не однажды, верно? — спрашиваю я у парня.

— Пффф…

Безмозглое, лишенное даже намека на эмоцию «пффф» огорчает. Но это — единственный повод для огорчения. Ведь то, что окружает меня, призвано вселить надежду в самое отчаявшееся сердце. Имени острова я не знаю, но, будь моя воля, я бы так и назвала его — Esperanza.[49]

Все здесь не так, как на гребаном Талего. Все значительно лучше. И здесь намного теплее, намного светлее и радостнее, да-да! Острые лучи заходящего солнца пронизывают выскобленный до блеска причал, пару белоснежных лодок с такими же моторами, как и на «Upon Reflection», и не менее белоснежный катер, отделанный… не красным деревом, нет, — самыми современными и дорогими материалами. На этом устойчивом и уютном катере можно отправиться куда угодно — хоть в Картахену, хоть в развеселый Бенидорм. Санта-Пола куда скучнее, но у нее есть одно неоспоримое преимущество: она находится на побережье. Там, где все вещи испокон веков пребывают на своих местах и не подменяют друг друга от нечего делать. И если я уговорила Кико отправиться со мной на Эсперанцу, то наверняка смогу уговорить его отвезти меня в Санта-Полу. Или в любое другое место Коста-Бланки, чья главная ценность заключается в том, что оно — не-Талего.

Мне нужно попасть в не-Талего, вот и все!..

Впрочем, я уже нахожусь на не-Талего. И осознание этого наполняет меня едва ли не счастьем.

У двух лодок — довольно смешные имена: «Se Va»[50] и «Me Fui».[51] У катера — довольно претенциозное имя — «Rosal»[52] (жаль, что не «Ballena»), от сосновой рощи тянет свежим смоляным духом и миллионом других, таких же вкусных запахов: нагретого дерева, терпких и нежных цветов, опавшей хвои. А чистюля-причал сам собой переходит в чистюлю дорожку, выложенную отполированными до блеска каменными плитами грифельно-черного цвета. И в конце этой дорожки находится чудесный дом под красной черепицей, к которому я так стремилась.

И вот теперь он совсем рядом.

— Ты знаешь, кто здесь живет? — спрашиваю я у Кико.

Островной идиот подносит указательный палец к губам и почтительно поднимает нарисованные глаза к небу.

— Господь Бог? — не могу удержаться от улыбки я. — Очень на то похоже. Во всяком случае, я бы не удивилась. А мы можем войти в дом? Это не будет расценено как незаконное вторжение?..

Кико снова подносит палец к губам, расстегивает молнию куртки и тычет себе в грудь, на которой висит ключ внушительных размеров. Из тех ключей, что так любит ВПЗР: с фигурной бороздкой, головкой в стиле рококо и длинным блестящим телом.

— Это ключ от дома, да?

— Пффф…

— Откуда он у тебя? Тебе дал его хозяин?

— Пффф…

— И где он сам?

Так и не ответив, Кико идет в сторону дома, по дорожке из черных плит. Я следую за ним, стараясь не отставать.

…Дом, опоясанный открытой верандой, и вправду прекрасен. Пока Кико возится с тяжелой дубовой дверью, я разглядываю каменную кладку стен, растения в больших горшках, украшенных ярким геометрическим узором (его принято называть латиноамериканским), керамические тарелки с видами городов — Сан-Себастьян, Зальцбург, Женева, Кельн и Берн, Марсель, Ганновер, Тулуза, португальский Порту. Центральное место занимает огромное блюдо с гербом Лихтенштейна — таким пестрым и перегруженным деталями, что сразу вспоминается одно из высказываний ВПЗР: «Чем малозначительнее государство, тем больше всякой ненужной опереточной срани в его геральдике. А ведь это не только к государствам относится, Ти. И не только к геральдике».

Мне нет никакого дела до вычурного лихтенштейновского герба, я занята тем, что стараюсь понять: кому принадлежит этот дом. Одинокому мужчине, одинокой женщине, семье без детей, семье с детьми, семье без детей, но с собакой; семье с детьми, собаками и кошками… Одинокий мужчина, в свою очередь, может оказаться затворником, преуспевающим интеллектуалом, бизнесменом, топ-менеджером, сочинителем детективов (на их написании можно сколотить весьма неплохой капиталец); плейбоем, который таскает сюда по миллиону баб на каждый уик-энд… Растения в горшках нейтральны и подсказки от них не дождешься, то же можно сказать и о тарелках. Нейтральны два плетеных кресла, низкий стол из ротанга и полуметровая кариатида, чья голова венчается огромной пепельницей из оникса.

Одно ясно точно: детей здесь отродясь не бывало, равно как и собак. Иначе обязательно нашлись бы следы их присутствия: растерзанный резиновый мячик или позабытая в предотъездной суматохе игрушка.

Кико толкает дверь и исчезает внутри дома. Мне остается лишь последовать за ним.

А следовать нужно было раньше, хотя бы на тридцать секунд, а не пялиться на кресла и кариатиду. Тогда бы я точно не упустила Кико из виду, теперь же он как будто растворился в пространстве огромного дома. Впрочем, оглядевшись по сторонам, я тут же забываю о своем ненормальном дружке. Здесь есть на что посмотреть, и, если бы я хотела довести завистницу-ВПЗР до инфаркта, я бы обязательно порекомендовала ей съездить на Эсперанцу. И своими глазами взглянуть на ту шоколадную жизнь, о которой она так страстно мечтает.

Мебели в большом холле немного, но вся она производит впечатление зашкаливающе дорогой: два низких кожаных дивана, кожаные кресла, стеклянный обеденный стол, огромный плазменный телевизор на стене, два резных индийских комода величиной с пони, несколько африканских масок на стенах — но не сувенирных, а очень старых, возможно — ритуальных. Интерьер дополняют несколько экзотических скульптур (примерно одного возраста с масками) и картины на стенах. Картины в основном абстрактные, и лучшее в них — багеты. А скульптуры хороши сами по себе: такие не купишь на крикливых рынках, за ними нужно отправляться в экспедицию вглубь континента, с неясным исходом всего предприятия. Я бы — не решилась. Не исключено, что решилась бы ВПЗР (не беспринципный и аморальный фрик, а девушка из хорошей семьи, зараженная бациллой авантюризма), но пока удобного случая ей не представилось. А неизвестному хозяину дома — представился. И он использовал его по полной.

Человек с чуть более невзыскательным вкусом добавил бы сюда шкуры животных (на пол), с десяток подушек (на диваны) и пару марокканских светильников из крашеной кожи. Но хозяину, видимо, претит дешевая экзотика, оттого и весь интерьер кажется сдержанным и немного холодноватым. Единственное, в чем он не смог себе отказать, — камин. Помпезный и слегка избыточный, с изразцами, заставляющими вспомнить роскошь восточных дворцов, он занимает часть противоположной окнам стены. На каминной полке не стоит ни одной фотографии, семейной, любовной или дружеской, — ничего, что хоть как-то проливало бы свет на личность владельца. Из холла просматривается часть кухни, оформленной в традиционном средиземноморском стиле (белое и голубое в самых разных сочетаниях, множество ниш и грубо побеленные стены). И часть комнаты, больше похожей на кабинет затворника или преуспевающего интеллектуала: застекленные книжные шкафы со множеством тускло сияющих корешков, массивный стол и кресло с зеленой кожаной обивкой.

Камин, стеклянный хайтековский стол, комоды и керамику на веранде легко подмонтировать к женщине, все остальное — к мужчине, я бы с удовольствием послонялась по кабинету, но почему-то иду на кухню.

Здесь тоже царствуют безупречный вкус и гармония, ни одного прокола в интерьере, хоть сейчас делай фотосессию и отправляй в журнал «Estilo Mediterráneo».[53] Еще больше меня занимает несколько лежащих на выскобленном до белизны кухонном столе конвертов. Их около десятка, и все они незапечатаны, и на всех имеются надписи от руки:

«enero»[54]

«febrero»[55]

«marzo»[56]

«las falias»[57]

«la diada de sant Jordi»[58]

«Pascua»[59]

«abril»[60]

Почерк на всех конвертах один и тот же, ровный и четкий, надписи сделаны старомодной чернильной ручкой, слегка царапающей бумагу. В каждом конверте лежит по пятьдесят евро, еще десятка (помимо пятидесяти) добавлена в пасхальный. Кому адресованы эти вложения — неясно, но владелец чернильной ручки предстает скрупулезным и немного сентиментальным человеком, чтущим Воскресение Господне (плюс десять евро) и валенсийский весенний праздник Фальяс. В конвертах нет никаких пояснительных записок, и только пасхальный украшает маленькая открытка.

Просто — открытка.

Я уже готова вытащить ее и рассмотреть повнимательней когда за моей спиной раздается бульканье, неясные всхлипы, стоны и пощелкивания. Звук, кажется, идет отовсюду и возникает так внезапно, что открытка вываливается у меня из рук.

Что за чертовщина, мать твою?!..

На то, чтобы понять природу столь объемного и пугающего звука, мне хватает тридцати секунд, но это — одни из самых неприятных секунд в моей жизни. Подгоняемая пощелкиваниями и свистом, я как будто опускаюсь в морскую пучину, и все прелести глубоководного погружения тут же дают знать о себе: в висках начинает толчками пульсировать кровь, череп вот-вот разнесет на куски, а конечности холодеют. Впрочем, ничего удивительного в этом нет: голоса, которые я слышу, — это голоса китов, живущих в глубинах. Кто-то (очевидно, Кико) включил запись китовых песен на полную мощность, а эффект dolby surround лишь усилил их достоверность.

— Сукин сын! — громко произношу я.

— Пффф…

«Пффф» удивительным образом вписывается в песни китов и сопровождающие их сугубо морские звуки. А сам сукин сын уже переступает порог кухни, волоча за собой маленькую никелированную тележку с двумя пластиковыми ведрами, целым набором моющих средств, губок и мягких фланелевых тряпок.

Впервые я вижу Кико без куртки.

На нем — синий мешковатый комбинезон (обычная униформа офисных уборщиков) и клетчатая ковбойка с закатанными рукавами. А самое радостное во всей экипировке — отсутствие сиреневых ботинок. Их сменили мягкие мокасины, что делает Кико почти домашним. И почти ручным.

— Так вот почему у тебя ключ! Ты работаешь здесь… Приезжаешь убирать дом в отсутствие хозяев. Так?

— Пффф…

О господи, лучше не задавать ему вопросов. Рубить хвосты концам фраз, тогда и дурацкое междометие не всплывет.

— А эти деньги для тебя. За работу по дому. По-моему, тебе не очень хорошо платят… Могли бы и увеличить ставки…

Кико смотрит на меня укоризненно. А потом подходит и вынимает из рук открытку. И прячет ее в пасхальный конверт. Именно в пасхальный, а не в какой-нибудь другой, типа «las falias» или «la diada de sant Jordi», не такой уж он тупой придурок, этот парень!..

После того как открытка скрывается в недрах конверта, Кико прячет его в стопке других, и лишь один откладывает на самый край стола: «enero».

Плата за январь (сейчас как раз январь) — и январские пластиковые ведра, и январский комбинезон с мокасинами и ветошью. Я была права: Кико убирается здесь каждый месяц и еще — на общегосударственные или религиозные праздники, за что и получает свои гроши. И жалкую открытку в качестве бонуса.

— А почему бы тебе не взять всю сумму сразу? За все месяцы, включая апрель? Ты бы мог…

Что бы мог сделать с деньгами Кико — не совсем ясно. Я пытаюсь напрячь воображение и представить себе островного идиота, швыряющегося полтинниками направо и налево, — получается неубедительно. Но… он может тратить деньги на гуашь и акварель, чтобы иметь возможность ежеутренне подрисовывать себе перед зеркалом осыпающиеся глаза. Он может купить воздушный змей (предмет вожделений мальчика-мечтателя) или сундучок с маджонгом (предмет вожделений книжного урода), — в этом месте воображение начинает пробуксовывать. Да и черт с ними — и с воображением, и с Кико. Я приехала на кроху-остров вовсе не затем, чтобы снова начать думать о растительной жизни странного художника и велосипедиста-чревовещателя. Я приехала, чтобы…

— Мне нужен телефон, Кико. Здесь ведь есть телефон?..

Кико, уже начавший наводить порядок в ближайшей нише, даже не оборачивается. И мне приходится приблизиться к нему, и даже тронуть за рукав.

— Мне нужен телефон. Покажи мне, где он, и можешь вернуться к своим обязанностям.

Резко повернувшись, Кико внимательно разглядывает меня, а мне приходится разглядывать его. И в нарисованных глазах я неожиданно вижу воздушных змеев и несколько маджонговых костяшек, выпавших из северной стены, а потом все сменяется одноцветной глухотой — никогда еще глаза Кико не были такими неживыми.

Как же кричат киты!..

И как в руке Кико появляется еще один ключ? Но он появляется, как будто материализовавшись из воздуха. Он немного похож на Главный Ключ от Дома, только бородка не такая фигурная и тело не такое длинное. Обычный ключ, похожий на тысячу других ключей, а киты просто невыносимы.

С этим ключом Кико проделывает тот же трюк, какой проделывал в букинистическом с ключом от музыкальной шкатулки: раскрывает поднятую вверх ладонь. Меня даже уговаривать не приходится, так сильно я хочу заполучить путь к спасению. И когда спасение падает мне в руку, остается только спросить:

— Это ключ от комнаты, где стоит телефон?

Подбородок Кико намертво прилипает к груди — ну слава богу! Первый шаг к избавлению от гребаного Талего сделан. И теперь у меня намного больше шансов вырваться из островного ада, чем было, когда я впервые приблизилась к лодкам.

— Мне нужно просто найти эту комнату и открыть дверь, так?..

Затяжной прыжок подбородка на грудь продолжается.

— Если так, то я пойду…

…Поиски заветной двери осложняются тем, что дверей в этом доме нет в принципе. Существуют дверные проемы, существуют арки — но только не двери. Кухня отделяется от холла аркой, кабинет — проемом, и только туалет и ванная прикрылись матовым стеклом. Но в матовом стекле не предусмотрены замки — только щеколды изнутри и ручки с обеих сторон.

Пение китов сопровождает меня повсюду, куда бы я ни пошла, и это усиливает инфернальность происходящего. Обследовав первый этаж, я поднимаюсь на второй — и снова не нахожу дверей. Их нет в обеих спальнях, их нет в холле (он чуть меньше холла на первом этаже, зато здесь стоит бильярд).

При виде бильярда меня снова охватывают сомнения: умею ли я играть в него или нет? Скорее всего — нет, но даже если бы умела… Здесь нет кия и шаров. Стол — вот он, покрытый веселым зеленым сукном, и лузы — чудо как хороши. Хороши настолько, что их ослепительно сияющие сетки кажутся сплетенными из гривы мифического единорога. Стол — есть, а кия с шарами нет. Или они заперты в той комнате, где стоит телефон.

Отчаяние нарастает по мере того, как я, метр за метром, обследую оба этажа: здесь не только нет дверей, но и признаков того, что кто-то когда-то жил в этом гнездышке со всеми удобствами. Или хотя бы останавливался на ночь. Широкие буковые кровати в спальнях покрыты покрывалами, под которыми нет постелей, — лишь голые девственно-чистые матрасы. Платяные шкафы пусты, в комодах не сыщешь ни одного полотенца, ни одной простыни. Та же пустота царит в ящиках письменного стола на первом этаже. И я боюсь даже заглядывать в книжные шкафы — вдруг за корешками книг обнаружится та же пустота?

Что, черт возьми, здесь делает Кико? И что, черт возьми, он здесь убирает?..

За час бесплодных скитаний по абсолютно пустому дому в сопровождении ни на секунду не замолкающих китов я сто раз подхожу к Кико. И столько же раз отхожу: я не в состоянии увидеть его лица, всякий раз он оказывается проворнее меня — и успевает увернуться. Мне остается лишь беседовать с его спиной в старой ковбойке.

— Скажи мне, где эта чертова комната!

— Скажи мне, где этот гребаный телефон!

— Скажи мне, что это за сраное место?!

— Скажи мне, что телефона нет!

— Скажи мне, что нет этой гребаной двери! Вообще нет — и никогда не было!

— Скажи мне!..

СкажимнеСкажимнеСкажимне!

Спина и не думает откликаться.

Она продолжает перетирать все горизонтальные и вертикальные поверхности, на которых и без того нет ни пылинки. Ничего, кроме поверхностей, ей не остается, потому что на кухне отсутствует посуда. Все навесные шкафы пусты, а холодильник даже не подключен, Или я просто не вижу шнура. Или шнура нет вовсе.

В какой-то момент я перестаю думать о прозекторской пустом доме и переключаюсь на мысли о букинистическом, где жизнь так и кишела, подобно червям в гниющем трупе. Там был переизбыток всего: мелких предметов и предметов покрупнее; предметов из жести и из стекла, и старых фотографий, и старых книг. Там и шагу нельзя было ступить, чтобы на что-то не наткнуться. И даже кроличья нора наверху, и даже дышащие и еще неоформившиеся стены — в них был какой-то смысл, пусть и трудно уловимый. А во всем, что окружает меня сейчас, есть только пустота. И это не пустота начала книги, когда только приступаешь к сюжету, это — пустота уже законченной, но неполучившейся книги.

Я снова думаю о книге, вот проклятье!

И снова думаю о ВПЗР.

Я пыталась скрыться от этих мыслей в своем собственном дневнике, но ничего не вышло. Я пыталась бежать с острова, который показался мне плодом чужого и не слишком здорового воображения, — и таки убежала. И, очертя голову, бросилась в объятья другого острова. И, ослепленная своим легкомыслием, даже дала ему название. А теперь — все впустую, впустую… Все псу под хвост, впору просить Кико везти меня обратно…

Нет, везти меня в Санта-Полу.

Если он хоть когда-нибудь обернется ко мне лицом, потому что его спина глуха ко всему. Но даже если он обернется, и даже если согласится, и даже если мы отчалим отсюда на роскошном катере «Rosal», и даже если доберемся до Санта-Полы, что вполне вероятно… Где гарантия, что Санта-Пола окажется Санта-Полой, а не еще одной вариацией на тему гребаного Талего?

Я схожу с ума.

Или уже сошла.

А других вариантов нет, потому что ВПЗР по-настоящему интересуют только два эти состояния — надвигающееся сумасшествие и сумасшествие, уже накинувшее тебе удавку на шею.

Багрово-фиолетовую.

Я снова думаю о ВПЗР и пытаюсь отыскать в этом морге следы ее присутствия. Маленькую деталь, которая бы выдала ее с головой. Африканские скульптуры? Не похоже. Кретиническая кариатида с пепельницей на башке? Тоже нет. Я сама, бесцельно блуждающая по пустоте с ключом от несуществующей двери в руках? Может быть, но вряд ли… Мы — слишком крупные объекты для такой тонкой, почти ювелирной работы, как описание пограничных состояний. А речь должна идти о незначительной детали — пусть и не размером с булавочную головку, но где-то близко.

Хотя киты гораздо ближе.

Их непрекращающееся гортанное пение иногда убаюкивает и даже расслабляет, но стоит только расслабиться и решить:

…все не так уж плохо, и всему можно найти объяснение, даже пустоте в доме, отдыхающем от прежних хозяев и готовящемся к встрече новых. Мебель уже привезли и расставили, а вещи нужно ждать в самое ближайшее время, а исполнительный и совершенно безобидный идиот Кико был нанят для того, чтобы присматривать за домом и содержать его в образцовом порядке. Вот и старается, и содержит, относится к своим нехитрым обязанностям чрезвычайно ответственно. И даже не берет деньги вперед, довольствуется малостью…

как тотчас возникает совсем другой китовый звук — намного более высокий, тревожный и угрожающий, и все, абсолютно все поворачивается задницей противоположной стороной:

…зачем идиот Кико всучил мне этот ключ? Он ведь мог просто показать комнату, где стоит телефон. Особых усилий и энергетических затрат от него не потребовалось бы, — это ведь даже не путешествие с острова на остров, на которое он согласился. И почему он не хочет смотреть на меня и избегает всяческих контактов, а мы ведь почти друзья, и не только плыли на лодке, но и катались на велосипеде, и он подавал мне руку, что умиляет…

О господи, скорей бы этот высокий звук сменился звуками пониже, иначе у меня снова пойдет кровь из ушей!

— Выключи, пожалуйста, эту шарманку! — кричу я Кико после очередной акустической атаки. — Выключи, я прошу тебя!..

Но безответная скотина даже не реагирует на мои отчаянные призывы и мольбы. Она слишком занята полировкой двух буфетов на кухне.

Ну ладно.

Если нельзя добраться непосредственно до источника звука, то можно перекрыть ему дорогу на ближних подступах.

Найти колонки, из которых льются китовые песни, и отключить их. Воодушевленная, я отправляюсь на поиски колонок, попутно пытаясь вспомнить, где видела их.

Нигде.

Я видела большой плазменный телевизор на стене, и стиральную машинку в ванной, и посудомоечную машину на кухне (все это — единственная техника в доме), но стерео колонки мне не попадались. После десяти минут бесплодных поисков я догадываюсь запрокинуть голову вверх и обнаруживаю их вмонтированными в стены холла, кабинета и кухни. Колонок не меньше десятка, самый настоящий домашний кинотеатр.

В тот самый момент, когда я обнаруживаю колонки и понимаю, что мне до них не дотянуться, начинается очередной сеанс китовых пыток. Самый ужасный и самый продолжительный: ушные раковины мгновенно пронзает острая боль — настолько сильная, что воспоминания об уколах спицы кажутся мне исполненными легкой ностальгической грусти «как я провел лето». Со спицей я провела прекрасное лето, она хотя бы щадила меня, давала секундную передышку, а этот звук не отпускает, давит и давит, рвет и рвет. Он словно испытывает меня на прочность, стоит неподалеку и с интересом ждет кульминации: когда же у меня взорвется башка.

Но предательская башка не взрывается, что, безусловно, жаль: взорвись она — и моим страданиям пришел бы конец. Я и сама готова оторвать себе голову и даже предпринимаю бесплодную попытку отделить ее от шеи — все напрасно. И пока я борюсь со своими собственными частями организма, в самые разрушительные на свете песни китов неожиданно вплетается человеческий… нет, женский голос:

«Пожалуйста, не надо…»

Это — не мой голос. Сама с собой я по-испански не говорю.

«Пожалуйста, не надо…»

«Я прошу…»

Теперь это другой голос. И он тоже принадлежит той, кто говорит по-испански.

«Умоляю тебя, умоляю… Нет».

«Прошу… Пожалуйста, не надо…»

Сколько же их всего — голосов? Два? Три?.. Они испытывают те же муки, что и я, их головы так же готовы взорваться?.. Одно я знаю точно: голоса окружены китами. И киты как будто выталкивают эти голоса на поверхность, как деревянный Маноло выталкивал деревянную Марию из хлябей прилавка. Боль не прекращается, но стоит мне зажмурить глаза и сделать шаг вперед (навстречу голосам — не китовым, человеческим), и она становится чуть легче.

Кажется, я поняла: нужно следовать за женскими голосами, чтобы уменьшилась боль. И по мере того как я с закрытыми глазами осторожно нащупываю траекторию пути, боль понемногу утихает. Но она все еще сильна. Слишком сильна, чтобы наплевать на все, открыть глаза и остановиться. Голоса, напротив, слабеют: они не становятся тише, но становятся каким-то… менее человеческими. Через минуту уже нельзя разобрать часть слов, еще через две — они и вовсе становятся нечленораздельными, а потом — сливаются с общим китовым хором.

Боли больше нет.

Я открываю глаза и обнаруживаю себя стоящей в закутке под мраморной лестницей, по которой я сбегала и поднималась десяток раз. Заглядывала я и в этот закуток, но ничего здесь не нашла. И сейчас не нахожу.

Почти ничего.

Кроме полосы на покрытой декоративной штукатуркой стене, больше похожей на обычную трещину. Но для трещины полоса слишком ровная, слишком. И слишком длинная. Она идет от самого пола и заканчивается над моей головой, сантиметрах в двадцати от уровня глаз. Голоса китов нежно тычутся мне в уши, от недавней агрессии и следа не осталось… Трещина в стене, ну что за хрень!..

Почему-то эта трещина волнует меня чрезвычайно.

Даже не отдавая себе отчет в том, что делаю, я провожу по ней рукой. По ней и по самой стене. И натыкаюсь на углубление. Это не выемка, не выбоина и не скол, и не дефект покрытия: углубление имеет четкие, резкие — фигурные — границы. Фигурные, как бородка у ключа.

Это — замочная скважина, вот что.

Неужели я нашла?

Я никогда бы не обнаружила скважину сама, если бы не киты… Если бы не женские голоса, подтолкнувшие меня, задавшие направление. Пусть и таким странным, связанным с адской болью путем. Если бы не киты, если бы не голоса… Выходит, Кико не напрасно завел этот бесконечный диск? И не напрасно отдал мне ключ?

Он знал.

Знал, что киты и ключ рано или поздно соединятся в одной точке, и тогда…

Что — тогда?

До этого момента все выглядело довольно логично, но теперь начинает разрушаться и расползаться на нитки. Зачем Кико подверг меня таким страшным испытаниям? Зачем нужно было призывать на помощь китов с их песнями, а не самому открыть дверь, что значительно упростило бы ситуацию и избавило бы меня от нескольких, самых неприятных минут в моей жизни? И почему он был так уверен, что боль, подстегиваемая голосами, приведет меня к нужному месту. А если бы не привела? Или он сам уже испытывал нечто подобное и не хотел повторения? И решил воспользоваться мной, что совсем уж низко, ведь мы стали почти приятелями.

Мальчик-мечтатель и его отважная подружка.

Я совсем не отважная.

И неужели нельзя отпереть эту злосчастную дверь, не испытывая мук? Просто — подойти и отпереть, как была отперта дверь самого дома? И что там, за этой странной, утопленной в стене дверью? Что?.. Вряд ли телефонный аппарат.

Я совсем не отважная.

Я добралась до цели, но мне не хватает духу заглянуть ей в лицо. Я хочу сделать шаг назад, отойти, вернуться к Кико, вернуться к «Upon Reflection», вернуться на Талего. Я хочу всего этого немедленно, но киты… Они не отпускают меня. Продолжают тыкаться в уши мягкими голосами, да-да: они сменили тональность, никаких резких высоких нот; ничего, что может причинить хоть малейший дискомфорт. Ласковое пощелкивание, умиротворяющее посвистывание, я как будто обложена ватой, сдвинуться с места и отойти назад невозможно. Можно только… продвинуться вперед.

Ну ладно.

Глубоко вздохнув, я вставляю ключ в скважину и несколько раз проворачиваю его в замке. И толкаю дверь.

Я совсем не отважная.

Но и трусихой никогда не была. И только поэтому переступаю порог комнаты, освещенной лампой дневного света. Не то чтобы этот мертвый свет был особенно неприятен, скорее — мне неприятен запах, плотным облаком висящий в комнате. Она достаточно большая, но не настолько, чтобы запах расползся по углам. В этом запахе нет ничего незнакомого, все его составляющие хорошо мне известны: можжевельник, ваниль, крем-брюле, немного жимолости, немного мертвых дафний… В отличие от вылизанного пустого дома в комнате под лестницей царит запустение, и ощущение от нее, как от грязи из-под ногтей.

Выцветшие обои, низкий и какой-то серый потолок, старый диван с брошенным на него пледом болотного цвета, старое продавленное кресло, канцелярский стол и колченогий стул. Есть еще полка с огромным количеством флаконов из-под самых разных мужских одеколонов. Пустых почти нет, все наполнены минимум на треть. Я разглядываю стеклянные пузырьки, я пожираю их глазами только по одной причине: чтобы не смотреть на стену напротив.

Общий ее абрис вызывает сосущую тоску, подобные абрисы я видела неоднократно — в миллионе фильмов про серийных убийц. Именно так выглядит их логово, оно нисколько не оригинально: все вещи в нем старые, поношенные, засаленные и покрытые какой-то метафизической слизью. Не хватает только потеков сырости на стенах и капающей с потолка ржавой воды. В этом каменном мешке обязательно должно быть две двери: одна ведет наверх — к чистому и ясному миру, где право на существование имеют только романтические комедии с Мэг Райан и мелодрамы с Сандрой Баллок, и все это разбавлено Вуди Алленом и немного — Сидни Поллаком. Другая — ужасная, чудовищная — дверь ведет вглубь или вниз, но все равно в преисподнюю. Выхода оттуда нет.

Нет. Нет. Нет.

Там, за адовой дверью, все еще плачевнее. Там — умирают невинные. Долгой мучительной смертью. Хорошо, что здесь…

Здесь тоже есть адова дверь, и она приоткрыта ровно на палец, вот проклятье!.. Я ни за что не войду туда.

Нет. Нет. Нет.

Я совсем не отважная.

Сосущая стена испещрена фотографиями незнакомых мне женщин. Почти незнакомых, потому что одну из них я знаю точно. Это — Мария из медальона. Светловолосая Мария, не очень-то похожая на испанку, но немного похожая на Шэрон Стоун, почему я раньше не замечала этого сходства? Наверное, потому, что фотография в медальоне была слишком маленькой. Фотографии на стене — обычного альбомного формата и выполнены в хорошем разрешении, Марии с настенных снимков ничего не угрожает, она выглядит счастливой и даже влюбленной. Да-да, у нее влюбленные глаза. Это — фотографии из верхнего мира, ясного и чистого, Мария вполне могла бы быть подружкой Мэг, или Сандры, или их обеих. Но ни Сандры, ни Мэг на стене нет. Их место занимают еще двое: брюнетка с живыми карими глазами (типичная южная испанка) и шатенка со спокойным лицом. Немного флегматичным, но все равно очаровательным. Обе — и брюнетка, и шатенка — также беспечны и счастливы, как и Мария. Фотографий лучистой троицы множество, но нет ни одной групповой, очевидно, девушки даже не были знакомы. Но при этом — влюблены в неизвестного фотографа, что так же очевидно. Именно ему адресованы эти исполненные неги и покорности взгляды, именно ему улыбаются пухленькие губы; самая старшая из них — Гизела, шатенка, ей за тридцать…

Гизела?

Почему я подумала, что это Гизела?

Потому что я знаю, как выглядит Мария, а Пьедад выглядит так, как и должна выглядеть Пьедад, — типичная южная испанка.

Mariagiselapiedad.

MARIAGISELAPIEDAD — надпись на ленточке marinerito, куда им деться друг от друга, они обречены висеть на стене. Они — обречены.

Вкрапления газетных вырезок гораздо ближе к приоткрытой на палец адовой двери. Но съежившиеся строки не говорят о насильственных смертях — всего лишь об исчезновении. Съежившиеся строки еще надеются, что они могут вернуться, все трое: Мария Пастори, журналистка из Сан-Себастьяна, Пьедад Линарес, преподаватель кафедры психологии Валенсийского университета и Гизела Витгенштейн, профессор права. Промежуток между исчезновениями каждой из них составляет год, первой исчезла Гизела, затем — Мария и уже потом — Пьедад.

Мне не нравятся газетные вырезки. И не потому, что блеклые, маловразумительные фото на них мало соответствуют истинным Марии, Гизеле и Пьедад, влюбленным счастливицам, а… Почему? Я не могу понять, не могу — и это мучает меня даже больше, чем приоткрытая ровно на палец адова дверь, в которую я никогда не войду. Никогда.

Я совсем не отважная.

В двух ящиках канцелярского стола полно всякого хлама — не то что в пустынных тумбах академического из верхнего и чистого мира. Несколько видеокассет карманного формата, упаковка зубочисток, пара кредиток, рекламные проспекты гостиниц Лихтенштейна, Берна и Кельна, засохшая ветвь можжевельника (о боже!), театральные программки, билеты на корриду, билеты на Б. Б. Кинга, пара высоколобых журналов по психологии и праву — и шнурки. Сотни шнурков, тысячи. Таких же разноцветных, какие носит Кико, с той лишь разницей, что среди них нет ни одного короткого. Такого, какой можно вставить в бровь или губу. Все они — длинны. Длинны ровно настолько… чтобы набросить их на шею жертве и, не испытывая никакого дискомфорта, задушить ее.

Почему изначальное предназначение шнурков оказалось так надолго скрытым от меня — ведь все же ясно как божий день!.. И Кико… Он все время подсовывал мне подсказки, только я этого не замечала. Музыкальная шкатулка, рисунки, чайная роза на окне, открытка «Он следит за тобой» (нет, об открытке лучше не думать). И он привез меня на остров не потому, что этого захотела я, а потому что этого захотел он сам. Но какова его роль во всем этом дерьме? «Пффф» — вот как она называется. И если уж он хотел, чтобы я все узнала, почему не показал эту сраную комнату сразу?.. И кто общался со мной все это время — мальчик-мечтатель или книжный урод?

Мальчик-мечтательМальчик-мечтательМальчик-мечтатель.

Книжный урод еще может обучиться игре в маджонг, но справиться с китами ему не под силу. И почему они замолчали, киты?

А они замолчали. Посвистывания и пощелкивания больше не слышно. Я чувствую себя брошенной, одинокой и несчастной, ведь я совсем не отважная.

Мальчик-мечтатель не причинит зла своей подружке, убеждаю я себя. Мальчик-мечтатель сентиментален. Неприхотлив и довольствуется малым. Пятьюдесятью евро за уборку дома и поздравлением с будущей Пасхой в качестве бонуса. Или это — плата за молчание?.. Ведь конверты подписаны ровным и четким почерком, и это — тот же самый почерк, каким сделаны надписи на мини-кассетах: «Maria», «Gisela», «Piedad».

Папка.

Она спрятана под грудой шнурков, и поэтому я не сразу нахожу ее. А найдя, не сразу решаюсь открыть. Папка заляпана чем-то жирным — так же, как и кассеты. И я снова вижу тот же ровный, ни в чем не сомневающийся почерк: «Maria», «Gisela», «Piedad». Меньше всего мне хочется открывать эту папку, ведь я совсем не отважная.

Давай, Ти!..

Если что и утянет меня в воронку адовой двери, так это — фотографии из папки. Обычного альбомного формата, с хорошим разрешением. Но Мария, Гизела и Пьедад на них вовсе не счастливы.

Они мертвы.

Мертвее мертвого, с багровыми рубцами на шее. Такой же был у Маноло и у недо-трупа в букинистическом, я не хочу этого видеть.

Не хочу!

Кажется, я выкрикиваю эти слова. Безостановочно. Перед адовой дверью, приоткрытой уже не на один палец — на два или целых три. Я кричу и не могу остановиться, я закрываю уши ладонями и закрываю глаза, но не целиком, оставляя маленькую щелку, подобно щели в адовой двери. Поэтому и чувствую легкое движение и вижу человека, заслонившего меня от входа в преисподнюю.

Кико.

Он стоит передо мной, приложив палец к губам. Мальчик-мечтатель, мой единственный друг.

— Что происходит, Кико? Что здесь происходит?

Кико проводит указательным и средним пальцами по лбу. А потом — по шее. И снова прикладывает палец к губам. И пятится к адовой двери. И скрывается за ней. Мальчик-мечтатель оказался храбрее отважной девочки, и это единственный случай, когда он оказался храбрее. Но я не последую за ним. Я буду ждать его, глядя из окна на поле, где запускают воздушных змеев. Возможно, он еще вернется. Если не сейчас, то через миллион лет.

Кико появляется намного раньше: уже без комбинезона — в джинсах и своей нелепой куртке. И на ногах у него сиреневые ботинки. Чертовы «Kowalski», так и не доставшиеся ВПЗР. В первый момент я испытываю облегчение, но только в первый. Сиреневые ботинки — не деталь. Деталь — флакон туалетной воды «Strictly Private», которыми она пользуется последний год. ВПЗР тащит в свои романы все, что ей нравится здесь и сейчас, — духи, кухню, фильмы, книги и модные лейблы, не везет только сигаретам: слишком уж они дешевы, любой интеллектуальный квест, любой триллер-шарада брезгливо выбросят их, даже не распечатав пачки.

Вот что мне не понравилось в висящих на стене вырезках из газет Отсутствие дат. Я почему-то знаю, что между каждым исчезновением разница в год, а в газетных клочках ни одной даты не указано. Мария — из Сан-Себастьяна, Пьедад — из Валенсии и лишь место жительства Гизелы Витгенштейн, профессора права, не указано.

Оно еще не придумано. Не выбрана подходящая керамическая тарелка.

Беспринципный и аморальный фрик снова ваяет роман из жизни маньяков, О чем бы она ни начинала, какие прекраснодушные цели перед собой ни ставила, все равно все заканчивается серийными убийствами ни в чем не повинных, хотя и выдуманных женщин. С последующим описанием их мучений, а заодно и мучений рефлексирующего палача.

Сволочь.

Кико смотрит на меня своими нарисованными глазами (о, несчастный идиот!), а потом снова кладет руку на шею, — на этот раз, как будто снимает с нее что-то. И протягивает мне раскрытую ладонь. На ладони лежит маленькая фотография в форме овала. В форме медальона. И это не Мария — волосы слишком короткие.

Ну что ты еще там задумала, сволочь?.. Давай, удиви меня.

Я могу взять фотографию, а могу не взять ее. Что тогда будет делать Кико? Ходить с фотографией на ладони до скончания веков? Кошкам это не понравится. И лодкам — тоже. Не говоря уже о пластиковых ведрах, бытовой химии и тряпках, они познакомились в Валенсии, во время Фальяса, весеннего праздника. Это сказала не я и не я подумала, — гнусная паучиха, пытается выбросить из своего зада липкую словесную нить и связать ею как можно большее количество людей жалких персонажей, первый из которых — я. Сумасшедшая, которая никак не может выбраться из гребаной писательской головы.

Я могу взять фотографию, а могу не взять ее, — и беру.

Давай, удиви меня!..

Никакая это не дверь в ад. За этой дверью ничего нет, одна пустота. А пустота — это и есть ад для писателя, считай, что ты удивила меня!.. Потому что на фотографии я вижу Игнасио Фариаса, адвоката из Мадрида. Человека, который был добр к нам, который не сделал нам ничего дурного, просто сдал свой «дом с чайной розой на окне», а теперь оказывается, что какое-то время назад он ошивался в медальоне Марии. Слишком счастливой, чтобы не носить на груди изображение того, кто подарил ей это счастье. А потом отнял его вместе с жизнью.

Сволочь, так вот кого она решила сделать серийным убийцей!

Сволочь.

Ну да, душка Игнасио с первого взгляда не понравился ВПЗР, ей никогда не нравились мужчины, которые — хотя бы гипотетически — могут быть сильнее ее. В файле «Melancholisch Schund» (восстановлен) есть подробная запись об этом. Кажется, есть. Игнасио не понравился паучихе — и она решила таким вот образом поквитаться с ним. А на здравый смысл ей начихать. Ей мало одного дома, так она еще всучила Игнасио целый остров, они познакомились в Валенсии, во время Фальяса, весеннего праздника, Фариас — Фальяс, рифмуется неплохо.

Что еще должно убедить меня, что Игнасио и есть фотограф счастья и фотограф смерти? Обратная сторона. Фотография была приклеена, на медальоне остались мельчайшие частицы бумаги. Следовательно, и обратная сторона должна быть хоть немного поврежденной.

Она повреждена.

У нее шероховатая поверхность, но и это еще не все: надпись. Сделанная чернильной ручкой: 2q2b..r8.

Несколько букв стерлись вместе с бумагой, но мне ничего не стоит восстановить их в своей памяти, я ведь столько раз слышала их.

2q2bstr8

«Too cute to be straight» — «слишком пикантный, чтобы быть правильным», хотя, наверное, лучше сказать — «притягательный».

«Слишком притягательный, чтобы быть правильным», Марии из Сан-Себастьяна, Пьедад из Валенсии и Гизеле неизвестно откуда нужно было хорошенько задуматься, прежде чем заводить шашни со слишком, с чересчур притягательным мужчиной. «2q2bstr8» — любимое выражение ВПЗР, и как тут удержишься, чтобы не впихнуть его, — вот и еще одна деталь.

Самая убедительная.

Мне больше нечего здесь делать, кроха-остров оказался еще хуже, чем гребаный Талего, да нет же!.. Он и есть часть Талего, где существует другая реальность. Возможно, это реальность из головы писателя, помноженная на сам Талего, гребаный и мистический. Возможно, до нашего приезда сюда он и прикидывался обычным островом, а сам только и ждал, когда здесь появится хоть какой-нибудь писатель, чтобы немного измениться самому, чтобы поиграть. Талего — играет, как частенько всегда играет ВПЗР, ни слова правды, а если и есть правда, то она хуже и изощреннее лжи. И в благодарность за возможность поиграть (я ведь тоже в игре) Талего слегка корректирует паучиху и иногда дает мне шанс хотя бы ненадолго побыть самой собой — и от этого сходишь с ума еще быстрее. Будь я обычным персонажем, а не жестянкой с лирохвостами, внутри которой еще сидит Ти-настоящая, — все оказалось бы намного проще. Так же просто, как febrero, сменяющий enero, и маленькие открытки на Пасху.

Наверное, я уже сошла с ума, спрыгнула, сбрендила: Кико снова стал бумажным, и это не пугает меня, скорее — веселит. Как веселит меняющийся дом; ВПЗР очень торопится сделать его обжитым. Таким, каким бы он понравился Марии, Гизеле и Пьедад, еще не знающим о существовании адовых дверей. Короткий отрезок расстояния от лестницы до веранды мы с Кико преодолеваем за несколько секунд, но и в эти секунды происходят изменения. На абстрактных картинах появляются подписи художников (или — скорее — художника) — «2q2bstr8», на кожаных диванах — подушки, на полу — шкуры и марокканские светильники, а на стеклянном столе — телефон. Но теперь мне плевать на телефон, он — такая же фикция, как и все остальное. А стены по обе стороны от камина, начинают заполняться коллекцией старинных ножей. Их много, не меньше сотни, но ни один из них не полетит нам в спину, я знаю это точно. А если и полетит, то не причинит вреда: ни мне, ни Кико, ведь Кико — бумажный.

А я?

Какая я?

Не суть — какая, главное, что мне ничто не угрожает, я всего лишь персонаж. Тучи могут сгуститься в апреле, когда здесь объявится злодей (конверты заканчиваются именно на abril). Если, конечно, беспринципный и аморальный фрик не переиграет все в последний момент.

Лодок «Se Va» и «Me Fui» больше нет, их сменили лодки «2q2bstr8» и «2q2bstr8». Прекрасного и утонченного катера «Rosal» больше нет — его сменил катер «2q2bstr8» (лучше бы это была «Ballena»!). И лишь «Upon Reflection» осталась нетронутой, и это несказанно радует меня.

Мы доберемся до Талего без проблем, несмотря на то, что Кико — бумажный. Это раз.

Название лодки, как ни крути, придумала я. И оно прижилось. И понравилось Талего, гребаному и мистическому. Это два.

…Пока мы плывем обратно, Кико избавляется от бумажной оболочки и снова становится островным шнурковым идиотом с нарисованными глазами. А я смотрю на сопровождающую нас темную полосу течения и думаю: никакое это не течение. Это — щупальца Талего, которым он обхватывает все большие пространства и вовлекает в свою орбиту то, до чего может дотянуться.

Я думаю об этом весь вечер в пустом доме «с чайной розой на окне». Я думаю и сейчас, когда пишу все это. А еще я думаю о «Cara al mar». И о том, что видела в телескоп, когда стояла на смотровой площадке. Или — лежала скрючившись и прижав трубу к себе?

Не так уж важно.

Возможно, я видела в трубу настоящий Талего. И настоящую ВПЗР И настоящих кошек с настоящей старухой Майтэ. И настоящего Кико. И настоящую себя. Я не знаю, как попасть в настоящее. Подняться туда снова и увидеть все снова, с учетом открывшегося мне знания. И если мои догадки подтвердятся… Что это может изменить?

Что?

Оттуда, с вершины маяка, мне не добраться до настоящего. Разве что перелезть через заграждение и сделать шаг. В настоящее или в пустоту — вот вопрос! А если я банально разобьюсь? Может ли взбунтовавшийся персонаж разбиться по-настоящему? А если не разобьюсь, а окажусь в другой реальности другого писателя, заезжают же сюда писатели? Или — в совсем третьей реальности, где еще живы капитан Мартинес, глупыш Диего и Беатрис, возлюбленная жена Бениньо дель Ульоа? А сама я стану… стану Ньевес, вот смех!

Или мне придется ждать апреля?..

Во всяком случае, придется ждать как минимум завтрашнего утра. Чтобы подняться на маяк. Я все же устала.

Спать, спать, спать! И персонажам иногда необходим сон.

Спокойной ночи и удачи!»

Из записных книжек ВПЗР

* * *

Они познакомились в Валенсии, во время Фальяса, весеннего праздника. Для одной — подойдет. Осталось додумать про двух других. Иногда и идиотский рисунок может послужить толчком для сюжета. Сколько раз такое бывало — и каждый раз поражаюсь этому, как в первый. «MariaGiselaPiedad» — ну надо же! Нарочно не придумаешь!..

Валенсию и Фальяс отдадим Пьедад. Осталось додумать про двух других.

Уроды. Меня окружают уроды.

Уродская старуха из кафе. Как-то бишь… Майтэ? Надо бы уточнить у Ти. Убить ее в первой части или во второй? Нет, лучше вообще изъять из сюжета, чтоб ей захлебнуться своим гребаным кофе. Так и поступлю, к тому же — старуха. Кому нужна старуха?

Идиотка Ти, наверное, сильно бы удивилась, если бы узнала, что я решила сделать ее героиней. Много чести, но она молодая. И — дура дурой, хотя корчит из себя умницу и железную леди.

За ней интересно наблюдать, хотя в последние несколько дней меня не покидает ощущение, что она не в себе.

Наверное, это из-за идиота Кико, который таскается за ней повсюду. Автора идиотских рисунков. Я бы к такому и на пушечный выстрел не подошла. Клинический, дистиллированный идиот. И как она его не боится? А чего бояться — сама ведь идиотка.

Ножи. Албасете. В Албасете можно найти лучшие ножи в мире.

Нет. Лучше все же удавка.

Тонкая. Как шнурки, которые распиханы на лице у идиота.

Все они должны быть представительницами интеллектуальных профессий. Все трое баб. Преподши или что-то вроде того.

Анхель-Эусебио — полный кретин. Идиот. Испанская быдлятина. Сегодня в кафе попытался заигрывать со мной. Чмо! Урод! Убить в первой части или во второй? Лучше в первой.

Убийца. Кто может быть убийцей? Тот, на кого думаешь меньше всего. Слишком притягательный, чтобы быть правильным.

Оставить сувенирную лавку или — сто очков в корзину букинистического?

Сто очков.

Телефоны не должны работать. Перерезаны провода? Возможно.

Кто может быть убийцей?

Здесь — сплошные идиоты, ни один не подходит. Брат тихопо мешанного? Полное ничтожество. Мог быть актером. Актер, архитектор, агроном, архимандрит… Астроном-любитель? Ти поминала как-то астрономов-любителей… Может быть. У астронома любителя должен быть телескоп.

Телескоп — это важно.

Кто может быть убийцей? Кто?

Оказывается, здесь кое-кто повесился. За день до нашего приезда. Подручный быдлятины Анхеля-Эусебио. То-то они грустные. Что не помешало быдлятине пристать ко мне в кафе.

Разница в год. Отличный темпоритм для маньяка.

Драгоценности. У каждой бабы разный набор.

Жестянка? Уже было.

МУЗЫКАЛЬНАЯ ШКАТУЛКА!!! Миленько и со вкусом.

Интересно, почему он повесился? Идиотка Майтэ сказала идиотке Ти, а идиотка Ти сказала мне: у этого повесившегося дурака последнее время сильно болели уши. Вот он и повесился от невыносимой боли. Не идиотизм ли?

Маноло. Его зовут Маноло.

Ммм… мертвый кретин вполне может пригодиться. Маноло, Мария, медальон. Что, если он как-то связан с покойными. Как?

Течение.

Что, если тела прибивает к острову течением, и кретин вы лавливает их. Но никому ничего не сообщает. А почему не сообщает?

Потому что идиот

Может идиот влюбиться в мертвую девушку? Говно вопрос, конечно! На то он и идиот. В медальоне может быть место для фотографии, и Маноло сунет туда свою. Фотография девушки там уже есть. Осталось срезать локон с мертвой и сунуть его в медальон. А потом удавиться. Нет, лучше, чтобы его удавили.

Океанариум подойдет.

Мне совсем не нравится Ти. Она как будто спит наяву. Пропадает где-то целыми днями, таскается с придурком Кико, а ночами что-то пишет в своей комнате. Тоже, еще одна писательница. ИДИОТКА!

Кто может быть убийцей? Проклятье!

Швед?

Приезжал на один день, якобы по письму удавившегося Маноло. С горой аппаратуры. Сильно расстроился. Полдня просидел в кафе. Ти потом сказала, что он рассказывал ей о китах. Хренов специалист по китам.

КИТЫ. СОВСЕМ НЕПЛОХО.

Совсем-совсем. Но каким боком их впихнуть?

Песни китов. Это как-то связано с убитыми маньяком бабами. Как?

ДЕТЕКТИВ ИЛИ МИСТИКА? Пока не знаю. Проклятье!

Швед, наверное, проклял все на свете, когда перся со своей аппаратурой обратно. А не будь идиотом!!!

Ти все страннее и страннее. Интересно, что там она пишет. Какую-нибудь ересь. Она же идиотка. Но — незаменимая, приходится признать.

Астроном ни к чему. Выбросить из сюжета без сожаления.

Телескоп. В телескоп можно увидеть что-то такое, что просто так не разглядишь. И не забыть об оборотной призме, иначе изображение получится перевернутым. И обязательно найдется какой-нибудь ebanat кальция, который впоследствии ткнет меня носом в этот прискорбный факт. Как же я вас всех ненавижу, уроды! Ищите мандавошек у себя в паху, а не ошибки в моих текстах, все полезнее!

УРРРОДЫ!

Детектив или мистика?

Кто убийца?

В музыкальной шкатулке могут лежать орудия преступления. Обыкновенные шнурки, только очень длинные. Простенько и со вкусом.

В ТЕЛЕСКОП МОЖНО УВИДЕТЬ ЛОГОВО УБИЙЦЫ! Да-да-да!!! Отлично, супер, моя ты прелесть, мое загляденье, целую руки, великая!!! Величайшая, о-о-о!! Когда только это будет оценено по достоинству?

УРРРРРРОДЫ!

Кошки.

Подарить этой идиотке Ти кошку-компаньона для утепления сюжета? Сфинкса. Херня… Обязательно найдется ebanat кальция, который придерется к тому, что несчастную кошку таскают по городам и весям.

Крыса? Б-р-р..

Хорек? Нахнах!!

Я!!! Я сама буду ей компаньоном! Писательница, мудрая и все понимающая, распутывающая все узлы, а идиотка Ти пусть бегает, как савраска! Отличный ход, целую ручки!

Ти пугает меня временами.

«Wanderer-Werke». Отличный велосипед.

Кто убийца?!!

Голоса. Она должна слышать голоса, но до последнего не понимать, что они означают. Киты? Голосам легко затеряться среди китов.

ДЕТЕКТИВ ИЛИ МИСТИКА?

Чайная роза. Шнурки. Тоже вариант.

Кто убийца?!!

Почему этого идиота Кико так любят кошки?

Фонограмма — «L'Assassinat De Carala».

Еще один остров, совсем крохотный, может стать логовом убийцы. Его-то кретинка Ти и видит в телескоп. Она должна туда попасть.

Интерьер маяка. Святая. Что нацепить на святую, чтобы это выглядело как подсказка? Медальон? Может быть. Ношусь с этим медальоном, как курица с яйцом, а куда деваться?..

Интерьер букинистического. Хичкок. Почему бы и нет? И впендюрить туда музыкальную шкатулку. Мэйби. Музыкальные шкатулки — любимые развлечения идиотов. Интересно, этот кретин Кико вообще не говорит? Идиотка Майтэ сказала идиотке Ти, а идиотка Ти сказала мне, что он отродясь не разговаривал. Какие-то бессвязные звуки или мычание. ОН НЕ ГОВОРИТ САМ, НО МОЖЕТ ГОВОРИТЬ ГОЛОСАМИ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ. Тоже ход.

Лодки. Придумать фортель с лодками. Она не может выбраться с острова, чтобы попасть на другой. Что может случиться с лодками?

ДЕТЕКТИВ ИЛИ МИСТИКА?

Что, если их состарить?

МИСТИКА.

Лорик опять будет клевать за гребаную мистику, все ведь ждут тупого детектива… ну-ну, ждите-ждите, недоумки, а гений сделает так, как посчитает нужным.

Кто убийца?

Фотографии на стенах. Мертвые бабы. Пакость и мерзость, но без нее — никуда. Бабы должны влюбиться в убийцу и какое-то время быть абсолютно счастливыми. А потом — кирдык!

ТРИЛЛЕР?

С Ти происходит что-то странное. Ощущение, что она спит наяву. Пусть спит дальше, а я спокойно зарисую пограничное состояние.

Кто убийца, господи ты боже мой?

Открытка. Знак. Что-то неясное и неприятное.

Остров начинает проявлять характер. Ловушки. Могильные плиты у собора. Пока ползала там, чуть ногу не сломала, дебилизм! Три старинных надгробья. Разница в год. Это можно скоррелировать с бабами и вообще — сунуть их туда.

МИСТИКА.

Лорик меня убьет. Да и плевать. Книга важнее.

Кто убийца? Если не определюсь в ближайшее время — все псу под хвост! Помоги мне. Господи!..

Мокрые следы. Смена погоды. Снег-туман. Ти принесла записную книжку и ключи. Страсти по футболу и букмекерская эпопея. Ничего интересного. Вытащила из куртки, которая висела на гноме в саду. Видимо, была оставлена хозяином. Странно, но куртка выглядит плохо, а хозяин — хорошо. Мадридский адвокат. Он милый. А с ключами можно поиграть, как обычно, простак-читатель любит такие феньки.

Что, если набросать в записную книжку упоминания о какой-нибудь из баб? Прокатит.

Милый мадридский адвокат. И вправду милый. Было бы забавно увидеться с ним еще раз. Что, если попросить Ти? Она бы смогла организовать…

Правда, учитывая ее нынешнее состояние…

Идиот Кико не так уж плох. Во всяком случае — живописен. Это — благо для книги. А кошки все равно должны присутствовать.

ОПЯТЬ ГРЕБАНАЯ МИСТИКА!

Гению все можно. Вчера Ти упомянула о каком-то Сабасе. И говорила о нем так, как будто их связывают романтические отношения. Что за хрень? Только этого не хватало!

Адвокат-адвокат-адвокатишко, ля-ля-ля.

Он хорош, подонок. Слишком притягательный, чтобы быть правильным.

2q2bstr8

ДА!!!!! ДА!!!!!

Почему бы ему не заделаться серийным убийцей, этому Игнасио? Я помню имя, это хороший знак. Игнасио — лучше не придумаешь!!! Отличная кандидатура. СЛИШКОМ ПРИТЯГАТЕЛЬНЫЙ, ЧТОБЫ БЫТЬ ПРАВИЛЬНЫМ. ОООООООО!!!!! Я гений, гений! Я — король-солнце! Я все сложила, все… Обязательно нужно встретиться с этим Игнасио в Мадриде… Когда я напишу книгу… Обязательно.

Он милый, хоть и серийный убийца)))))))))))))))))))))

То-то он удивится. Надо бы хоть немного подучить испанский, не все же таскать за собой идиотку Ти. А от встречи с ним я бы не отказалась!..

Он просто милый.

Вот еще. О Ти. Третий день ее не вижу, хотя идиот Кико частенько мелькает поблизости. Ждет ее, как собака. А собак здесь нет. Одни кошки. Интересно, с кем она закрутила роман? С быдлятиной Анхелем? С полудурком Курро? Хорошо еще, что китовый швед уехал, а дебилоид Маноло — удавился. Странно, что Ти не выбрала Кико. С ее страстью ко всяким отбросам, он был бы наилучшим вариантом.

Игнасио, несомненно, удивится.

Но это будет отличная книга. Лучшая из всех.

Эпилог

* * *

— …Ты хороший парень, Кико. Это говорю тебе я, Анхель-Эусебио, твой друг. Твой лучший друг, и ты должен запомнить это. И я всегда буду говорить тебе, а ты будешь слушать, потому что говорить ты не умеешь.

— Пффф…

— Х-ха! Это не разговор. Просто слушай меня — и все будет хорошо. Ты ведь работаешь у того парня с соседнего острова, так? Бываешь там частенько. Раз в месяц — точно. Я бы и сам мог туда доплыть, но там сильное течение, и лодку все время сносит, и просто так туда не доберешься. Нужно знать это проклятое течение, и ты его знаешь, да?

— Пффф…

— Сколько он тебе платит? Не думаю, что осыпает тебя золотом. Я заплачу больше, если ты перевезешь меня туда.

— Пффф…

— Ну хорошо. Задам тебе вопрос в лоб. Ты ведь знаешь про девушек. Их прибивает течением, а течения начинаются у Того острова. Что бы ты предположил на моем месте? Вот и я предположил то же самое. Он тебе платит, чтобы ты сплавлял их сюда? Сначала трех, а недавно еще одну. Ее прибило два дня назад.

— Пффф…

— Ну да, я ошибся, Кико. Вернее, не ошибся, а высказал тебе одну из версий. Неправильную. Я долго думал над ней. И еще над одной, и долго изучал тебя. И компьютер той девушки, твоей русской подружки. Ее же можно назвать твоей подружкой, ведь так? Я забрал его, когда она пропала. Можешь считать меня вором, но Анхель-Эусебио очень мудрый. И умеет ждать. Он даже немного изучал русский весь этот год. Самый сложный язык на свете, скажу я тебе. В том компьютере все на этом проклятом русском. Я почти ничего не понял, но кое-что все же понял. Фраз десять-пятнадцать. Может — тридцать. Но я работаю, чтобы узнать больше. Я умею работать, ты же знаешь. Знаешь, про что там написано?

— Пффф…

— Про тебя. Ну-ну, не грусти! Там все неправда, но какая-то правда все же есть. Там черт ногу сломит, и мозги у меня на этих тридцати фразах сто тридцать раз вывернулись. Я знаю, что течение заканчивается здесь, а начинается — на Том острове… Кого ты любишь больше — того парня с острова или ту русскую девушку, которая была здесь в прошлом году?

— Пффф…

— Ты не можешь выбрать, да? Тот парень с острова хорошо к тебе относился все эти годы. Лучше, чем твой брат. А твой брат всегда относился к тебе, как к собаке. Ему до тебя и дела нет. Он уезжает на десять месяцев в году и плевать ему, как ты здесь живешь. Не прав я? То-то. А та девушка тоже относилась к тебе хорошо. Ведь правда?

— Пффф…

— Тебе не нравится, что там происходит, так?

— Пффффф…

— Но ты делаешь все, что тебе говорят люди, которые к тебе хорошо относятся. Я тоже хорошо отношусь к тебе. Прямо как к сыну. Не веришь? Ладно. Просто знай: я на стороне той девушки, которая хорошо относилась к тебе. И на стороне нашего острова. Нашего Талего. И я не хочу, чтобы о нем говорили плохо. А о нем обязательно плохо заговорят, ведь течение заканчивается именно здесь. И Маноло хорошо относился к тебе, так? Ты ведь помнишь Маноло?

— Пффф…

— А теперь я расскажу тебе про вторую версию. Из моей головы. Ты не должен был пускать их по течению, ведь так? Тебе нужно было оставлять их там, на острове. Но ты не мог. И ослушаться того парня не мог. Ты думал обмануть его, но при этом сохранить его любовь. Ты все делал так, как он говорил тебе, но кое-что — по-своему. А бедолага Маноло не выдержал. Покончил с собой как раз из-за этих девушек. Они замучили его. Своими голосами. А тебя не мучают? Ты ведь бываешь там гораздо чаще, чем раз в месяц, так?

— Пффф…

— Одну из них звали Мария. Ту, что лежит сейчас под плитой Беатрис. А две другие — под двумя другими плитами. Ты знаешь. А теперь придется готовить четвертую. Для той русской, что жила здесь прошлой зимой. Кажется, она была писательницей. И как только она оказалась там? Тот парень — большой умник. Он умеет запудрить женщинам мозги. Но вот что я скажу тебе, Кико. Мне мозги не запудришь. И я больше не хочу готовить плиты. Ты ведь и сам этого не хочешь, так? Ну скажи…

— Пффф…

— И потому ты должен отвезти меня на остров. Ты можешь решить, что Анхель-Эусебио, твой друг, задумал что-то нехорошее. Что он решил шантажировать того парня с острова. Выманить у него состояние. Я ведь знаю, что он очень богатый. Адвокаты — все богатые. И с придурью. Могут убивать. А могут — покупать плохие домишки, когда у них целый остров в распоряжении. Так, для отвода глаз, по прихоти. Он и был-то на Талего один раз, но я хорошо его запомнил. Он не из тех, кого можно любить и к кому можно привязаться навсегда. Ты уж лучше люби свою русскую девушку. Может, она и вернется, когда узнает, что ты так сильно ее ждешь. А мне нужно на остров. На Тот остров, где начинается течение. Ты ведь отвезешь меня туда?..

— Пффф…

Примечания

1

Мелкая рыбешка (исп.).

2

Автомобиль (исп.).

3

Таким шрифтом в электронной версии отмечены зачеркнутые в оригинале слова (прим. верстальщика FB2).

4

Сексуальная, порочная, циничная (англ.).

5

Сексуальный, порочный, циничный (англ.).

6

Тайное одиночество (англ.).

7

Уединение, изоляция (англ.).

8

Крупнейшая сеть универсальных магазинов в Испании.

9

Мороженое (исп.).

10

Счастье (исп.).

11

Продажа. Аренда (исп.).

12

Русской писательницы (исп).

13

Ballena (исп.) — кит.

14

Кофе со сгущенкой (исп.).

15

Сохранена орфография книги. (прим. верстальщика FB2).

16

Сокращенно от hasta luego! (исп.) — до встречи!

17

Бабник (фр.).

18

Сохранена орфография книги. (прим. верстальщика FB2).

19

Завтра (исп.).

20

Закрыто! — Открыто! (исп.)

21

Внимание! (исп.)

22

Парнишка (исп.).

23

Пение кита (исп.).

24

Козёл, сукин сын (исп.).

25

О, Дева Мария, спустись с небес и выпрями им ноги! (исп.)

26

Блошиный рынок (исп.).

27

Прости, пожалуйста (исп.).

28

«Темная сторона Пномпеня» (англ.).

29

«Финские маяки» (финск.).

30

Морячок (исп.).

31

Самая слабая комбинация в покере.

32

Осторожно, опасно! (исп.)

33

Внимание! (исп.)

34

Привет! (исп.)

35

Большое спасибо (исп).

36

Пожалуйста!.. (исп.)

37

Сука (фр.).

38

Сортирный (англ.).

39

Прорвемся вместе! (англ.)

40

Американцы всегда воюют за свободу (англ).

41

Он следит за тобой (англ.).

42

Темная сторона писательского воображения (англ.).

43

Милашка (исп.).

44

Лифт на эшафот (фр.).

45

Роман-странствие (англ.).

46

Прокат машин (исп.).

47

Улиц (исп.).

48

На вынос (исп.).

49

Надежда (исп.).

50

Идет (исп.).

51

Ушла (исп.).

52

Розовый куст (исп.).

53

Средиземноморский стиль (исп.).

54

Январь (исп.).

55

Февраль (исп.).

56

Март (исп.).

57

Фальяс (исп.).

58

День святого Георгия (исп.).

59

Пасха (исп).

60

Апрель (исп.).

Content

Виктория Платова
Мария в поисках кита

Пролог

Из дневника Тины

Из записных книжек ВПЗР

Эпилог

Примечания