Хэнсон Болдуин

Сражения выигранные и проигранные. Новый взгляд на крупные военные кампании Второй мировой войны

Вступление

План книги

Каждое поколение людей слышало барабанный бой войны, нарушавший мирное течение жизни. Сражения человека с человеком, племени с племенем, сражения между деревнями, городами, государствами и нациями, которые, обычно не задумываясь, считают аномальным или не соответствующим нормам человеческого поведения, исторически являлись нормой.

Масштаб войны – вот что изменилось с того времени, когда оружием воинов были копья и луки. В политическом плане рост национальных государств с огромной экономической и промышленной мощью, а в техническом плане – революция второй половины века, которая соединила континенты и океаны и произвела на свет оружие катастрофической мощности, перекинули современную войну на обширные территории.

Современная война – тотальная; ни один уголок мира не сможет остаться в стороне от нее; миллионы маршируют под ее знаменами.

Вторая мировая война с ее 40 миллионами погибших по настоящее время – крупнейший конфликт в человеческой истории.

Подобно всем войнам, она преподнесла участвовавшим в ней сторонам великие победы и великие поражения; проигранные и выигранные сражения; переломные моменты; блестящие планы и утерянные возможности; тактические успехи и технические неудачи своих великих лидеров и тех, которых судили или объявили в розыск; свои ужасы и свой героизм; свою человеческую драму.

И все же Вторая мировая война уже уходит в прошлое. Несколько поколений сейчас знают о ней не по личному опыту, а только как о темной и опасной, но волнующей грозовой туче над мрачным прошлым. Для тех, кто родился после Второй мировой войны, герои и злодеи – привычные персонажи тех великих лет – живут лишь как призраки, полузабытые фигуры истории.

Вторая мировая война – это имена, даты и сражения, прилив истории, достигающий силы потопа. И все же это была человеческая история, персонифицированный ход событий, история десятков миллионов, которые сражались или служили, которые побеждали или проигрывали.

Военную историю часто пишут или читают просто как хронологию или повествование о тактических действиях, не уделяя должного внимания человеческой драме. Война – величайшая трагедия, поставленная на сцене человеком. В ее масштабах громадности отдельные трагедии, которые составляют целое, легко могут затеряться.

Военная история и драма вполне совместимы. Фактически они неразделимы. Одна без другой будет неполной. Эта концепция явилась основной при написании книги. Была сделана попытка представить не только фактические события Второй мировой войны, но и человеческую драму, сделать историю читаемой, интересной, жизненной и точной.

Одиннадцать выбранных сражений выявляют срез величайшей для мира войны – от Польской кампании, в которой родился «блицкриг», до Окинавы, «последнего сражения», в котором камикадзе предвосхитили надвигающуюся ракетную угрозу. В некоторых главах преднамеренно делается ударение на конкретных аспектах сражения, от которых все зависело, – например война самолетов против кораблей на Окинаве, в то время как в большинстве работ делается попытка дать общее представление о кампании. Каждое сражение фактически было больше, чем просто сражение, настолько обширным по времени и пространству (некоторые в большей степени, чем другие) и включало в себя так много эпизодов борьбы, что все они выходили за рамки старого значения слова «сражение» и были, по существу, кампаниями. Однако каждая представляла собой единое целое. Многие из них стали переломными, на некоторые опирались весы истории.

Несмотря на то что книга рассчитана на широкий круг читателей, автор надеется, что в ней содержатся факты и мнения, которые будут интересны военным специалистам и студентам.

Собственно, она и была написана с этой целью.

В каждой главе описаны события одного сражения; в каждой приводятся уроки конфликта, подведены итоги и сделаны попытки определить значение каждой кампании в войне и истории.

Все описания сопровождаются подробными примечаниями и библиографическими ссылками, которые дадут заинтересованному читателю много дополнительной информации. Таким образом, главы строятся по следующему плану: 1) повествование о ходе сражения, 2) результаты сражения, 3) критика сражения и 4) дополнительные примечания и справочная информация о каждой кампании в частности и о Второй мировой войне в целом.

Таким образом, каждая глава – самостоятельна, но в то же время и дополняет другую. Все вместе они образуют панорамное описание Второй мировой войны.

Несомненно, что в любой работе такого объема могут быть ошибки, тем более что написание военной истории не претендует на точность. Поле битвы быстро зарастает… Было сделано все, чтобы избежать ошибок. Эта книга во многом опирается на широкий круг работ, в частности на тщательно подготовленные официальные исторические труды. Почти все главы были прочитаны и выверены специалистами, хорошо разбирающимися в приведенных в книге военных кампаниях. Но оставшиеся ошибки, а также сделанные выводы и суждения принадлежат только мне одному.

Следует помнить, что допущенные в ходе кампаний оплошности, характеристики, суждения, которые сегодня кажутся совершенно очевидными, несколько десятилетий тому назад, во времена «ада войны», таковыми совсем не казались.

Данная книга является попыткой свести вместе эмоциональную и драматическую непосредственность многих реальных моментов войны с ретроспективными знаниями и опытом последующих лет.

Для меня этот труд является выражением любви к моей семье, которая сопереживала и страдала вместе со мной при работе над описанием этих кампаний, а также моей личной данью воюющим людям мира – в частности солдатам, морякам, морским пехотинцам и летчикам Соединенных Штатов, которые во Второй мировой войне достигали вершин славы и опускались в бездну поражений.

Хэнсон У. Болдуин

Глава 1

«Мы хотим войны!» Начало – польская кампания

1 сентября – 6 октября 1939 г

«…Мы хотим войны!»

Иоахим фон Риббентроп, 11 августа 1939 г.

«Наши враги – маленькие черви… Не пускайте жалость в свои сердца! Будьте жестокими! <…> Прав тот, кто сильнее!»

Адольф Гитлер, 22 августа 1939 г. [1].

Доктриной Бисмарка были кровь и железо, но Вторая мировая война, начавшаяся 25 лет тому назад, имела еще одну составляющую – циничную жестокость, которая шокировала бы даже «железного канцлера».

Ночью 31 августа 1939 года – в последний мирный день того времени – Ганс – Вальтер Цех – Неннтвич и его приятели по германскому «хоровому обществу» отбросили свою фальшивую личину в вольном городе Данциге, скинули свою гражданскую одежду и напялили сапоги и форму нацистских СС (элитная гвардия).

И около восьми часов вечера возле небольшого города Глейвиц в германской Силезии близ границы с Польшей группа возбужденных мужчин внезапно вторглась на местную радиостанцию, застрелила двух немецких служащих, захватила передатчик, запустила в эфир агрессивную речь на польском языке и быстро скрылась в направлении границы, оставив у входа в радиостанцию умирающего и изрешеченного пулями человека, имя которого, может быть, никогда не станет известным.

Альфред Гельмут Науджокс, сын кильского бакалейщика, член СС, возглавлял налетчиков во время инцидента в Глейвице – подстроенного нападения на немецкий пограничный город, которое было организовано с тем, чтобы дать Гитлеру повод для начала войны против Польши. Эта инсценированная «польская провокация» была подкреплена истекающим кровью телом одного из людей Науджокса, вероятно случайно подстреленного и погибшего и названного позже польским налетчиком [2].

Глейвиц – один из нескольких инсценированных инцидентов на границе – последняя ступенька, с которой Адольф Гитлер начал Вторую мировую войну. Жребий брошен: войска двигались, когда фразы на польском языке вырывались из глейвицкого передатчика. Инцидент был просто закамуфлированным и отлакированным обманом – уступкой Гитлера для оправдания перед историей.

Гнойник Второй мировой войны назревал уже четверть века, уходя корнями в пепелища Европы, опустошенной Первой мировой войной.

Поражение центральных держав и Версальский договор, сделавший акцент на самоопределение наций, изменили карту Европы. Эльзас и Лотарингия были возвращены Франции. Польский коридор, вырезанный из того, что было Германией, дал Варшаве доступ к Балтийскому морю и отделил Восточную Пруссию от Берлина. Данциг был объявлен вольным городом под управлением Лиги Наций с ее верховным комиссаром, однако, несмотря на немецкое население, с польским контролем над таможней и иностранными делами. Семена ирредентизма[1] были посеяны, когда стволы пушек еще не остыли.

Смелый новый мир, сохраненный для демократии, как стало очевидно, скорее был тем же, но подлатанным старым миром. Вашингтон не поддержал точку зрения президента военного времени Вудро Вильсона о присоединении к Лиге Наций, а Европа начала вариться в горьком соку опустошения, крушения иллюзий и депрессии [3].

Краткосрочный демократический эксперимент Германии – Веймарская республика – сопровождался множеством проблем.

Его определяли сильные и влиятельные националисты с выдуманными легендами, которые служили оправданием поражений немецких армий и проигрыша в Первой мировой войне. Большая часть населения Германии винила правительство недолговременной республики за подписание Версальского договора, за насаждение в их стране психологии вины за войну, за «сдачу» Эльзаса – Лотарингии, большой части Пруссии и части Силезии, за принятие на себя обязательства по расшатывающим экономику репарациям и за сокращение немецкой армии и флота, некогда бывших предметом гордости, до 100–тысячных полицейских сил без танков и самолетов и 15–тысячных патрульных береговых сил.

За стремительной инфляцией и зарождающейся анархией через несколько лет последовала безработица – результат всемирной депрессии, которая началась в 1929 году. Экстремисты левого и правого толка – коммунисты и коричневые – воевали на улицах за превосходство, а в 1933 году к власти пришел Адольф Гитлер, что ознаменовало начало одного из самых темных периодов в современной истории человечества.

С самого начала Гитлер был привержен идее превосходства главенствующей расы, экспансионизма, проводимого путем хитрости, обмана и диктатуры. Он открыто перевооружился и в 1936 году двинул свои вооруженные силы в Рейнскую область, несмотря на ограничения, предусмотренные Версальским договором. Он публично успокоил своих потенциальных врагов, обработав их по отдельности, подписал с Польшей пакт о ненападении, чтобы освободить себе руки и заняться Чехословакией и Австрией. И приступил к возведению Западного вала – укрепленной зоны против Франции и Бельгии.

Париж и Лондон вели себя двусмысленно, колебались, но ничего не предпринимали; Соединенные Штаты были полностью заняты собственными экономическими проблемами и социальной революцией, возглавляемой Рузвельтом. А Лига Наций оказалась дискуссионным клубом, который был не способен остановить или хотя бы повлиять на Муссолини, оккупировавшего Эфиопию.

Германская методика завоеваний включала в себя экономические бартерные сделки, политическую инфильтрацию, психологический террор и гитлеровский рецепт репрессий – концентрационные лагеря, нюрнбергские марши, эмоциональное бичевание и «большая ложь» нацистского министра пропаганды Геббельса. Нацистская «пятая колонна», порожденная этими методами, и квислинги, или предатели – Сейс – Инкварт в Австрии, Конрад Хенляйн в Судетской области, Иозеф Тизо в Словакии и Викдун Квислинг (от имени которого произошло название подобных людей) в Норвегии [4] были марионетками нацистской Германии.

1938 год стал свидетелем обернувшегося потопом прилива Третьего рейха Адольфа Гитлера, который должен был просуществовать тысячу лет. Германские танки двинулись в Австрию, Гитлер угрожал войной Чехословакии. В спешке, на конференции, название которой сейчас навсегда стало синонимом сговора, лидеры Европы собрались в Мюнхене, чтобы исключить из своих рядов Чехословакию, страну, которая даже не была никем представлена на конференции [5]. Гитлер получил Судетскую область и чешские укрепления, а Польша и Венгрия, как стервятники, отрывали куски умирающего разделенного государства. Лондон и Париж возгласами облегчения приветствовали мюнхенские соглашения, как «достижение мира в наше неспокойное время».

Еще до истечения этого года Гитлер высматривал новые горизонты. Иоахим фон Риббентроп – нацистский министр иностранных дел, работающий на своего хозяина, – предложил Варшаве вернуть Данциг Германии.

Таким образом определилась арена действий.

Год «страшного суда» – 1939 – начался с медного голоса пропаганды, слышного во всем мире. Гитлер настаивал на возвращении Данцига и на контроле Германии над 15–мильной соединительной полосой через Польский коридор. Резкие обвинения и ответные нападки эхом отозвались из Коридора и с германо – польской границы; в вольном городе Данциге нацисты агитировали и выступали с речами. В середине марта то, что оставалось от Чехословакии, прекратило существование как суверенное государство. Немецкие войска двинулись в Богемию, Моравию и Словакию. Польша теперь была охвачена флангом с юга, а также с севера. Неделей позже Литва под железным кулаком нацистской мощи оставила Гитлеру Мемельскую область – бывшую территорию Германии. Даже Румыния, которая вместе с Польшей и исчезнувшей Чехословакией была союзником Франции, подписала соглашение с Берлином, обещая Германии большую часть своей добываемой нефти. А 28 марта завершилась длительная осада Мадрида, и силы Франсиско Франко с помощью немцев и итальянцев одержали победу в гражданской войне в Испании.

Однако теперь с Лондона наконец упали шоры. Студенты, которые дали оксфордскую клятву никогда больше не идти на войну, а также наблюдатели и интеллектуалы, которые спрашивали: «Кто хочет умереть за Данциг?» – почти замолкли вместе с политиками сговора и Кливденской кликой [6].

Поглощение Гитлером Чехословакии с ее преобладающим немецким населением зашло намного дальше его объявленной цели – устранения несправедливости Версальского договора. Даже Чемберлен теперь смотрел на Чехословакию и Польшу не как на отдаленные территории, за которые ни один англичанин не должен проливать свою кровь, а как на символы ненасытного аппетита Гитлера при завоевании мира. В последний день марта 1939 года британский премьер – министр заявил в палате общин, что в случае нападения на Польшу Англия и Франция будут «чувствовать себя обязанными сразу предоставить всю возможную помощь польскому правительству» [7].

Британия при согласии Франции распростерла мантию своей моральной поддержки на Грецию и Румынию и вместе с Францией и Турцией подписала формальные соглашения о взаимной помощи в районе Средиземного моря.

Гитлер был в ярости («Я приготовлю им тушенку, – заявил он, – которой они подавятся» [8]). В Берлине стало очевидно, что Польшу нельзя запугать. Варшава призвала резервистов после триумфального вступления Гитлера в Мемель, а польский министр иностранных дел Бек на угрозы Риббентропа отвечал подобным же образом.

В начале апреля напыщенный Муссолини, подражая давно умершим цезарям и ревностно относившийся к германской мощи, направил свои легионы в Албанию в поисках быстрого и легкого завоевания.

Неизвестный миру Гитлер дал устные распоряжения своим военачальникам готовиться к войне с Польшей к концу августа, а 3 апреля последовали письменные приказы – часть директивы о военной подготовке вооруженных сил на 1939–1940 годы, – предназначенные для верховного командования вермахта.

В «Белом плане» с грифом «совершенно секретно», подготовленном самим Гитлером, указывалось, что «нынешнее отношение Польши требует <…> начала военной подготовки с целью навсегда устранить, при необходимости, угрозу с этой стороны… Приготовления должны быть сделаны так, чтобы операцию можно было осуществить в любое время, начиная с 1 сентября 1939 года» [9].

В конце апреля Гитлер аннулировал польско – германский пакт о ненападении от 1934 года и одновременно отказался от англо – германского морского соглашения 1935 года, которое ограничивало тоннаж германского флота 35 процентами от британского.

Летом 1939 года война уже стала неизбежной.

Хроника

Директивы группе армий «Север» и группе армий «Юг», на которые возлагалось нападение на Польшу, были отданы в мае; в июне восьми дивизиям было предписано идти к польской границе для создания «полевых укреплений», и в течение лета они превратились из мирной силы в военную [10].

22 мая фашистская «Ось» Рим – Берлин была укреплена с помощью так называемого «Стального пакта»: фюрер и дуче заключили военный альянс.

Лидеры Венгрии, Югославии и Болгарии приехали в Берлин выразить почтение Гитлеру; каждого из них приветствовали демонстрацией военной мощи Германии. Германские вооруженные силы казались «внушительными», хотя и несколько преувеличенными [11]. Армия была, вероятно, самой обученной и самой вооруженной в Европе; военно – воздушные силы – самыми современными, хотя и не такими крупными, как об этом говорилось в то время; военно – морские силы не были значительными, разве что включали в себя 57 подводных лодок.

Британия и Франция не без колебаний оказали давление на Польшу с целью добиться компромисса в вопросе о Польском коридоре и направили посланников в Москву в попытке создать общий фронт против Гитлера. Однако германский диктатор мог предложить больше, а Сталин, очевидно, хотел избежать войны.

Милитаризованный германский «фрайкорпс» вторгся в Данциг. Германский гауляйтер Альберт Форстер открыто заявил о своем намерении присоединить свободный город к гитлеровскому рейху.

Беспорядки усиливались; администрация Лиги Наций фактически прекратила свою деятельность. Ситуация вокруг Польского коридора стала напряженной.

Концентрация вооруженных сил Германии, закамуфлированная под маневры, наблюдалась в августе в Восточной Пруссии и вблизи Польского коридора.

Граф Галеаццо Чиано, министр иностранных дел Италии и зять Муссолини, отметил 12 августа в своем дневнике: «Гитлер очень сердечный человек, но слишком неумолимый в своем решении. <…> Я сразу понял, что больше ничего сделать нельзя. Он решил нанести удар, и он хочет этого… великая война должна быть проведена, пока он и дуче еще молоды» [12].

Генерал Франц Гальдер, глава генерального штаба германской армии, записал в своем дневнике 14 августа: «Гитлер верит в то, что Англия и Франция не хотят воевать. <… > Люди, которых я встретил в Мюнхене, не начнут новую мировую войну». А 15 августа заместитель германского госсекретаря повторил мысль своего начальника: «В частности, Чемберлен и Галифакс (британский министр иностранных дел) хотят избежать кровопролития, Америка заметно сдержанна» [13].

17 августа вермахту был отдан приказ снабдить Рейнгардта Гейдриха, заместителя Генриха Гиммлера, польской военной формой. Цель – «видимость нападения… организованного Гиммлером… на Глейвиц» [14].

21 августа малый линейный корабль «Граф Шпее» вышел из своей строго охраняемой гавани и направился в Южную Атлантику с приказом нападать, после начала войны, на корабли союзных сил.

22 августа Гитлер провел конференцию в Оберзальцберге (путаный монолог, длившийся несколько часов) с главами служб. «Настало время, – сказал он, – разрешить противоречия с Польшей посредством войны и испытать новую военную машину рейха» [15]. «Закройтесь стальной броней от любых признаков сострадания! Кто бы ни размышлял об этом миропорядке, он знает, что его смысл заключается в успехе, достигнутом с помощью силы» [16]. «…Сталин и я – единственные, кто смотрит только в будущее. Поэтому я пожму Сталину руку в ближайшие недели на общей германско – российской границе, осуществлю с ним новый раздел мира…

Мой пакт с Польшей означал лишь выигрыш во времени. После смерти Сталина… мы разобьем Советский Союз. У меня только единственное опасение – это то, что Чемберлен или ему подобная грязная свинья придет ко мне с предложениями или с изменившимися взглядами. Он будет спущен с лестницы. И даже если мне придется лично пнуть ногой ему в брюхо на глазах у всех фотографов… Завоевание и уничтожение Польши начинается в субботу утром, 26 августа. Я проведу несколько кампаний в польской униформе в Силезии или в протекторате. Поверит ли в это мир, мне наплевать, мир верит только в успех.

Будьте тверды. Будьте безжалостны. Жители Западной Европы должны трястись от ужаса» [17].

От верховного командования армии было передано слово шифровки «Befehlsubernehmen» («примите командование»), и 23 августа группу армий «Север» и «Юг» на польских границах и группу армий «С» на французско – бельгийской привели в полную готовность.

Еще одна немецкая подводная лодка прокладывала курс в Северную Атлантику.

С ц е н а: Кремль, ночь на 24 августа.

Д е й с т в у ю щ и е л и ц а: сверхконспираторы Сталин и Риббентроп.

При большом количестве тостов и водки и при сильном оживлении заклятые враги – правые и левые – подписали пакт о ненападении с секретным протоколом, который развязывал России руки в Финляндии, Эстонии, Латвии, Польше к востоку от рек Нарев, Висла и Сан и в румынской Бессарабии. Гитлер и Сталин, самые жестокие циники своей эпохи, теперь были фактическими союзниками; Польша была обречена. Западу поставлен шах и мат [18]. Гитлер глупо улыбался и радовался и назначил день «игрек» – дату нападения на Польшу – 26 августа.

24 августа лидер национал – социалистов Альберт Форстер был назначен «главой государства» сенатом Данцига, в котором преобладали немцы; банковские ставки поднялись в Англии и Ирландии; пограничная охрана была усилена, и в Бельгии, Голландии и Швейцарии началась мобилизация. Запад находился в шоке, вызванном пактом нацистов и коммунистов, однако через день палата общин приняла чрезвычайное специальное обращение к державам. Президент Рузвельт лично обратился с призывом к миру сначала к итальянскому королю Виктору – Эммануилу, а затем к Германии и Польше, а папа римский Пий XII поднял свой голос в защиту «силы разума, а не оружия».

Однако Муссолини медлил: его армия была в «жалком состоянии», Италия еще не была готова к войне.

В министерстве иностранных дел в Лондоне британцы с характерным для их нации упорством, которое достигает апогея, сталкиваясь с безнадежностью, изложили в письменном виде в совместном пакте о взаимопомощи между Соединенным Королевством и Польшей свою решимость предоставить Польше «всю возможную поддержку и содействие».

Гитлер колебался; опасения Муссолини и неожиданное упорство британцев и французов вынудили его перенести день «игрек». Германская армия в «полном порядке» была остановлена [19], хотя некоторые ее подразделения уже двигались к границе. 26 августа (первоначальная дата «игрек») в Верхней Силезии перед 10–й армией Райхенау происходила некоторая перестрелка. «К – люди» – специальное подразделение контрразведки под непосредственным контролем верховного командования – столкнулось с польскими пограничниками.

Британский и французский послы в Германии – сэр Невилл Гендерсон и Робер Кулондр – повторили аудиенцию у Риббентропа (или Гитлера), чтобы подчеркнуть решимость своих стран оказать помощь Польше и, таким образом, вынудить Германию к ведению переговоров. Попытки были примирительными, но твердыми. Французы обрезали колючую проволоку вдоль границы; гарнизонные французские войска и резервисты, так называемые «моллюски крепостей», двинулись в «непроницаемые» казематы линии Мажино. Мобилизовалась вся Европа.

В 7:30 вечера 28 августа в рейхсканцелярии состоялось совещание с участием Гитлера, Генриха Гиммлера, генерал – майора СС Рейнхарда Гейдриха, Йозефа Пауля Геббельса, Мартина Бормана, Гальдера и других высокопоставленных нацистов. Гальдер записал свое личное впечатление о Гитлере в дневник: «Невыспавшийся, изможденный, с хриплым голосом, озабоченный». И позже: «Гитлер: «Если произойдет худшее, я буду вести войну даже на двух фронтах» [20].

29 августа, когда колокола звонили по умирающей Европе, сэр Невилл Гендерсон был принят Риббентропом и напыщенным Гитлером, который потребовал возвращения Данцига и Польского коридора, но согласился вступить в прямые переговоры с Польшей. Однако польский эмиссар должен был прибыть в Берлин в среду 30 августа – на следующий день, что было физически почти невозможно.

Ограничение времени, сказал Гендерсон, hatte den Klang eines ultumatum[2]. И позже добавил: «Я покинул рейхсканцелярию в тот вечер преисполненный мрачными предчувствиями» [21].

Последний день мира – 31 августа

Берлин. 0:01

«Предчувствия» Гендерсона находят свое подтверждение около полуночи на 31 августа во время аудиенции у Риббентропа, «прием которого был <…> отмечен сильной враждебностью, свирепость которой усилилась, когда был мой черед говорить.

Он все время вскакивал в состоянии сильного возбуждения, скрестив руки на груди, и спрашивал, есть ли мне что еще сказать…

После того как я сделал мои различные сообщения, он достал длинный документ, который зачитал мне на немецком языке или, скорее, пробормотал как мог быстро в тоне крайнего презрения и раздражения» [22].

Документ включал 16 требований Германии или условий для мира, но он уже, как пренебрежительно заметил Риббентроп, стал академичен или устарел, так как польский эмиссар не добрался до Берлина.

Ночью в 0:30 рейхсканцелярия передает шифровку для осуществления «Белого плана» – нападения на Польшу [23].

Берлин. 2:00

Сэр Невилл Гендерсон принимает польского посла в Германии Йозефа Липского и передает ему краткое изложение бурного выступления Риббентропа.

Берлин. 6:30

Капитан кавалерии Хаузер, помощник генерала Гальдера, главы генерального штаба армии, отдает приказы из рейхсканцелярии: «днем «игрек» будет 1 сентября (следующий день); часом «аш» – 4:45. Гальдер делает некоторые подсчеты и вносит их в журнал: теперь Германия мобилизовала около 2 600 000 человек (включая 155 000 военных рабочих, занятых на возведении укреплений Западного вала). Из них немного более одного миллиона – около 34 дивизий, большинство резервные дивизии, дислоцированы на западе; остальные около 1 500 000 человек – более 50 дивизий (включая 6 танковых) – нацелены на Польшу.

Лондон. 7:00

Мешки с песком укладывают напротив палаты общин – «матери парламентаризма», а станции железной дороги заполняются народом, так как начинается эвакуация трех миллионов детей, женщин, инвалидов и стариков из Лондона и 28 других британских городов – массовое перемещение, не имеющее прецедента в истории. Тень воздушной мощи Германии, страх перед бомбами маячат над миром.

Берлин. 9:00

Итальянский посол в Берлине Бернард Аттоличо извещает Рим о том, что ситуация «отчаянная… война через несколько часов» [24].

Рим. 11:00

Венецианский дворец. Чиано и дуче договариваются. «Италия может вмешаться в действия Гитлера, только если [Муссолини] принесет жирный куш – Данциг» [25].

Берлин. Полдень

«…Мрачная атмосфера <…> все… шатаются в изумлении…» [26].

Осло

Представители Скандинавских стран – Норвегии, Швеции, Дании, а также Финляндии – принимают «обычную» декларацию о нейтралитете.

Варшава

Сельские повозки, телеги, поезда и грузовики заполнены людьми уже немолодыми, так как все резервные слои населения призваны, а молодежь уже одета в военную форму.

Северное море

Три польских эсминца вышли из узких проливов между Балтийским и Северным морями и прокладывают курс в направлении Британских островов. Позади немецкие подводные лодки уходят в глубину, за пределы обнаружения.

Берлин. 12:30

Гитлер подписывает директиву № 1 для ведения войны – «решение силой». Самонадеянный Геринг спрашивает позже: «Что я должен делать с этим «dumf»[3]? Я знаю это уже сто лет» [27].

Нью – Йорк. 13:00

7–я кавалерийская бригада, механизированная, – единственное бронированное подразделение армии Соединенных Штатов – под дождем, подхлестываемым ветром, идет парадом по городским улицам в промокший лагерь в «завтрашнем мире» – нью – йоркской Всемирной ярмарке. Ее 110 танков и бронемашины – фактически вся бронированная мощь Соединенных Штатов – более символичны для будущего, чем все эти сверкающие мечты ярмарки.

Берлин. 17:00

Проводится что – то вроде чайной вечеринки «Сумасшедшего шляпника», на которой главные лица – Геринг и посол Гендерсон, а также некий Биргер Далерус, шведский бизнесмен, который пытался действовать как неофициальный миротворец и посредник. Во время двухчасовой встречи Геринг говорит в основном о беззакониях, чинимых поляками, и о желании Гитлера и его собственном дружить с Англией.

«Это была, – позже заметил Гендерсон, – беседа, которая никуда не вела. Я не мог согласиться с худшим <…> он едва ли мог позволить в такой момент тратить время на беседу, если бы это не означало, что все до последней мелочи было готово к действию» [28].

Геринг: «Если поляки не подчинятся, Германия раздавит их как вшей, и если Британия решит объявить войну, я буду очень сожалеть, но это будет неблагородно со стороны Британии» [29].

Берлин. 18:15

Польский посол Липский по распоряжению из Варшавы, на которую, в свою очередь, оказал давление Лондон, добивается встречи с Риббентропом. Это была самая короткая беседа из всех, когда – либо имевших место. Липский говорит, что его правительство готово рассмотреть британское предложение о прямых переговорах, но что он сам не уполномочен в них участвовать. Риббентроп отпускает его. Вернувшись в свое посольство, Липский обнаружил, что его связь с Варшавой отключена [30].

Рим. 20:20

Центральное телефонное управление информирует Чиано, что Лондон отключил связь с Италией. Дуче говорит: «Это война, но завтра мы объявим в верховном совете, что мы не выступаем» [31].

Берлин. 21:00

Наконец – то текст 16 условий, выдвинутых Германией Польше, передается по берлинскому радио, а несколькими минутами позже Гендерсон впервые получает копию предложений, которые предыдущей ночью ему «пробормотал» Риббентроп. Все это больше показное; группы армий «Север» и «Юг» уже выступили. Позже Гитлер признался: «Мне было необходимо алиби, особенно для немецкого народа, чтобы показать ему, что я сделал все, чтобы сохранить мир. Этим объясняется мое великодушное предложение об урегулировании вопроса о Данциге и Коридоре» [32].

Европа. Полночь

Истекает последний день мира. Франция мобилизуется, Европа берется за оружие. Б Берлине и Варшаве, в Лондоне, Париже и Риме вновь гаснут огни – уже второй раз за четверть века…

Польша. 4:40. 1 сентября

Люфтваффе бомбит польские аэродромы по всей стране. Старый германский линкор «Шлезвиг – Гольштейн» в ходе «дружественного» визита в Данцигскую гавань обстреливает польскую крепость на Вестерплатте; нацистские СС входят в Данциг; немецкие танки пересекают границы с севера, юга и запада; и начинается «блицкриг» – молниеносная война.

Берлин. 10:00

В то время как польские кавалеристы атакуют немецкие танки, Гитлер оправдывает свою агрессию в рейхстаге. Он назвал нападение Германии «контратакой» и объявил, что «в эту ночь [Sic] впервые регулярные польские силы обстреляли нашу территорию… и с этого момента на бомбы мы будем отвечать бомбами».

Он сказал, что не ссорился с Францией и Англией, но позже утром, когда Геринг и Далерус – шведский бизнесмен – увидели его в канцелярии, он кричал: «Если Англия желает воевать год, я буду воевать год; если Англия желает воевать два года, я буду воевать два года; если Англия желает воевать три года, я буду воевать три года; и если нужно, я буду воевать десять лет» [33].

Рим. 13:00

Дуче обратился к совету министров и объявил о «невмешательстве».

2 сентября

«День неопределенности» [34]. Поляки гибли под немецкими бомбами и снарядами. Кабинет министров Франции раскололся, и Жорж Бонне, французский министр иностранных дел, хватался за соломинку. Соломинкой была запоздалая попытка Муссолини выступить посредником. Столицы Европы еще на что – то надеялись. Послы Рима, Берлина, Лондона приезжали и уезжали, сообщения потоками шли в министерства иностранных дел Европы и выходили из них, но все было напрасно. Британский кабинет министров настаивал на том, чтобы условием для принятия предложения Муссолини стал вывод немецких войск из Польши. Чиано знал, что для Гитлера это условие было невыполнимо.

Берлин. 9:00. 3 сентября

Был «чудесный день конца лета» [35]. Он также был и концом эры.

Сэр Невилл Гендерсон передал в управление Риббентропа сообщение от лорда Галифакса: «Я имею честь сообщить вам, – было написано на высокопарном языке дипломатии, – что в 11 часов (британское летнее время) между Англией и Германией может возникнуть состояние войны» [36].

Франция, кабинет министров которой одолевали сомнения, а лидеров – тревога, отложила присоединение к Британии до 17 часов.

К тому времени мир услышал обращение опечаленного короля Георга VI к своему народу в Англии и за рубежом, которое он сделал прерывающимся голосом:

«Второй раз в жизни большинства из нас мы воюем…»

В Варшаве сразу зародилась надежда, хотя ее не должно было быть. Реалисты понимали, что объявление войны Англией и Францией не могло стать поддержкой оказавшимся в беде полякам. Немцы защитили свой южный фланг укреплениями Западного вала (еще не завершенного), и около 34 дивизий (большинство из которых подразделения низкой категории) охраняли границу с Францией. Что более важно, Франция была раздираема раскольническими политическими фракциями – среди них некоторые были верными почитателями Гитлера, – а французская армия привязана к оборонительным действиям с сильной системой крепостных сооружений. Балтийское море стало немецким. Таким образом, наступление на Польшу оказалось хорошо подготовлено.

Польша с населением в 1939 году почти 35 000 000 человек (только 22 000 000 из них – этнические поляки) была преимущественно аграрной страной – землей с крупными имениями, в большинстве своем очень богатыми; землей лошадей и стад, придорожных погостов и большого количества церквей; землей, сходившейся в столице Варшаве, где Восточная и Западная Европа – славяне и немцы, французская культура и русская отсталость сталкивались вместе. Варшава была городом с большим числом мощеных и грязных улиц.

Польша находилась в безнадежном стратегическом положении, фактически окруженная с запада, севера и юга немецкой территорией и граничащая на востоке с презираемым и ненавидимым колоссом – Россией [37].

Польские вооруженные силы, как и польское государство, представляли собой странную смесь прошлого и настоящего (больше прошлого) и некоторых признаков будущего. В армии было несколько лучших наездников мира. Кавалеристы личного полка Пилсудского, в знак своего превосходства носившие бунчуки, привыкли устраивать возле Варшавы для военных наблюдателей яркую демонстрацию своего мастерства с пиками и саблями и пулеметной стрельбой с небольших повозок с тройкой лошадей, несущихся галопом.

Польская армия, большая по численности, испытывала недостаток в большинстве других военных составляющих. Тридцать пехотных дивизий, образующих десять корпусов, плюс чрезмерное количество конной кавалерии и неполная механизированная кавалерийская бригада в мирное время составляли силу, объединяющую около 280 000 человек [38].

Было еще более 1 500 000 резервистов – мужчин от 24 до 42 лет, которые прошли военную подготовку. А на бумаге – по меньшей мере еще 15 дополнительных резервных дивизий и большое число мелких подразделений. Однако вооружение оставалось слабым. Для полной мобилизации требовалось от 30 до 60 дней, а Варшава не начинала всеобщую мобилизацию до 30 августа. К тому моменту было уже слишком поздно. 1 сентября в польской армии насчитывалось, очевидно, в общей сложности от 800 000 до 1 000 000 человек, включая всех вновь мобилизованных резервистов и военнослужащих, направлявшихся в свои подразделения. Многие ехали на реквизированных сельских повозках с запряженными лошадьми, в гражданской одежде.

Их сгруппировали в начале кампании в шесть так называемых армий или групп малой и неравной силы, направленных в наревскую группировку (от Ломзы до Литвы вдоль границы с Восточной Пруссией) – армия «Модлин»; армия «Поморже» – в Коридоре; армия «Познань», армия «Лодзь», армия «Краков» и армия «Карпаты» – на юге [39]. Специальная зона прибрежной обороны под командованием адмирала флота охватывала морские подходы к Данцигу, Гданьску и Коридору. Районы концентрации основных резервных группировок, поддерживающих эти армии, были разбросаны по всей стране: сильнейшие – южнее, северо – восточнее и западнее Варшавы. Общее число фактически мобилизованных приближалось к 27–30 дивизиям или эквивалентной им численности. В сущности, поляки пытались создать сплошной оборонный кордон на незащищенных 1 750 милях границы с Германией.

Поддержку армии оказывали две воздушные дивизии – менее 1 000 самолетов, причем лишь половина из них были боевыми и большая часть – устаревшими [40].

Флот был незначительным – около 3 100 человек, несколько эсминцев, подводных лодок, канонерок и речных судов.

Было некоторое количество не сплошных и изолированных бетонных и стальных укреплений и укрепленных позиций. Прочные укрепления, частично сооруженные более четверти века назад, были разбросаны по стране возле городов Быдгощ, Лодзь, Ченстохов, Катовице, Краков, Млава, Познань, вдоль реки Нарев и также на полуострове Хель и на балтийских подходах к Данцигу и Гдыне. Однако полевые укрепления оказались примитивными и плохо подготовленными – несколько траншей, колючая проволока и ловушки для танков, которые было легко избежать. Даже погода – стояло жаркое и сухое лето – играла не на пользу защитникам: обычные для сентября дожди не шли. Уровень Вислы и других польских рек оставался низким: все реки можно было перейти вброд из – за твердой и сухой земли, а знаменитый польский «капитан грязь» не участвовал в кампании [41].

Поляки оказались жертвами беспомощного географического положения их страны и их собственного неопределенного поведения. Они почитали и ненавидели немцев, презирали и боялись русских. Министр иностранных дел Бек был до кризиса настроен против Франции и дружественно к Берлину. Рыдз – Смиглы как – то сказал: «С немцами мы рискуем потерять нашу свободу, с русскими мы потеряли бы душу» [42].

Население нового рейха Адольфа Гитлера составляло около 80 000 000 человек, и в нем производилось ежегодно более 21 000 000 тонн стали, что в 15 раз превышало все производство Польши.

Всего за несколько лет дисциплинированный однородный немецкий народ под хлыстом страшного фашистского национализма создал сильнейшую в мире военную машину. Германия была хорошо подготовлена к короткой войне, хотя ее вооруженные силы имели большие недостатки. Гитлер не был настроен на длительную войну в течение нескольких лет («…самое позднее, – сказал он, – все закончится к 1943–1945»). Многие танки вермахта имели слабое вооружение и были слишком легкими; надводный флот сильно уступал британскому; для люфтваффе требовалось больше станций обслуживания и ремонта, а также запасных частей. Кроме того, ощущался недостаток в боеприпасах.

Однако люфтваффе с 4 300 действующими самолетами, большинство из которых были современными боевыми машинами, являлось мощным инструментом политики – в частности в воздушных операциях при поддержке сухопутных войск. Морской флот, хотя и небольшой, качеством компенсировал количество; его линейные корабли (бронированные крейсеры) «Шарнхорст» и «Гнайзенау» водоизмещением 26 000 тонн и его 57 подводных лодок представляли серьезную угрозу британским торговым судам.

Германская армия извлекла выгоду от поражения в 1918 году и ограничительных положений Версальского договора. Ее оснащение было новым, ее тактическим концепциям и политике не мешали отжившие идеи, а ее «сердцевина» – офицеры и унтер – офицеры – были настоящими военными профессионалами, мастерами своего дела.

Мобилизационные планы предусматривали формирование в целом более 100 дивизий по категориям или «волнами» с общей численностью несколько миллионов человек.

Против Польши в сентябре 1939 года Берлин бросил более 50 дивизий, 4 бригады и несколько полков СС [43] плюс два воздушных флота и некоторые морские силы, что в общей сложности значительно превышало 1 500 000 человек.

Кампания была рассчитана на быстроту действия, использовались все четыре немецкие моторизованные и шесть танковых дивизий.

Германский план проведения кампании был, по существу, приспособлен к получению преимущества от невероятных проблем польской географии. Стратегически он задумывался как гигантская битва при Каннах: сражение на уничтожение – двойное окружение польской армии западнее Вислы, а затем Варшавы и остальных польских сил.

Познаньский выступ, где польская граница вдавалась далеко в территорию Германии, лишь слегка удерживался пограничными подразделениями и резервистами, засевшими в укреплениях вдоль реки Одер. Немцы намеревались остаться в обороне в этой центральной области. Сильнейшие германские силы были сконцентрированы на юге, сгруппированные в группу армий «Юг» под командованием генерала Карла Герда фон Рундштедта. В нее входили три армии – 14–я генерала Вильгельма Листа, 10–я генерала Вальтера Райхенау и 8–я генерала Иоганна Бласковица, объединяющие 34 дивизии. Они – то и перешли границу из Силезии, Моравии и Словакии.

Миссия 10–й армии заключалась в прорыве к Висле и взятии польской столицы. Силы 8–й армии, расставленные по вогнутому в сторону германской границы флангу, обеспечивали его защиту от любой польской угрозы с Познанского выступа. 14–я армия в самой южной точке наступала от Бескид в направлении рек Сан и Буг в Галиции.

Группа армий «Север» под командованием генерала Федора фон Бока была разделена Польским коридором. 4–я армия (генерал Гюнтер фон Клюге) наступала из Померании, 3–я (генерал Георг фон Кюхлер) – из Восточной Пруссии. Всего в них насчитывались 21 дивизия и другие меньшие подразделения.

4–я армия должна была форсировать переправу на Висле между городами Торунь и Грудзендз, а затем установить контакт с левым (северным) флангом группы армий «Юг» в надежде загнать в ловушку тысячи польских солдат. 3–я армия, продвигаясь к югу из Восточной Пруссии, должна была окружить Варшаву в ходе широкого наступления на восток.

Крупные армейские группировки поддерживали воздушные флоты 1 и 4, насчитывающие в своих рядах более 1 600 самолетов. Морская группировка «Восток» на Балтике, сосредоточенная вокруг старого учебного линкора «Шлезвиг – Гольштейн», стоящего на якоре в Данцигском заливе, включала в себя канонерские лодки, подводные лодки и малые суда.

Для ответа на это наступление частично мобилизованные польские силы (многие подразделения которых не были организованы и плохо оснащены) пытались удержать все, но в результате и потеряли все. Угольные месторождения Силезии и польские промышленные области находились в уязвимой западной части страны. Варшава пыталась удержать их, а также незащищенный Коридор вместо того, чтобы организовать сконцентрированную оборону за реками Висла и Сан. Поляки, подобно французам, непоколебимо верили в свои укрепления и оборону – наследие траншейного выживания Первой мировой войны. Они были горды и слишком самоуверенны, живя прошлым. Многие польские солдаты, пропитанные военным духом своего народа и своей традиционной ненавистью к немцам, говорили и мечтали о «марше на Берлин». Их надежды хорошо отражают слова одной из песен:

…одетые в сталь и броню,

Ведомые Рыдзом – Смиглы,

Мы маршем пойдем на Рейн… [44].

Однако поляки, как и весь остальной мир, никогда не сталкивались с тактикой «молниеносной войны».

Несмотря на угрозы и предупреждения, немцы преподнесли тактический сюрприз; многие польские резервисты были еще на пути в свои подразделения, а подразделения перемещались к точкам концентрации или местам дислокации, когда люфтваффе сбросило первые бомбы в 4:40 1 сентября.

По всей стране – в Варшаве, Кракове, Лодзи и на девяти других главных польских авиабазах, а также на 75 грунтовых взлетно – посадочных полосах и малых аэродромах – взрывы бомб ознаменовали начало войны. Через несколько часов большая часть польских военно – воздушных сил была уничтожена на земле, так и не расправив свои крылья.

Граждане вольного города Данцига были разбужены громом орудий и обнаружили, что они уже больше не «вольные граждане»; войска СС в черной форме патрулировали улицы города, а над городской ратушей была поднята свастика. «Шлезвиг – Гольштейн» обстреливал польские позиции на берегу. Лишь вдоль полуострова Хель и на Вестерплатте, где поляки воздвигли внушительные бетонные огневые точки с прибрежными оборонительными сооружениями и легкими орудиями, немецкие танки были отбиты. В других районах немецкие войска быстро двинулись через границы, легко преодолевая слабое сопротивление: «Все дивизии продвигаются в соответствии с планом».

Однако Польша в первые дни войны не была сломлена. Варшава верила обещаниям своих союзников, Англии и Франции, предпринять атаку на западе. «…Моральный дух народа в момент мобилизации был великолепен» [45].

В крупных и малых городах и деревнях воинственные слова польского национального гимна возбуждали энтузиазм:

…пока мы живы,

Польша не умрет.

Мужество не было редкостью. Время от времени, под непрекращающимися воздушными налетами, среди пылающих домов, поляки добивались успехов: иногда, хотя и редко, 37–миллиметровые противотанковые орудия подбивали легкие немецкие танки.

Однако волна немецкого наступления была непреодолима.

На многих участках фронта сильный туман на земле, который ограничивал поддержку с воздуха и препятствовал наблюдению за артиллерийским огнем, мешал больше немцам, чем противостоящим им полякам.

Недостаток боевого опыта немецких войск и некоторая нехватка лидерства – неизбежные в любой армии, не закаленной в сражениях, – также создавали препятствия, которые преодолевались с появлением нескольких сильных профессионалов.

Генерал Хайнц Гудериан, командующий 19–м корпусом, следил за продвижением на реке Браэ, когда полковой командующий позволил увязнуть своему подразделению. Молодой лейтенант – танкист предстал перед Гудерианом. «…Рукава его рубашки были закатаны, а руки черны от пороха.

«Господин генерал, – сказал он. – Я только что с Браэ. Вражеские войска на дальнем берегу слабы. Поляки ведут огонь по мосту в Хаммермюле, но я открыл огонь из своего танка. Мост можно перейти. Наступление было остановлено лишь потому, что некому возглавить его. Вы должны отправиться туда сами, господин генерал». Гудериан «отправился туда сам», увидел, что продолжается «идиотская» паническая стрельба, прекратил ненужный обстрел, посадил батальон в резиновые лодки, создал предмостовое укрепление и взял в плен польскую велосипедную группу – единственных защитников на этой части реки. «Потери, – отметил Гудериан, – были незначительными» [46].

Наступление продолжалось, но с короткими задержками.

Между северным флангом 8–й армии (подразделением, которое фельдмаршал фон Рундштедт вынужден был назвать «мой всегда проблемный участок») и группой армий «Север» был большой разрыв, а польские силы на Познаньском выступе, как ожидалось, должны были атаковать в южном направлении, чтобы врезаться в открытый фланг группы армий «Юг». Вместо этого большая их часть любезно отступила на восток и была разбита.

С первых часов передвижению польских войск мешали толпы беженцев со своим скарбом, нагроможденным на повозки всех видов… которые гнали перед собой стада коров, перекрывавших дороги. <…> Военная связь была почти невозможна. Надвигалась тень катастрофы [47].

Для иностранцев, как и для поляков, внезапное известие о войне и о быстром передвижении германских армий казалось невероятным и недостоверным.

Один англичанин, находившийся в Кракове 3–5 сентября, писал:

«Краковская архитектура в стиле барокко стала, странным образом, невесомой при лунном свете… У меня было ощущение чего – то одновременно близкого и потустороннего – сон или сюжет для дона Джованни. Затем внезапно раздался крик:

«Увага! Увага! Увага!» – и завыли сирены. Это была воздушная тревога.

…Вскоре после восхода солнца были отчетливо слышны выстрелы тяжелой артиллерии… Я обратил внимание на странное спокойствие евреев. Другие кричали, а от грохота зенитных орудий, казалось, должны были лопнуть барабанные перепонки, но евреи со своими большими бородами, в черных пальто, продолжали идти по улицам с чувством собственного достоинства» [48].

В польском городе Быдгоще население бежало в панике рано утром 3 сентября, когда пушки начали методично обстреливать городские улицы. «Военные повозки с багажом мчались настолько стремительно, насколько быстро могли бежать лошади; автомобили и грузовики сталкивались друг с другом, и все это направлялось к мосту через реку Брда».

Однако не германские танки, а, как называли их поляки, диверсанты – немецкие поляки, симпатизирующие нацистам или немцам, – вторглись в Польшу в качестве «пятой колонны» в дни, непосредственно предшествовавшие войне.

Жители города Быдгощ забыли о своих панических настроениях, повернулись лицом к врагу и в жестоких уличных сражениях, типичных для столкновений возле границы с Германией, отвоевали свой город, предоставляя расстрельной команде безотлагательно вершить правосудие над каждым захваченным диверсантом.

Но триумф был недолгим. Немецкие танки, слегка запаздывая, с грохотом въехали в город Быдгощ 4 сентября [49].

К 3 сентября Гитлер отметил «хорошие успехи в целом…».

Победа Германии в Польше – это триумф «больших батальонов», настоящего над прошлым, силы над слабостью. И результат новой тактики: использования большого числа танков и пикирующих бомбардировщиков. Эту тактику в основном разработал беспокойный немецкий генерал Хайнц Гудериан, который в свою очередь перенял многие идеи от известного французского офицера по имени де Голль и от двух английских ветеранов Первой мировой войны – генерал – майора Дж. Ф.С. Фуллера и капитана Б.Х. Лиддела Харта.

Три тысячи танков ринулись по сухим польским равнинам, обошли укрепленные районы, глубоко врезались в тыл. Со свистом были выпущены внушающие ужас пикирующие бомбардировщики «Штука», которые, как соколы, падали на свою добычу.

Поляки сопротивлялись и погибали. С севера, запада и юга, от песчаных пляжей Балтийского моря, озерных районов Восточной Пруссии и равнин Померании до Яблунковского перехода и отрогов Карпатских гор, германские легионы широким фронтом шли по территории Польши. Только на самом севере, на берегах Балтийского моря, где мощные укрепления не поддались ливню снарядов и бомб, поляки держались.

В спорном Коридоре, который удержать было нельзя, две пехотные дивизии поляков и кавалерийская бригада армии «Поморже» были отрезаны немецким 19–м корпусом 4–й армии, которая перерезала основание Коридора до Восточной Пруссии. На следующий день после начала войны, 2 сентября, эти подразделения были сметены. Великолепные наездники с пиками на изготовку, со скрипучими кожаными седлами погибали под дробь галопирующих копыт вместе со своими конями, сбивавшимися в гурт.

Вновь и вновь люди и лошади шли против танков и пушечного огня, но силы были неравными.

3–я (Восточно – Прусская) и 4–я (Померанская) армии из группы армий «Север» полностью соединились к 3 сентября. Коридор, за исключением его северной оконечности, был уничтожен. Упорно сопротивлявшиеся бетонные и стальные огневые точки, а также противотанковые орудия были обойдены с флангов, и продвижение 3–й армии к Варшаве продолжилось.

Яблунковский переход был взят 1 сентября при яростном, но неэффективном сопротивлении польских горно – пехотных войск, и части группы армий «Юг» в первый день продвинулись на 15 миль, сметая польскую оборону или обходя ее и оставляя на расправу идущей следом пехоте. Длинные вереницы мулов и людей шли, петляя между гор и холмов, к самому сердцу Польши.

Взорванные мосты, изрытые взрывами дороги, заминированные туннели и поваленные деревья замедляли, но не останавливали наступления немцев. Инженеров пускали вперед. Они устраняли препятствия, наводили мосты, ремонтировали железные дороги. Вслед за боевыми частями бесперебойно везли бензин, порох и продовольствие – вещественное обеспечение войны.

Продвигающийся фронт был отмечен грязной линией опустошения; «черный дым горящих деревень и пушечного огня навис низко над землей» [50].

Ченстохов пал 3 сентября. Части 10–й армии из группы армий «Юг» пересекли реку Пилицу и повернули на северо – запад к Варшаве 5 сентября. Гальдер записал в своем дневнике: «Враг разбит». 6 сентября 14–я армия заняла древний Краков, гордящийся успехами польского величия, средневековыми зданиями и традиционным наследием. «Наши танки показали себя очень хорошо, – отметил Гальдер. – Польские противотанковые ружья не могут пробить нашу броню.

Краков взят. Познань пала… Польское правительство ночью покидает Варшаву…

Из всех польских сил пять дивизий, можно считать, уничтожены; <…> десять <…> все еще совершенно не тронуты; остальные сильно потрепаны в боях и на маршах».

Немецкие военно – воздушные силы царствовали в воздухе. Польские железнодорожные пути и дороги постоянно подвергались атакам; польские войска так и не вышли на намеченные позиции. Время от времени польские летчики требовали возмездия за пролитую кровь; время от времени, взлетая с отдаленных или временных аэродромов, они праздновали короткие моменты победы. 3 сентября в Новы – Тарге легкие бомбардировщики 31–й эскадрильи внесли свою лепту в историю. Польский летчик об этом случае писал: «Одномоторные самолеты с экипажем из трех человек с тремя пулеметами и 600 килограммами бомб с ревом летели над дорогой и просто втискивались в мотоколонну – великолепную цель – по всей ее длине. Первые бомбы были очень хорошо нацелены. Они разорвались посреди дороги. Бензовоз горел синим огнем. Два танка, получившие прямые попадания, перевернулись, и из их искореженной стальной брони шел дым. Они блокировали дорогу. Наши пулеметчики стреляли по пытавшимся бежать немцам.

Хотя для немцев это было полной неожиданностью, их паника длилась недолго, и вскоре с земли было оказано сильное сопротивление.

Белые следы трассирующих пуль прорезали воздух за хвостами, у крыльев и спереди наших самолетов, один (из польских бомбардировщиков) был подбит и горел» [51].

Но такие успехи были редкими и незначительными. Польские военно – воздушные силы с первоначальным соотношением к силам противника один к четырем или пяти были измучены и «пощипаны». Оставшиеся самолеты постоянно перелетали с выжженных солнцем посадочных полос или площадок на новые «аэродромы»; самолеты терпели крушения или ломались; радиопередатчики выходили из строя; за короткое время в рейдах стало участвовать один – два самолета с 18–килограммовыми бомбами. «Через три дня (к 3 сентября) люфтваффе вытеснило военно – воздушные силы с неба, разрушило большинство их баз на земле и привело в негодность мастерские по ремонту и обслуживанию самолетов» [52].

Поляков, хотя они быстро отступали, постоянно настигали с флангов, их фронт прорывался, а укрепленные точки обходились стороной. Тысячи солдат, рассеянных и дезорганизованных в давке немецкого наступления, позднее не спеша были уничтожены.

Члены «пятой колонны», немецкие шпионы и саботажники сыграли свою роль в падении народа в пучину хаоса. За пределами Варшавы, где польские артиллерийские батареи были размещены среди деревьев, был пойман на месте преступления человек в штатском, запускавший сигнальные ракеты для наведения немецких пикирующих бомбардировщиков. Он имел чемодан с двойным дном, где аккуратными рядами, как винные бутылки, были уложены заряды для ракетниц.

Однако враг извне – танки, самолеты и «блицкриг», а не враг внутренний – сломил польское государство.

Польское верховное командование, руководствуясь личным указанием маршала Рыдза – Смиглы, пыталось в первые дни после начала войны реорганизовать оборону и сконцентрировать большое число рассеянных частей и разрозненных армейских группировок в трех основных армиях. Одна располагалась к северу от Варшавы и Вислы, другая – к югу от Варшавы до реки Сан, и еще одна – на самом юге. Однако немецкие атаки вновь и вновь рассеивали польские части и разрушали мосты. К тому же поляки передвигались пешком и на лошадях, а передовые отряды немцев – на танках и грузовиках. Нацисты двигались слишком быстро, и у поляков оставалась нескоординированная оборона из разрозненных частей шести так называемых армий.

К 8 сентября 4–я танковая дивизия достигла пригородов Варшавы, а несколько танков проникли на улицы города 9 сентября, однако были вытеснены продолжавшимся четыре часа ожесточенным огнем. Главный город был призом, который ожесточенно удерживался.

Обстрел Варшавы, заполненной тысячами беженцев, немцы начали методично, тщательно и упорно 8 сентября, а шестичасовой воздушный рейд на восточную окраину Праги через Вислу привел к сильным пожарам [53].

9 сентября мэр Варшавы Стефан Старжинский, неутомимый и упорный, обратился за помощью к польским добровольцам. 150 тысяч мужчин и женщин рыли траншеи и воздвигали уличные баррикады.

К 10 сентября началось медленное умирание. «Все здания вокруг нас лежали в руинах. Пожар в госпитале Преображения, в котором находилось несколько сотен раненых, представлял собой ужасное зрелище. Я видел солдата с ампутированными ногами, который выползал из здания на локтях; другие раненые выпрыгивали из окон на мостовую», – сообщал очевидец [54].

Немецкие танки теперь сжимали клещи [55]. За ними творился хаос – дезорганизованные остатки, прячущиеся в лесах или на болотах; отделения, взводы, роты или батальоны, которые выходили из своих укрытий для кратких боев или с высоко поднятыми руками, чтобы сдаться «высшей расе».

Немецкий солдат Вильгельм Прюллер записал в своем дневнике, ставшем позже известным, такие слова: «Мы продвигаемся с ужасающей [для противника] скоростью. Дороги вне всякого ожидания. На каждом шагу мертвые поляки. Пыль глубиной не меньше фута». И позже: «Везде наблюдалась одна и та же картина: горящие дома, разрушенные нашей артиллерией, бездомные семьи, рыдающие женщины и дети, у которых нет будущего» [56].

Однако немцы столкнулись с дерзкими действиями поляков: над полуостровом Хель все еще развевался польский флаг, а дальше к югу, возле Кутно, немецкая 30–я пехотная дивизия 8–й армии понесла «тяжелые потери», когда ее чрезмерно выдвинутый открытый фланг и широкий фронт были атакованы несколькими польскими дивизиями [57].

Но генерал Гальдер радостно записал в своем дневнике 10 сентября: «Везде войска в хорошем состоянии… действия войск великолепны» – и предсказал наступление грядущих ужасов войны: «Артиллерия СС загнала евреев в церковь и уничтожила их…»

К 10 сентября Гитлер дал люфтваффе разрешение осуществить разведывательные полеты с пересечением франко – германской границы, а Гальдер отметил в дневнике, что британские солдаты прибыли в Перл (близ франко – люксембургской границы). На военной конференции, начавшейся 10 сентября в 16:00 уже обсуждались детали действий администрации на завоеванных польских территориях и переброски войск на западный фронт.

Поляки продолжали воевать, однако к этому времени надежды на победу померкли. Везде было одно и то же – бесконечные марши, отступления и столкновения, постоянные воздушные налеты, медленное наступление конца. К 13 сентября от 11–й пехотной дивизии Польши возле Пшемысля осталось едва ли шесть батальонов, в каждом из которых насчитывалось не более 300 человек…

«Немецкие самолеты совершали налеты на наши позиции с частыми интервалами, – сообщает тот же очевидец. – Нигде нельзя было укрыться – вокруг ничего, кроме проклятой степи. Солдаты бросались бежать с дороги, пытаясь найти убежище в канавах, лошади же оказались в худшем положении. После одного из налетов мы насчитали 35 убитых лошадей, а несколько дней спустя артиллерийское подразделение дивизии потеряло 87 лошадей за один налет. Этот марш не был похож на марш армии; он был больше похож на бегство некоего библейского народа, движимого вперед Божьим проклятием и растворяющегося в пустыне» [58].

Связь между разрозненными польскими армиями почти не осуществлялась: рации не работали или были потеряны, наземная кабельная связь прервана. Контроль над войсками невозможен, хотя его пытались наладить, как в наполеоновские времена, с помощью курьеров или невооруженных легких самолетов связи, которые сбрасывали приказы на землю.

В осажденной польской столице нарастало смятение.

«Даже в присутствии врага бюрократы остаются бюрократами – бездейственными и глупыми», – с горечью заметил свидетель [59]. Под ужасающий свист снарядов и взрывы бомб организованная жизнь города быстро приходила в упадок; лишь голос мэра, спокойный и настойчивый, звучавший ежедневно по радио, мобилизовывал людей, пораженных страхом.

К середине сентября Польская кампания завершилась серией отдельных сражений с целью окружить и уничтожить противника. Два крепостных города, Варшава и Модлин, были окружены и обстреливались артиллерией на земле и бомбами с воздуха.

Еврейский квартал Варшавы Налевски подвергся жестокой бомбардировке; система водоснабжения была разрушена огнем, ощущался недостаток продовольствия. Около 700 лошадей, включая элитных польских призеров, ежедневно забивали на мясо. «В этой войне насмарку пошли 20 лет племенного разведения лошадей в Польше». Немцы продолжали неумолимые и непрекращающиеся обстрелы – два снаряда в минуту. «Рухнули многие здания, – писал житель Варшавы. – Королевский замок разрушен, в руины превращена электростанция. Город остался в темноте, покрытый мелкой пылью развеваемого ветром мусора и дымом от бесчисленных пожаров. Верующие погибали во время богослужения. Снаряд попал в собор Святого Иоанна во время мессы» [60].

Огромная перемолотая масса людей – остатки 12 польских дивизий и трех кавалерийских бригад – отчаянно сопротивлялась сжимающемуся кольцу к северу от реки Бзура близ Кутно. Генерал Владислав Бортновский, командующий польскими силами, предпринял две серьезные попытки вырваться из «котла» 12–го и 16 сентября, однако кольцо медленно продолжало сжиматься, и 17 сентября части люфтваффе, участвовавшие в налетах на Варшаву, перенесли свои цели на район Кутно. Поляки пали. По меньшей мере 40 000 пленных были захвачены, тысячи погибли.

Намного дальше к востоку, где на дорогах стояли столбы «белой выжженной пыли», 14 сентября 10–я немецкая танковая дивизия подошла к городу Брест (Брест – Литовск) на реке Буг, но мужество поляков позволило добиться передышки. После того как были пробиты нерушимые укрепления города, его защитники отошли в крепость с мощными стенами, преградив ворота старым танком. Малые силы поляков держались до 17 сентября.

Но все это было кратковременным утешением. Гудериан, олицетворявший собой концепцию «блицкрига», доказал действенность теории, которую он помог развить. Именно его 19–й корпус, 10–я и 3–я танковые дивизии и 2–я и 20–я моторизованные пехотные дивизии проникли глубоко в Восточную Польшу и заняли Брест. Его быстрые бронетанковые части с подразделениями мотопехоты, которые шли вслед за передовыми отрядами, совершили прыжок, руководимые только по рации; их левый фланг даже не был защищен во время броска на юг. Укрепленные участки противника обходили стороной, чтобы расправиться с ними позже и без спешки. Скорость, мобильность и мощность немецкого наступления свели на нет все попытки поляков сформировать сплошной фронт; наступление Гудериана предопределило характер глубокого проникновения бронетанковых подразделений в ходе последующих военных кампаний.

К 11 сентября другие окруженные польские силы в Радоме – остатки пяти дивизий и кавалерийской бригады – были разбиты группой армий «Юг»; при этом в плен попало 60 000 человек. К 17 сентября части 10–й армии вели бои на улицах Люблина на «акрах руин» [61].

Далеко к югу силы целевого назначения немецкой 1–й горно – пехотной дивизии под командованием полковника Фердинанда Шернера, позже снискавшего славу и ставшего фельдмаршалом [62], достигли 12 сентября Львова. Это была последняя цитадель поляков. За несколько дней до этого правительство и верховное командование устроили там штаб – квартиру. Львов был окружен, но его упорные защитники стояли насмерть, несмотря на падение 15 сентября сильной польской позиции в Перемышле, расположенном западнее.

Внезапно 17 сентября, подобно разразившемуся по всему миру удару грома, части Красной армии русских (около 35 дивизий и 9 танковых бригад) вторглись в Польшу с востока. Это был смертельный удар для уже умирающей страны, организованный ранее Гитлером, хотя большинство немецких солдат о нем не знали, пока он не был нанесен. Произошел четвертый раздел Польши за время ее долгой трагической истории.

Вход в Восточную Польшу русских, встретивших непоследовательное и разрозненное сопротивление (части около двух дивизий и двух кавалерийских бригад) уже побитой польской армии вызвали некоторое замешательство в рядах двух тоталитарных союзников. В ходе некоторых воздушных атак русских были убиты и ранены немецкие солдаты. Часто происходили беспорядочные перестрелки, пока с подозрением относящиеся друг к другу солдаты двух традиционных врагов Польши не встретились восточнее рек Буг и Сан [63].

Все, что произошло позже, было концом. Маршал Рыдз – Смиглы, польский президент Игнаций Мосьцицкий и другие правители бежали (18 сентября) в Румынию [64]; разрозненные группы солдат и небольшие подразделения прятались в болотах и лесах или пробирались через границы, а ОКВ (главный штаб вооруженных сил Германии) начал сдвигать силы к Западному фронту.

21 сентября Львов сдался.

Варшава умирала.

Снаряды и бомбы уничтожали все, что было создано людьми. Тысячи жертв захоронены под обломками или в вырытых наспех могилах в городских парках. 21 сентября эвакуировались оставшиеся дипломаты; поляки натягивали еще больше заградительной колючей проволоки.

22 сентября окончательно была разрушена насосная станция, линии водоснабжения повреждены во многих местах; поляки пытались бороться с зажигательными бомбами с помощью песка, однако борцы с огнем на крышах становились добычей немецких самолетов.

23 сентября убитые лежали на улицах незахороненными; дома рушились; в Варшаве в полдень было темно от пыли и дыма: горела художественная галерея и французское посольство.

К 24 сентября было разрушено здание администрации, повреждена канализация, оставшиеся в городе колодцы осаждали длинные очереди людей, сделавших выбор между водой и возможной смертью от обстрелов. Эпидемия и голод царили на улицах; еще трепещущее мясо сдиралось с костей лошади сразу после ее поражения при взрыве снаряда; безжалостные бомбардировки продолжались [65].

Мораль была разрушена.

«Сегодня [24 сентября] впервые мы услышали, как женщины смеялись над нашей армией… «Возможно, мы будем вынуждены воевать против танков с луками и стрелами, как абиссинцы», – горько заметила одна из них» [66].

С безжалостной решительностью 3–я и 10–я германские армии медленно изнуряли защитников Варшавы непрерывным артиллерийским огнем и воздушными атаками, и 26 сентября, когда в городе возникло 137 сильных пожаров, 8–я армия, пришедшая в помощь 10–й, начала наступление с юга.

Это была для польской столицы – горящей, изрытой, залитой кровью, но не покорившейся – первая голгофа из нескольких, которые война принесла на ее древние улицы. Немецкие танки обстреливались из завалов, на завоевателей из окон и подвальных убежищ летели бутылки с зажигательной смесью [67]. Здания Варшавы выгорели или разрушены, многие погибшие не захоронены, а радио Варшавы передавало жалобные призывы о помощи, за которыми следовали ее известные позывные – первые ноты «Полонеза» Шопена. Лондон и Париж наблюдали за осадой с беспомощным ужасом и сдержанной гордостью. Однако надежда угасла.

К 14:00 27 сентября генерал Юлиуш Руммель, бывший командующий армией «Лодзь», старший офицер в Варшаве, сдал 140 000 польских солдат.

Это было великое время. Город пережил 27 дней бомбежки, 19 дней артобстрела. Был хаос и катастрофа. Ни один человек – военный или гражданский, мужчина или женщина, поляк или немецкий пленный – не был защищен от смерти или увечий. Город стал бойней, больницы – адом.

Каждый день «телеги, заваленные трупами, выглядевшими в лучах утреннего солнца как груды восковых фигур, отвозили их на общие могилы. Раненые лежали без оказания им помощи – «столы и пол покрыты стонущей человеческой массой» [68].

Больницы были разбиты бомбами. Они горели и изрыгали огонь и дым, а раненые умирали с криками вместе со своими сиделками.

В одной из больниц, когда обстрел прекратился и жуткая тишина опустилась на избитый город, «буквально река крови текла по коридору… с берегами из искалеченных тел» [69].

«Около 16 000 защитников гарнизона были ранены, убитых жителей никто не считал, водоснабжение города было прервано на пять дней, и неизбежной казалась эпидемия тифа» [70].

И все же для страдающих варшавских жителей «день 27 сентября, когда наступила внезапная тишина, стал худшим днем за время всей осады и самым тревожным» [71]. Тишина означала капитуляцию. Она означала конец надежды.

Модлин и его укрепления держались на несколько дней дольше – до 29 сентября. Когда в город прекратилась подача воды, генерал Виктор Томм сдал 24 000 солдат, 4 000 из которых были ранены, 3–й и 8–й немецким армиям. Укрепленный песчаный полуостров Хель на Балтике, который все это время сопротивлялся орудиям «Шлезвиг – Гольштейна» и бомбам самолетов «Штука», был сдан последним.

Контр – адмирал Дж. Унруг сдался со своими 5 000 1 октября.

Последняя организованная позиция была в Коке, где с 4–го по 6 октября шли тяжелые бои. Танковые подразделения и части мотопехоты 10–й армии положили конец польскому сопротивлению, и силы Кока сдались 6 октября, на 17 000 человек увеличив число пленных, взятых немцами. Польская кампания завершилась, хотя время от времени в некоторых самых отдаленных районах еще долго продолжались бои [72].

Завоевание Польши ошеломило мир. Исход кампании, в которой было задействовано более двух миллионов человек, был фактически решен менее чем за неделю, ее крупнейшие сражения продолжались две недели, а страна разрушена за месяц.

Немецкая тактика молниеносной войны (бронированные передовые отряды, отважно продвигавшиеся к сердцу вражеской страны при поддержке авиации, наносящей тяжелые постоянные удары, при предательском сотрудничестве «пятой колонны» [73]) вполне соответствовала массовому использованию танков, пикирующих бомбардировщиков «Штука» и безжалостной власти. Это была тактика, которую уже давно обсуждали, но которая никогда раньше не применялась.

Это новое слово «блицкриг» – молниеносная война – означало войну движения, мобильности и маневренности, в ходе которой использовался двигатель внутреннего сгорания – в танках на земле и в самолетах в воздухе.

Польскую кампанию изучали во всех штабных училищах мира. Было очевидно, что окопное противостояние, которое представляла линия Мажино, стало достоянием истории. Как позже кратко прокомментировал генерал – лейтенант Мечислав Норвид – Нойгебауэр, «войны со сплошными фронтами определенно ушли в прошлое» [74].

Танк и самолет стали новыми королями на поле брани, и в войну вернулась мобильность. Передовые отряды германской армии пробились в глубь Польши на 200–400 миль за две – три недели. Особенно впечатляющим было действие 19–го корпуса Гудериана (с двумя танковыми дивизиями), который очистил район вокруг Бреста (Брест – Литовска). Польша стала очень хорошим полигоном для сторонников теории бронетанковых войн, которые считали, что танки следует использовать в массе в качестве средства атаки, проникновения и закрепления на местности.

Даже для неспециалистов стало очевидно, что появился новый и мощный вид наступления, а вера англичан и французов в оборону и в концепцию постоянных позиций оказалась под сомнением.

Нацисты без колебаний «золотили лилию», несмотря на то что статистика польского поражения впечатляла без преукрашивания. Берлин заявил о пленении около 700 000 поляков, еще более 100 000 были убиты, попали в руки к русским, бежали в Румынию или Венгрию или прятались на болотах и в лесах своей родной земли. (Возможно, 80 000 бежали через границы нейтральных стран [75].) Немцы захватили целый военный арсенал – более 3 200 полевых пушек, десятки тысяч пулеметов, около 1 700 минометов и большое количество боеприпасов. Только 5 из 77 легких кораблей польского флота укрылись в Англии. Польские военно – воздушные силы были уничтожены, хотя несколько пилотов бежали и позже участвовали в сражении за Британию. Завоеванные территории, после того как немцы ушли с части Восточной Польши, которую Гитлер согласился передать на милость русским, насчитывали более 22 000 000 человек, оказавшихся под игом нацистов, менее миллиона из них были этническими немцами.

Победа была завоевана не без потерь для германской армии. Всего 40 389 человек (убитые, раненые и пропавшие без вести) плюс очень малые потери (около 5 500 человек) в авиации и на флоте. Более 10 500 немецких офицеров и солдат из всех служб было убито за 36 дней [76].

Триумф был настоящим и впечатляющим.

Уинстон Черчилль так охарактеризовал Польскую кампанию: «Прекрасный образец современного «блицкрига»; тесное взаимодействие на поле боя сухопутных и воздушных сил; жестокие бомбежки коммуникаций в любом городе, который казался привлекательной целью; вооружение активной «пятой колонны»; свободное использование шпионов и парашютистов; и самое главное – неотразимые броски больших количеств бронетехники» [77].

Немецкая армия была хорошо обучена и хорошо организована в целом. Ее военные традиции, а также прошедшие длительную подготовку офицеры и унтер – офицеры, которые служили в стотысячной армии Веймарской республики, обеспечили ей квалифицированное руководство. Ее однородность – этнически она состояла полностью из немцев – обеспечивала силу. Ее тактическая организация была проста и могла приспосабливаться к изменчивым требованиям современной войны. Так называемая «айн – хайт» (целостная система) уменьшила проблемы приспособления сил целевого назначения по форме и величине, которые требовались для выполнения их конкретной задачи; один унитарный составляющий блок можно было легко добавить к другому; нужное количество артиллерии, инженеров и т. д. можно было добавлять по мере модернизации подразделения.

Немецкая армия во Второй мировой войне породила силы целевого назначения; фактически в последующих боях многие ее подразделения, ослабленные потерями, были сгруппированы в силы целевого назначения (или «кампфгруппен» – то есть боевые группы, обычно называемые по имени их командующих). Для тех, кто тщательно изучил кампанию, Польша показала, что армия нацистского рейха была составлена из солдат, проявлявших большую тактическую и практическую инициативу на поле боя. Б.Х. Лиддел Харт прокомментировал это как «инициативность и гибкость в лучшем духе старой традиции», которые продемонстрировали немецкие командующие в Польше. Но, как отмечает Харт, «победа в Польше оказала отравляющее действие на Гитлера» [78].

Он стал еще более самоуверенным. После Польской кампании Гитлер все больше и больше играл роль главнокомандующего: он не предлагал, он располагал.

В Польской кампании, которую Гитлер рассматривал как полицейскую акцию, верховное командование не действовало, как таковое. Гитлер более или менее довольствовался ролью активного наблюдателя, он следил за кампанией вместе с небольшим и неактивным штабом из своей штаб – квартиры в поезде – специальном поезде фюрера, который обычно находился возле военного тренировочного района в Померании. Гитлер ездил на фронт, посещал штабы армий и корпусов, что – то предлагал, но не отдавал приказы. Польскую кампанию фактически вело высшее армейское командование (фон Браухич, главнокомандующий, и Гальдер, начальник штаба). Но Польша была исключением. Гитлер всегда жаждал власти, и он брал ее все больше и больше по мере продолжения войны. Во время кампании в Нидерландах (май 1940 г.) он четко дал понять, что был «теперь полон решимости руководить операциями сам» [79]. Пока победа осеняла его легионы, это не оказывало сильного действия, но когда неудачи и поражения иссушали лавровые венки, он становился все более догматичным и устанавливал все более жесткий контроль. Позже в войне, в частности после битвы за Москву, стратегию нацистов определял главным образом Гитлер; слишком часто, как это было под Сталинградом, она перестала быть гибкой, и малые поражения стали большими. Однако тактика немецкой армии почти до самого конца оставалась гибкой; ее солдаты брали инициативу до тех пор, пока полуобученные солдаты, приходившие на замену, и подавленные или неподготовленные граждане всех рас и наций Европы не образовали огромные бреши в их рядах, и это было вызвано неограниченными амбициями и грандиозными планами Гитлера.

Для большей части западного мира, пропитанного пропагандой о том, что немцы – это автоматы, марширующие только под дудку капризов Гитлера, это было трудно понять. Действительно, миф о том, что немецкая армия была жесткой неповоротливой структурой, бездумно выполнявшей приказы до последней буквы, долго не умирал. Польша не положила ему конец – его отбросили лишь те, кто хорошо изучил ее уроки. Этот миф все еще преобладал даже в американской армии, когда Соединенные Штаты вступили в войну тремя годами позже. Миф умер, как и многие американцы, на поле боя.

Польша поставила на вермахт клеймо лучшей в мире армии по ведению короткой войны. Но Гитлер и Геббельс не только создавали ей полную рекламу, они преувеличивали силу Германии и умаляли слабость Польши. Польская армия была сильна людьми – многие, если не все в ней, были мужественными людьми, однако ее стратегия оказалась некомпетентной, руководство – слабым, тактика – устаревшей. Кроме того, ее вооружение прошлой войны уступало немецкому. А самолеты и танки разрушили несовременную связь Польши так досконально и быстро, что согласованная оборона уже через несколько первых дней войны оказалась невозможной.

Западные комментаторы отмечали значение передовых танковых отрядов и внушающих ужас пикирующих бомбардировщиков «Штука», но не обратили внимания на то, что стало самым слабым местом на огромных пространствах России – «гужевые конвои снабжения немецкой пехоты, недостаточное количество тяжелых танков и бронемашин для личного состава, подразделений связи, специальных войск тыловой поддержки и снабжения и хорошо обученного резерва» [80].

Но эти недостатки компенсировала сила. Немцы придавали основное значение артиллерии – и это оправдалось. 88–миллиметровые зенитные пушки доказали свою универсальность при стрельбе по наземным целям и начали бороться за право называться лучшими пушками Второй мировой войны. Они были достойны славы, заслуженной ранее 75–мм французской пушкой в Первой мировой войне. Легкие дивизии были слишком легкими военными гермафродитами; позже они были преобразованы в танковые. Было и много других уроков, из которых Германия извлекла больше, чем Франция или Англия. Рейхсвер устранил слабые места и повел свое мощное пропагандистское наступление по всему миру, основанное на победе в Польше, а несколькими месяцами позже – на поле боя, когда его танки завоевали Францию.

Берлин окрестил Польскую кампанию «восемнадцатидневной кампанией» [81], а фильмы военной хроники о нацистской военной машине, которая катится по равнинам Польши, продемонстрированные в посольстве Германии в Вашингтоне, пересланные в Рим и попавшие в Париж и Лондон и показанные по всему миру, глубоко поразили нейтральных и колеблющихся, вдохновили сторонников, посеяли семена сомнения и пожали урожай страха.

«Дойчланд юбер аллес» – «Германия превыше всего» [82].

Но победа в Польше была для Гитлера двоякой, так как ознаменовала не короткую локальную войну, как он хотел, а начало Второй мировой войны – долгого, изнурительного тотального конфликта, который охватил весь мир. Но когда, немного позже, гитлеровские танки были остановлены у ворот Москвы, а Соединенные Штаты вступили в войну, «блицкриг» стал войной на истощение, войной нескольких фронтов, которую, как и Первую мировую войну, Германия выиграть не могла.

После победы над Польшей мания величия Гитлера проявилась с новой силой. Он был готов к новым и еще более великим победам: его военная машина мчалась по Европе, затемняла небо над Англией, охватила всю Западную Россию, расколола Средиземноморье, проникла в глубь Египта, чтобы отступить окровавленной и разбитой под Сталинградом и Эль – Аламейном и закончить свое существование в руинах Берлина.

То, что Гитлер начал 1 сентября 1939 года, после нападения Японии на Пёрл – Харбор 7 декабря 1941 года переросло во вторую тотальную войну века – войну, которая по географическому охвату была несомненно больше Первой мировой войны и даже более кровопролитной. Около 16 000 000 человек из 33 стран и доминионов, одетые в форму, были убиты или умерли. Вероятно, около 24 000 000 гражданских жителей погибли от бомб и снарядов, голода и болезней или в концентрационных лагерях от бесчеловечного отношения человека к человеку [83].

Вторая мировая война, как и Первая, заставила задрожать цивилизацию, ослабила империи, разрушила страны и с католической беспристрастностью косила миллионы злых и мелочных, отважных и лучших [84].

Глава 2

Битва за Британию

Июль – сентябрь 1940 г

«Никогда в сфере человеческих конфликтов так много людей не были в такой степени обязаны такому малому числу людей»

Уинстон Черчилль, 20 августа 1940 г.

Англия стояла перед возможным поражением.

Полная трагедия Дюнкерка завершилась, а неукротимый голос Уинстона Черчилля мобилизовывал народ Британии:

«Мы не сдадимся и не падем. Мы будем идти до конца… Мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться <…> в воздухе… мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на аэродромах, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться в горах, мы никогда не сдадимся».

Бредовые амбиции Адольфа Гитлера, шовинизм на фоне мании величия и жестокий антисемитизм, которые привлекли немецкий народ под его знамена, депрессия 30–х годов, слабая и нерешительная дипломатия Великобритании и Франции эпохи потакания – эти и многие другие факторы соткали паутину судьбы, в которую попали страны Европы во время Второй мировой войны.

Подготовка к новому Армагеддону, покрытая секретностью, с помощью которой человек всегда скрывает свои планы убийства другого человека, началась за несколько лет до того, как силы вермахта пересекли польскую границу в сентябре 1939 года. А король в своей нерешительной речи во время душевной агонии сообщил империи, над которой никогда не заходило солнце, что Британия вступила в войну.

В Германии странный триумвират руководил предвоенным возрождением люфтваффе. Жирный и опустившийся Герман Геринг, главнокомандующий германскими военно – воздушными силами, министр авиации, ветеран знаменитого Рихтгоффенского кружка Первой мировой войны, архиапостол гитлеризма, потребитель наркотиков и любитель хорошей пищи и вина, а также пышной военной формы, дилетант в искусстве, человек яркий и обаятельный, но неуравновешенный, человек гнева и отточенного спокойствия, был политическим и психологическим лидером возродившейся воздушной мощи Германии.

Эрнст Удет, пилот скоростных самолетов, планерист – энтузиаст, авиаконструктор, пилот истребителя в Первой мировой войне, «космополитичный, забавный, бон вивант», руководил, как техническая повитуха, процессом рождения гитлеровского люфтваффе. Ему и некоторым другим германские военно – воздушные силы обязаны преобладанием одномоторных конструкций истребителей; он лично провел в 1937 году полетные испытания Ме–109, которому было суждено сыграть значительную роль в сражении за Британию. Его направленность, а также необходимость быстрого создания Гитлером военно – воздушных сил и стратегическая концепция Германии о том, что воздушная мощь должна преимущественно играть роль поддержки сухопутных войск, привели к тому, что в первые годы войны Германия делала ставку на пикирующие и на легкие и средние двухмоторные бомбардировщики [1].

Эрхард Мильх, заместитель Геринга, главный квартирмейстер люфтваффе, сторонник дисциплины, политик жестокий и динамичный, был организатором и специалистом по кадрам.

Уже в 1936 году для всех все стало ясно; легион Кондор – 200 самолетов нацистов – был направлен в Испанию под командованием генерала Гуго Шперрля, и это имя вновь будет записано в историю в самые мрачные дни британской голгофы. Лаборатория крови в испанской гражданской войне предопределяла тактику более значительного конфликта. Это:

Переброска войск: 10 000 марокканцев генерала Франсиско Франко пересекли Гибралтарский залив на «Юнкерсах–52».

Поддержка сухопутных сил: «Хейнкели» и «Хейншели» на бреющем полете бомбили Мадрид, Толедо, Сантандер.

Бомбардировки. Древние, выгоревшие под лучами солнца города с мелодичными названиями Малага, Картахена, Аликанте почувствовали на себе тяжесть немецких бомб во время генеральной репетиции 1936–1939 годов.

И на Британию уже легла тень грядущих событий.

Военно – воздушные силы Великобритании, на которые сильное впечатление произвели пробные стратегические бомбежки в Первой мировой войне, под влиянием стратегии Тренчарда, считавшего, что самолет является главным образом наступательным, а не оборонительным оружием, были одержимы «идеей бомбардировщиков», также подпитываемой в послевоенные годы пьянящим вином Джулио Доуэта, итальянского предтечи воздушной авиации. Таким образом, еще до Мюнхена невидящая и сомневающаяся Англия, для которой Чемберлен был неудобным человеком, не хотела вкладывать средства ни в наступательную, ни в оборонную авиацию [2].

Санкционированных решений было достаточно. Уже в 1934 году, через год после того, как «британские агенты в Германии сообщили, что Гитлер перевооружался в нарушение Версальского договора», кабинет инициировал пятилетний план укрепления военно – воздушной мощи Британии, который впоследствии был пересмотрен. Но при этом были задержки и противодействие. Германия стартовала первой.

Однако были и дальновидные люди. И среди них был человек со странной смесью качеств, с кальвинистской непоколебимой скрупулезностью и неприятными личными качествами, получивший по этой причине прозвище Зануда. Зануда Даудинг – маршал авиации Королевских ВВС, который станет командующим истребительной части и будет решать судьбы наций в самый черный для Великобритании день.

А тот дар технического предвидения и гений изобретательности, которые всегда отличали развитие Британии со времени промышленной революции, не покинули потомков Нельсона и Веллингтона. Уже в 1934 году министр военно – воздушных сил, побуждаемый Даудингом, сформулировал характеристики конструкции истребителя с мощным вооружением и скоростью свыше 300 миль в час. В феврале 1935 года Роберт Уотсон – Уатт запустил радиоволны к летящему самолету и победоносно проследил электронное отражение цели. Появился радар, и к 1936 году была начата работа по созданию «первой практической радарной системы (установленной) где – то в мире», которая представляла собой цепь электронных стражей, охранявших восточное и юго – восточное побережье Англии 24 часа в сутки, начиная с Пасхи 1939 года, когда уже приближался кризис, до окончания Второй мировой войны [3].

И все же после Дюнкерка соперники не соответствовали друг другу. Давид против Голиафа.

Мюнхен, синоним сговора, был для британских ВВС и сухопутных войск замаскированным благословением; он дал им необходимое время.

В марте 1938 года Объединенный кабинет начальников штабов Великобритании единогласно и категорически призвал премьер – министра Невилла Чемберлена избегать войны до тех пор, пока Британия не будет лучше подготовлена. В длинном письменном докладе господину Чемберлену они утверждали, не делая никаких оговорок, что страна не готова к войне, что силовые меры, самостоятельные или в союзе с другими европейскими странами, не могли в то время остановить сокрушительный разгром Германией Чехословакии и что любое участие в войне с Германией на этом этапе может привести к полному поражению…

«…не важно, какой ценой, мы должны быть в стороне до тех пор, пока программа по перевооружению не даст ощутимых результатов» [4].

А за несколько дней до Мюнхена военный министр того времени Лесли Хор – Белиша записал в своем дневнике: «Премьер – министр (Чемберлен) всегда говорит нам об ужасах войны, о немецких бомбардировщиках над Лондоном и о том ужасе, который он сам испытывает при мысли о том, что нашим людям придется переносить все несчастья войны в нашем нынешнем государстве. Никто в большей мере, чем я, не осознает наши сегодняшние недостатки. Начальники штабов считают, что против Германии следует предпринять наступление, но в настоящее время это все равно что выйти охотиться на тигра с незаряженным ружьем».

Для аплодирующей толпы, которая приветствовала премьер – министра и его зонтик, Мюнхен мог означать «мир в наше время», но ВВС знали все лучше; это была следующая ступенька на пути к войне, дипломатическая пауза с целью выиграть время.

Во время Мюнхена у Зануды Даудинга было 406 самолетов в 29 эскадрильях, и только 160 в резерве, и ежемесячно производилось 35 истребителей. В составе его сил было лишь несколько восьмипушечных «Харрикейнов», ни одного современного «Спитфайера», а Германия уже применяла смертоносные Ме–109.

Между Мюнхеном и началом войны в сентябре 1939 года британские ВВС увеличили свою общую передовую внутреннюю силу (включая истребительные силы Даудинга) до 1 476 самолетов и 118 000 человек личного состава. Но люфтваффе имело в своем распоряжении приблизительно 4 300 действующих самолетов (включая 540 транспортных) и полмиллиона человек. Только статистика производства самолетов в Великобритании и Германии была примерно одинаковой. Британия производила почти 800 самолетов в месяц, когда в сентябре 1939 года Варшава подверглась бомбардировке; Германия, рассчитывавшая на молниеносную войну, так и не мобилизовавшая в полную силу свое производство во время Второй мировой войны, производила лишь немного больше самолетов. (В 1939–м для военно – воздушных сил Германии было произведено 1 856 истребителей, 2 877 бомбардировщиков, 1 037 транспортных самолетов, 1 112 тренировочных самолетов и 1 413 самолетов других типов – в общей сложности 8 295 самолетов.)

Однако тогда в мире об этом не знали. Официальные цифры производства самолетов в Германии были огромными, и, когда началась война, Лондон ожидал воздушного налета.

Но налет произошел на земле. Польша была повержена, затем – Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия, Франция. Гитлер танцевал непристойный танец возле своего исторического железнодорожного вагона в Компьене, где он получил известие о том, что Франция сдалась, а Британия осталась сама по себе, одна против завоевателя.

Еще задолго до поражения Франции, фактически вскоре после начала войны в 1939 году, зародилась мысль о вторжении. Операция «Морской лев» – так назвали ее нацисты. Подобно Наполеону, они вглядывались в туманные воды Ла – Манша в направлении меловых утесов Англии. «Морской лев» дремал, когда германские легионы двигались по Польше, в Копенгаген и Осло, Гаагу и Брюссель, в Париж… Но 2 июля 1940 года, когда порты Ла – Манша оказались в руках у Германии, а ее враги на континенте были разбиты, верховный штаб издал свою первую директиву: «Фюрер и верховный главнокомандующий постановил, что высадка в Англии возможна при условии, когда можно будет достичь превосходства в воздухе, а также и при выполнении других определенных условий…» [5].

И двумя неделями позже: «Поскольку Англия, несмотря на ее безнадежное военное состояние, не пойдет против выполнения требований, я принял решение о подготовке операции по высадке в Англии и о ее осуществлении в случае необходимости. <…> Полная подготовка к операции должна быть завершена к середине августа» [6].

Это действительно был незначительный срок для подготовки к завоеванию земли, не подвергавшейся военному нападению со дней норманнского завоевания; небольшой срок, один короткий месяц, чтобы спланировать самую сложную из известных военных операций – десантное вторжение.

Британия дрогнула от потрясающих поражений, но ее мужество не было сломлено. Она понесла огромные потери при Дюнкерке, где эвакуация в лучшем случае была ограниченной моральной победой, доставшейся дорогой ценой.

Королевский военно – морской флот Великобритании спас более полумиллиона бойцов при разгроме Норвегии и Франции, но они были скорее толпой, чем армией. Почти все тяжелое вооружение было оставлено, подразделения дезорганизованы, выжившие измучены, ранены и слабы [7]. 22 танка из 704, направленных во Францию, вернулись домой; осталось мало артиллерии, боеприпасов, совсем немного ружей и военной формы. Королевский военно – морской флот также понес потери: «…более половины эсминцев во внутренних водах были выведены из строя, 16 затонули и 42 получили повреждения за 2 месяца. Флот пострадал, осуществляя эвакуацию из Дюнкерка, а морскому вооружению явно недоставало зенитных орудий».

В то судьбоносное лето 1940 года «силы завоевателей в 150 тысяч отборных солдат в течение недель могли произвести смертельное опустошение в центре нашей страны», – заявил позднее Черчилль в парламенте.

Зануда Даудинг тоже страдал. В боях за Нидерланды и Францию погибло 463 самолета и 284 пилота; его реальные силы после Дюнкерка (466 самолетов на 5 июня) были не намного больше, чем в злосчастное время Мюнхена [8].

Немцы, следуя директиве Гитлера о подготовке к вторжению в Англию, работали с великой энергией, но с малой убежденностью. 31 июля была установлена предполагаемая дата вторжения – 15 сентября. Однако ни германское адмиралтейство, которое относилось с «сердечным уважением» к британскому флоту и хорошо осознавало сложности такой крупной десантной операции, ни германские сухопутные силы не испытывали восторга от «Морского льва». Сам Гитлер рассматривал операцию как «чрезвычайно дерзкое и смелое предприятие», по крайней мере с четырьмя условиями достижения успеха: превосходство люфтваффе над Ла – Маншем и пляжами высадки десанта; успешное применение дальнобойных орудий, установленных на побережье Ла – Манша напротив Дувра (для обеспечения дальнобойной артиллерийской поддержки при высадке и нейтрализации британских военных кораблей); мощная полоса минных заграждений, преграждающих британскому флоту путь к маршрутам переброски; и хорошая погода.

Осуществление планов и упорядоченная подготовка шли полным ходом, в то время как Англия наблюдала за созданием Гитлером континентального пояса для испытания огнем. К началу сентября 1940 года германское адмиралтейство получило 168 транспортных кораблей водоизмещением более 700 000 тонн, 1 910 барж, 419 буксиров и тральщиков и 1 600 моторных катеров и начало стягивать их к югу по направлению к портам Ла – Манша от Роттердама до Гавра. После многочисленных споров и резких перепалок между немецкими военными службами Гитлер выдвинул компромиссный план: высадка широким фронтом между Фолкстоуном и Богнором должна осуществляться во время первой атаки с участием 90 тысяч человек. 16–я, 9–я и 6–я армии – 13 дивизий в атаке, 12 в резерве – должны пересечь пролив, выйти на побережье и завоевать Англию!

В Берлине нацисты пели:

Heute gehert uns Deutschland,

Und Morgen, die ganze Welt![4]

Когда немецкие корабли были размещены, а армии подготовлены, люфтваффе собрало свои силы для adlerangrif. «Орлиное нападение» предусматривало нанесение сокрушительного удара Королевским военно – воздушным силам за четыре – шесть недель до даты вторжения. Предварительные операции начались в июне, и их интенсивность возросла в июле; практически между сражением за Францию и сражением за Британию не было промежутка. В июле среди прочих целей были намечены порты Фалмут, Плимут, Портланд, Веймут, Дувр и конвои, находящиеся в проливе. 10 июля английские истребители совершили более 600 дневных вылетов. Однако атаки были беспорядочными и плохо спланированными. Только за пять недель с 10 июля по 12 августа между Лендс – Эндом и Нором было потоплено кораблей с общим водоизмещением 30 000 тонн, старые порты Англии работали круглосуточно, несмотря на взрывы бомб. Действия люфтваффе были слишком слабы и разрозненны, однако усилили напряжение в британской истребительной авиации.

Немцы не планировали атаки всеми воздушными силами до августа. Однако вскоре после середины июля эскадрильи самолетов, помеченных свастикой, оказались в «полной готовности». Англичане посчитали, что великая воздушная битва вступила в свою решающую фазу 10 июля, хотя подготовительные атаки в этом месяце были незначительны по сравнению с тем, что произошло позже.

По различным оценкам, главное сражение началось между 8–м и 13 августа. Англичане были готовы, их храбрость поддерживалась бессмертными словами Уинстона Черчилля: «Вскоре должна начаться битва за Британию… Очень скоро на нас будет обращена вся ярость и мощь врага. Гитлер знает, что он должен разбить нас на этом острове или проиграет войну… Давайте же сплотимся и выполним наш долг, и поведем себя так, что, если Британская империя и ее Содружество просуществуют тысячу лет, человек скажет: «Это был их лучший час» [9].

На 11 августа 1940 года у Зануды Даудинга было 704 «готовых к действию» самолета (620 из них «Харрикейны» и «Спитфайеры») [10]. В резерве у него было 289 самолетов. Британия хорошо использовала передышку после Дюнкерка.

Британские заводы, пришпориваемые лордом Бивербруком, в июле выпустили 1 665 самолетов, среди них 500 – истребители [11]. Главное радарное прикрытие до 15 000 футов, дополняемое глазами и ушами корпуса наблюдения, простиралось от Саутгемптона, вокруг южного, восточного и северного побережья Великобритании. В районе Дуврского пролива и Ла – Манша мощный глаз британского радара мог «наблюдать» через водное пространство, как вражеские самолеты взлетали с прибрежных аэродромов.

Однако этого было явно недостаточно. Не хватало хорошо обученных летчиков; эскадрильи Даудинга пополнились летчиками авиации военно – морских сил, канадской эскадрильи, поляками и чехами. Британия располагала лишь четвертью необходимых зенитных орудий. Аэростатные заграждения и устройства Руби Голдберга, известные под названием «Пи Эй Си» (парашют и трос) – ракеты, несущие тросы, свисающие с парашютов для использования против низколетящих самолетов, – защищали авиационные заводы. Тысячи британских женщин и детей были эвакуированы из Лондона. Англия ждала, в то время как Зануда Даудинг, страж ворот, в штаб – квартире истребительной группы в Стэнморе изучал поле битвы – крупномасштабную карту Англии…

К сражению готовились три военно – воздушных флота Германии: 2–й под командованием фельдмаршала Альберта Кессельринга, базирующийся в Голландии; 3–й под командованием фельдмаршала Гуго Шперрля, базирующийся во Франции; и 5–й под командованием генерал – полковника Ганса – Юргена Штумпффа, базирующийся в Норвегии и Дании. Их общая сила составляла 3 350 самолетов, но лишь 75 процентов из них были готовы к боевым действиям. В любом случае почти полностью бремя сражения выпадало на долю 2–го и 3–го военно – воздушных флотов. Немцы использовали против Британии около 900—1000 истребителей – главным образом одномоторных «Мессершмиттов–109», а позже Ме–110, и около 1000 «Хейнкелей–111», «Дорниеров–17» и «Юнкерсов–88», а также 300 Ю–87 – знаменитых «Штук».

Начальная фаза

Германский план предусматривал серию начальных, главным образом дневных атак, с последующим наращиванием интенсивности: на британские радарные станции, аэродромы и авиационные заводы, за которыми должны последовать атаки на порты и корабли, находящиеся в Ла – Манше. Эти цели были главными во время двухмесячного периода между Дюнкерком и начальной фазой сражения за Британию. Далее события развивались следующим образом.

Утром 8 августа на планшете в штаб – квартире 11–й бригады в Аксбридже отмечают 60 самолетов противника, приближающихся к острову Уайт. 11–я бригада, «от которой во многом зависела наша [Британии] судьба», прикрывает сердце Англии – Лондон и графства Эссекс, Кент, Сассекс, Гемпшир и Дорсет. «Харрикейны» и «Спиты» поднимаются в гневной спешке, чтобы перехватить «Штуки» и Ю–88, и южное побережье Англии представляет собой грандиозную картину воздушного сражения. Немецкой целью является конвой; утреннее сражение заканчивается потоплением двух кораблей. Однако немцы вновь наносят удар днем, и эскадрильи 10–й бригады (прикрывающие юго – запад) быстро идут на помощь. Надводные корабли разбегаются, когда с неба раздается оглушительный вой; четыре корабля потоплено, шесть повреждено.

Лейтенант авиации Д.М. Крук из 609–й эскадрильи взлетает в «Спитфайере» со своими пятью товарищами из Миддл – Уоллоп; он видит «большое количество вражеских истребителей, кружащих над конвоем, которые выглядят как рой мух, жужжащих вокруг банки с вареньем». Крук замечает Ме–109 под своим самолетом. Немец представляет собой «сидящую цель», но прежде, чем «Спит» достает его, появляется «Харрикейн» и поджигает его. Крук «раздосадован».

11 августа древние порты ощущают на себе ярость с небес; Портланд и Веймут и конвои в дельте Темзы и близ Норича подвергаются бомбежке.

Темп нарастает. 12 августа варвары приходят вновь большой силой. Конвои и флоты «Штук», Ю–88 и «Хейнкелей», прикрываемые Ме–109, ревут над белыми скалами Дувра и сотнями совершают пять или шесть налетов, нанося удары по радарным станциям и аэродромам, по Портмуту и конвою на Темзе.

Радарные станции представляют собой безошибочную цель. Их стальные мачты высотой 360 футов возвышаются на утесах, мысах и прибрежных холмах, являясь современным вариантом сигнального огня, который пять веков назад предупреждал о приближении Испанской армады. Станция в Вентноре на острове Уайт полностью поражена – выведена из строя и будет заменена 23 августа другой; пять других повреждены меньше, а немецкие бомбы падают на аэродромы в Мэнстоне, Лимпне и Хокиндже, оставляя воронки на дорогах. Однако не без потерь: 10–я и 11–я бригады берут дань с налетчиков; «Штуки» оказываются уязвимыми; 31 горящий самолет нацистов падает на британскую землю или в прибрежные воды; потери Королевских ВВС составляют 22 самолета.

13 августа, прикрываемые облаками, на Британию летят 1 400 самолетов. Для немцев это было началом их великой атаки – «Днем орла». Но радарные глаза Англии заметили их, набирающих высоту над Амьеном, двигающихся на север из Дьепа и Шербура. А 11–я бригада готова вновь. С многих аэродромов южных графств поднялись «Спиты» и «Харрикейны», чтобы встретить врага у воздушных ворот Англии. В этот день бомбы мутят воду у Саутгемптона, а от Маргита до Саутэнда над дельтой Темзы в небесах идут непрекращающиеся сражения.

«Это день кипящего лета», и британцы летают в рубашках с короткими рукавами, но они «полностью пропитаны потом», когда бросаются на нацистские самолеты. Лейтенант авиации Крук побарывает свою «досаду», возникшую несколькими днями раньше. Он попадает в самое пекло (200 варваров) над островом Уайт.

«Там были все военно – воздушные силы Германии, кроме Геринга!»

Крук ныряет «прямо в середину» немецкого круга истребителей, на несколько секунд открывает огонь из своих пушек, видит, что его наводка не верна, в последний момент избегает столкновения с другим истребителем, выходит из пикирования над морем, теряя сознание от «ужасной скорости», видит, как горящий «Мессершмитт» «падает позади в 200 ярдах» и возвращается в Миддл – Уоллоп, чтобы выпить пинту пива, – и чувствует себя лучше.

Но Крук и его товарищи не могут предотвратить урон.

Кессельринг и Шперрль направили свои бомбардировщики на аэродромы и авиабазы британских ВВС; две из них сильно повреждены; семь других, включая базы с историческими названиями Миддл – Уоллоп, Торни – Айленд, слышат пронзительный вой падающих бомб, сирену и сигнал отбоя, но избегают сильных повреждений. Цена: 45 нацистских самолетов. Британские ВВС потеряли 13.

Но генерал – полковник Франц Гальдер оптимистически замечает в своем дневнике: «Результаты очень хорошие… Восемь крупных авиабаз практически уничтожены».

В ту ночь происходят и другие зловещие события. Немцы проводят успешные ночные атаки на британские авиазаводы. 100–я группа бомбардировщиков, специально обученная действиям в ночных условиях, поражает завод в Касл – Бромич, производящий жизненно важные «Спиты», одиннадцатью бомбами.

14 августа – день затишья перед бурей; немецкие бомбы падают на различные районы по всей Англии; восемь авиабаз Королевских ВВС ощущают на себе молнию с неба, но это несогласованные удары, незначительные, а в Мэнстоне Ме–110 (двухместные двухмоторные истребители), несущие бомбы, заменяют уязвимые «Штуки».

15 августа Геринг, высокомерный и самоуверенный, начинает свою самую крупную атаку [12]. В небо запускается со скандинавских баз 5–й воздушный флот; мощные воздушные рейды не достигают Британии из Норвегии и Франции. Если Зануда оголит север, чтобы усилить защиту «сердца», пострадают Тейнсайд и Йоркшир. Сплошные бомбардировки выводят из строя британский радар.

В этот день в 11:29 60 «Штук» и 50 Ме–109 пересекают береговую линию к югу от Дувра. 54–я и 501–я эскадрильи 11–й группы идут на перехват; аэродром Лимпне поврежден; днем, далеко к северу, на картах операций 13–й группы, обеспечивающей защиту северной части страны, появляется первая схема действий немецких самолетов – 65 «Хейнкелей» и 34 Ме–110 в 100 милях от залива Ферт – оф – Форт. 72–я эскадрилья, совершающая патрулирование, направляется на перехват; позднее 79–я, 41–я, 605–я и 607–я эскадрильи присоединяются к ней, а зенитные орудия Тейнсайда открывают огонь. Немцев преследуют по всему небу; двухмоторные Ме–110, единственные немецкие истребители с дальностью полета, достаточной для пересечения Северного моря, не выдерживают огня «Спитов» и «Харри». В Сандерленде разрушено 24 дома, но ни один завод или аэродром не поврежден. Немецкие налетчики уничтожены.

Другой налет из Скандинавии был успешнее. Немецкие самолеты, вступив в бой, расстреливают устаревшие самолеты из Бленгейма, подрывают склад боеприпасов близ Бридлингтона в низвергающемся аду из дыма, пламени и глубоких рытвин, доходят до аэродрома в Дриффилде, где англичане теряют десять самолетов на земле.

Однако результаты для 5–го воздушного флота неутешительны; никогда больше в ходе сражения за Британию Штумпфф не будет пытаться совершать дневные налеты на северо – восточное побережье; немецкие бомбардировщики без поддержки Ме–109 слишком уязвимы.

Однако день еще не закончился. На юго – востоке 11–я группа испытывает сильное давление. Тысячи самолетов совершают налеты на севере дельты Темзы, крутятся над Фолкстоуном и Дилем, а позже в этот же день разыгрывается жестокое и беспорядочное сражение. Крупные соединения, разбившись на группы, ввязываются в схватки друг с другом. Пули на излете поражают английских крестьянских девушек; следы самолетов прорезают небо, а дым, вытянувшийся аркой по небу, похож на разгоняемый ветром эфемерный монумент летчикам, которые погибли в бою и у которых нет могил. В этот день почти 1 800 самолетов противника нападают на Британию – более 500 бомбардировщиков, почти 1 300 истребителей. Два авиазавода сильно повреждены; нанесен некоторый ущерб аэродромам, но британцы ликуют. Они считают, что 182 вражеских самолета точно уничтожены, 53 – вероятнее всего, а потери Британии составляют 34 самолета. Заголовки в прессе оповещают о том, что это величайшая победа с начала сражения. Немцы выдворены. Однако в Германии занижают цифры. Они подтверждают гибель лишь 32 своих самолетов; в действительности же потеряли 75 – намного меньше, чем утверждают Королевские ВВС. Тем не менее это крупнейшие потери по сравнению с любым другим днем сражения.

В своей прусской загородной резиденции дородный Геринг, задавая корм своим жеребцам – призерам, проводит конференцию с Кессельрингом, Шперрлем, Штумпффом.

«До дальнейших распоряжений, – указывает рейхсмаршал, – операции будут направлены исключительно против военно – воздушных сил врага. Сомнительно, что есть смысл продолжать атаки на радарные станции, поскольку ни одна из атакованных не была выведена из строя».

16 августа бандиты роятся над Британией, как пчелы вокруг улья, – 1 700 самолетов, в том числе 400 бомбардировщиков.

Немцы отмечают «величайший успех за все время сражения», когда два Ю–88, выныривающие из низких облаков, уничтожили 46 самолетов в ангарах в Бриз – Нортоне. Но немецкая разведка слаба – лишь три из восьми аэродромов, подвергшихся в этот день бомбежке, используются парнями Зануды Даудинга.

Капитан авиации Дж. Б. Николсон из 249–й эскадрильи заслуживает крест Виктории в воздушном бою в тот день над Госпортом. Его истребитель «Харрикейн» в «горячей схватке с врагом» подбивают четырьмя 20–мм пушечными снарядами. Николсон ранен, бензобак пробит, пламя проникает в кабину. Летчик готов выпрыгнуть, но замечает в прицеле Ме–110. Николсон остается в своем горящем самолете и изливает столб огня на врага. Только после этого, обожженный, окровавленный и задыхающийся, он прыгает с парашютом. Во время приземления Николсон получает ранение в зад от открывшего пальбу возбужденного добровольца из войск местной обороны.

17 августа – день передышки, желанный период с мелкомасштабными боями и несколькими тревогами.

Но 18–го немцы приходят вновь и проливают кровь. Они уничтожают большинство ангаров в Кенли, авиабазы 11–й группы в важном районе, достают четырех «Харрикейнов» на земле, буравят дороги, повреждают линии связи. Также повреждены авиабазы в Кройденне, Биггин – Хилле, Уэст – Маллинге, Госпорте, Торни – Айленде и Полинге. Британские ВВС сообщают о верной гибели 155 немецких самолетов; немцы признают потерю лишь 36, а в действительности теряют 71 самолет. Это вторые по количеству потери за время сражения. Знаменитые «Штуки» истреблены; Геринг выводит большую их часть из сражения.

Нападение

Передышка длится пять дней. Беспорядочные налеты беспокоят Британию, но они незначительны по силе. Тяжелые облака сдерживают великие армады. Королевские ВВС проводят инвентаризацию. Враг потерял почти 400 самолетов с первой недели августа (по утверждениям англичан, в то время как эти цифры в два раза больше); британская истребительная группа – 213. Но Зануда Даудинг уже начал въедаться в резерв; разбомбленные заводы не могли восполнить потери «Харрикейнов» и «Спитфайеров», составлявших костяк обороны. И погибли или ранены 154 британских летчика, и только 63 новых были обучены. Выжившие ветераны ночных полетов выбиваются из сил.

Крупномасштабные рейды начинаются вновь 24 августа; и с того времени по 6 сентября Кессельринг и Шперрль в среднем в день посылают на Британию 1 000 самолетов. Основной целью является 11–я группа, страж сердца Британии – ее внутренних аэродромов, узлов связи, ангаров, ремонтных мастерских, подразделений сектора. Это – расплата. «Мы вступили, – говорит Геринг, – в решающий период воздушной войны против Англии».

Кенли и Биггин – Хилл, Хорнчерч, Норт – Уилд и Норт – холт – командные пункты секторов, аэродромные стражи Лондона, атакуются вновь, вновь и вновь. Мэнстон с его искореженными зданиями, изрытыми воронками дорогами и полями, усеянными бомбами – замедленного действия или неразорвавшимися, – оставлен. День за днем великие вражеские армады ревут над зелеными полями Англии. Высоко в небесах парни Даудинга направляются к врагу, выкрикивают «ату!», когда ловят его в прицел, отжимают рукоятку управления и пикируют с ревом от их пушек. День за днем взрывы бомб сотрясают сельскую местность Англии; день за днем от повреждений изнашивается крепкая оборона.

Молодые люди Англии поднимаются на пламенную борьбу: безногий летчик Дуглас Бэйдер, известный канадцам, которых он ведет, под прозвищем Оловянные Ноги; южноафриканский Моряк Мэлан; компания юношей, чьи имена навечно запечатлены в сердцах всех англичан.

День за днем ночные пилоты – немногие, которым во многом обязаны многие, – забираются в свои самолеты, поднимаются ввысь, чтобы бороться, может быть, умереть и, если останутся в живых, снова бороться. День за днем лейтенанты и капитаны авиации, механики и женская вспомогательная служба ВВС (те молодые женщины в шлемах с такими английскими именами, как Элспет Хендерсон, капрал, Фелисити Хэнбери, младший офицер части) упорно продолжают свою работу, как это обычно делают англичане. Некоторые даже находят время в моменты отдыха в пабах у аэродромов присоединиться к хору и спеть «Танцующую Матильду».

Но для большинства нет передышки. Они летают и воюют, приземляются, чтобы заправиться и зарядить оружие, едят у своего самолета, ожидают в беспокойной готовности.

«Эскадрилья два – сорок – два, на вылет! Пятнадцать вражеских самолетов, Норт – Уилд».

Оторвавшись от взлетной полосы – еще крутятся колеса, – командир эскадрильи докладывает: «Отрыв» – и слышит по радио голос оператора на земле: «Курс один девять ноль. Полный газ. Еще тридцать бандитов приближаются к Норт – Уилду».

Далеко над Англией эскадрилья замечает врага – вспышка солнца, еще одна «и, через несколько секунд, – масса маленьких точек».

«Бандиты – около десяти часов».

«Харрикейны» разделяются. Одна часть берет на себя «верхнюю часть» немцев. Шесть самолетов пикируют на рой из шестидесяти «Дорнье». Обе группы разбиваются и превращаются в вихрь отдельных самолетов, ведущих бой. Небо распускается цветом огненных пуль. Внезапно огонь и дым расцветают у крыльев и в кабинах. Пилоты погибают в воздухе. Через несколько секунд все кончено – завершилась очередная миссия, но еще очень многое впереди…

21 августа истребительная часть несет крупнейшие потери: 39 самолетов сбито, 14 летчиков погибло. Немцы теряют 41 самолет за эти же 24 часа.

Атак так много, что за один день 4 сентября планшет истребительной части «насыщен» рейдами. Завод «Викерс» в Брукленде (Вейбридж) не получает предупреждения и разбомблен; жертвы велики, и сокращается производство «Веллингтонов» – тяжеловесов во флоте бомбардировщиков Королевских ВВС. Завод «Хокер» – источник половины английских «Харрикейнов» – также поврежден Истребительная часть Королевских ВВС сильно побита. В августе 300 пилотов погибли или получили ранения. Им на смену пришли только 260 летчиков, часть фактически «иссякает» [13].

«Именно на этой стадии, – говорит Деннис Ричардс, – усилия немцев до крайности напрягли нашу оборону, и Гитлер <…> вновь пришел нам на помощь» [14].

На первых стадиях сражения за Британию, фактически задолго до того, как началось сражение, часть бомбардировщиков Королевских ВВС не бездействовала. Первые британские воздушные атаки на немцев, целью которых был немецкий флот на военно – морских базах Вильгельмсхафен и Брунсбюттель, начались небольшими силами вскоре после вступления Великобритании в войну 4 сентября 1939 года, когда германский вермахт наносил Польше свой смертельный удар.

Британские бомбардировщики 3 декабря по случайности сбросили несколько бомб над островом Гельголанд, но жертв не было.

16 марта 1940 года немецкие самолеты, целью которых был британский флот в Скапа – Флоу, случайно сбрасывают бомбы на соседние острова. Королевские ВВС незамедлительно в знак возмездия проводят ночной налет на немецкую базу гидросамолетов в Хернуме на острове Силт, который несколько неверно описывают в официальной британской истории как «впервые проведенную атаку частью бомбардировщиков на наземную цель» [15].

В начале мая 1940 года девять «Уитли» атакуют «дороги, железнодорожные пути и мосты в четырех немецких городах и возле них на пути врага в Южную Голландию». И, впервые с мая 1940 года, часть дневных бомбардировщиков была направлена на немецкие цели, главным образом на авиационные заводы и коммуникации [16]. 25–26 августа, «в ночь, когда Лондон был непреднамеренно атакован немецкими бомбардировщиками», британские летчики атаковали Берлин [17].

Это – первые налеты на обе столицы, и в Берлине моральный эффект, по словам Ширера, «огромный». Военный результат в этих первых рейдах британских ВВС на Берлин был незначителен, однако травмирующее действие – очень велико [18]. Часть бомбардировщиков наносит все новые и новые удары по Берлину и другим немецким целям в последние дни августа и первые – сентября, в то время как люфтваффе до предела усиливает атаки на аэродромы 11–й группы Зануды Даудинга.

4 сентября Гитлер гневается в своей публичной речи: «Британцы сбрасывают свои бомбы без разбора и без плана на жилые кварталы, фермы и деревни….Три месяца я не отвечал….Британцы будут знать, что мы сейчас отвечаем все ночи подряд. Если они нападут на наши города, мы сотрем [уничтожим] их города с карты….Придет час, когда один из нас двоих сломается, и это не будет нацистская Германия» [19].

За день до этого неизвестный британцам Гитлер, все еще нерешительный, обозначил предварительную дату вторжения в Британию – 21 сентября. Но он отложит это решение до 10–11 сентября.

А тремя днями позже люфтваффе прекращает свои нападения на базы секторов и начинает атаки на Лондон. Это не только ответная акция, но и цель вынудить истребительную часть британских ВВС бросить свои истощающиеся ресурсы на защиту города.

Кризис

7 сентября 1940 года начинается испытание Лондона кровью и огнем. Немцы уверены в себе. Разведка люфтваффе считает, что у англичан осталось всего лишь 350 истребителей. У них же в действительности было 650.

День для Британии начинается зловеще. Фоторекогносцировка показывает, что порты, откуда будет начинаться вторжение, заполняются немецкими кораблями; 31 августа в Остенде было 18 барж, 6 сентября их уже 205. Рейд забит баржами и моторными катерами, за последние два дня еще 34 баржи сфотографированы в Дюнкерке, еще 53 в Кале. Пойманы четыре немецких шпиона. Они говорят, что подготовка Гитлера к вторжению почти завершена.

И днем начинается стремительное наступление. Почти 400 бомбардировщиков, которых сопровождают более 600 истребителей, нацелены на Лондон.

Испытывающая сильное давление 11–я группа, еще удерживающая важнейшие районы страны, поднимается на битву; она усилена тремя эскадрильями из 12–й группы, которая прикрывает центральные графства. Ближе к вечеру воздух над Кентом закипит от воздушных боев. На земле многие слышат слабый рев десятков моторов, мерный стук пулеметов «подобный звуку, издаваемому маленьким мальчиком на соседней улице, когда он проводит палкой по железной изгороди», отдаленные разрывы бомб и грохот падающего самолета, уничтожаемого пламенем.

Королевские ВВС наносят поражения, но немцы хитры. Они усилили прикрытие истребителями, и их Ме–109 занимают позиции над «Дорниерами» и «Хейнкелями». Враг летит в поднимающемся порядке – «это как смотреть вверх эскалатора в метро Пикадилли – Серкус». Воздушные бои возникают на высоте от 12 до 30 тысяч футов.

Самолеты противника достигли Лондона, город несет потери. «Вулвич покрыт дымом и огнем от взрывов бомб, доки в Уэст – Хэме горят. К ночи небо над Темзой похоже на огненный ад, и вдоль всей Темзы шум горящих пакгаузов смешивается… с серой пылью низких домов».

В 8:07 вечера, когда немецкие ночные бомбардировщики выходят на сцену дневной бойни, главная штаб – квартира сил ополчения передает шифровку: «Кромвель – вторжение неизбежно» [20].

На протяжении долгой ночи, когда немецкие бомбардировщики высоко в небе пересекают ночное небо и Ла – Манш, женщины и мужчины Англии берутся за оружие и выходят на мысы, к меловым утесам и на песчаные огражденные пляжи.

250 нацистских бомбардировщиков продолжают «медленную мучительную процессию над столицей с 8 часов вечера до 4 утра; сбит лишь один из них».

В воскресенье 8 сентября горящий Лондон становится похож на сигнальный маяк. Дым покрывает его похоронной мантией, вздымающейся вверх в безветренное небо, как знамение и монумент. Дневные самолеты – налетчики приходят вновь, но меньшими силами; осажденная крепость ликует, когда противовоздушные пушки калибром 3,7 дюйма открывают огонь и выдергивают с неба три первых в эскадрильи из 15 самолетов «Дорниер–17» к югу от Темзы. Но враг вновь приходит в эту ночь. Ист – Энд несет потери – и вновь доки.

Разрушены железнодорожные станции, а глубоко в подземке царит печальное и сильное смятение.

В понедельник к утру сильно достается службам гражданской обороны. Пожары нельзя предупредить, стены обрушиваются, улицы превратились в развалины, несчетные тела лежат в руинах разрушенных домов.

9–го, 12–го, 13 сентября самолеты прилетают и днем и ночью, но 11–я группа все еще их отбивает. (А 10–го Гитлер, все еще колеблющийся, откладывает сложное решение о начале вторжения до 14 сентября.) Большинство дневных налетов отбито; бомбежка ведется с перерывами и не точно, а к ночи главенствуют наземные пушки, ведущие заградительный огонь, но защита слаба. Даунинг – стрит, и Трафальгар – Сквер, и даже Букингемский дворец повреждены.

Но Англия отвечает. Подразделение бомбардировщиков, Королевский военно – морской флот и британская дальнобойная артиллерия на утесах Дувра усилили свои удары после предупреждения 7 сентября «Кромвель – вторжение неизбежно». Порты, откуда может начаться вторжение, подвергаются бомбежке и обстрелам; британские моторные катера обшаривают Ла – Манш. 12 сентября главное командование морской группы «Запад» докладывает в Берлин: «Задержки, вызванные действиями военно – воздушных сил противника, дальнобойной артиллерии и легких военно – морских сил, впервые подтвердили их большую значимость. Гавани в Остенде, Дюнкерке, Кале и Булони нельзя использовать в качестве ночной якорной стоянки кораблей из – за опасности британских бомбардировок и артиллерийских обстрелов. Подразделения британского флота в настоящее время могут действовать почти безнаказанно в Ла – Манше. Из – за этих трудностей вероятны дальнейшие задержки концентрации флота для вторжения» [21].

14 сентября Гитлер соглашается, что «Морской лев» «еще практически неосуществим»; необходимая степень превосходства в воздухе «не достигнута». Однако фюрер уверен в себе: «Воздушные атаки были очень эффективными и были бы еще более значимыми, была бы хорошая погода».

15 сентября – кульминационный день. Герман Геринг, человек щедрый на кровь, бросает тысячу самолетов на Лондон. Каждый бомбардировщик сопровождают пять истребителей. Формирование произведено скрупулезно, концентрация – тщательно. Британская радиолокационная станция фиксирует группу самолетов далеко над Ла – Маншем. 11–я группа располагает достаточным временем. Канадцы взмывают в небо; ожесточенные поляки взбираются высоко к солнцу; поддержку оказывают эскадрильи 10–й и 11–й групп.

В этот день над всей Англией происходят воздушные схватки. Стучат пулеметы, а в шлемофонах звучат возгласы: «Ату! Враги! Высота двенадцать» или гортанными голосами: «Ахтунг – Шпитфойер!»

День яркий и ясный. В небе на высоте 2 или 3 тысячи футов легкие кучевые облака – там над южными графствами разворачивается сражение.

Истребители – перехватчики врезаются в немецкий строй; строгий порядок эскадрилий разрушается; пушки сверкают огнем; желтоносые «Мессершмитты» с воем бросаются вниз от солнца – это «ужасная свалка», «бедлам машин». И горящая развалина падает с неба от моря до Стэнмора. «Дорниер–17» падает неподалеку от Виктория – Стэйшн. Он стал жертвой сержанта Р.Т. Холмса из 504–й эскадрильи. Но Холмс, когда его «Харрикейн» вошел в штопор, покидает свой немощный самолет и приземляется в Челси на крышу, откуда скатывается в мусорный ящик. Подбитые самолеты падают на зеленые поля Кента, на утесы Дувра, на песчаные пляжи южного побережья.

Искалеченный прусский крест, искореженная свастика, яркая вспышка указывают на место погребального костра многих немецких летчиков. Англичане выигрывают сегодняшнее сражение.

Немцы вновь прилетают ночью и проводят самую мощную за последний месяц атаку. Бомбардировщики четко вырисовываются на фоне полной луны. 181 самолет наказывает Лондон. Сотни мирных жителей погибают [22]. Железнодорожные станции выведены из строя или повреждены; большие пожары светят и мерцают. Но это неразумное разрушение. Большинство летчиков истребительной части отдохнули к ночи и собираются с силами для завоевания дневного воздуха.

15 сентября, «ожесточеннейшее, самое запутанное и самое обширное сражение всей битвы», стало днем славы для парней Зануды Даудинга. Они провозгласили крупнейшую победу – 185 самолетов врага уничтожено. Немцы согласились на 43, на самом деле потеряв 60. Бомбардировка в военном отношении оказалась неэффективной. Даже геринговское соотношение истребителей и бомбардировщиков как пять к одному не смогло отпугнуть «Харри» и «Спиты».

И теперь у Германа Геринга истекает срок. Лондон почувствовал сталь и силу, но британцы остаются несогбенными. Королевские ВВС продолжают бороться. Близки осенние туманы, короткие зимние дни и высокая водная зыбь в Ла – Манше…

В ту ночь, как и в следующую, британская часть бомбардировщиков действует в полную силу. К 21 сентября около 12,5 процента транспортных судов и барж было затоплено или повреждено в портах Ла – Манша.

На конференции, проводимой Гитлером 17 сентября, наконец, открыто взглянули в лицо фактам. В голове крутится мысль о возможности высадки в октябре. Однако «вражеские военно – воздушные силы совсем не уничтожены; напротив, они проявляют усиливающуюся активность. Погодные условия в целом не позволяют нам ожидать периода затишья. <…> Поэтому фюрер принимает решение отложить проведение операции «Морской лев» на неопределенный срок» [23].

Британский разведывательный самолет подтверждает это решение. К 23 сентября концентрация в Ла – Манше кораблей для вторжения резко сократилась.

Далее наступил спад. Воздушные бои продолжались. 2–й и 3–й воздушные флоты вновь совершали дневные нападения на Лондон и на авиационные заводы в разных районах Южной Англии. 27 сентября был еще одним днем тяжелого боя. Немцы потеряли 55 самолетов, англичане – 28. А 13 сентября средние бомбардировщики противника осуществили свой последний налет на Лондон – в течение октября бремя легло на истребители – бомбардировщики «Мессершмитт». Ночные рейды продолжались, и их хотели продолжать. Жизнь в Лондоне все эти годы войны была сконцентрирована вокруг мощных взрывов, ярких пожаров, разрушенных стен и покалеченных тел.

Рейхсмаршал Герман Геринг сделал все самое худшее, но и этого ему казалось недостаточно.

4 октября Черчилль телеграфировал президенту Рузвельту:

«Джентльмен снял свою одежду и надел купальный костюм, но погода становится холоднее, а в воздухе чувствуется приближение осени».

12 октября стало похоронным звоном для «Морского льва»; немецким силам вторжения было сказано, что операция откладывается «до весны» (1941 года). На передовых рубежах Англии часовые стояли вольно, и побережья, которые не нарушались врагом с дней Гарольда Гастингса, были все еще безопасны.

А к весне 1941 года губительный аппетит к завоеваниям обернул надежды фюрера к дальним горизонтам на Востоке… Англия была спасена.

Ретроспектива

При взгляде в прошлое битва за Британию предстает как одно из решающих сражений Второй мировой войны. Отражение атак германского люфтваффе не давало повода говорить об одержанной победе, тем не менее это была первая проверка Гитлера, первое сражение в истории, в котором воздушная держава сыграла главную роль.

Сражение как выявило, так и породило множество мифов. Один из них заключался в том, что немцы фактически пытались осуществить вторжение, но были отбиты. Эта история основана на обнаружении тел сорока немецких солдат на южном побережье Англии. В действительности же эти солдаты были убиты, когда немцы отрабатывали посадку на корабль и высадку на французском побережье. Британские бомбардировщики или штормовое море потопило их десантные баржи. Как замечает Черчилль в «Their Finest Hour» («Их лучший час»), британцы побудили мир по психологическим причинам поверить, что попытка вторжения была отбита.

Другим мифом, порожденным сражением, стало тщательно подпитываемое общественное мнение о безукоризненном характере британских бомбардировок. В действительности же обе стороны хорошо спланировали задолго до войны – а британцы в намного большей степени, чем немцы, – бомбежку городов, промышленных предприятий и коммуникаций противника.

Однако в ходе фактического осуществления бомбардировок возник некий курьез. Как показал майор ВВС США Рэймонд Дж. Фредетт в своем подробном исследовании «Sky On Fire – The First Battle Of Britain» («Небо в огне – первая битва за Британию»), немцы взяли свою стратегию ведения воздушных боев из Первой мировой войны, когда ими использовались Цеппелины, Готы и Джайнтс, совершавшие налеты на британские города. Задолго до того, как Дуэт, или Тренчард, или Билли Митчелл стали предвестниками победы воздушной державы, немцы наносили удары непосредственно по людям, городским центрам, вспомогательным и промышленным районам и по национальной воле к сопротивлению. Результаты, небольшие по меркам тотальной войны, стали разочарованием для немцев, но остались не забыты англичанами. Воспоминания о бомбежках во время Первой мировой войны, постоянно подкрепляемые массой страшных историй, опубликованных между двумя войнами, вполне определенно оказывали отрицательное действие на британскую политику. Британия предчувствовала массовые бомбовые налеты на Лондон и другие британские города в начале Второй мировой войны. Это привело к запоздалому акценту на создание истребительной группировки. И напротив, способствовало увеличению числа тяжелых бомбардировщиков в Британии. Анахронически нацисты сконцентрировали внимание в предвоенные и в первые военные годы на одномоторных и двухмоторных бомбардировщиках и пикирующих бомбардировщиках, большинство из которых были предназначены для осуществления тактической задачи по поддержке сухопутных сил. Разработчики стратегических бомбардировок во время Первой мировой войны отклонили эту концепцию во Второй мировой войне, но слишком поздно [24]. В первые месяцы войны обе стороны воздерживались от так называемых «стратегических» атак или атак на города. Немцы, однако, использовали свои самолеты против Варшавы (в атаках на «военные цели», как эвфемистически называл их Кессельринг), а также предприняли известный устрашающий налет на Роттердам [25].

Но их первые бомбы на британской земле упали на Оркнис 16 марта 1940 года, когда нацистские бомбардировщики атаковали базу флота местной обороны в Скапа – Флоу. Несколько мирных граждан были убиты на приграничном острове Хой, а британцы в ответ совершили атаки на немецкие базы в Силте и Хернуме. Но намного раньше, в сентябре 1939 года, британские бомбардировщики бомбили военно – морские базы Германии в Брунсбюттеле и Вильгельмсхафене, Силте, Хелиголанде и другие цели. А 10–11 мая 1940 года, пару дней после того, как несколько немецких бомб упало на Кентербери, британские бомбардировщики начали систематическую атаку, которая не прекращалась до окончания войны, на коммуникации и промышленные предприятия в самой Германии [26].

Спор о том, кто кого бомбил первым, поэтому сравним с поговоркой: «говорил горшку котелок: уж больно ты черен, дружок». Обе стороны постепенно наращивали бомбардировки, сначала по «чисто военным» целям, потом все менее и менее выборочно, а в конце – вполне открыто, по городам. Таким образом, достигшие апогея немецкие атаки на Лондон в сентябре 1940 года можно рассматривать с точки зрения рейха как ответ на более ранние атаки англичан на Берлин. В то же время британцы чувствовали, несколько оправдывая себя, что все средства хороши после Варшавы и Роттердама.

Еще один миф о сражении связан с заявлениями сторон о потерях противника. Британцы заявляли, выдвинув в поддержку аргументы, которые убедили их самих и большую часть нейтрального мира, и вполне искренне верили в то, что они уничтожили намного больше немецких самолетов во время сражения, чем это было на самом деле. По официальным подсчетам Королевских ВВС, немецкие потери с начала сражения за Британию с 10 июля по 31 октября, включая потери при дневных бомбардировках Лондона, составили 2 698 самолетов. В действительности немцы потеряли 1 733 самолета (221 был сбит противовоздушным огнем), признав потерю всего 896 самолетов. Еще 643 самолета были повреждены. Немцы заявили об уничтожении 3 058 британских самолетов, фактически сбив 915. Нацисты, как и британцы, верили своей собственной статистике, и думали, что они нанесли британским ВВС значительно больший ущерб, чем было на самом деле.

Сражение за Британию выявило ограниченные возможности воздушных атак. Обе стороны перед войной слишком сильно преувеличивали влияние бомбардировок на промышленное производство и гражданскую мораль; они сильно недооценивали воздушную силу, которая требуется для достижения значительных результатов. Бомбардировщик считался непревзойденным, но сражение показало, что в небе главенствовал истребитель.

Британцы, вероятно, менее, чем немцы, заблуждались в оценке роли истребителей в воздушном бою. Все авиаторы тех дней, включая, в частности, большинство офицеров военно – воздушных сил США, наделяли бомбардировщик всемогуществом и сильно приуменьшали число бомбардировщиков, которое необходимо для того, чтобы произвести хотя бы слабое впечатление на определенную страну.

Сэр Джон Слессор, пионер британской авиации, командующий береговой авиацией Королевских ВВС во время войны, а после войны начальник штаба военно – воздушных сил, написал (в послесловии к книге майора Фредетта):

«Где мы сильно ошибались в 1939 году… так это в сильной недооценке массы взрывчатки и технической эффективности средств доставки, необходимых для достижения решающих результатов, а также почти в такой же недооценке способности гражданского населения выстоять перед атакой, которая существовала до изобретения ядерных зарядов».

Профессор Уильям Р. Эмерсон, работавший в то время в Йельском университете, в своей лекции в Хэрмоне «Операция с прямой наводкой» перед слушателями Военно – воздушной академии США 27 марта 1962 года в сжатой форме суммировал общий недостаток прогнозов. Его замечания были обращены специально к летчикам Соединенных Штатов, но его тщательное исследование глобального развития военно – воздушных сил перед Второй мировой войной отчетливо показало, что его комментарии можно отнести, с немногими вариациями, и к англичанам, и к немцам. Нельзя сказать, что американские командующие воздушными силами ясно понимали характер будущей войны или что они точно оценили предъявляемые требования. В частности, они не смогли полностью понять основное значение превосходства в воздухе… если американские летчики совершили ошибки, то, несомненно, они сделали их меньше, чем летчики какой – либо другой страны… любое характерное предвоенное убеждение <…> военная доктрина была перевернута или полностью изменена под воздействием военного опыта. Оказалось, что Германия отнюдь не уязвима при стратегических бомбардировках… Германские военно – воздушные силы не были уничтожены. Они были разбиты в ходе сражения, отчасти в результате действий тяжелых бомбардировщиков, которые вынудили их защищать свою родную землю, частично в результате действий американских дневных бомбардировщиков, которые нанесли удар не только по их материальной базе, как это делают бомбардировщики, но и по другим не менее важным составляющим военно – воздушных сил – по их руководству, их летчикам – ветеранам, их командной структуре, их морали, их надеждам…. Во время Второй мировой войны воздушная война, вопреки довоенным убеждениям ее сторонников, стала, не в меньшей степени, чем война на суше и на море, войной на уничтожение. Она не заменила операции обычных вооруженных сил, она дополнила их» [27].

К этому следует добавить, что британское подразделение бомбардировщиков внесло крупнейший вклад в поражение немцев в ходе сражения за Британию, когда осуществляло бомбардировки Берлина, что оказывало прямое влияние на немецкую стратегию бомбежек, а также мощные атаки на немецкие морские порты, откуда планировалось начать вторжение. В результате атак было уничтожено большое количество барж, кораблей и складов.

Вглядываясь в прошлое, можно сказать, что сражение за Британию выиграли британцы, но с помощью немцев.

Планы нацистов оказались ошибочными, ослабленными напыщенным Герингом и колеблющимся Гитлером. Их воздушная сила была неадекватной, перемена целей оказалась фатальной; их было слишком мало, и они слишком запоздали.

Послевоенное утверждение о том, что Королевские ВВС одни спасли Британию от вторжения, не подтверждается при последующем исследовании. Королевские ВВС были решающим фактором, однако такими же факторами было географическое положение Ла – Манша (мощная психологическая, а также физическая преграда для немцев) и присутствие Королевских военно – морских сил. Сам по себе флот вызывал искреннее уважение у немецких адмиралов. Более важным фактором, вероятно, была нерешительность Гитлера и равнодушное отношение немецких военно – морских (в особенности) и сухопутных войск к операции «Морской лев». Гитлер верил, что после Дюнкерка Англия заключит мир на его условиях; он колебался, когда ему нужно было нанести удар. Немецкие наземные службы не так верили Герингу, как рейхсмаршал верил в себя; военно – морские силы с особым почтением относились к мощи британского флота и ширине Ла – Манша. Между службами случались трения, и было плохое планирование; генерал Йодль справедливо заметил после войны, «что наша организация во многом походила на организацию Юлия Цезаря».

Кессельринг написал после войны: «…я вынужден согласиться с мнением британского военного историка (генерал – майора Дж. Ф.С. Фуллера), когда он пишет, что операция «Морской лев» часто рассматривалась, но никогда не была спланирована» [28].

А вице – адмирал Вальтер Анзель констатировал: «Гитлер вел не сражение оружием, а сражение нервами, в котором как орел, так и морской лев представляли собой не очень убедительные устрашающие жесты. Более того, – добавляет он, – Гитлер считал невозможным вторжение» [29].

Исторические «если бы» остаются. Кажется вероятным, что, если бы немцы попытались осуществить вторжение вскоре после сражения за Францию (при наличии смелого и полностью разработанного плана, которого никогда не было), они бы могли добиться успеха, несмотря на сопротивление британских ВВС [30].

Заплаченная цена была бы очень велика. Но после Дюнкерка Британия была ослаблена и уязвима. У нее фактически не было защиты от воздушных атак. Ночью крупные воздушные и десантные силы могли бы переправиться через Дуврский пролив и Ла – Манш и, вероятно, форсировать высадку на британской территории, несмотря на вмешательство британских военно – морских и военно – воздушных сил. Но немцы не предприняли такой попытки.

Также вполне возможно, что немцы могли бы достичь воздушного превосходства в месте вторжения – единственном, имевшем тогда значение. Как замечает Кессельринг в своей книге «A Soldier's Record» («Записки солдата»): «При вторжении боевые воздушные силы могли бы выполнить свою работу, если бы разработчики плана вторжения предприняли необходимые шаги, чтобы достичь только качественного превосходства в воздухе, если бы удалось избежать рассеяния всей мощи и если бы все имеющиеся на день «зеро» военно – воздушные силы были полностью приведены в порядок. Эти условия могли бы быть прекрасно выполнены» [31].

Было много технических причин, по которым немецкие военно – воздушные силы не смогли достичь результата, которого ожидал Геринг. Их одноместный истребитель Ме–109 превосходил «Харрикейн», был настолько же хорош или даже лучше, чем «Спитфайер», в частности в скорости набора высоты и при полете на большой высоте. Однако у него были «короткие ноги» – дальность его полета была достаточной лишь для того, чтобы проникнуть в область Лондона и вернуться на базу. Немцы потеряли большое число Ме–109 во время сражения, потому что у них кончалось топливо, прежде чем они успевали вернуться на свои базы. Двухмоторный двухместный Ме–110 имел большую дальность полета и мог действовать от Норвегии до Дании, однако он уступал «Харрикейну» и «Спитфайеру». Это означало, что немецкие атаки были сконцентрированы на юго – восточной части Англии, а остальная часть страны выходила за рамки серьезных угроз во время дневных налетов.

После кульминационного 15 августа 5–й воздушный флот, базировавшийся в Норвегии и Дании, фактически не играл роли в сражении. Его Ме–110 не были конкурентами британских перехватчиков; в действительности немецкие двухместные истребители сами нуждались в защите. Это означало, что после 15 августа фактически ни один немецкий фланг не представлял угрозу северу и что только часть немецких военно – воздушных сил участвовала в нападении. Многие бомбардировщики 5–го воздушного флота и некоторые из его истребителей были переброшены к югу в конце августа при подготовке планировавшегося вторжения. Начиная с 24 августа 2–й воздушный флот (Кессельринг) в Па – де – Кале нес основную нагрузку дневных налетов. Поэтому британцы могли сконцентрировать свои силы в обороне, а не рассеивать их.

Англия имела и другие преимущества. Британские самолеты были бронированными, а немецкие истребители и бомбардировщики не имели брони, и их спешно покрывали ею во время сражения. Немецкие бомбардировщики не подходили для выполнения своей задачи. В то время у ВВС Германии не было четырехмоторных бомбардировщиков, а пикирующий («Штука»), применяемый в сражениях сухопутных войск, оказался медлительным и уязвимым при стратегических бомбардировках. «Хейнкели» и «Дорнье» были хорошими рабочими машинами, но их защитное вооружение оказалось недостаточным, а бомбовые загрузки слишком малы для выполнения поставленных задач. Дальность их полета и вооружение, а также обучение немецких ВВС не подходили для осуществления эффективных атак на Королевские военно – морские силы, которые должны были стать одной из наиболее важных целей.

Огромное преимущество британцев, заключавшееся в применении радиолокационных станций обнаружения и в контроле за истребителями с земли, было важным (возможно, главным) фактором в сражении. У немцев не было сравнимых электронных средств [32]. Немецкая воздушная разведка не отвечала поставленным требованиям. Короче говоря, немцы предприняли операцию, которую люфтваффе не было способно осуществить и для которой не было обучено и оснащено.

Тем не менее немецкие военно – воздушные силы были близки к успеху и могли бы изменить ход истории, если бы Гитлер, Геринг и их маршалы не нарушили основополагающий принцип войны. На военном языке это называется принципом цели. Другими словами, немцы упустили из виду главную цель. Гитлер только одним глазом смотрел на Англию; еще до начала сражения он уже обратился взором на Восток.

Большое значение тех месяцев кризиса летом и в начале осени 1940 года имела постановка хорошо определенной цели. Немецкие воздушные атаки на Англию и планы десантного вторжения никогда не были связаны с ясной политической или военной целью. Военно – воздушные силы вели свою собственную войну и в очень плохой увязке – пока не стало слишком поздно – с планами вторжения других служб.

Немцы начали сражение с беспорядочных, широко растянутых операций против различных целей. 8 августа они сконцентрировались на конвоях, портах, радиолокационных станциях, аэродромах и береговых целях. С 24 августа по 6 сентября направляли свои атаки на внутреннее и жизненно важное кольцо британских аэродромов вокруг Лондона и на основные радиолокационные станции, которые контролировали операции 11–й группы. 7 сентября они переключили основные усилия на удары по Лондону.

Целью же их с начала до конца должно было стать истребительное подразделение Британии, в частности 11–я группа – та часть истребительного подразделения, которая больше всего могла вмешаться в их планируемое вторжение. И главное – добиться локализованного превосходства в воздухе над Ла – Маншем и над пляжами, где готовилась высадка.

Их же второй целью было подразделение бомбардировщиков, очевидно, с их точки зрения, главные враждебные силы на пути вторжения, а также британский флот. Но истребительное подразделение было выведено из дела или сильно ослаблено, и эти вторичные цели можно было атаковать на досуге. Открытые радиолокационные станции были особенно уязвимы для нападения. Аэродромы и коммуникации, истребители, в воздухе и на земле, и авиационные заводы стали решающими целями для немцев.

Сконцентрировавшись на них, Гитлер стал выигрывать сражение. К 6 сентября Королевские ВВС пошатнулись; истребительному подразделению не хватало силы и эффективности. Черчилль отмечает («Их лучший час»), что «чаша весов склонилась не в сторону истребительных сил» в период с 24 августа по 6 сентября. В это время Даудинг потерял убитыми 103 летчиков, 128 получили серьезные ранения и выбыли из сражения. 286 «Спитов» и «Харрикейнов» было сбито, а большое число аэродромов для истребителей и штаб – квартиры станций слежения были сильно «побиты». Англия потеряла почти четверть личного летного состава, и только 260 «новых, горячих, но неопытных пилотов, взятых из тренировочных частей, во многих случаях до окончания курса обучения», заменили их. Бомбежки аэродромов повлияли на моральное состояние рабочих бригад или на ремонтников, которые засыпали бомбовые воронки и ремонтировали здания. «Часто во время воздушного налета бригада уходила в убежище и людей нельзя было сдвинуть с места. Они заявляли, что не собираются работать, если это опасно» [33]. В книге «Royal Air Force» («Королевские военно – воздушные силы», т. 1) говорится, что «не только был нанесен значительный ущерб наземной дислокации» истребительного подразделения в этот период, «но британские потери в истребителях настолько сильно превышали выпуск производства, что через три недели такой же активности (если бы немцы могли продержаться еще три недели) запасы истребителей были бы полностью истощены» [34].

Командующий воздушными силами Королевских ВВС И.М. Доналдсон опубликовал в лондонской «Дейли телеграф» и в американской «Нэшэнел обсервер» через четверть века после сражения свои воспоминания, в которых писал: «…когда я оставил командование знаменитой 151–й эскадрильей истребителей в августе 1940 года, получив звание полковника авиации, то был убежден, что мы побиты и проиграли сражение.

Я был фантастически изнурен и сильно подавлен. Моя эскадрилья вела тяжелые бои с мая без перерыва. Я оставил, как я думал, очень истощенное и сильно потрепанное боевое подразделение» [35].

А сам Даудинг прокомментировал позже, что ситуация была критической. Летчиков брали из бомбардировочной и прибрежной авиации и из авиации военно – морских сил. Статус большинства эскадрилий истребительного подразделения был снижен до уровня тренировочных подразделений.

Но 7 сентября с перспективой близкой победы Гитлер дал волю своей ярости, и Лондон заменил истребительное подразделение, став главной немецкой целью. Это решение, как видно при ретроспективном рассмотрении, поставило печать на победы Великобритании. Это был один из величайших просчетов Германии. Бомбардировки Лондона дали истребительному подразделению возможность восстановиться, и это вынудило люфтваффе совершать более дальние рейсы, что вызвало большие потери бомбардировщиков и истребителей с малой дальностью полета. Общественность выразила всемирное сочувствие и поддержку Британии, укрепило английскую решимость и помогло добиться поражения Германии в войне.

И в достижении этого эпохального результата большую роль сыграли парни Зануды Даудинга, те немногие, которым так много должны многие. Они не «выиграли» сражение, но они не дали врагу выиграть его [36]. 402 британских летчика, 5 бельгийских, 7 чехословацких, 29 польских, 3 канадца и 3 новозеландца погибли при защите Британии в воздухе с 10 июля по 31 августа. Этим добродушным, открытым молодым людям, которые пели и улыбались, глядя в лицо смерти, – людям, любившим вечеринки, бой и шутку, Бэйдеру Оловянные Ноги, Моряку Мэлану, Станфорду Таку и чувствительному Хиллари, капитану авиации Николсону, кавалеру креста Виктории, сержанту Холмсу, который приземлился в мусорный ящик, кальвинистическому мрачному Зануде Даудингу и тысячам летчиков, которые охраняли воздушные ворота Англии, история обязана блестящему посвящению:

«Это был их лучший час».

Глава 3

Крит – вторжение на крыльях

20–31 мая 1941 г

Остров с его панцирем из бурых горных хребтов в тот май 1941 года вновь, через много веков, стал центром истории.

Крит, древняя земля танцоров на быках, место великой минойской цивилизации, которая когда – то, очень давно, удерживала в своих владениях большую часть Леванта; остров, где зародился миф о Дедале и Икаре. На третий год и вторую весну величайшей в мире войны Крит, который в течение многих веков покоился в тени истории, был обречен вновь стать на несколько недель сценой великих событий – первого завоевания с воздуха в ходе войны. Да, подобно несчастному Икару, многие, весомые на хрупких крыльях, упадут с небес и найдут свою смерть на суше или в море.

Крит, подобно всем островным крепостям, обязан древним величием исключительно своим географическим положением. Длинная и узкая масса суши, он лежит перпендикулярно подходам к Эгейскому морю. Остров длиной около 160 миль и шириной 40 миль в самом широком месте простирается с востока на запад. На его северном побережье, плавно нисходящем в синие воды моря, находится гавань Суда – Бэй, возможно лучшее природное убежище для кораблей в Восточном Средиземноморье. Вдоль южного побережья вздымаются отвесные крепкие скалы с острыми вершинами и изношенные и выветренные вершины Левка – Ори (Белых гор) высотой 8 000 футов, горные цепи Ипсилоритис, Ласити и Сития, их скалистые отроги, узкие теснины и глубокие ущелья, в то же время являющиеся святилищами первобытных богов и крепостью давно умерших критских царей.

Крит был расположен в центре древнего средиземноморского мира и надежно защищен от сухопутного вторжения, как остров, достаточно большой, чтобы поддерживать здоровое общество, и достаточно изрезанный, чтобы иметь достаточно преград на пути рыскающих грабителей. Он был способен прокормить морскую державу, внушительную по тем временам. Древнему Криту цари и царства приносили дань и человеческие жертвы, чтобы умилостивить минойских богов.

Но средиземноморский мир тех давних времен был невелик, а Крит лежал в его центре. К весне же 1941 года человек достиг того, к чему стремился Икар, и в мире пароходов и воздушных сообщений карта была пересмотрена, старые эмпирические данные географии пошатнулись. Крит стал зависимым островом в кильватере истории. В 1941 году он был неразвитой базой ограниченного стратегического значения.

Однако над островом, вокруг него и на нем самом разыгралась, пожалуй, самая драматическая битва Второй мировой войны.

Война пришла на Крит неожиданно, по воле случая, скорее в результате ошибочного суждения, чем хорошо составленного плана.

Сражение за Крит является лучшим опровержением распространенного мнения о том, что война представляет собой спланированный и рациональный процесс, где логика преобладает над стратегией.

Адольф Гитлер и его молодые парашютисты были вовлечены на Крит постепенно, непреднамеренно, даже с нежеланием, самонадеянностью Муссолини, нахальством Геринга, его приверженности к процессу уничтожения вообще. Взор Гитлера был обращен намного дальше, у него были более грандиозные амбиции – вторжение в Россию; его не интересовала Средиземноморская кампания. Англия также была вовлечена на остров под действием неумолимых обстоятельств, сплетениями судеб, частично незапланированными и в лучшем случае неясно просматриваемыми. Ее стратегическая концепция была туманной, а политика нерешительной.

На исходе зимы 1941 года Великобритания в одиночестве стояла перед завоевательными легионами Гитлера. Сражение за Британию было с трудом выиграно, но Англия еще содрогалась от прошлых бомбежек. Гитлер отложил операцию «Морской лев» – планируемое вторжение на остров – и уже 27 марта 1940 года (перед завоеванием Франции) заявил, что «держит ситуацию на Востоке под тщательным наблюдением» [1]. 29 июля 1940 года, когда Франция уже была завоевана, а сражение за Британию едва началось, генерал Альфред Йодль, глава оперативного штаба верховного командования вермахта, сообщил четырем членам своего штаба, что «Гитлер решил избавить мир «раз и навсегда» от опасности большевизма и неожиданно напасть на Советскую Россию как только станет возможно, то есть в мае 1941 года» [2].

Первая секретная и общая директива, указывающая на «план Барбаросса» – завоевание России – была выпущена в августе 1940 года и с тех пор, достигнув кульминации, с изданием директивы фюрера № 21 от 18 декабря 1940 года, амбиции Гитлера были сконцентрированы на Востоке и на кампании, которую он рассматривал как «столкновение различных идеологий» [3].

Но секретные приготовления Гитлера к массированному вторжению в СССР были затруднены нестабильностью на Балканах и распираемой гордостью союзника – Бенито Муссолини, диктатора фашистской Италии.

Россия оккупировала румынскую Бессарабию летом 1940 года. Гитлер, обеспокоенный судьбой поставок нефти, в то время осуществлявшихся благодаря румынским нефтяным скважинам, и готовящий свой «Дранг нах Остен», направил самолеты и солдат в Румынию летом и осенью 1940 года, в то время как король Кароль, его рыжеволосая любовница Магда Лупеску и внушительный по размерам поезд с антуражем и багажом отправились к солнцу и игорным столам Португалии. Причина породила действие, а ревностное отношение диктатора к победам других и немецко – итальянское соперничество на Балканах привели к дерзкому ультиматуму и изменению хода истории.

Италия вступила в войну с опозданием, в июне 1940 года, позорно «вонзив нож в спину», как выразился президент Рузвельт, уже разгромленной Франции. Но Французская кампания принесла Риму мало трофеев, и в 1940–1941 годах Муссолини стал искать легких завоеваний. Апатичные итальянские дивизии вторглись в Грецию в конце октября, не предупредив Берлин, и после краткого продвижения увязли в суровых горах при лютой зиме. Как и предполагалось, уже через шесть дней в соответствии с англо – греческим договором 1939 года после итальянского вторжения части Королевских военно – воздушных сил прибыли в Грецию по приглашению Афин. К марту 1941 года итальянцы были звонко выпороты; раздутый Муссолини стал предметом насмешек в Европе. Итальянские армии были выброшены из Киренаики с большими потерями; за 62 дня кампании генерал сэр Арчибальд Уэйвел продвинулся глубоко в горы и захватил 133 000 итальянских пленных ценой своих общих потерь в 3 000 человек. Это стало одной из самых неравных побед в истории войн.

Германия определилась. Гитлер понял: пришла необходимость вмешаться. Уже 13 декабря 1940 года он издал секретную директиву о войне за № 20 – «план Марита», предусматривающий завоевание Германией Греции для спасения Муссолини и защиты румынских нефтяных месторождений от возможных британских бомбардировок с балканских баз. В начале января 1941 года, после падения Бардии в Северной Африке, Гитлер приказал частям германского люфтваффе, базировавшимся на Сицилии, и сухопутным войскам отправиться в Северную Африку. Но, несмотря на стратегические устремления германских военно – морских сил в Средиземноморье, Балканы и Северная Африка для Гитлера имели второстепенное значение и явились лишь операциями по оказанию помощи и отвлечению сил противника. День 15 мая 1941 года должен был ознаменовать полное завершение подготовки к вторжению в Россию; пшеничные поля Украины и нефтяные месторождения Кавказа были отдаленной целью Гитлера.

Но немецкая интервенция в Средиземноморско – Балканский театр военных действий сразу же изменила характер конфликта. Мальта в начале 1941 года подверглась бомбардировкам; прямой морской путь через Средиземное море стал затруднен, и даже Суэцкий канал был заминирован немецкими бомбардировщиками.

Генерал Эрвин Роммель достиг Триполи 12 февраля, а двумя днями позже это проделал германский Африканский корпус [4]. Роммель не тратил время понапрасну. К концу марта он был близок к наступлению на британские силы, ослабленные в момент их триумфа.

Но именно в этот момент красная линия империи растянулась до такой степени, что могла лопнуть. После несколько бессмысленной миссии Антони Идена, британского министра иностранных дел, в области Восточного Средиземноморья в феврале и марте [5] и повторяющихся дискуссий (сфокусированных на тревожных сигналах о немецком вторжении) с греческим правительством в Грецию были направлены британские экспедиционные силы.

При таких обстоятельствах, когда прямым путем через Средиземное море для англичан, испытывающих недостатки во всем, кроме смелости, была в лучшем случае прибрежная Виа Долороса и когда вся Британия находилась в безвыходном положении, такой жест был политически и морально возвышенным, но странным в военном отношении. Подобно высадке легкой бригады в Балаклаве, британская экспедиция в Грецию была величественной, но это была не война.

Генерал сэр Арчибальд Уэйвел, главнокомандующий штаба на Ближнем Востоке, ограбил одного, чтобы одарить другого. Он был командующим со многими проблемами, но с малыми возможностями. На юге Эфиопская и Сомалийская операции еще не были доведены до конца. Вишисты – францу – зы в Сирии и зарождающееся восстание в Ираке, поддерживаемое Германией, грозили катастрофой для тщательно выстроенного ближневосточного владычества Англии. Когда Роммель со своими немцами находился в Северной Африке, Египет, служивший соединительным звеном Британской империи, и Суэцкий канал – морская ее сцепка – оказались под угрозой захвата в клещи.

Поэтому Уэйвел, в ответ на решение кабинета министров, направил в марте 6–ю австралийскую дивизию, новозеландскую дивизию и одну бронированную бригаду, а также соединения – около 58 000 человек – из Африки в Грецию.

Британские экспедиционные силы так и не попали на конечные позиции. Антигерманский удар Югославии в конце марта укрепил твердость Гитлера, и 6 апреля нацистские легионы вторглись в Югославию и Грецию. Это была легкая победа: югославское сопротивление потерпело поражение, нацисты быстро пробились через тонкую, истощенную линию греков, а англичане, обойденные с флангов, провели ряд отчаянных арьергардных боев, завершившихся такой же отчаянной эвакуацией.

Где – то к 27 апреля, вскоре после того, как британский эскадренный миноносец «Дифендер» покинул Каламату с 250 солдатами и «драгоценными камнями югославской короны в чемоданах», немцы вошли в Афины. Афинское радио сообщило:

«Выходим в эфир последний раз и прекращаем работу в надежде на лучшие дни. Да пребудет с вами Бог» [6].

Британия в Греции ничего не сделала. Она пришла на помощь своему давнему союзнику, уступив просьбе Греции, которую во многом побудил на это Лондон в ответ на обещание действовать в зависимости от развития событий.

Как написал Кристофер Бакли, «…так же, как Уильям Питт завоевал Канаду на равнинах Германии, и Греции можно было оказать максимальную помощь, одержав победу в пустыне Ливии» [7].

И все свелось к нулю, за исключением катастрофы. В Греческой кампании англичане потеряли более 12 000 человек, «по меньшей мере 8 000 автомашин», большую часть оснащения, 209 самолетов, 6 кораблей Королевских военно – морских сил и более десятка торговых кораблей [8]. Что еще хуже – ослабленные легионы Уэйвела в Африке фактически потеряли Египет.

Греция была покорена. Потери немцев оказались пустячными. И история повернулась к Криту.

3 ноября 1940 года премьер – министр Уинстон Черчилль отметил в двух меморандумах, что залив Суда и Крит должны стать «второй Скапой», постоянной военной крепостью» [9].

Легче сказать, чем сделать. Скапа – Флоу на Оркнейских островах, расположенных к северу от Шотландии, в течение десятилетий был базой Королевских военно – морских сил. Крит, не развитый, примитивный, с флагом другой страны, находился на расстоянии 3 000 миль от Англии.

География Крита была не в пользу Британии. Его гавани, его единственная дорога, его главные города Ханья и Ираклион, более 400 000 жителей и три его аэродрома находились на северном побережье, поблизости от немецких военно – воздушных баз в Греции, греческих островов и островов Додеканес (ближайший лишь в 50 милях), но на расстоянии в 300–400 воздушных миль от Египта (от 420 до 480 миль по морю от Александрии до Суда – Бэй), что было слишком большим расстоянием для истребителей того времени… Английские конвои и боевые корабли, находившиеся близ северных портов, должны были проходить через два узких пролива – Китира на западе и Касос – на востоке, между Критом и итальянским Додеканесом.

Пока совершался рискованный переход, корабли получали мало помощи от портов. Вместительный Суда – Бэй имел лишь одну разгрузочную пристань, способную управиться с двумя небольшими кораблями, Ираклион мог принять четыре, а в Ханьи и Ретимноне корабли разгружались на лихтерах.

Тем не менее англичане рассматривали Крит, находись он в руках врага, как возможную угрозу своим морским путям в Восточном Средиземноморье. Под их контролем он мог бы служить, как они считали, морской заправочной станцией и передовой базой, с которой корабли и самолеты ее королевского величества могли бы беспокоить немцев в Эгейском море.

При быстрой высадке на Крит эта стратегическая концепция Британии могла бы стать вполне убедительной. Но англичане не спешили, несмотря на постоянные понукания Черчилля и многочисленные тщательно разработанные предложения британских начальников штабов.

Небольшое число солдат направлялось на остров; средств доставки добавили, установили несколько (что было явно недостаточно) противовоздушных орудий, а также построили или расширили взлетно – посадочные полосы.

Медлительность можно было отчасти понять.

Крит имел не главное стратегическое значение. 18 апреля британские начальники штабов заявили генералу Уэйвелу: «Победа в Ливии – прежде всего; затем эвакуация солдат из Греции; корабли для Тобрука, если это будет необходимо для победы, должны быть подготовлены, Ирак можно проигнорировать, а Крит разработать позже» [10].

Недостаточно было ходить кругами. Но ясно определенной цели и побудительного стимула не хватало. В период с ноября по конец апреля на Крите сменилось несколько британских командующих; там была военно – воздушная база, но на ней мало самолетов и еще меньше вспомогательных средств; там была военно – морская база, но ее портовые возможности оставались допотопными, гавани открытыми для бомбежек и не охраняемыми сеточными заграждениями.

Уязвимость Крита драматически проявилась 26 марта, когда шесть итальянских быстроходных катеров проникли в залив Суда, атаковали и повредили крейсер «Йорк» [11].

Для немцев Крит имел меньшее значение, чем Греция. Окончательное решение напасть на остров не принималось до 25 апреля. Однако к этому призывал рейхсмаршал Геринг, заинтересованный в Средиземноморской кампании и желающий продемонстрировать способности летчиков люфтваффе. Нападение на Мальту с воздуха было изучено, однако возникли многочисленные возражения, и поэтому в качестве замены люфтваффе с энтузиазмом взялись за Крит [12].

Генерал Курт Штудент, командующий 11–м военно – воздушным корпусом, надеялся, что завоевание Крита с воздуха станет первой ступенькой на пути к Суэцкому каналу, а Кипр будет вторым завоеванием.

Но взор Гитлера был обращен к России. Он рассматривал операцию на Крите как окончание Балканской кампании. Он не отрицал потенциальную возможность «арабского движения за свободу» в Ираке и на Ближнем Востоке. Но его ближневосточная политика, если это можно было назвать политикой, была явно вторичной, отвлекающей и оппортунистической. Главной целью оставалась Россия.

«Станет ли позже, и каким образом, возможно окончательно разрушить позицию Англии между Средиземным морем и Персидским заливом наряду с захватом Суэцкого канала, одному Богу известно», – отметил он в своей директиве [13].

Крит, попади он в руки немцев, запечатал бы проход в Эгейское море, помог обеспечить нейтралитет Турции, защитить румынские нефтяные месторождения и ослабить еще больше контроль Королевских военно – морских сил над морскими путями в Восточном Средиземноморье.

подготовка

Никогда в войне не было и никогда не повторится такое, чтобы силы оказались такими неравными, такими разноязыкими и представляли такой резкий контраст друг с другом. Походило на то, как бог войны свел в критском колизее воина с трезубцем и сетью и его врага с щитом и мечом. История сплела по своему разумению сеть судьбы, соединив разрозненные части мира, людей разного цвета кожи и с разным наследием отцов, чуждых друг другу своими именами, языком, временем, чтобы они собрались на общую встречу в битве за Крит.

На эту битву в критских горах и на критских морях прибыли мужчины и женщины с далеких континентов. Там жил дикий критский горный народ, яростный и независимый, гордый и смелый и, к удивлению немцев, настроенный резко против них. Там были маори из Новой Зеландии, суровые маленькие люди, которые прониклись природным братством к горному народу из другого мира. Там были пьянствующие австралийцы, поющие «Танцующую Матильду». Там были королевские морские пехотинцы и части из некоторых древних британских полков, соблюдающие традиции. Там было 16 000 итальянских пленных, греческие солдаты, эвакуированные с материка, палестинцы и киприоты и полный набор подразделений и частей, в спешке эвакуированных из Греции, – «артиллеристы, которые потеряли свои пушки, саперы, которые потеряли свои инструменты и <…> водители, которые потеряли свои автомобили» [14].

А через узкие проливы, в которых так часто плавали Дарий и Ксеркс и завоеватели прошлого, на них смотрели немцы, ободренные недавними убийствами и уверенные в своей победе.

И с самого начала воздушная мощь Германии была против морской мощи Британии, а на земле – подданные Британской империи против солдат Третьего рейха.

В последний день апреля, когда последние части британских экспедиционных сил были эвакуированы из Пелопоннеса, генерал Уэйвел приехал на Крит. Уже пора было это сделать. Англичане ожидали нападения на остров в ближайшие три недели, но на Крите царила неразбериха.

Остров был наводнен эвакуированными с материка, многие из которых не имели экипировки, обладая низкой дисциплиной и моралью.

«У людей не было оружия или экипировки, тарелок, ножей, вилок или ложек; они ели и пили из консервных банок или сигаретных коробок. Мораль этой «смеси» была низкой», – писал Давин [15].

Одни уходили бродить в горы – в поисках питания, желания пограбить или выпить крепкого, с привкусом смолы греческого вина. Другие спали в тени оливковых рощ без крова над головой и одеял.

Многие из них, усталые и истощенные тяжелыми испытаниями в Греции, нежились под жарким солнцем или наблюдали, как местные жители танцуют свой критский танец пентоцали. Мало кто из них понимал слова народных песен, но тот, кто понимал, считал пророческим двустишие Стефанидиса:

Юнец, который никогда не стремился прокатиться верхом на облаках,

Какая польза ему от жизни, и зачем ему этот мир? [16].

Кроме артиллерии и сил поддержки, в начале мая на Крите было только три британских пехотных батальона (не считая частей, эвакуированных из Греции). Еще два прибыли из Египта до начала боев. Общее число новых солдат, довольно хорошо экипированных и организованных в подразделениях, составляло 8 700 человек – все из Соединенного Королевства. Около 27 000 солдат Британской империи эвакуированы на Крит из Греции. Почти 10 000 из них были отбившимися от своих частей или без оружия, палестинскими или кипрскими рабочими, больными, ранеными или ослабленными в боях. Доставили кое – какое оружие и экипировку. Многих отправили морем в Египет еще до нападения на Крит.

Греческие военные и полувоенные силы насчитывали в общей сложности почти 15 000 человек – 11 000 солдат, около 3 000 вооруженных жандармов и кадетов греческих военной и военно – воздушной академий. Из них было сформировано около одиннадцати стрелковых батальонов без тяжелого оружия и с ограниченным количеством боеприпасов (в среднем менее 30 патронов на человека). Эти подразделения, однако, были усилены за счет критских нерегулярных частей, горного народа, вооруженного саблями, охотничьими ружьями и свирепой гордостью.

Таким образом, защитники острова в общей сложности насчитывали более 42 000 человек – более 17 000 британцев, 6 500 австралийцев, 7 700 новозеландцев, 10 000—12 000 солдат регулярной греческой армии плюс неопределенное число нерегулярных солдат и полувоенных сил. По числу военных защита была внушительной, значительно большей, чем подсчитала немецкая разведка [17].

Но при этом наблюдался большой недостаток вооружения и снаряжения. Многие (в частности, греки) оставались без ружей или другого легкого вооружения. Было очень мало моторизованного транспорта, в некоторых подразделениях оно вообще отсутствовало. Было немного танков, большинство из них устаревшие или находящиеся в плохом состоянии [18]. Артиллерия слабая, а количество боеприпасов – ограниченно. Было только около половины необходимых зенитных орудий, две (вначале, а затем три) взлетные полосы, максимум (в мае) 36 самолетов, половина неисправных и лишь половина в рабочем состоянии. Королевские военно – морские силы намного превосходили имевшиеся небольшие подразделения итальянского флота, но базы Аксиса располагались в нескольких часах от Крита. А флот адмирала сэра Эндрю Б. Каннингхэма (главнокомандующего Средиземноморским флотом) зализывал свои многочисленные раны, полученные во время эвакуации из Греции и в предшествующие этому месяцы изнурительной войны. Был лишь один авианосец с четырьмя самолетами на борту в восточной части Средиземного моря, а все военно – морские подразделения, которые действовали к северу от Крита, должны были проходить через узкие проливы Китира и Касос и являлись объектом непрекращающихся воздушных атак, осуществляемых с ближних немецких баз.

Последней соломинкой непосильного груза были обременявшие защитников острова 16 000 итальянских пленных (перед вторжением только офицеры были переправлены в Египет) и ответственность за королевскую семью, так как греческий король Георг II и его кабинет находились в резиденции возле Ханьи.

Залив Суда и порты северного побережья, а также взлетно – посадочные полосы уже 30 апреля подвергались частым атакам с воздуха; танкер, разбомбленный и выброшенный на мель, лежал, охваченный пламенем, у входа в залив; траурное облако черного дыма возносилось в небо, а в гавани плавали тела – мрачное предзнаменование завтрашнего дня.

Чтобы из хаоса сотворить порядок, в гонке со временем генерал Уэйвел разрубил гордиев узел командования, наладив сотрудничество и координацию [19], и 30 апреля назначил прославленного новозеландца генерала Бернарда С. Фрейберга, кавалера креста Виктории, командующим «Крифорс» (критскими силами). Фрейберг, завоевавший во время Первой мировой войны репутацию опытного командира, был рожден стать боевым солдатом и любимцем Черчилля [20]. Ему отдали приказ «скрывать от врага использование военно – воздушных баз на Крите», но предупредили, что комбинированное нападение немцев на остров с воздуха и с моря неминуемо и маловероятно ожидать какого – либо воздушного подкрепления из – за нехватки в Британии истребителей.

У немцев также были свои проблемы. Нападение на Грецию произошло слишком поздно, и его пришлось проводить так быстро (из – за грядущей Русской кампании), что для планирования и подготовки плана «Меркурий» не хватало времени.

Немецкие парашютисты были использованы 26 апреля для захвата Коринфского канала и его переправ; транспортные самолеты этой компании предполагалось применить и в Критской операции. Несколько сотен транспортных самолетов Ю–52 были возвращены в район Вены для проверки, установки новых двигателей и ремонта, а затем в спешке вновь переброшены на передовые аэродромы в районе Афин.

В Греческой кампании англичане были «загнаны в угол из – за нехватки аэродромов» [21]. Немецкие самолеты оказались лучше приспособлены к импровизированным аэродромам, а германские инженеры и строительные части, мобилизовав греческих рабочих, проявляли огромную энергию и инициативу при строительстве новых взлетно – посадочных полос. Немцы захватили остров Мелос 10 мая; через три дня уже была готова посадочная полоса. На Молау полосу построили за неделю. Крит окружали аэродромные площадки в Скарпанто, Коринфе, Аргосе, Афинах, аэродромы Салоников, Родоса и Болгарии, целое полукружье взлетно – посадочных полос в Мегаре, Фалероне, Элефсисе, Татои, Тополии, Араксе, Китире, ближайшая из которых находилась лишь в пятидесяти милях [22].

Многие из аэродромных площадок, в том числе в Тополии и Мегаре, использовались как вспомогательные «<…> не более чем большие поля, расположенные между горными хребтами.

Очень плохое качество грунта вызывало большие сложности. Тяжело груженные самолеты увязали по ось в песчаной пыли. Во время взлета или посадки самолеты окутывались плотным облаком, которое сразу же поднималось в воздух на высоту до 1 000 метров. Из – за сухого воздуха, чрезвычайно высокой температуры и полного отсутствия ветра это облако стояло над долиной довольно продолжительное время… Двигатели самолета засасывали эту гранулированную пыль» [23].

Дороги и железнодорожные пути в Греции и на Балканах были разрушены, мосты подорваны; большую часть топлива и других материалов приходилось доставлять морем. Распределение топлива и материалов между отдаленными временными аэродромами также представлялось проблематичным, а средства заправки были примитивными. На многих взлетно – посадочных полосах топливо закачивалось в самолеты вручную из цистерн. Подготовка материально – технического обеспечения Русской кампании усложняла проблему снабжения. Перегруженная линия [24] препятствовала переброске 22–й пехотной (воздушно – десантной) дивизии из Румынии, и поэтому пришлось заменить 5–ю горно – пехотную дивизию, которая уже находилась в Греции после участия в кампании на материке. 7–я воздушная дивизия, однако, была перекинута в Грецию из Германии. Немцы преодолели огромные трудности, связанные с материально – техническим обеспечением; действительно, это была одна из самых удивительных в войне операций по тыловому обеспечению, о чем свидетельствует способность немцев осуществить такую внушительную операцию, как захват Крита с воздуха, менее чем за три недели после завоевания Греции и Югославии, в то время как окончательное уничтожение противника еще продолжалось.

Однако в меньшей степени заслуживает одобрения планирование, тщательность которого ранее всегда была присуща немцам.

Одной из причин была спешка. Лишь один месяц прошел между решением о нападении на Крит и фактическим наступлением. Другой – чрезмерная уверенность. Англии нацисты не придавали значения и до Крита; когда бы немцы и англичане ни встречались на поле битвы, нацисты праздновали победу, доставшуюся сравнительно легко. Неудовлетворительная рекогносцировка и незавершенная разведка привели к недооценке силы защитников острова. Кроме того, сказывалось давление со стороны Гитлера, требующего быстрого завоевания, и Геринга, жаждущего славы для люфтваффе. Армия и генеральный штаб ничего не имели общего с планированием. Это была операция военно – воздушных сил, и некоторые летчики вместе с Герингом считали, что они могут выигрывать сражения без какой – либо поддержки. Поэтому вторжение с воздуха стало новым видом военной операции.

Генерал – полковник Александр Лер, командир 4–го военно – воздушного флота, который оказывал поддержку сухопутным войскам в Югославской и Греческой кампаниях, рекомендовал осуществить оккупацию Крита с целью защитить нефтяные месторождения Плоешти. Генерал Курт Штудент, командир 11–го военно – воздушного корпуса (приписанного к 4–му военно – воздушному флоту), который включал в себя 7–ю воздушную дивизию (парашютисты), согласился с воздушной операцией и разработал основные детали на совещаниях с генерал – лейтенантом Вильгельмом Зюсманном, командиром парашютной дивизии.

Генерал Лер осуществлял общее командование. 4–й воздушный флот включал в себя 8–й летный корпус (командир генерал Штудент). При необходимости некоторое количество дополнительных самолетов можно было получить от 10–го летного корпуса и сухопутных частей 12–й армии (включая 6–ю горно – пехотную дивизию).

Боевые самолеты, сгруппированные в 8–м летном корпусе, включали около 280 бомбардировщиков Ю–88, Хе–111 и До–17; более 150 знаменитых пикирующих бомбардировщиков «Штукас» Ю–87; более 100 одномоторных истребителей Ме–109 и еще 100 двухмоторных истребителей Ме–110; а также около 50 разведывательных самолетов [25]. В общей сложности 17 мая действовало более 500 этих самолетов, а другие включились в сражение позже.

11–й летный корпус генерала Штудента включал в себя 500 транспортных самолетов, надежных Ю–52, более 70 планеров и всех солдат, выделенных для проведения операции, включая тех, которые должны были перевозиться морем. Их было около 22 750 человек: 7–я воздушная дивизия из трех парашютно – стрелковых полков и силы поддержки общей сложностью в 13 000 человек; специальный наступательный полк из трех батальонов парашютистов и одного планерно – пехотного батальона; два полка 5–й горно – пехотной дивизии и один полк 6–й горно – пехотной дивизии, танковый батальон, мотоциклетный батальон и подчиненные подразделения противовоздушной обороны. Остальная часть 6–й горно – пехотной дивизии была готова при необходимости поступить в распоряжение тех, кому она потребуется. Для транспортировки по морю имелось некоторое число (очевидно, 63) моторных греческих каиков [26]. 7 небольших речных пароходов и 7 итальянских эскадренных миноносцев, 12 торпедных катеров, моторные и патрульные катера и минные тральщики.

Из них сформировали две группы каиков и две пароходные флотилии под командованием адмирала Зоутхеста (немецкий адмирал, командир в районе Эгейского моря). Все они были готовы к высадке солдат на побережье Крита.

Таким образом, немцы, имевшие подавляющее преимущество в воздухе, около 30:1 в боевых самолетах, но фактически без военно – морских сил, намеревались завоевать остров, расположенный в 100 милях от материковой Греции, которую защищали более 40 000 солдат, с помощью 22 750 человек, 750 из которых должны были быть доставлены планерами, 10 000 выброшены с парашютами, 5 000 доставлены самолетами и 7 000 морем [27].

Фрейберг, который попеременно переходил на крайности в своих оценках оборонной способности Крита, вынудил Уэйвела (при этом заверив Черчилля) предоставить дополнительные самолеты, артиллерию, инструменты для рытья траншей (некоторые защитники острова вынуждены были рыть траншеи и индивидуальные окопы своими касками) и другое всевозможное материально – техническое обеспечение.

«Я хорошо понимаю, – написал Фрейбергу Уэйвел в ответ, – сложность и опасность вашего положения» [28].

Но он мало что мог сделать. На всем театре восточной области Средиземного моря и Ближнего Востока британские военно – воздушные силы в конце апреля имели менее 15 бомбардировщиков и одномоторных самолетов, причем не все из них были исправны [29].

Фрейберг, осознающий угрозу высадки с моря, как и с воздуха, и имея мало или вообще не имея моторного транспорта, а следовательно, ограниченный в мобильности своих резервов, в результате сформировал группировку из четырех «изолированных» или независимых групп, каждая из которых отвечала за оборону конкретных районов. На острове было три используемые взлетно – посадочные полосы (строительство одной из них было почти завершено англичанами непосредственно перед вторжением); англичане понимали, что они станут главными целями немцев, а суда в заливе были очевидным военным трофеем. По этой причине оборонные силы были разделены на четыре основные группировки. На востоке город Ираклион и его взлетно – посадочную полосу (так называемое «Лютиковое поле») защищала 14–я бригада: три британских батальона, австралийский батальон, артиллерийский полк, сформированный и вооруженный как пехотный, противовоздушные и другие подразделения, шесть танков, различные «обрывки и куски» и три греческих «полка» (каждый размером с батальон) под командованием бригадира Б.Х. Чеппела. Вокруг Ретимнона и его взлетно – посадочной полосы – более 30 миль к западу от Ираклиона – находилась 19–я австралийская бригада бригадира Дж. А. Вази с двумя – тремя греческими батальонами и австралийской пулеметной группой. Оборонный сектор Ретимнона охватывал две большие прибрежные полосы – одна из которых находилась в пяти милях к востоку, а другая в 12 к западу от Ретимнона; таким образом, защитники были растянуты более чем на 20 миль. И там не было противовоздушных орудий для прикрытия аэродрома. Сектор Суда – Бэй – Ханья защищали силы, составленные из британских морских пехотинцев, противотанкового полка, вооруженного ружьями, более 2 000 австралийцев, греческого батальона и тесно размещенных орудий ПВО. Всем этим командовал британский морской пехотинец генерал – майор Э.С. Уэстон. Этот сектор отстоял более чем на десять миль к северо – западу от «острова» Ретимнон. Еще в десяти милях к западу находился недавно построенный аэродром Малама, находящийся вместе с деревней Галатас и прибрежными пляжами, тянущимися к востоку, под защитой новозеландцев бригадира Эдварда Путтика, неполной новозеландской дивизии, британских и греческих частей, поддерживаемых несколькими самолетами. Греческий полк занял позиции вокруг Кастелли и Кисамоса, защищая залив Кисамос на западной оконечности Крита, и еще были небольшие греческие силы, прикрывающие восточную часть острова.

Генерал Фрейберг с наспех собранным штабом и недостаточной связью разместил свою штаб – квартиру в траншеях близ Ханьи. Его четыре главных оборонительных сектора (особенно Ретимнон) были сильно растянуты на 70 миль северного побережья, и связью друг с другом оставалась единственная плохая дорога. Резервы «Крифорс» – реально часть обороны Суды и Малама – насчитывали одну неполную новозеландскую бригаду и британский батальон. По два танка прикрывали каждый аэродром. Но в некоторых греческих частях приходилось по три патрона на человека, подходящих к их ружьям, многие из людей получили лишь двухнедельное обучение, а у некоторых кипрских и палестинских солдат совсем не было оружия. Было очень мало мобильной полевой артиллерии, за исключением небольшого числа захваченных у итальянцев пушек, французских пушек, гаубиц, стационарных пушек прибрежной защиты и противовоздушных орудий. И ни один из «изолированных» секторов обороны не мог оказать поддержку другому.

Фрейберг стоял перед лицом судьбы.

Планы немцев предусматривали захват всех трех аэродромов в первый день наступления. Генералы Лер и Штудент поручили Малам одному полку (за вычетом двух планерных частей); 7–я воздушная дивизия должна была захватить Ханью, Ретимнон и Ираклион, причем на каждую цель выделялся один парашютно – стрелковый полк, а также, как это было в Ханье, две планерные части наступательного полка. Малам и Ханья должны были быть атакованы утром, Ретимнон и Ираклион – днем. Морские конвои с тяжелым оборудованием частей воздушного подразделения 5–й горно – пехотной дивизии и небольшое число итальянских морских пехотинцев должны были высадить следующую группу солдат в Маламе и Ираклионе, как сначала предполагалось, в первую ночь атаки, но позже этот срок был отложен до второй и третьей ночи.

Немцы надеялись разместить своих парашютистов в районах, оставшихся без прикрытия обороны. Трем крупным подразделениям целевого назначения были поставлены следующие задачи.

Группа «Марс»: Центральная группа (командующий генерал Зюсманн), состоящая из основной части воздушной дивизии и небольшого числа солдат планерного подразделения, – захват Ханьи и Галатаса, Ретимнона и взлетно – посадочной полосы.

Группа «Комета»: Западная группа (командующий генерал – майор Юджин Мейндель), состоящая из наступательного полка, – захват аэродрома Малама и подходов к нему.

Группа «Орион»: Восточная группа (сначала под командованием полковника Ганса Брауэра; позже командование должен был принять генерал Рингель), состоящая из одного парашютного полка и одного горно – пехотного полка, – захват города Ираклиона и его аэродрома.

Генерал Лер и подчиненные ему командиры разместили свой командный пункт в Афинах. Днем «Д» было назначено 20 мая; задолго до этого англичане знали, что час испытаний не за горами.

Бомбардировка начиналась медленно в начале мая. «Дорнье» и «Юнкерсы» высоко в небе час за часом облетали остров Крит в майские дни при солнечном свете и безоблачном небе, а тонкий серп луны по ночам разбухал, превращаясь в полный круг» [30]. Первыми целями были доки и суда: к 20 мая в гавани Суды было 13 поврежденных или разбитых кораблей [31]. Облака черного дыма висели над заливом, поднимаясь из ревущих нефтяных пожаров; в беспомощный крейсер «Йорк» вторично попали бомбы, когда немцы пытались разрушить батареи противовоздушной обороны. Между 1–м и 20 мая «более половины британских инженерных запасов <… > было потоплено в море или в гавани» [32]. Гражданские портовые грузчики покидали разбомбленные доки; из 400 австралийских и новозеландских добровольцев, солдат, работавших в качестве «докеров» во время мирной жизни, были сформированы сменные бригады. Корабли прокрадывались в залив Суды ночными часами, поспешно разгружались и до рассвета вновь отправлялись искать убежище в открытом море. Эти солдаты – стивидоры обеспечивали жизненно важную отправку на Крит; каждую ночь, несмотря на бомбежку, за несколько дней до вторжения они разгружали по 500–600 тонн.

Но этого было недостаточно. Начиная с 14 мая 8–й летный корпус усилил свои атаки, расширил круг целей для бомбардировки, которыми теперь также стали аэродромы и позиции противовоздушной обороны. День за днем в течение недели продолжались неумолимые упорные бомбежки, к которым присоединились воющие «Штуки».

Характер атак явно показал, что британская разведка, предупреждавшая о неминуемом вторжении, не ошибалась. 18 мая два сбитых немецких авиатора были вытащены из моря. Они рассказали своим критским пленителям, что «Дер Таг» (день нападения) назначен на 20 мая. Об этом сообщили генералу Фрейбергу [33].

Горстка одномоторных «Харрикейнов» и устаревших бипланов «Гладиатор», поднимавшихся с критских аэродромов, энергично противостояла немецким бомбардировщикам, но недолго.

Неравенство было слишком велико. В достатке не было ничего – топлива, запасных частей, обслуживания. Некоторые самолеты разбирали, чтобы могли летать другие. Летчики были изможденными от усталости и напряжения. Королевские военно – воздушные силы заявили, что до 19 мая они сбили 23 вражеских самолета, но к этому дню на всем Крите осталось четыре дееспособных «Харрикейна» и три «Гладиатора». Они стали обузой, а не имуществом. Для этой горстки самолетов оборона должна была предоставить аэродром и персонал для его обслуживания. 19 мая оставшиеся самолеты улетели в Египет. Немцы выиграли воздушное сражение [34].

Генерал Фрейберг хотел заминировать или разрушить аэродромы и сделать их бесполезными. Но было слишком поздно [35].

20 мая

На рассвете люди из «Крифорс» проснулись под кривыми оливковыми деревьями. Небо было безоблачным, а воздух чистым и неподвижным. Над морем, как это случалось много раз раньше по утрам, гул самолетных двигателей из приглушенного гудения, подобного далекому жужжанию пчел, перерастал в оглушительный звук, который, казалось, заполнял все небо. Когда с воем и тяжелыми ударами упали первые бомбы, австралийцы, новозеландцы, англичане и греки укрылись в траншеях и одиночных окопах. Сначала ничто в этой атаке не отличалось от предыдущих; Фрейберг, возможно сомневаясь в правдивости слов подобранных немецких летчиков, не предупредил своих командиров, что вторник 20 мая может стать днем «Дер Таг».

Но через час все стало ясно. Это был тот самый день. От залива Суды и Ханьи до Малама небо было заполнено немецкими самолетами, сбрасывающими бомбы, делающими полубочку и пикирующими, чтобы бомбить и атаковать с бреющего полета позиции противовоздушной обороны [36]. Тяжелые орудия вокруг залива Суды, которые в предыдущие недели постоянно стреляли, чтобы защитить корабли, подверглись точечной бомбежке; вскоре от бомбежек и пулеметных обстрелов позиции были разрушены, а зенитные расчеты уничтожены. Были атакованы дороги, и тропы, и аэропорт в Маламе; громадные облака пыли грибами вздымались с сухой земли Крита, а дым и мгла заслоняли цели артиллеристам.

«Прежде чем мы поняли, что произошло, небо наполнилось немецкими самолетами, – сообщал очевидец. – …Казалось, что их сотни, пикирующих, гудящих и летающих в разные стороны… Затем стая больших серебристых машин прошла низко над нашими головами… Они шли беззвучно, как призраки… а их крылья были очень длинными и острыми» [37].

Легкий свист воздуха, обтекающего длинные, заостренные крылья планеров, стал прологом к вторжению на Крит; 750 немцев из планерного батальона элитного наступательного полка были сброшены с неба на Малам и Ханью. За ними медленно шли военно – транспортные самолеты Ю–52 – «огромные черные звери с желтыми носами» [38] с «зарядом» (грузом) из 13–15 немецких парашютистов.

Генерал Фрейберг, наблюдавший за высадкой с горы, расположенной позади Ханьи, был ошеломлен величественностью операции:

«…сотни самолетов, ряд за рядом, приближались к нам… Мы смотрели на них, кружащих против часовой стрелки над аэродромами Малама, а затем, когда они находились лишь в нескольких сотнях футов над землей, словно по волшебству, под ними внезапно появились белые пятна вперемешку с другими цветами; облака парашютистов стали медленно опускаться на землю» [39].

«Воздух весь дрожал от шума моторов, воя пикирующих самолетов и разрывов бомб; немецкие истребители с бреющего полета так сильно обстреливали землю, что было почти невозможно продвигаться, иначе как короткими рывками и бросками» [40]. В начале дня в результате бомбардировок была прервана телефонная связь; бригадир Путтик, возле Ханьи, немного знал о том, что происходило, а Фрейберг знал еще меньше.

На немецком командном посту в Афинах первые известия казались обнадеживающими; операция началась, как и планировалось. Генерал Штудент был уверен; его люди были элитой из элиты – молодые, гордые, хорошо натренированные и тщательно обученные. Часть их – ветераны, участвовавшие при выброске с воздуха в Голландии на начальной стадии войны и при нападении на бельгийскую крепость Эбен – Эмэль; кое – кого сбрасывали над Коринфским каналом. Они верили в то, чему учили «Десять заповедей парашютиста»:

«Вы – избранные германской армии…

Для вас смерть или победа должны быть вопросом чести…

Будьте ловкими, как борзые собаки, прочными, как кожа, твердыми, как сталь Круппа, и тогда вы станете воплощением немецкого воина» [41].

Парашютисты носили круглые защитные шлемы без краев и крапчатую форму, некоторые были одеты в специальные кожаные кители, камуфляжные накидки и сапоги. Их форма на швах имела толстую набивку. Далеко не у всех были «шмайссеры» или гранаты; у большинства при выброске – только пистолеты и ножи. Их оружие (автоматы «шмайссер», автоматические винтовки, маузеры с телескопическими прицелами для снайперов) спускали в отдельных контейнерах.

Рацион парашютистов включал в себя «утолители жажды» и энергетические таблетки типа бензедрин; сухари; шоколад; шприцы с ампулами для подкожного впрыскивания кофеин – натриевого салицилата для снятия усталости [42].

Они были в отличном настроении при взлете; в ночь перед днем «Д» парашютистам выдали пиво и коньяк, и они пели старые величественные элегические немецкие песни.

Подполковник фон дер Хайдте, командир 1–го батальона 3–го парашютного полка, немецкий офицер с поэтической жилкой, сказал Максу Шмелингу, немецкому боксеру, который был одним из его людей, когда тот пожаловался на сильную диарею: «Ты можешь сообщить о своей болезни, мой дорогой друг, когда мы попадем на Крит. Наш медицинский персонал летит вместе с нами» [43].

В транспортных самолетах, летевших над синим Эгейским морем, молодые лица были напряженными, решительными. В некоторых Ю–52 группы из 13–15 человек пели «Песню парашютистов»:

Летим сегодня на врага!

В самолеты, в самолеты!

Товарищи, нет дороги назад!

Над Критом последовали команды: «Приготовиться к прыжку».

Люди осмотрели вытяжные стропы парашютов, укрепленные на идущем по всей длине фюзеляжа тросе, и двинулись к двери.

«Тени от наших самолетов простирались как призрачные руки над залитыми солнцем домами», – писал барон фон дер Хайдте [44].

Парашютисты прыгали с очень малой высоты – 300–400 футов. Небо расцвело разноцветными куполами: черными – у солдат, фиолетовыми или розовыми – у офицеров, белыми – у груза оружия и боеприпасов, желтыми – у груза с медицинскими принадлежностями.

Это было первое сражение, дикая схватка малых подразделений, человека с человеком, почти не контролируемая обеими сторонами.

Вид маленьких висящих фигурок под раскрывающимися куполами был «невыразимо зловещим», потому что каждый летящий человек нес с собой смерть – свою или чужую.

Даже приземлившись, они были в пределах досягаемости, и стрельба из винтовок и пушек «Брена» достигла кульминации. Некоторые уже в воздухе стреляли из своих «шмайссеров». Парашютисты приземлялись в террасных виноградниках, с шумом опускались сквозь мирные оливковые ветви на дворы домов, на крыши, на открытые поля, где короткие стебли ячменя не могли их скрыть. Многие нашли себе могилу там, где коснулись земли [45].

«Залитая солнцем арена для этих молодых людей различных рас была экзотической… рощи лимонов, олив, апельсинов… живые изгороди из серо – зеленых гротескно очерченных агав, кактусы высотой с человеческий рост… Горы, козы и овцы. Утыканный шипами чертополох, молочай и колючий ракитник, скопления алеппских сосен, каменных дубов и сучковатых оливковых деревьев» [46].

Так началось сражение.

Операция высадки десанта на планерах и с парашютами всегда вносит в сражение безумные схватки и длящуюся часами «дикую суматоху» с обеих сторон. Для обороняющихся и их противников высадка десанта означает, что нет ни флангов, ни тыла; враг может быть везде, а «фронт» – кольцевым. В первые часы любой высадки упорядоченный контроль почти невозможен; командование переходит к командирам малых подразделений; бой жесток – передышки не просят и не дают.

Так было и на Крите.

Планеры бесшумно опустились около 8:15—8:45 утра. Около 45–50 из них – возле аэродрома Малама, большинство в высохшем русле реки Тавронитис, другие рассеялись дальше к востоку. Часть их потерпела крушение; один при последнем приземлении превратился в горящий воздушный факел; другой был сбит противовоздушным орудием «Бофорс» на спуске; многие были изрешечены пулеметным огнем и стали гробами для своих летчиков, но большинство из этих больших птиц, с коробчатыми фюзеляжами, с изогнутыми ветвями оливковых деревьев крыльями, с рваными пробоинами в фюзеляжах, сбрасывали с себя тяжело вооруженных людей с мотоциклами, огнеметами, минометами [47]. Наступательный полк сразу выполнил две поставленные перед ним цели: он захватил батарею противовоздушных орудий «Бофорс» (40–мм), расположенную в устье Тавронитиса (у артиллеристов были винтовки, но не было патронов), и мост через реку с некоторыми позициями у западной стороны аэродрома.

Но планерная группа, которой было поставлено задание захватить доминирующую местную высоту – 107 (около 300 метров) – для контроля над взлетно – посадочной полосой, понесла тяжелые потери от 22–го новозеландского батальона и не справилась с задачей. Уже в первые часы боя большинство немецких командиров отделений были убиты или ранены.

Среди дыма, пыли и шума сражения появились Ю–52, летевшие ниже угла поражения тяжелыми зенитными орудиями, и сбросили парашютистов. Но некоторые тесные группы самолетов представляли собой легкую мишень для зениток «Бофорс».

«Можно было видеть, как снаряд разбивал самолет, и оттуда, словно мешки с картошкой, вываливались тела» [48].

Парашютисты приземлялись среди и около новозеландских и греческих позиций, одни – близко к заданным районам, другие, в суматохе сражения, – далеко от своих целей.

Восточная часть немецких клещей, которые должны были сомкнуться на аэродроме Малама, была сброшена далеко от заданной позиции, и большинство ее парашютистов приземлились среди новозеландцев или в пределах легкой досягаемости их пушек.

«Внезапно они оказались среди нас… пара ног появилась в ветвях ближайшего оливкового дерева. Они были прямо над нами. Вокруг меня трещали винтовки. У меня был автомат, и все это походило на стрельбу по уткам», – сообщал капитан Уотсон [49].

Была «ужасная паника». Командир одного новозеландского батальона за несколько минут убил пятерых немцев; батальонный адъютант застрелил двух, не поднимаясь из – за стола.

Близ и вокруг Модиона, где новозеландцы создали полевую гауптвахту, парашютисты приземлялись десятками. Лейтенант У.Дж. Дж. Роуч, командир центра, выдал все имевшиеся ружья заключенным и взял их на охоту. Они убивали немцев и пополняли свое вооружение захваченным у нацистов оружием. Вокруг домов в пригородах Модхиона, где немцы приземлялись на плоские крыши и грязные улицы, греки, а также новозеландцы набрасывались на них. «Критяне, женщины, дети и даже собаки, использовали любое оружие, кремневые ружья, захваченные у турок сотню лет назад, топоры и пики», – пишет Кларк [50]. Их вооружение значительно пополнилось еще до исхода дня, когда Ю–52, выполняющие миссию допоставки, сбросили немецкое оружие прямо в руки обороняющихся.

Командир одной артиллерийской батареи сообщал: «Один немец застрял лишь в 25 ярдах от нас, в винограднике. Сделано несколько выстрелов, но может быть, он просто затаился. Артиллерист Макдональд снимает наше беспокойство: он приближается с другой стороны, идет прямо на немца и говорит: «Не смотри так на меня, ты понял, ублюдок?» – и совершает соответствующее действие. Другой бедняга получает свое в воздухе. Его парашют запутывается в ветвях оливкового дерева, и он умирает, прислонившись к скале; его руки подпирают голову – как будто он о чем – то размышлял в момент, когда его настигла смерть. Мертвые немцы везде – парашюты путаются в деревьях и еще трепещут на ветру…» [51].

Восточные клещи немцев, нацеленные на Малам, оказались разбиты еще до полудня. На всем пути от Модиона до аэродрома были рассеянные группы немцев, прячущиеся в домах, лежащие на земле в оврагах или в кустах или укрывающиеся в сточных канавах, но это не была единая управляемая группа. Угроза была создана к западу от Тавронитиса, где часть наступательного полка высадилась нетронутой и удерживалась у западной части аэродрома.

Немецкие парашютисты «Центра», или специальные силы «Марс», при высадке сильно рассеялись вокруг Ханьи, сконцентрировавшись в районе Галатас – Тюремная долина вдоль дороги в Аликану и на полуострове Акротири (доминирующем над заливом Суда) и южной части Ханьи. Начало этого наступления ознаменовалось дурным знаком. Генерал Зюсманн, командующий 7–й воздушной дивизией и специальными силами «Центр», и члены его личного штаба погибли на острове Айина, «находясь ввиду Афин», когда в воздухе оторвались крылья их планера.

Основное наступление парашютистов в этом районе началось почти через час после того, как первая волна парашютистов «погасила свои парашюты» возле Малама. Главный военный госпиталь англичан № 7 на Крите был расположен в палатках на мысу возле побережья, и среди лежачих пациентов и ходячих больных и раненых, которые скрывались в узких траншеях, появилась группа парашютистов. Но триумф для немцев оказался недолгим. До окончания дня захваченных в плен раненых освободили новозеландские солдаты, мыс был очищен с помощью нескольких легких танков; большинство немцев бежали.

Подобным же образом угроза скалистому полуострову Акротири была быстро ликвидирована. Немцы приземлились на большом расстоянии друг от друга; четыре из 15 планеров опустились в этом районе, и атакующие потеряли почти половину своих людей в первые несколько часов. Их сдерживали и осаждали до тех пор, пока оставшиеся в живых ослабели от голода и жажды и не сдались англичанам двумя днями позже.

Многие немецкие парашютисты погибли, выполняя свой долг. Подполковник фон дер Хайдте доложил: «…из моих самолетов <… > только три человека приземлились целыми и невредимыми».

В некоторых местах все походило на тир. Зажигательные снаряды подожгли несколько шелковых парашютов; немцы падали на землю, оставляя за собой огненный след, и ломали себе ноги и спины. Висевшие в воздухе фигуры дергались, как подвешенные на нитках марионетки, а затем обмякали, когда английские пули достигали своей цели.

«Беспорядочное сражение … серия отдельных боев – весь день разгоралась вокруг Галатаса» и вдоль дороги между Ханьей и Аликану [52].

Результат был непредсказуем. Полковник Ричард Хайдрих, который после Зюсманна стал командующим 7–й воздушной дивизией, сумел сконцентрировать большое число солдат в так называемой Тюремной долине и занял большую территорию к югу от Галатаса, доминирующего в этом районе. Но один из трех батальонов его парашютно – стрелково – го полка был уничтожен или рассеян; два других понесли значительные потери [53].

Временные пункты первой помощи были полны стонущих людей, оказавшихся в сильном шоке или в бессознательном состоянии. Фон дер Хайдте заметил «серые» лица раненых в палате; он откинул «светлые волосы» со лба молодого и сильно раненного англичанина и, говоря о другом пациенте, отметил, что «морфий не всегда помогает. <… > Человек продолжал кричать от боли. От его криков холод пробирался по спине; это походило на крик раненого животного» [54].

Залив Суда и Ханья хорошо контролировались англичанами. И исход сражения еще не был предрешен. Но не для короля эллинов Георга II и его аристотелевского правительства. Немецкие парашютисты опустились в полумиле от королевской резиденции (в доме критского премьер – министра М. Цоудераса, к югу от Периволии). По совету британского военного атташе королевские особы – король, принц Петр, премьер – министр и другие сопровождаемые британскими и критскими солдатами лица быстро направились в горы по направлению к южному побережью, карабкаясь по скалам под жарким солнцем. На короле была надета «перевязанная лентами туника». В это время немецкие самолеты властвовали в небе, бывшем раньше греческим [55].

К середине дня, безоблачного и жаркого, немцы приступили ко второй фазе своего наступления.

Ретимнон и Ираклион почувствовали на себе всю тяжесть атаки с неба.

В Ретимноне тяжелая бомбардировка позиций противовоздушной обороны началась в 4:15 после полудня, но многие усилия немцев были затрачены на фальшивые позиции. Затем подоспели остальные парашютисты… Немцы потеряли лишь семь самолетов из более чем 500 Ю–52, задействованных в качестве пассажирско – транспортных средств во время утренней атаки на Малам и Ханья – Суда, но примитивные средства заправки на материковой части Греции и густые пылевые облака, поднимаемые вращающимися пропеллерами, являлись причиной задержки вылетов. Интервал между сбрасываемым «грузом», который доставляли группы самолетов, составлял более получаса. И вновь, как утром, «с неба пошел дождь из лепестков» [56]. И вновь была сильная неразбериха; в одних районах немцы приземлялись в места их назначения, в других – были сильно рассеяны. Нападающие двинулись к главенствующей высоте и к восточной оконечности аэродрома и захватили два английских танка. Но они понесли тяжелые потери; 21 мая один австралийский батальон захоронил 400 немцев. И греки, вначале нестойкие, воодушевились.

В Ираклионе ближе к вечеру немцы атаковали четырьмя батальонами парашютистов, но вновь время было потеряно. Транспортные самолеты отставали; около 600 парашютистов вынуждены были остаться в Греции, так как график не соблюдался, а немецкие истребители не могли задерживаться достаточно долго, чтобы обеспечить прикрытие запаздывающим пассажирско – транспортным самолетам [57].

Британские зенитные орудия, молчавшие во время предварительной бомбардировки, открыли огонь, когда транспортные самолеты летели на низкой высоте, и 10–15 Ю–52 сбили в воздухе.

«Я видел, – писал Букле, – как воспламенялись самолеты, а затем из них лихорадочно выскакивали люди, как будто падали сливы из разорвавшегося мешка. Некоторые парашютисты во время падения на землю горели. Я видел, как один самолет падал в море, а позади него на стропах своих парашютов свисали шестеро человек… Летчик всячески маневрировал, чтобы сбросить их» [58]. «К востоку от Ираклиона несколько немцев укрылись на ячменном поле. «Давайте, парни, подожжем этот чертов ячмень», – крикнул британский солдат. Ячмень был довольно сухим и загорелся при касании зажженной спички… Спрятавшиеся немцы вскочили и побежали, как кролики, выкуренные из своих нор. Когда они бежали, по ним стреляли из пулемета и доставали винтовочным огнем» [59].

Несколько высадок парашютистов возле Ираклиона были осуществлены с опозданием, и вновь немцы понесли большие потери; от двух групп к наступлению темноты осталось 60–70 человек; три другие были почти полностью уничтожены, когда сразу после приземления их контратаковал Королевский шотландский полк «Блэк уотч» и танки. Тем не менее немцы укрепились на большом участке к востоку от взлетно – посадочной полосы, а в самом городе Ираклионе парашютисты, избегая греков, австралийцев, «Блэк уотч» и «Йорков» и «Ланкастеров», по ночам, в кратких перестрелках, пробивались к гавани.

Для генерала Фрейберга, как об этом свидетельствует новозеландская история, мастерски умалчивая о многом, «день был беспокойным». Сумятица, непонимание ситуации и ошибочные рапорты, как это неизбежно при любой воздушно – десантной операции, делают оценку затруднительной. Полное прерывание связи с некоторыми секторами и, в лучшем случае, нерегулярные и урывочные доклады по плохо работающей рации не позволяли правильно оценить ситуацию. Беспокоящие полеты немецких истребителей и пикирующих бомбардировщиков «Штука», царивших в небе, во многих районах фактически препятствовали какому – либо перемещению англичан по дорогам в дневное время и делали сложным осуществление даже контратак на пересеченной местности. У Фрейберга было одно преимущество: в ту ночь он прочитал перевод захваченного приказа об операции для 3–го парашютного полка, в котором в сжатой форме приводился полный вражеский план нападения на Крит. Приказ подтвердил то, что Фрейберг и предполагал: последующие атаки будут наноситься с воздуха и с моря. Но в нем также раскрывались планы немцев на быстрый захват в первый день Малама, Ханьи, Ретимнона. Насколько Фрейберг знал, враг нигде не добился успеха, однако его доклад Уэйвелу был сдержанным: «День выдался тяжелым, но, насколько известно, силы обороны продолжают удерживать аэродромы Малама, Ираклиона и Ретимнона, а также две гавани, однако с трудом» [60].

Одного Фрейберг не знал. Уже когда он писал свое сообщение, было принято фатальное решение главной целью немцев сделать захват аэродрома в Маламе.

Подполковника Л.У. Эндрю, командира 22–го новозеландского батальона, который удерживал аэродром в Маламе, тревожило наступление ночи. Связь с его группами прерывалась и была неудовлетворительной, как и его собственная со штабом. Он знал, что солдаты с немецких планеров закрепились вдоль Тавронитиса и с западной части аэродрома. Сам полковник продолжал удерживать значительный район. Время от времени с помощью сигнальных ракет и флагов он безуспешно пытался призвать к себе на помощь 23–й новозеландский батальон, находившийся восточнее. Он считал вполне определенно, что может рассчитывать только на два из своих пяти подразделений; с другими не было связи, или же он знал, что парашютисты приземлились в месте их дислокации и потери их велики. Большинство его минометов и пулеметов вышли из строя [61]. В 5 часов пополудни Эндрю попросил своего бригадного командира приказать 23–му батальону осуществить запланированную контратаку, но ему ответили, что это невозможно: у 23–го батальона было много своих забот.

Тогда подполковник Эндрю обратился к последнему средству; он понимал, что больше не может ждать, пока враг не укрепится без помех к западу от Тавронитиса. Он считал, что должен этой ночью усилить свои позиции: завтра будет поздно. Эндрю приказал своим двум танкам при поддержке снабженческого взвода новозеландской пехоты и артиллеристов – зенитчиков, сформированных в пехоту, провести контратаку с западного края маламского аэропорта в направлении моста через Тавронитис.

Почти сразу обнаружилось, что во втором танке его двухфунтовые снаряды не входят в затворный механизм и башня плохо вращается. Поэтому его оставили. Первый танк… сел на брюхо в каменистом русле реки, башня была зажата, и экипаж оставил его.

Пехота столкнулась с «испепеляющим огнем спереди и слева». Восемь раненых из девяти человек – это все, что осталось, – отступили к новозеландской линии [62]. Фиаско!

С наступлением темноты Эндрю принял решение. Он предупредил своего бригадира, что может совершить ограниченный отход, и отвел две свои группы, с которыми имел связь, с Тавронитиса и края аэродрома на высоту 107 и на хребет позади нее. Однако и это не удовлетворяло полковника. Когда рассветет, его люди, находящиеся на голых отрогах, могут быть выведены из строя пулеметными и бомбовыми атаками немецких самолетов. Эндрю решил отодвинуть то, что оставалось от его батальона, еще дальше к востоку, чтобы соединиться до наступления утра с 21–м и 23–м новозеландскими батальонами. Высота 107, доминирующая над аэродромом, была оставлена, исключая изолированную и окруженную часть. Немцы были близки к захвату своего первого аэропорта на Крите. Это была важная победа.

В отеле «Гранд Бретань» в Афинах в ночь 20 мая ситуация не казалась обнадеживающей для генерала Штудента и генерала Лера. Стало очевидно, с опозданием, что силы англичан на Крите оказались большими, чем предполагали немцы. Было известно о смерти генерала Зюсманна; позднее Штуденту придется узнать, что генерал Мейндель серьезно ранен и погибло много командиров специальных сил и батальона; потери были очень велики. С некоторыми плацдармами воздушного десанта не было установлено связи, и ни один из аэродромов не был захвачен.

Для Штудента немецкие силы на Тавронитисе и вдоль западного края маламского аэропорта, а также силы под командованием полковника Хайдриха в Тюремной долине к юго – западу от Ханьи представлялись единственными цельными и организованными подразделениями на Крите. Высадка в Маламе и Ираклионе с моря не планировалась соответственно до 21–22 мая. Немцам необходим был аэропорт, чтобы принять транспортный самолет с боеприпасами и тяжелым оружием, в котором немцы так нуждались.

Гибкость немецкой военной доктрины и – вопреки популярному мнению – слаженное действие немецкого штаба позволили Леру и Штуденту переменить свои планы. Они решили закрепить успех и сконцентрировать все имеющиеся силы на Маламе.

«Я решил, – писал позднее Штудент, – что весь резерв парашютистов целиком должен быть введен в действие на аэродроме в Маламе» [63].

Его фразеология – «весь резерв парашютистов» – была высокопарной; у Штудента в то время было только четыре с половиной члена команды десантной пехоты и противотанковое подразделение. Решение немцев: поставить все на опорный пункт Малам; с первыми лучами солнца 21 мая вылететь в боевом порядке к наступательному полку и войскам вдоль Тавронитиса, затем сбросить оставшихся парашютистов и высадить батальон 5–й горно – пехотной дивизии на взлетно – посадочной полосе Малама, как только это станет безопасно. В то же время 1–я мотокатерная флотилия, которая находилась у острова Мелос в ночь 20 мая, должна атаковать Крит 21 мая с тяжелым вооружением и дополнительным числом горнопехотинцев. Итальянский флот, истощенный и поврежденный после сражения за мыс Матапан, отказался отправиться в море, а разведка 4–го воздушного флота сообщила, что британские военные корабли находятся юго – восточнее и юго – западнее Крита. Но шанс надо было использовать. Скорость была решающим фактором…

Штудент, Лер и немецкое верховное командование провели остаток той ночи на своем командном пункте в «Гранд Бретани», ожидая контратаки против тонкой линии истощенных немцев, удерживающих Тавронитис и западную часть Малама. Но ее не произошло…

21 мая

На море стояла тихая ночь; легкие силы ее королевского величества, патрулирующие в темноте севернее Крита, ввязывались в стычки с несколькими итальянскими торпедными катерами, но этим все и ограничилось.

Но на самом Крите темнота не принесла передышки. Сражение продолжалось под звездным средиземноморским небом; двое сражающихся схватились в смертельной схватке; ничто, кроме победы одного или другого, не могло остановить ее.

Пока небо еще было темным на западе, на песчаной прибрежной полосе западнее Тавронитиса дерзко приземлился Ю–52 – первый из последующих. Один из них прихватил на обратном пути раненого генерала Мейнделя. Еще до прибытия грохочущих снабженческих самолетов наступательный полк расширил свою линию на запад, захватив фактически всю посадочную полосу и большую территорию к северу, очистив ее от разрозненных остатков англичан. В 8:10, несмотря на огонь четырех 75–мм французских, трех 75–мм итальянских и двух 3,7–дюймовых английских горных гаубиц, на полосе Малама приземлился Ю–52 – предвестник полного британского поражения [64].

Полоса и песчаные пляжи восточнее ее – не как на западе – еще контролировались британской артиллерией и минометами, но немцы бросили вызов огню. Некоторые самолеты проиграли игру и были повреждены или сбиты, но большинство вышли победителями; на протяжении всего дня одиночные самолеты устремлялись вниз, приземлялись и взлетали, чтобы обеспечить передачу грузов.

Самолеты должны были приземляться… фактически на клочке земли – 600–метровой полосе близко к побережью. Им препятствовал сильный поперечный ветер и чрезвычайно интенсивный огонь вражеской артиллерии и пулеметов. Батарея, еще не захваченная немецкими силами, обстреливала аэродром с интервалами в один выстрел в минуту… Горящие самолеты на единственной взлетно – посадочной полосе мешали посадке кружащим вверху Ю–52. Операции по доставке груза можно было осуществлять только при взлете и посадке самолетов на пляже с каждой стороны аэродромной полосы, независимо от неизбежных при этом потерь [65].

Если не учитывать хлопков минометов, быстрых голосов пулеметов и более сильного грохота артиллерии, раннее утро было относительно спокойным; обе стороны зализывали раны и ждали.

Но около восьми утра небо вновь распустилось шелковыми грибами, когда Ю–52 сбросили около двух с половиной групп своих парашютистов к западу от Тавронитиса. Они должны были присоединиться к наступательному полку. Солдаты приземлились безопасно, вне досягаемости английских пушек, и сразу же стали пробиваться на восток.

Около трех часов дня под жарким солнцем Крита немецкие пикирующие бомбардировщики «Штука» и истребители бомбили и стреляли, несясь вниз с оглушительным воем на свои цели – деревни Малам и Пиргос и позиции 23–го новозеландского батальона к западу от аэродрома. Когда наступательный полк атаковал с запада, еще две группы парашютистов были сброшены на побережье к востоку от Малама.

Но вновь немецкая разведка просчиталась; парашютисты высадились прямо на позиции новозеландцев. Результат – всеобщая беспорядочная стрельба и дикая свалка.

«Там были все – офицеры, – сообщает капитан Андерсон, – повара, посудомойщики… немец свалился менее чем в десяти футах… я влепил ему, когда он еще не поднялся с земли… Я едва пережил шок, как еще один спустился почти мне на голову, и я ему тоже всадил пулю, пока он отстегивался. Понимаю, нечестно, но так было» [66].

Маори упорно выслеживали немцев и убивали их из ружья или закалывали штыком.

К сумеркам большинство из двух групп погибли или были ранены; около 80 выживших пробирались на окраины Пиргоса, чтобы присоединиться к немцам, наступающим с запада. А наступательный полк, захватив Пиргос и Малам, остановился, оставив после сильной атаки около 200 мертвых немцев перед позициями 23–го батальона.

Тем не менее неумолимо прилетали Ю–52, останавливаясь среди горящих обломков, выгружали своих людей или груз и, не выключая моторов, вновь взлетали. В 5 часов дня батальон и полковой штаб 5–й горно – пехотной дивизии начал высаживаться в Маламе и на соседних песчаных пляжах. Полковник Бернард Рамке принял командование над наступательным полком (заменив раненого Мейнделя) и всеми специальными силами. В течение двух часов определились его планы: завтра он будет атаковать вновь…

Для англичан наступал решительный момент. Теперь, когда Малам находился в руках у немцев и использовался для перевозки людей и грузов из Греции, аэродром следовало вернуть. Бригадир Эдвард Путтик, который командовал новозеландской дивизией, его командиры и Фрейберг решились атаковать.

В Ретимноне и Ираклионе 21 мая как защитники, так и атакующие вели жестокие и злобные небольшие сражения; батальоны и группы вступали в перестрелки – действия, которые вихрем вырывались из главного потока истории… В Ретимноне и Ираклионе сражение было самостоятельным, изолированным, атака и защита как бы сражались в вакууме, а главной целью обеих сторон был Малам. Немцы в последний раз оказали своим рассеянным батальонам достаточную поддержку с воздуха, чтобы они могли продолжать действовать. Англичане и греки были отрезаны расстоянием, постоянно рыкающими хищниками немцев в небе и немецкими позициями (захваченными в первый день) от всех, исключая непрямые связи с областью Суда – Бэй – Ханья – Малам. Небо принадлежало Германии; ястребы со свастиками на крыльях ныряли и парили высоко в небе на протяжении всего дня, наскакивали на любую движущуюся жертву, рвали ее когтями и долбили своими клювами…

В Ретимноне австралийцы достигли нескольких незначительных успехов. Со второй попытки австралийский батальон после ожесточенного боя вернул высоты, доминирующие над аэродромом с востока, и еще одна гора была без труда вновь захвачена. Командир 2–го парашютного полка был захвачен австралийцами днем, а для немцев, со свирепым упорством удерживающих свои позиции в маленьком городе Платанес и вокруг Периволии, все казалось обнадеживающим, хотя и ненадолго. Атакующих вокруг Ретимнона рассеяли к востоку и западу от аэродромной полосы, но англичане и греки в свою очередь были отрезаны от Суды. А боеприпасов оставалось мало…

В Ираклионе сражение с переменным успехом завершилось к концу дня противостоянием. Там немцы также удерживали восточную и западную части; их незначительное преимущество в обладании аэродромом было ослаблено, но они все еще удерживали высоты к юго – востоку, и некоторым из них удалось прорваться к гавани.

Британские резервы на Крите – вернее, то, что оставалось от них, – были прикованы к своим позициям 21 мая немецкой авиацией, постоянно рыскающей в небе, и угрозой вторжения с моря. Разведывательные самолеты Англии высмотрели немецкий конвой в море поздно вечером 21 мая, и Фрейберг со своими бригадирами считал, что «вероятно, скорее всего, ждать нападения с моря в районе Ханьи» [67].

Их информация оказалась достоверной.

Первая мотопарусная флотилия, собранная из различных посудин и «консервных банок», днем отправилась с острова Мелос с целью высадить 2 331 солдата (3–й батальон, 100–й горно – пехотный полк – подразделения с тяжелым вооружением – и часть 2–го полка ПВО) возле Малама по возможности 21 мая до наступления темноты. Маленькие каики, заполненные людьми и оружием, направлялись и контролировались в конвое лейтенантами с карманными компасами и самодельными мегафонами [68]. На итальянской торпедной лодке «Люпо» был пулемет – единственная защита конвоя.

Это было смелым действием, рассчитанной, даже отчаянной игрой, но немцы верили, что их «Штуки» и бомбардировщики не позволят британскому флоту покинуть залив.

Действительно, для такой веры были основания: королевские военно – морские силы будут разбиты в Критском сражении – худшее на долю любого флота испытание – да и столкновения на Окинаве с камикадзе уже начались.

Адмирал Каннингхэм разделил свой флот на легкие силы и силы прикрытия. Легкие – силы Ди (крейсеры «Дидо», «Орион» и «Аякс» и эсминцы «Кимберли», «Изис», «Империал» и «Янус») и силы Си (крейсеры «Найяда» и «Перт»; эсминцы «Кандагар», «Нубиан», «Кингстон» и «Джуно») – патрулировали севернее побережья Крита в ночь на 20 мая, а утром 21–го двинулись к югу через проливы Касос и Антикитера. К западу от Крита курсировали для обеспечения прикрытия в случае выхода итальянского флота из своего логовища линейные корабли «Уорспайт» и «Вэлайант» и шесть эсминцев под командованием контрадмирала Х.Б. Роулингса. Другие корабли были южнее Касоса и стремились как можно быстрее присоединиться к основным силам.

Испытание бомбами началось до полудня 21 мая. Высотные бомбардировщики подходили в отблесках солнца, и, хотя хлопковые коробочки со взрывом распускались вокруг них, они аккуратно укладывали свои заряды, почти не снижая скорости, и при этом повреждали британские корабли.

Жизненные части эскадренного миноносца были разворочены бомбой, другая привела к детонации отсека боезапасов, и за несколько секунд корабль, весь в огне, ушел под воду. Шокированные, в оцепенении, пропитанные соляркой люди – шесть офицеров и 91 матрос – были спасены из воды, и сражение продолжилось. Ю–87 и 88 присоединились к атаке; пикирующие бомбардировщики, низкополетные штурмовики, торпедные бомбардировщики набрасывались на корабли. Крейсер «Аякс» получил повреждение от упавшей рядом бомбы. В течение всего дня неумолимо, настойчиво, без передышки, почти демонически приходили бомбардировщики, а корабли оборонялись.

«Нет более открытого места под небом, чем палуба эсминца, когда пакеты бомб падают под уклоном на нее. Когда рядом падали бомбы, казалось, что гигант пинал его, повредив рулевой механизм, погнув рамы и переборки», – сообщал очевидец [69].

Темнота принесла передышку, и легкие корабли прошли через Касос и Антикитера в опасное Эгейское море, чтобы патрулировать северное побережье Крита. Где – то около полуночи, в 18–20 милях к северу от Ханьи, 1–я мотопарусная флотилия, тормозимая тревогами, отменяемыми приказами о движении и встречным ветром во время ее прохода от Мелоса к Маламу, нашла свою судьбу. Контр – адмирал И.Дж. Гленни, с силами Ди – «Дидо», «Орион», «Аякс» и четырьмя эсминцами – перехватили первый немецкий морской конвой, направлявшийся к Криту. Это была дикая давка, в которой наполненные солдатами каики, освещаемые рыскающими прожекторами, становились легкой добычей пушек [70]. Конвой был разбросан, а маленький «Люпо», 679–тонный итальянский эсминец, смело носился вокруг, делая все, что мог, чтобы сохранить строй и защитить своих уязвимых подопечных. «Люпо» выбросил дымовую завесу и дерзко обменивался ударами с намного превосходящими британскими силами. Он выпускал торпеды с расстояния 800 ярдов, стрелял из орудий и пулеметов, протискивался между британскими кораблями и, хотя получил 18 пробоин от вражеских зарядов, остался на плаву и продолжал вести бой [71]. Его смелость спасла большую часть конвоя, но даже того, что он смог сделать, было недостаточно; конвой повернул назад изрядно побитый; 320 немецких солдат утонули.

У сил Си под командованием контр – адмирала И.Л.С. Кинга появился свой шанс вскоре после первых лучей солнца 22 мая. Королевские силы пустили ко дну одиночный каик, а затем перехватили конвой из 30 малых судов, направлявшихся на Крит как раз в тот момент, когда, в ответ на приказ адмирала Саутиста, конвой повернул к Греции. Единственное судно сопровождения, небольшой итальянский эсминец «Сагиттарио», конкурировало по галантности с «Люпо». Пока его конвой терялся за дымовой завесой, «Сагиттарио» вступал в схватки с британцами, выпускал торпеды и сильно кренился, отвечая на резкое изменение курса и избегая снарядных разрывов от орудийных залпов врага. «Сагиттарио» избежал повреждений, как и англичане; возможно, один или два каика были затоплены, но большинству удалось бежать [72].

Британский флот не был нейтрализован; проблема перевозки тяжелого военного оборудования немцами на Крит не была решена. Попытки немцев получить подкрепление с моря не удались.

22 мая

Однако для Королевского военно – морского флота испытание бомбами лишь только началось. Силы Си, которые были усилены противовоздушными крейсерскими кораблями «Калькутта» и «Карлайсл» находились далеко в Эгейском море, в поисках разбросанных каиков. Над ними на протяжении бесконечной мили в воздухе царили немецкие «Штуки». Скорость эскадры была ограничена, а противовоздушная защита слаба. Она повернула назад, увидев врага, отказавшись от изречения Нельсона о том, что ни один капитан не может бежать, если он поставил свой корабль бортом к вражескому кораблю [73].

Силы Си («Уорспайт» и «Вэлайант» контр – адмирала Роулингса) спешили к проливу Китера, чтобы очистить опасное Эгейское море, а силы Ди Гленни приближались к нему для поддержки.

Но было слишком поздно. Час за часом в этот долгий ясный день под небом поразительной яркости корабли британского военно – морского флота вели тяжелые бои и погибали. Их боевые флаги натягивались и трепетали на ветру; разрывы грохочущих зенитных орудий разукрашивали над ними небо, но каждую минуту появлялись самолеты, которые устремлялись вниз, а их бомбы падали с воем, который леденил кровь.

Первой погибла «Найяда»; чудовищных размеров бомбы разорвались у борта, приподняли ее и изрешетили. Эскадренный миноносец «Грейхаунд» получил два серьезных удара, разломился и через несколько минут пошел ко дну. «Глочестер» вместе с «Фиджи» на всех парах старался уйти в безопасное место; его нос вспенивал волну, закручиваемую волнорезом, когда бомбы изрешетили его; корабль дрогнул, прекратил движение и загорелся. Его «верхняя палуба походила на место бойни» [74]. Он медленно умирал, а вместе с ним и его капитан: «его тело, узнаваемое по короткой форменной куртке и сигнальным флажкам в кармане, было выброшено на берег к западу от Мерза – Матрух (Северная Африка) четырьмя неделями позже. Путь домой был долог» [75].

«Фиджи» продержался немногим дольше. Легкий крейсер, который пережил 20 бомбовых атак за какие – то четыре часа и защищал себя всем имеющимся оружием, не устоял перед одним самолетом. Он перевернулся и затонул в тот вечер в 8:15. Затем двумя бомбами был подбит «Вэлайант», а 4–и 6–дюймовые батареи на правом борту «Уорспайта» вышли из строя.

22 мая стал черным днем для британского военно – морского флота; он потерял слишком много для того, чтобы остановить вторжение немцев с моря. Но немцы могли прийти вновь, а на берегу все еще цеплялись за Малам.

Для англичан на Маламе был простой выбор – победить или погибнуть. Фрейберг, Путтик и его офицеры поздно вечером 21 мая проводили совещание. Ночью должна быть предпринята контратака для захвата аэродрома; темное время суток должно обеспечить прикрытие от кружащих в небе немецких ястребов. Два батальона – один из которых находился в Ханье, а другой – австралийский батальон в Георгиуполисе, расположенный еще далее на 18 миль к востоку, – должны были атаковать вдоль прибрежной дороги на восток по направлению к деревне Пиргос и аэродрому. Начало броска 4:40 22 мая.

С самого начала это было делом безнадежным. Австралийцы подверглись бомбардировке на дороге и прибыли поздно; один из атакующих батальонов двигался к исходной позиции в полном беспорядке, и когда атака наконец началась двумя с половиной часами позже, темнота уже сходила на нет и вместо двух батальонов в ней участвовало лишь полтора. Уже давно было светло, когда подразделения вышли к Пиргосу, а передовые новозеландцы, которые пробрались в темные часы, столкнулись с группами немцев, которые оказывали упорное сопротивление.

«У меня было такое впечатление, – сообщал капитан, – что мы не могли с того момента полностью осуществить атаку из – за продолжающихся налетов с воздуха. Положение казалось нестабильным и неудовлетворительным» [76].

Фактически подразделения проникли к краю маламского аэропорта, на котором находились «группы немецких самолетов»; «некоторые повреждены, некоторые – нет» [77], но, несмотря на интенсивный минометный и пулеметный огонь, аэродром продолжал действовать. И немецкие самолеты приземлялись под огнем, высаживая новых солдат прямо на поле боя.

Батальон маори с их «врожденным желанием воевать» применил гранаты и холодное оружие, прокладывая себе дорогу с криками «А! А!» и стреляя от бедра» [78].

Но и храбрости оказалось недостаточно. На прибрежной дороге и в руинах Пиргоса кровавая борьба вспыхивала и вновь угасала; к северу, где доминирующая над аэродромом высота привлекала к атаке, другой новозеландский батальон попытался предпринять фланговое перемещение, но остановился в середине утра, когда на него набросились немецкие ястребы и начался немецкий пулеметный обстрел; они вынуждены были отступить к полудню в этот жаркий майский день. Дело было сделано, шанс – потерян, контратака провалилась. «В ходе контратак на Малам не удалось захватить большой территории» [79].

В то время как ослабленные британцы становились еще слабее и медлительнее, немцы, подобно Антею, коснувшемуся земли, крепли.

В Афинах генерал Штудент хотел вылететь на Крит и взять на себя командование, однако генерал Лер отказал ему в этом, и вместо Штудента туда был направлен генерал Юлиус Рингель, командующий 5–й горно – пехотной дивизией – ему было поручено очистить район Малам – Суда – Ханья и взять на себя командование всеми сухопутными операциями на Крите.

На протяжении 22 мая транспортные самолеты прилетали в Малам и на пляжи близ него и доставили два пехотных батальона 5–й горно – пехотной дивизии, инженерный батальон и парашютную артиллерийскую батарею. Посадочная полоса, «замусоренная горящими и подбитыми самолетами, вновь и вновь расчищалась с помощью захваченных танков» [80].

Но контратака англичан, хотя и не принесшая ощутимых результатов, расстроила планы наступления немцев; только когда солнце стояло уже низко на западе, они начали продвигаться, вернули потерянную территорию и двинулись дальше на восток. Генерал Рингель приземлился на пляже к западу от Малама около восьми вечера, когда британские снаряды еще продолжали рваться на аэродроме, и сразу же спланировал операции по расширению периметра его войск и обеспечению полной защиты аэродрома на следующий день.

Далеко от главной точки удара вокруг Малама жестокая, круговоротная борьба, то затихая, то разгораясь с новой силой на протяжении всего дня, – в районе Галатас – Тюремная долина, вокруг Ираклиона и в Ретимноне. Не было явного централизованного направления; как для англичан, так и для немцев эти секторы были отрезаны, в каждом велось свое ожесточенное сражение – не по плану, а за выживаемость.

Для англичан и греков «проблемы транспорта и связи не могли быть решены» [81], немцы царили в воздухе; и рассеянный характер воздушной операции означал, что не было явно очерченных линий фронта, а скорее «котлы» из немецких солдат, разбросанных повсюду, на дорогах, в оливковых рощах, вдоль морского побережья.

«При плохом беспроводном оборудовании, уничтоженных бомбами или перерезанных парашютистами телефонных линиях, когда нельзя было выделить какой – либо автомобиль, чтобы отправить сообщение, оставался только гонец… Один раз курьер был послан с сообщением из Ретимнона в Суда – Бэй на расстоянии 45 миль. Гонцу пришлось бежать сквозь преграду из хаотичного огня по дороге, через вражеские позиции, ползти в кустах на животе, в него стреляли снайперы, стоило ему осмелиться поднять голову. В конце концов он дошел. Но ушло у него на это – шесть дней» [82].

В районе Тюремная долина – Галатас день закончился почти так же, как и начался, – в противостоянии, без особых изменений в позициях сторон. Но чтобы так было – люди умирали. Около семи часов вечера, когда немецкие парашютисты захватили гору к северу от Галатаса и положение новозеландцев ухудшилось, «над открытым пространством среди деревьев возле Галатаса появилась бегущая, прыгающая и вопящая, как краснокожие индейцы», разношерстная и странная толпа, какую на Крите никогда не видели. Это была атака, какие редко случаются на войне. «Из – за деревьев вышел капитан [Майкл] Форрестер из «Темно – желтых» [ «молодой светловолосый англичанин из королевского полка», приданного греческой военной миссии, который принял командование над несколькими отставшими от своих подразделений греками] одетый в короткие брюки, длинный желтый армейский жакет, доходящий почти до конца брюк, с отполированными и блестящими застежками, плетеным ремнем и револьвером, которым он размахивал, держа его в правой руке. Он был высок, с худощавым лицом, светловолосый, без металлической каски – и очень не походил на здешних солдат; казалось, что он только что вышел на парадный плац. Он был похож… на персонаж Вудхауса. <…> Форрестер был во главе толпы беспорядочно стоящих греков, среди которых были женщины; у одного грека было ружье, к которому наподобие штыка был примотан зазубренный хлебный нож. У других – древнее оружие всех видов. Без колебания эта странная группа с Форрестером впереди перелезла через бруствер и бесстрашно ринулась на гребень горы. Враг бежал» [83].

В Ретимноне англичане оказались вплотную у аэродрома, но их атаки на немецкие позиции не принесли успеха. Ни одна из сторон не получила и не могла получить подкрепление. В Ираклионе, где немецкий транспортный самолет сбросил боеприпасы и легкие орудия (как «манна небесная», большая их часть попала на британские позиции), англичане, австралийцы и греки кое – где продвигались к западу и к югу от города, захватывали и прочесывали районы, но немцы упорно держались за высоту на востоке, откуда их пушки могли обстреливать аэродром.

В ту ночь 22 мая король эллинов Георг и его свита – многие из его кабинета министров, британские дипломаты, атташе – сказали Греции свое последнее «прости». В течение трех дней король и его сопровождение шли пешком, верхом на ослах и мулах по извилистым скалистым тропам, поднимаясь высоко к хребту южных гор, а затем снова спустились вниз по горной круче к южному побережью. Они спали в пещерах и расщелинах; король снял с себя свой генеральский мундир с золотыми украшениями и рядами медалей. Они видели последнюю битву за Крит с высоты над северной прибрежной равниной – «красная земля и поля созревающей кукурузы… покрытые и запятнанные бесчисленными парашютами – белыми, как покрытые снегом части земли, иногда красными, как пятна крови». На высоте 7 000 футов они очистили от снега камни и зажарили на огне тощую горную овцу, а затем пошли дальше в своих изорванных и истоптанных ботинках на «стертых кровоточащих ногах» на рандеву в маленькой деревеньке Айла – Румели на южном побережье. Леди Палайрет, жена британского министра, сэра Майкла Палайрета, приготовила королю его последний ужин на греческой земле, и глубокой ночью с 22–го на 23 мая король Греции и его избранная партия взобрались на корабль ее королевского величества «Декой» и отправились в Египет. Было самое время [84].

Но последняя кровь в этот день не была английской. Пятая флотилия эсминцев под командованием лорда Люиса Маунтбэттена только что пришла с Мальты, и в темноте на быстром ходу в заливах Ханьи и Кисамоса четыре корабля подбили или подожгли два каика с солдатами и обстреляли аэродром в Маламе. Затем они отошли и быстро направились к проливу Китера, чтобы спрятаться от ястребов до наступления утра.

По воле иронии в ту самую ночь, когда Малам был потерян и англичане подавлены, транспорт «Гленрой» отправился из Александрии на Крит с 900 солдатами полка ее королевского величества.

23 мая

23 мая, когда совершенно рассвело, оказалось, что британские линии к востоку от Малама полностью отодвинуты. Новозеландцам, которые накануне приложили столько усилий, было приказано отступать к Ханье для создания более сильной оборонительной линии. Решение Фрейберг принял предыдущей ночью. Он хотел вновь предпринять контратаку, но прежде, чем ее можно было провести, бригадир Путтик обнаружил, что прибрежная дорога – главный путь сообщения между двумя его бригадами – перерезана немцами; он опасался, что два его первых батальона будут разбиты. Поэтому до наступления утра 23 мая был отдан приказ: «Отходить на новую позицию, восточнее на две с половиной мили». Позиции немцев в Маламе укрепились: англичане теперь находились в семи милях от аэродрома и наращиванию немецких сил помешать стало невозможно [85].

Враг преследовал быстро – так быстро, что англичанам пришлось повредить и оставить несколько орудий. А до окончания дня британским бригадирам стало ясно, что «дальнейшее отступление неизбежно» [86].

Парашютисты Рамке быстро двигались на восток по прибрежной дороге; солдаты 5–й горно – пехотной дивизии направлялись на юг и восток через горы, чтобы с фланга обогнуть отходящих новозеландцев, а с юга в районе Тюремная долина – Галатас 3–й парашютный полк Хайдриха, хотя и испытывающий недостаток в боеприпасах, наращивал давление сдерживания, направляясь к Айя – Марина, чтобы попытаться отрезать прибрежную дорогу за отходящими англичанами.

Это был грустный день – такой грусти воюющие люди вокруг Суды и Ханьи еще никогда не испытывали. Они знали, что нанесли немцам чувствительный удар, хотя потери врага были преувеличены, и солдаты, воюющие в западной части Крита, думали, что другие немецкие плацдармы в Ретимноне и Ираклионе разгромлены. И они верили в Королевские ВВС и британские военно – морские силы. В тот день бомбардировщик британских ВВС атаковал аэродром в Маламе, после чего последовали другие атаки. Уставшие новозеландцы слышали разрывы бомб, видели дым и огонь и радовались [87]. Но это были лишь слабые и запоздалые усилия; в тот день немецкие транспорты доставляли в Малам людей, боеприпасы и пищу. Немцы теперь прочно удерживали критский аэропорт в нескольких милях от Суда – Бэй, единственного порта, через который можно было снабжать британские войска на острове. И Суда – Бэй представлял собой печальное зрелище. Кроме корабля британского военно – морского флота «Йорк», еще два эсминца, дюжина торговых кораблей и десять – двенадцать других судов, больших или малых, оказались повреждены в большей или меньшей степени. Некоторые горели, и в небо поднимались столбы черного и белого дыма [88].

В Ретимноне и Ираклионе обороняющимся и нападающим удавалось сдерживать друг друга; каждый вел отчаянное сражение вдали от основных событий битвы. Мертвые и раненые покрывали землю к востоку от Ретимнона; часовое перемирие позволило передохнуть, а австралийцы перенесли 70 раненых немцев в пункты оказания медицинской помощи.

В Ираклионе, несмотря на пулеметный огонь немцев, днем под ликование британцев совершил посадку истребитель «Харрикейн», базирующийся в Египте [89], позже шесть «Харрикейнов» сделали попытку воспрепятствовать рейду немецких бомбардировщиков, и четыре поврежденных истребителя нашли спасение на обстреливаемой посадочной полосе. Очень малой силе противостояла большая. Вначале медленно, а затем с каждым часом все быстрее преимущество немцев возрастало.

Мрачным был день и на море. Ошибка в сигналах привела к тому, что Каннингхэм посчитал: на «Уорспайте» и «Вэлайанте» фактически нет боеприпасов. Всем кораблям был отдан приказ вернуться в Александрию для пополнения запасов. Но рассвет 23 мая застал 5–ю флотилию эсминцев, которая осуществляла патрулирование севернее Крита в темное время суток, на небольшом расстоянии от южного побережья острова. Четыре «Дорнье» напали на нее первыми; маневрируя и вздымаясь на синих волнах в ответ на резкие повороты руля, эсминцы увертывались от серий бомб. До того как пробило восемь утренних склянок, 24 «Штуки» с ревом появились с севера и, пикируя, клевали одну за другой свои жертвы. «Кашмир», качающийся и вздымающийся на волнах, увернулся от первой полдюжины бомб, но затем судьба нашла его. Он затонул в две минуты, но не ранее того, как младший матрос Ян Д. Родес, доброволец из австралийских морских резервистов, перебрался через искореженную груду своего полузатонувшего «Эрликона» к другому орудию и сбил Ю–87, когда палуба корабля уже уходила под его ногами.

Флагманский корабль «Келли» был следующим, приняв на себя 1 000–фунтовую бомбу. Он шел со скоростью 30 узлов с полным правым рулем. Маунтбэттен крикнул: «Стреляйте из всех орудий, мы подбиты!» Но «Келли» уже был готов. Он просто перевернулся вверх дном; винты еще вращались, а пушки стреляли до последнего. Через некоторое время корабль ушел под воду.

Удерживающиеся на надувных жилетах и плотах, пропитанные маслом, потрясенные и раненые, но выжившие матросы ответили ревом на крик Маунтбэттена: «Поприветствуйте ее, парни!» – когда «Келли» погружалась под воду. Затем, в ожидании спасения или смерти, моряк слабо запел:

Выкатывайте бочку;

У нас будет бочка веселья… [90].

«Киплинг», избежавший бомб, приблизился с широко открытыми люками и поднял на борт спасшихся, среди которых был лорд Люис Маунтбэттен, будущий главнокомандующий. Между 8:20 и 13:00 «Киплинг», нагруженный спасенными, пережил 40 воздушных атак и удары 83 бомб, прежде чем нашел убежище в Александрии [91].

Это была последняя капля. Адмирал Каннингхэм после консультации с Уэйвелом отдал указание «Гленрою», на борту которого находилось 900 человек подкрепления, возвращаться в Египет [92].

В ту пятницу 23 мая Фрейберг получил на Крите телефонограмму от Черчилля:

«Весь мир смотрит на ваше безупречное сражение, в котором вершатся большие события» [93].

Но Фрейберг был обеспокоен поставками и вынужден был позже ответить: «Ситуация в секторе Малама ухудшилась» [94].

Лондон не допускал возражений. Приказ Уэйвелу: «Крит надо удержать; высылайте подкрепления».

Разгром и эвакуация

Это была беспочвенная надежда; защита Крита была обречена со дня падения Малама.

Для британцев сражение в то время складывалось не в их пользу, и день за днем, час за часом ореол поражения навис над австралийцами, греками, маори и англичанами.

24 мая командующие в ответ на запрос начальников штабов дать оценку событиям вынуждены были признать, что масштаб воздушных атак в настоящее время больше не позволяет военно – морским силам действовать в Эгейском море или возле Крита. Адмирал Каннингхэм не мог гарантировать предотвращение высадки с моря без понесения дальнейших потерь. А это настроило британское командование против действий в восточной области Средиземного моря. Подкрепление и поставки, посчитали они, можно осуществлять на Крит только в ночное время военными кораблями [95].

День 24 мая стал концом отважной защиты Кастелли, небольшого порта на крайней западной оконечности острова, который оборонял 1–й греческий полк, представлявший собой странную смесь из диких критских ополченцев и небольшого тренировочного новозеландского подразделения. 20 мая 72 немецких парашютиста совершили попытку захватить город и тем самым обеспечить западный фланг немецкого наступления на Малам. Но с ними обошлись жестоко – все они были убиты, ранены или захвачены в плен. Немцам город нужен был, и срочно. 24 мая специальные силы, двигаясь на запад от Малама, преодолели оборону, и Кастелли пал. Но ожесточенные критские партизаны преследовали завоевателей еще долго [96].

Над Критом мрачные ястребы со свастиками на крыльях кружили и падали вниз; сила воздушной атаки была намного больше, чем мог себе когда – либо предположить Фрейберг. В этот день 24 мая реквиемом по Ханье стал нескончаемый грохот бомб и вспышки от разрывов. Час за часом эскадрилья за эскадрильей с большой точностью сбрасывали черные бомбы; печать смерти пересекала узкие улочки и превратила город в ад из пламени, дыма и развалин.

По иронии судьбы в ту ночь минный заградитель «Абди – эль» сумел высадить в Суде 200 человек из группы командос; остальные из группировки в 800 человек, размещенные на эсминцах, вернулись в Египет.

Но этого было слишком мало и слишком поздно; в течение всего дня немцы постоянно усиливали свои ряды.

В воскресенье 25 мая, на шестой день сражения, генерал Штудент, рвущийся в бой, вылетел из Афин в штаб Рингеля возле Малама. Это был день ожесточенной борьбы для англичан и навсегда разрушенных надежд. Немецкий тройной удар: в направлении Аликану с целью отрезать путь отступления к южному побережью; далее восточнее Ханьи, чтобы отрезать прибрежную дорогу между Судой и Ретимноном; от Тюремной долины и Малама в направлении Галатаса – был проведен с ожесточением и полной решимостью. Вскоре с британских позиций ручейком потянулись дезертиры. Это стало зловещим симптомом…

«Внезапно ручеек дезертиров превратился в поток, многие из них были в панике». Полковник Х.К. Киппенбергер шел среди них и кричал: «Стой ради Новой Зеландии!» и всякое другое, чего я уже не расслышал», – писал Давин [97].

Дело было решенным, но британцы держались, чтобы отойти, пусть побитыми, сильно потрепанными, но в порядке. Это был день атаки, ожесточения и беспорядочных контратак. Галатас пал под натиском немцев, но ненадолго. Разрозненные подразделения новозеландских формирований с двумя легкими танками ворвались в руины города и взяли его в штыковой атаке, не дав немцам перегруппироваться.

Вот как писал об этом лейтенант Томас:

«Те, кто поднимался на нас, попадали на наши штыки, и штыки с их восемнадцатидюймовой сталью входили в горло или грудь с такой же <…> легкостью… как это было, когда мы тренировались на соломенных муляжах… Один из парней сзади тяжело оперся на меня и упал возле моих ног, схватившись за живот. У него в горле на секунду заклокотало, он пытался сдержаться, но рана в живот очень болезненна, и человек не может контролировать себя, и вскоре его стоны перекрыли все остальные. Немец, казалось, совсем ошалел» [98].

Но это была лишь краткая победа.

Британцы были повержены; в ту ночь они отступили на дальнюю позицию, а Галатас был оставлен немцам вместе с телами и руинами.

И пока атакующие и атакуемые в Ретимноне и Ираклионе шли к общему поражению, Фрейберг доложил 25 мая Уэйвелу: «Линия уничтожена, и мы пытаемся ее стабилизировать… Я испытываю тревогу» [99].

Но Уэйвел, который только что вернулся из Ирака, в Египте, и британское правительство в Лондоне совершенно не осознавали ситуацию; они еще говорили о «большом риске» для военно – морских сил, о большей воздушной поддержке и о «большой цене разгрома» для врага.

Позже Уэйвел был вынужден назвать понедельник 26 мая «критическим днем», но он прошел уже тогда, когда был потерян Малам. Но 26 мая стал днем, когда все надежды исчезли, даже та тоненькая нить, которая привязывала человека к долгу. Немецкие воздушные налеты на передовые позиции и тыловые районы, на склады материального обеспечения и линии отхода были неумолимыми, непрерывными и мощными; нервы защитников острова оказались натянутыми от бесконечного ужаса, когда «Штуки» пикировали и взрывались бомбы. Линия фронта отходила все дальше; докерам, персоналу материально – технического обеспечения было отдано распоряжение самостоятельно пробираться через суровые горы к Сфакиону, рыболовецкой деревне на южном побережье. Распространялись слухи; дисциплина, которая заставляет человека бороться до конца, ослабла; некоторые солдаты, отставшие от своих частей, не пытались с ними воссоединиться и, напротив, бежали прочь, бросая оружие.

Все препятствия вскоре будут сметены – и Фрейберг знал это. В 9:30 утра 26 мая после ночного совещания доблестный новозеландец признал поражение. В докладе Уэйвелу он писал: «С сожалением должен сообщить вам, что, по моему мнению, достигнут предел терпения солдат под моим командованием здесь, в Суда – Бэй. Не важно, какое решение примет главнокомандующий с военной точки зрения, наша позиция безнадежна <…> сложности, связанные с высвобождением этих сил из сложившегося положения, сейчас непреодолимы. При условии, что решение будет принято сразу же, некоторые части можно будет эвакуировать на кораблях» [100].

И так началось отступление…

В ту ночь часть сил командос высадилась бесстрашно в Абдиеле, а два эсминца вошли в Суда – Бэй. Эти свежие силы помогли сформировать арьергард на длинном и горьком пути отступления через суровые скалистые горы к южному побережью.

На следующий день 27 мая Уэйвел и Лондон наконец согласились с неизбежным, даже после того, как Черчилль телеграфировал Уэйвелу рано утром: «Победа была важна, и мы должны продолжать переброску для поддержки» [101].

Черчилль был далек от событий и лишь позднее в этот день осознал, что Британия вновь испила до дна чашу поражения в войне. Эвакуировать. Спасти людей, если не пушки. Вновь Королевские военно – морские силы, которые прошли через такие горькие и жестокие испытания в Дюнкерке, Греции и сейчас на Крите, должны набраться смелости принять на себя огонь, чтобы спасти то, что может быть спасено.

Конец не замедлил себя ждать. Наступление немцев было мощным; оборонительные препятствия сломлены повсеместно. Безнадежность и бесконечные бомбардировки сделали свое. Разложение распространялось, как гангрена; поражение и отступление многих частей переросло в беспорядочное бегство. Фрейберг писал: «Дорога и тропа, идущая вверх от северного побережья от Суды и Ханьи, а затем еще выше к вершинам холмов и гор, превратилась в черную, переполненную муравьиную тропу, заполненную ковыляющими, изможденными, ранеными людьми – повсюду «подразделения, соединяющиеся вместе и марширующие со своим оружием… но в целом представляющие собой дезорганизованную массу… Так или иначе звучит слово «Сфакион», и многие из этих людей уже устремились туда на любом доступном транспорте, который они смогли украсть, чтобы потом бросить» [102].

Ружья, кители, противогазы, ручные гранаты и ружейные чехлы заполняли рвы [103].

Обожженные солнцем, измотанные люди с коротко остриженными бородами, хромающие раненые – все двигались упорно и инстинктивно, разбегаясь и сжимаясь при появлении над головами ревущих немецких самолетов. Все это происходило на дороге, которая, как они надеялись, приведет их к спасению.

В этот же день 27 мая немцы прорвали оборону резерва «Крифорс», вторгшись в Ханью, превращенную в тлеющую груду пепла.

Немцы прошли мимо брошенных британских позиций, мертвых тел с их «желтеющей кожей». Они атаковали под «веселые птичьи трели» и двигались сквозь сладковатый смрад разлагающихся трупов.

В Ханье улицы были превращены в развалины, распространяющие зловоние мертвых тел и едкий запах дыма, смешанного со смолистым запахом оливкового масла и вина [104]. Крысы, до этого бывшие полными хозяевами развалин, разбегались при приближении немцев.

Из 1 200 британцев резервных сил только 150 избежали смерти или плена.

В тот же самый день остальная часть 5–й горно – пехотной дивизии и один батальон 6–й дивизии высадились в Маламе.

Сражение было закончено; теперь осталось только сократить потери от поражения.

И вновь пришел черед военно – морских сил спасать армию, проявляя при этом отвагу и смекалку взамен хорошо разработанного плана.

Еще одна эвакуация под крыльями люфтваффе для побитого и ослабленного флота казалась невыполнимой даже для людей, воспитанных в традициях Нельсона. Но адмирал Каннингхэм был исключительным человеком, настоящим последователем нельсонских традиций.

«Флоту требуется три года, чтобы построить новый корабль, – сказал он, – но ему потребуется 300 лет, чтобы создать новые традиции. Эвакуация [то есть спасение] должна продолжаться» [105].

Сфакион, крошечная рыбацкая деревушка на южном побережье, должен был стать пунктом эвакуации для того количества солдат из Суды, Ханьи, Малама, которые добрались бы до него. Рассчитывали, что защитники Ретимнона смогут преодолеть горные хребты и добраться до Плака – Бэй, а 4 000 человек из Ираклиона будут приняты на корабли прямо из бухты.

Это был смелый, но очень рискованный план. Самолеты немецких ВВС кружили в небе, чтобы помешать его осуществлению.

К утру среды 28 мая Фрейберг со всем, что осталось от его штаба, переправился через горы в Сфакион и с помощью частично сохранившейся системы связи, единственным оставшимся авиационным радиопередатчиком, работая в пещере, пытался организовать порядок эвакуации. Доклад Фрейберга был полон отчаяния: лишь 2 000 человек с тремя пушками, 140 артиллерийскими снарядами и тремя легкими танками, пригодными для боя, – это было все, что могло оказывать сопротивление в ночь с 31 мая на 1 июня.

За Фрейбергом на этой гористой, забрызганной кровью Виа Долороса, которая петляла в глубоких лощинах и ущельях, поднимаясь в горы и опускаясь вниз, проходя мимо плато Аскифоу, называемого «блюдцем», и над острыми хребтами двигалась нескончаемая колонна побежденных, частично еще сохраняя присутствие духа. Кое – кто еще пел песню отступающих, неукротимую военную австралийскую «Танцующую Матильду». Но немногие. Солнце блистало, дневная жара становилась невыносимой. Кому – то не хватало воздуха, горло пересыхало без воды.

Большинство людей научились взбираться по горам ночью, когда было не так жарко и когда их не могли достать немецкие самолеты. Но были и такие, кто в отчаянии от страха плена бросал вызов солнцу и бомбам. Капитан Питер Масинтайр, новозеландский военный художник, позже написал: «Насколько мог видеть человек, длинная беспорядочная череда людей устало тащилась вверх по горам и вдоль всего пути лежали изможденные люди. Потом стали кружить самолеты, мы покинули дорогу и стали взбираться со дна ущелья, где скалы и деревья являлись неким укрытием. Сплошная бесконечная вереница поднималась все выше и выше; одни спали или отдыхали прямо на тропе, а другие переступали через них и шли дальше.

Иногда со скалы внизу можно было видеть разбитые военные грузовики, сброшенные под откос с дороги при нападении бомбардировщиков…

Горная тропа поднималась все выше и выше. Казалось, что ноги налиты свинцом и люди с трудом тащились в бессознательной коме, ощущая лишь боль в ногах и в ссадинах, набитых ружьями на бедрах. Пот бежал по лицу и разъедал растрескавшиеся губы. Иногда откуда – то снизу доносилась чья – нибудь горькая реплика… Вереница людей двигалась все выше и выше, а затем появлялись самолеты, и колонна цвета хаки растворялась между скал. Грохот бомб эхом отражался в горах. Огромные клубы дыма и пыли поднимались над дорогой.

Жажда, инстинкт выживания, кажется, приходят на помощь человеку в самый необходимый момент и становятся основной мыслью и движущей силой» [106].

Желание жить, концентрация немецких воздушных и сухопутных сил против Ираклиона и Ретимнона и Королевские военно – морские силы способствовали побегу многих защитников Малама и Суды.

Немцы просчитались. Немецкое командование знало, что путь в Сфакион заканчивался над высокими утесами южного побережья; они не верили, что британцы попытаются эвакуироваться из такого труднодоступного места. Крупные немецкие силы были направлены на восток вдоль северного побережья в направлении Ретимнона; только 1–й горно – пехотный полк и небольшое число приданных ему солдат двинулись через горы в направлении Сфакиона [107].

За длинной колонной отставших от своих частей солдат, командос, австралийские и новозеландские солдаты, наталкиваясь друг на друга, возводили дорожные преграды, сдерживали быстро карабкавшихся немцев, вступая с ними в короткие перестрелки.

Немецкие горные пехотинцы, несмотря на то что их было мало, упорно шли по пятам, карабкаясь по скалистым откосам, козьим тропам и спускаясь в ущелья, постоянно обходя с фланга британский арьергард.

«В своей тяжелой форме солдатам горной пехоты приходилось днями терпеть обжигающую жару, когда температура доходила до 130 градусов по Фаренгейту, а ночами на высоте, достигавшей 7 000 футов, горный воздух был таким холодным, что они не могли спать» [108].

В ту первую ночь с 28–го на 29 мая четыре эсминца «Напьер», «Низам», «Кельвин» и «Кандагар» забрали более 1 000 человек из Сфакиона, около 230 из них были ранены. Дело шло очень медленно; корабельных шлюпок слишком мало, а отчаявшиеся люди, которых не включили в состав эвакуируемых, пытались силой пробраться на шлюпки. В ту первую же ночь эсминцы со своим человеческим грузом отправились с южного побережья сражающегося острова, но за собой они оставили развороченный муравейник взбудораженных сражающихся людей, карабкающихся по козьим тропам последние две мили своего ужасного путешествия, поскальзываясь, спотыкаясь, падая с 500–футовых утесов к берегу моря.

В ту самую ночь морские силы итальянцев с Родоса высадились, не встретив сопротивления, на северном побережье Крита близ восточного края острова, но слишком поздно, чтобы сыграть заметную роль в истории. А несколько итальянских торпедных катеров, направившихся в Суда – Бэй 28 мая, обнаружили празднующих победу немцев.

Военно – морские силы Великобритании в ту ночь с 28–го на 29 мая сконцентрировали свои основные усилия на Ираклионе, где осажденные силы бригадира Б.Х. Чэппела до конца пытались цепляться за свою позицию на взлетно – посадочной полосе. Немцы 28 мая сбросили дополнительные людские силы и запасы около Ираклиона. Полоса простреливалась насквозь; тем не менее два «Харрикейна» из Египта сделали посадку для дозаправки; один получил повреждение при взлете. Но было ясно, что отважная оборона Ираклиона завершалась. Из Александрии на рассвете отправились крейсеры «Аякс», «Орион» и «Дидо» и эсминцы «Хотспер», «Декой», «Кимберли», «Хиэруорд», «Джэкл» и «Империал», чтобы преодолеть пролив Касос и бросить вызов кружащим самолетам люфтваффе, забрав 4 000 человек.

Чтобы собраться в Ираклионе в темные часы, корабли должны были достичь Касос засветло; с 17 часов до самого захода солнца прилетали бомбардировщики. «Империал» содрогнулся от упавшей рядом бомбы, но казалось, повреждений не получил; «Аякс» был поврежден и получил приказ вернуться в Александрию. Но остальные пробились и зашли в гавань Ираклиона в 11:30, а через три с половиной часа забрали 4 000 человек.

«Город представлял собой смрадное место из разлагающихся трупов, развалин, разбомбленных домов. Дороги были разбитыми, по ним текла вода из труб водоснабжения, голодные собаки копались среди трупов. Стоял запах серы, удушливого пожара и грязи от поврежденных канализационных труб», – писал капитан Томлинсон [109]. Это был вагнеровский финал. Позади остались мертвые и раненые и покинутый арьергард. Но теперь пришло время испытаний.

Корабли вышли из Ираклиона в 3 часа утра и шли со скоростью 29 узлов. Еще стояла полная темнота. Тремя четвертями часа позже рулевой механизм «Империала» внезапно заклинило. Времени на раздумья не было. Командующий адмирал Роулингс приказал солдатам и команде перебраться с «Империала» на «Хотспер»; «Империал» был покинут и затоплен. Часом позже «Хотспер» с 900 пассажирами на борту присоединился к основной флотилии, но солнце уже поднималось и почти совсем рассвело, когда эскадра с полуторачасовым опозданием вошла в опасный пролив Касос.

«Юнкерсы» были безжалостны; как ястребы, они бросались и падали на умирающую добычу, сгрудившиеся под ними корабли. «Хиэруорд» стал первым. В него угодила бомба, и он потерял ход. Роулингс проявил стальной характер; флотилия шла дальше – интересы многих взяли верх над жизнями немногих. «Хиэруорд», когда его видели в последний раз, медленно карабкался в направлении критских берегов, в пяти милях от них, а все его орудия стреляли в небо. Он погибал под безоблачным небом, но большинство его экипажа добрались до берега, где попали в плен или были подобраны итальянскими торпедными катерами и другими судами, которые по иронии судьбы прикрывали 28 мая первую морскую высадку итальянских солдат в самой восточной точке Крита.

С 6 часов утра до 3 часов дня продолжался этот ужасный поход. Британские истребители дальнего радиуса действия из Египта, которых было, к сожалению, слишком мало, должны были прикрывать отход флотилии, но она запаздывала, и общий сбор не состоялся.

«Вблизи от «Декоя» взорвалась бомба; кожухи двигателей были повреждены, скорость эскадры снизилась до 25 узлов. Солдаты на всех открытых палубах присоединились к стрельбе счетверенных зенитных установок и зенитных орудий, открыв огонь из своих «Бренсов» и «Люисов» и встречая воющие «Штуки» очередями огня.

Близ «Ориона» разорвалась бомба, его скорость снизилась до 231 узла. «Дидо» был подбит, «Орион» вновь подбит и загорелся.

Роулингса ранило; капитан Дж. Р.Б. Бэк, командир флагманского корабля «Орион», попал в 7:35 под пулеметный огонь. Он умирал медленно, в полусознательном состоянии; двумя часами позже, когда корабль «был парализован несколькими непрямыми попаданиями, Бэк пришел в сознание, попытался привстать и призвал всех держаться! Когда атака закончилась, он крикнул: «Все хорошо, ребята, – эта атака закончилась», – и умер» [110].

Передышки не было. Самолеты немцев время от времени подбивали, и они погибали в огненном величии в синем море, но все шли и шли, неумолимо и решительно. Подбитый «Орион» с потушенными пожарами и исправляемыми повреждениями опять был подбит, когда несколько Ю–87 с воем спикировали на него.

Одна большая бомба пробила капитанский мостик крейсера и разорвалась на палубе машинного отделения, заполненной солдатами.

До полудня потерявший ход «Орион», палубы которого были усеяны мертвыми и ранеными, с тремя поврежденными котельными помещениями и неисправным рулевым управлением, вышедшим из строя машинным телеграфом, с тремя погибшими из пяти инженерных офицеров, с сильным креном на правый борт и лишь с одним вращающимся валом, казалось, был обречен. Но, выплевывая из своих труб и изрешеченных строений верхней палубы клубы желтого и черного дыма, он добрался до Александрии с поврежденными кораблями сопровождения в 8 часов вечера 29 мая. У него оставалось лишь два орудийных снаряда и десять тонн топлива.

Из 4 000 эвакуированных из Ираклиона около 800 человек были «потеряны»: «…убиты, ранены или взяты в плен после того, как покинули Крит… При потерях такого масштаба, вероятно, было бы лучше приказать остальным солдатам сдаться» [111].

Но военно – морские силы Британии упорствовали. Ночь с 29–го на 30 мая была назначена для величайшей эвакуации морем. «Гленгайлду» с судами «Перт», «Калькутта», «Ковентри» для принятия на борт людей и шести эсминцам был отдан приказ направляться в Сфакион. Они вернулись домой с 6 000 солдатами, почти без потерь. Только «Перт» заполучил бомбу в переднее котельное отделение; несколько истребителей Королевских военно – воздушных сил подтвердили, что есть разница между успехом и разгромом.

На критском берегу пробил одиннадцатый час. Небольшой гарнизон в Ретимноне, так долго находившийся в осаде, оставался без пищи и боеприпасов; сила немцев возрастала. Фрейберг пытался связаться с гарнизоном. Это же делал ближневосточный штаб, но между Ретимноном и Ханьей, Ираклионом и «Крифорс» не было связи; защитники Ретимнона сражались в полном неведении о происходящем. Действительно, известия о том, что происходило в других частях Крита, поступали главным образом из эфира Британской радиовещательной корпорации (Би – би – си); лишь 28 мая подполковник И.Р. Кэмпбелл, австралийский командующий, услышал по радио Би – би – си, что «ситуация на Крите чрезвычайно опасна» [112].

30 мая стал концом Ретимнона. Приказы маленькому гарнизону попытаться отступить на юг к Плака – Бэй на южном побережье так никогда до него и не дошли, и 30 мая защитники увидели грузовики, танки и полевые орудия германской армии, двигающиеся к востоку из района Ханьи. Подполковник Кэмпбелл пришел к верному заключению: линия Ханья – Суда – Бэй перекрыта врагами, его положение – безнадежно. Боеприпасы почти закончились; на следующий день закончилось продовольствие. Кэмпбелл «испил самую горькую чашу войны… он вышел вперед с белым флагом и сдался» [113].

Генерал Фрейберг по приказу из Египта был эвакуирован вечером в 8:45 вместе с некоторыми из его бригадиров и командиров различных подразделений на летающих лодках «Сандерленд». Он оставил под командованием генерал – майора Уэстона из Королевской морской пехоты сильно разбитый арьергард, еще продолжавший пытаться отбросить врага с высот Сфакиона, а также истощенные остатки войск на пляжах, в пещерах и в горах.

Дикие жители Крита использовали свою хитрость и знание гор для нападений на продвигающихся немцев. Они не проявляли милосердия по отношению к раненым врагам, которые попадали им в руки; тела мертвых немцев были изрублены и изувечены [114].

Четыре эсминца должны были забрать еще группу солдат из Сфакиона в ночь с 30–го на 31 мая; один из них был поврежден и возвратился обратно в Александрию. «Кельвин» из – за прямого попадания бомбы тоже повернул назад. Но два оставшихся корабля «Напьер» и «Низам» забрали почти 1 500 человек и успешно отплыли.

31 мая, двенадцатый день битвы, был последним для организованного сопротивления Крита. Австралийцы, несколько легких танков, британские морские пехотинцы и командос удерживали последние арьергардные позиции в проходах и на высотах, но немецкие горные пехотинцы начали фланговые перемещения в направлении береговых линий, и время было потеряно. Кроме того, прикрытие с воздуха Королевскими ВВС было совершенно необходимо в осажденном Тобруке; в ночь с 31 мая на 1 июня должна была быть проведена последняя эвакуация. Уэстон и его помощники знали, что по меньшей мере еще 5 500 человек на Крите придется оставить. Солдаты были «отчаянно голодны»; немецкие патрули фактически проникли в расположение штаба «Крифорс», находящегося в пещерах над побережьем. Это был страшный день. А ночь стала финальной сценой. Крейсер «Феб», минный заградитель «Абдиэль», эсминцы «Джекал», «Кимберли» и «Хотспер» лежали в дрейфе близ темного берега. Они взяли на борт 4 000 человек за 3 часа 40 минут и отплыли в Египет.

Но последняя кровавая добыча досталась немцам. Противовоздушные крейсеры «Ковентри» и «Калькутта» должны были обеспечивать прикрытие эвакуационным силам во время их возвращения. За 85 миль от Александрии две бомбы Ю–88 поразили «Калькутту»; она погибла за несколько минут с большим количеством своих людей.

Генерал Уэстон в соответствии с приказами был переправлен в ту ночь на летающей лодке, и на следующий день, 1 июня, австралиец подполковник Т.Дж. Уолкер, командир батальона, действуя в соответствии с письменными распоряжениями, официально объявил о капитуляции австрийскому офицеру 100–го горно – пехотного полка. Все было кончено.

Дальше была агония. Побег, уклонение от встречи с противником, вылавливание отчаявшихся, дезорганизованных, голодных людей на холмах и в горах и поиск убежища в критских горных лачугах. Некоторые из оставшихся солдат говорили, подобно одному австралийцу: «Я не сдамся в руки этим ублюдкам. Я ухожу в горы».

Одни отправлялись в море на оставленных при эвакуации шлюпках, в рыбацких лодках, любым другим способом; около 600 человек таким образом достигли северной Африки, многие после тяжелых мытарств. Другие бродили в горах неделями и даже месяцами, а потом создали ядро критского подполья. Третьи выбросили белый флаг. Почти для всех свобода была недолгой; немцы с примерной аккуратностью прочесывали деревни и побережье, рыскали в неприступных горах и взяли в плен людей многих рас со всего мира, которых свели вместе британские военные знамена для защиты Крита.

Потери

Крит по любым меркам стал сценой кровавого сражения.

К его завершению у Средиземноморского флота осталось всего лишь два линкора, два крейсера и 13 эсминцев, пригодных к боевым действиям; итальянский флот, который оставался в гавани во время сражения, имел, по крайней мере по официальным данным, четыре линкора и по меньшей мере 11 действующих крейсеров.

Королевские военно – морские силы Великобритании потеряли убитыми и ранеными 183 человека; три крейсера и шесть эсминцев были потоплены; один авианосец, три линкора, шесть крейсеров и семь эсминцев получили повреждения, многие из них – серьезные.

Кроме того, более 300 000 тонн британских или союзнических товаров были потоплены или сильно повреждены в ходе Греческой и Критской кампаний в марте, апреле и мае [115].

Британские военно – воздушные силы потеряли 46 самолетов, большинство которых сбили при безуспешной попытке остановить немецкие воздушные силы на Крите [116].

Потери личного состава британцев – убитые, раненые, взятые в плен и без вести пропавшие – составили почти 48 % из примерно 32–тысячного контингента британских войск на острове. Ниже приводятся подробные данные:

Кроме того, было захвачено около 400 палестинских и кипрских рабочих, а греческие военные и полувоенные части, насчитывающие от 10 000 до 15 000 человек, были полностью разрознены в результате гибели людей в боях, ранений, пленения [118] или растворения среди гражданского населения. Около 2 600 из них были убиты [119]. Число убитых мирных греческих граждан неизвестно, но, по всей видимости, составляет четырехзначное число.

Ради своей победы немцы заплатили высокую цену, хотя и не настолько большую, как это утверждали британцы в то время и несколькими годами спустя. Хотя британский военно – морской флот эффективно препятствовал высадке с моря до тех пор, пока битва за Крит не была проиграна, потери, понесенные при перехвате конвоев каиков были намного больше, чем считалось. Генерал Фрейберг в своем докладе подсчитал, что немцы потеряли 4 000 убитыми, 2 000 утонувшими и 11 000 ранеными – всего 17 000 человек, что в три раза превышает действительное число. В действительности лишь 324 немца погибли в море. Ниже приводятся подробные данные:

Немцы потеряли 147 самолетов и 64 были повреждены в боях. Еще 73 погибли во время аварий при выполнении военных заданий.

Но такой ценой они получили Крит, и вновь, как было часто во время Второй мировой войны, британские солдаты боролись, умирали и были разгромлены под натиском неумолимой военной мощи Гитлера.

Критика

Битва за Крит была битвой, какой больше никогда не было.

Никогда более во Второй мировой войне немцы не применяли воздушные силы в таком количестве; никогда, ни до, ни после этого, остров не был завоеван с воздуха.

Немцам нечем было особо похвастаться после этой победы. Она была побочной, а элитные парашютисты и наступательный полк оказались сильно потрепаны. Более чем 25 % потерь из 25 000 высадившихся солдат, включая многих старших и профессиональных командиров, – это большие потери для той фазы Второй мировой войны (хотя и небольшие в сравнении с будущими). Ни Гитлер, ни Геринг не получили удовлетворения; после этого на протяжении всей войны, за исключением небольших специальных заданий, парашютисты воевали как элитные пехотные подразделения.

Крит показал, что немцам, как всем людям, свойственно ошибаться. Они делали ошибки.

Оценки британских сил и диспозиции, как до, так и во время сражения, представленные их разведкой, были очень неточными, несмотря на превосходство в воздухе.

Частично из – за недостатка времени (готовность к 15 мая начать осуществление «плана Барбаросса» – завоевание России) «разведка оказалась полностью неадекватной и привела к серьезным просчетам» [121] в отношении позиций и сил противника и места боевых действий.

Частично из – за вмешательства служб в дела друг друга и политики отдельных личностей в Третьем рейхе внутренняя борьба за власть, которая в любое время и различными путями подрывает любую форму правления, немецкое планирование и подготовка к завоеванию Крита были слишком спешными и импровизированными.

Фельдмаршал Альберт Кессельринг позже сказал, что «особенностью Крита была импровизация <…> высадки спланированы таким образом, что несли в себе семена поражения» [122].

А Давин, кратко подводя итог ошибкам немцев, сказал, что он переоценил симпатии гражданского населения Крита… недооценил силу и стойкость гарнизона. Но что еще хуже – не смог определить место концентрации…

К его плану атаки вряд ли можно относиться без критики, так как было очевидно, что районы, которые он больше всего хотел захватить, были наиболее защищенными. Однако он выбрал именно их для высадки своей ударной силы и в результате потерял лучших своих солдат; этого бы не произошло, если бы он избрал районы, отдаленные от аэродромов…

И еще он пытался ночью провести две свои флотилии при слабом сопровождении. Его контроль в небе был настолько полным, что он мог бы провести их и днем под прикрытием самолетов, и в этом случае корабли Кэмпбелла не смогли бы вмешаться или по меньшей мере их попытка это сделать не принесла бы успеха [123].

Командиры германских сухопутных сил позже жаловались – и для этого были определенные основания, – что в Критской, как и в других воздушных операциях Германии во Второй мировой войне, все было в руках люфтваффе, а командующие сухопутными силами или верховное армейское командование не участвовали в их подготовке [124].

Разногласия распространились и на саму концепцию. Генерал Штудент отдавал предпочтение тому, что он называл «тактикой масляного пятна», – изначальной высадке парашютистов и солдат с планеров во многих различных местах, чтобы создать небольшие плацдармы для высадки десанта без какой – либо конкретной точки основных сил». Плацдармы в этом случае распространялись бы как масляные пятна по мере подпитки с воздуха и соединились бы друг с другом. Генерал Мейндель, однако, считал, что главный пункт (Schwerpunkt) или район основных усилий следует наращивать с самого начала. Он был более прав, чем Штудент. В этом случае не все первоначально сильно разбросанные пункты высадки десанта с воздуха в пяти основных и нескольких второстепенных районах могли бы получать надлежащую поддержку от немецких военно – воздушных сил; «были тяжелые потери и не было определенного результата».

В какое – то время вся операция висела на волоске, так как «плацдармы, которые были слишком слабы и слишком отдалены друг от друга, сужались» [125].

Кессельринг позже отметил, что «исключительно неблагоприятные условия высадки [на Крите] должны были <…> побудить их [немецкое командование] осуществлять массированную высадку вне занятых целей и вне пределов эффективного оборонительного огня, захватить ключевые точки [аэропорт и морской порт] и укрепить позиции при последующей атаке в точке главного удара» [126].

Многие районы высадки все же оказали тормозящее действие на мобильность обороны; сильно разбросанные плацдармы связали руки британским войскам и вынудили Фрейберга придержать введение в действие резерва, пока он не определил район, который представляет максимальную опасность. Однако можно было бы достичь такого же результата и применить военный принцип концентрации сил, если бы немцы понимали, что естественный разброс присущ каждой высадке с воздуха, как это и произошло. Сильно разбросанные парашютисты неизбежно должны были создать неразбериху, даже если бы они с самого начала сконцентрировались против одной позиции. Кроме того, англичане, не контролирующие небо и опасающиеся десанта с моря, не могли бы двинуть свои резервные силы до тех пор, пока не убедились бы, что еще какая – либо высадка не произойдет в каком – либо месте. Более сильная концентрация сил в районе Малама могла бы уберечь немцев от многих ненужных потерь.

Однако в этом случае немецкое командование живо и быстро среагировало на кризисную ситуацию. Штудент и Лер благоразумно решили закрепить успех, и после первоначального замешательства и колебаний они сконцентрировали все имеющиеся в их распоряжении силы в одном районе – Малама, где первые же операции оказались успешными. У немцев не было хорошего плана, однако на деле они проявили присущую им гибкость и инициативу.

Крит дал много тактических уроков. Никогда раньше воздушные десантники не сталкивались с такой задачей: не хватало техники, оборудования и оружия [127]. Парашютисты, высадившиеся на Крите, имели при себе только пистолеты и ручные гранаты; их тяжелое оружие сбрасывали в отдельных контейнерах. Это сделало их уязвимыми перед огнем противника из ручного оружия в критический момент высадки.

«После Критской операции произошли изменения». В германской сухопутной армии, как и в воздушно – десантных подразделениях других армий, парашютисты в последующие годы Второй мировой войны прыгали вместе со своими пушками [128].

В течение года после Критской операции немцы разработали безоткатные орудия двух калибров, которые заменили артиллерию и предназначались для первой десантной атаки, и скоростную противотанковую пушку малого калибра. Были также разработаны другие типы специального или модифицированного вооружения, но они мало использовались во время ведения боевых действий.

Таким образом, немцы вынесли хорошие уроки из сражения за Крит. Они одержали победу за 12 дней – намного быстрее, чем думали англичане. Это было возможно, но намного медленнее, чем планировали сами немцы. Вместо захвата Ханьи в первый день им понадобилось для этого семь дней, а впоследствии их потери составили почти 7 000 человек.

Штудент позже был вынужден назвать Крит «могилой немецкого парашютиста», что звучит несколько мелодраматично и довольно упрощенно [129]. Почти нет сомнений в том, что тяжелые потери на Крите разубедили Гитлера использовать в дальнейшем массированную высадку воздушного десанта, и не только из – за потерь – другие обычные подразделения понесли позже в России куда более значительные потери, но из – за расходов и материально – технических сложностей при обучении и содержании крупных воздушных сил. После Крита все согласились с тем, что быстрое слияние плацдармов высадки за линиями противника и более тяжелое вооружение обычных сил было необходимо для того, чтобы можно было избежать чрезмерно больших потерь среди воздушных сил.

Обширные пространства и огромная людская сила России, факторы (тыловая поддержка, военные поставки и погода), которые, в частности, ограничивают возможности проведения воздушно – десантных операций и требуют больших затрат на содержание этих специализированных подразделений, – факты, говорящие против их массового использования после Крита. «Только богатый может позволить себе содержать такие силы» [130]. В дальнейших событиях ни немцы, ни русские не использовали воздушных десантников в большом количестве. Немцы в дальнейших военных действиях осуществили две воздушно – десантные операции, в которых принимали участие десантники численностью не более одного батальона, – против Лероса в Эгейском море и в Арденнах. Но это было все.

После Крита Гитлер пришел к заключению, что «только те воздушно – десантные операции могут принести успех, которые осуществляются с полной неожиданностью» [131].

И он никогда не был убежден, как сказал Штудент, «в необходимости идти дальше, чем Крит; его общее отношение к северо – африканскому фронту не предполагает, что он когда – либо выделял его особую значимость…».

«Победой нашего [англичан] поражения, – как сказал Давин, – было то, что никогда больше против Кипра или еще где – либо парашютистов не сбрасывали с воздуха в больших количествах с целью завоевать победу ценой огромных потерь» [132].

Разрабатывать до конца искусство воздушного десантирования и завоевания с воздуха было оставлено Соединенным Штатам и Великобритании.

Однако, несмотря на то что немцы совершали ошибки, британцы ошибались еще больше.

Уинстон Черчилль со своей выпяченной бульдожьей челюстью похвалялся в мае, что «мы намерены защищать ценой жизни, не думая об отступлении, и Крит, и Тобрук… Не будем думать о том, как сократить наши потери».

Однако сражение уже было проиграно, даже когда еще не началось, так как на Крите Британия действовала кое – как. Не было четкого плана развертывания военно – морской базы на острове, не было хорошо продуманной системы обороны.

Как показывает австралийская история, «планирование и подготовка к защите Крита от крупного нападения не были начаты до середины апреля. Многое, что можно было сделать: рекогносцировка, доставка автомобильного транспорта, улучшение дорог и гаваней, обучение греческих солдат и создание для них эффективной тыловой поддержки, – осталось неосуществленным. Ответственность лежит не на местных командирах… а на верхах» [133].

Сам Черчилль позже написал: «Не было ни плана, ни цели». Вина, как он правильно чувствовал, должна была быть поделена «между Каиром и Уайтхоллом» [134].

Британская защита была даже более импровизированной, чем немецкое наступление. Это была импровизация, обреченная на провал; силы Уэйвела повсюду были окружены, а британского льва везде загоняли в угол – на севере, юге, востоке и западе. Поэтому было бы невозможно, даже в случае наличия самого лучшего плана, предоставить им орудия, корабли, самолеты, главное – самолеты, что сделало бы защиту Крита возможной.

Воздушная мощь сформировала победу Германии в небе над Критом и вокруг него; недостаток авиации обрек британцев на поражение.

При этом решимость, которая прозвучала в непокорной речи Черчилля, не нашла отражения в реальном действии, как при планировании и подготовке, так и при исполнении. Задолго до сражения и почти до его окончания слишком много людей пытались командовать слишком малым количеством людей. Сам Черчилль со своими надоедливыми телеграммами, которые порой шли в обход централизованного командования, британские начальники штабов в Лондоне и главнокомандующие на Ближнем Востоке – все имели свои собственные соображения о том, как Фрейбергу вести войну. Иногда приказы ответственных командиров были основаны на догадках, иногда за 3 000 миль поступали приказы, идущие вразрез с предыдущими; Каннингхэм сделал по этому поводу несколько язвительных замечаний в своих мемуарах [135].

Уэйвел, который был в черном списке Черчилля задолго до сражения, подвергался безжалостным нападкам из Лондона до начала боевых действий и во время них. Фельдмаршал сэр Джон Дилл, начальник имперского генерального штаба, не раз говорил Черчиллю: «Поддержите его или отправьте в отставку». Но Черчилль не сделал ни того ни другого.

Он продолжал направлять категорические и поучительные послания. Генерал – майор сэр Джон Кеннеди, руководитель военными операциями генерального штаба, отметил, что во время Критского сражения «вмешательство в детали» командования Уэйвела «стало нестерпимым», и добавил замечание, которое впоследствии стало широкоизвестным: «Я не вижу, каким образом мы можем выиграть войну без Уинстона, но, с другой стороны, я не вижу, как мы можем ее выиграть с ним» [136].

Крит не повысил репутацию верховного британского командования. Уэйвел не был увенчан лаврами и проявил мало проницательности, силы и энергии, а Фрейберг, хотя еще до критских событий столкнулся почти с явным поражением, был не совсем точен в рапортах своим начальникам и продемонстрировал, как верховный командующий, слишком мало наступательной и твердой решимости, которая ранее принесла ему славу на менее высоких постах. Только Каннингхэм с отважным упорством моряка и моральной отвагой – Черчилль никогда ему не досаждал – проявил себя не только как решительный лидер, но и как стратег, который предвидел значение морской мощи в полной зависимости от воздушной. Каннингхэм четко осознавал, что большие потери британского военно – морского флота могут изменить баланс морских сил в Средиземном море, он продемонстрировал намного больше проницательности в отношении возможных стратегических последствий, чем Лондон. Во всяком случае, Великобритания рисковала потерять превосходство на море – и почти потеряла его при поражении на Крите.

Бригадиры Фрейберга, отвечавшие за оборону района Малам – Ханья, проявили слишком мало инициативы. Как и у Фрейберга, их оценка фактического положения отставала от действительных событий. Однако сегодняшняя критика должна всегда помнить ограниченность вчерашней; сейчас по прошествии лет мы знаем намного больше, чем тогда знали те командиры, которые участвовали в сражении. Их неточная информация объяснялась частично плохой связью и превосходством немцев в воздухе и частично расположением их штабов, пытавшихся вести сражение с командных пунктов. Быстрая контратака в ту первую ночь на немецкие позиции вокруг Малама могла бы отсрочить поражение.

«Только то, что защитники острова ограничивались лишь чисто оборонительными мерами, и не сразу и не энергично атаковали первых высадившихся солдат, спасло последних от разгрома в чрезвычайно опасной ситуации» – так оценивали немцы положение во время и после войны [137].

Другие немецкие критики говорили о «пассивности» британского руководства в первые решающие часы около Малама.

Но даже при таких обстоятельствах решительная контратака могла бы предотвратить полный разгром, не важно, насколько временно успешной она могла быть, поскольку материально – техническое обеспечение немцев зависело не только от аэродромов.

Позже британские офицеры сообщили, что они чувствовали: была сделана крупная «ошибка», когда до начала вторжения они не разрушили взлетно – посадочные полосы. Разрушение и выбоины сделали бы их временно непригодными, немцам пришлось бы проделать значительную работу после их захвата, чтобы транспортные самолеты могли приземляться. Действительно, Фрейберг планировал вывести аэродромы из строя, но приказ уничтожить одну из взлетно – посадочных полос в Маламе был отдан только 19 мая, когда последний британский самолет покинул Крит. Было слишком поздно, так как немцы начали атаку на следующий день. И при таких обстоятельствах, даже после начала сражения, нереалистическое планирование предусматривало широкое использование Ираклиона самолетами, прилетающими из Египта. (Определенное число самолетов там действительно приземлилось, но большинство из них так больше никогда и не взлетело вновь.)

Немцы проявили необычайную способность сажать свои тяжелые транспортные самолеты почти на любой ровной и относительно гладкой площадке. Многие из них приземлялись на прибрежной полосе возле Малама; в конце немецкое подкрепление высаживалось с воздуха вне досягаемости британских пушек на берегу близ Ираклиона. Таким образом, хотя быстрый захват Малама и определил судьбу Крита, его успешная защита все равно не обеспечила бы победу британцам.

Несмотря на то что англичане уступали немцам в воздухе, они знали многое о немецких планах и приготовлениях. Превосходная разведка защитников несомненно отчасти объясняется их агентурной сетью в Греции и на Крите.

Крит стал триумфом британского солдата, а не высшего командования. Это была борьба командиров взводов, рот и батальонов, и эти младшие командиры, их сержанты и их солдаты продемонстрировали в жарких и пыльных горах и нецивилизованных деревнях Крита великолепное рвение, бодрость духа, упорство и отвагу, что принесло британцам славу героев во Второй мировой войне.

Для обеих сторон и всего остального мира Крит в стратегическом, тактическом и техническом отношении стал предвестником нового порядка, демонстрацией силы авиации. Наступление и оборона – сухопутная, морская и воздушная – были революционизированы. С тех пор мир станет другим – и во время войны, и в мирное время, поскольку, если через моря можно было навести «мост» с помощью воздушных армад, сухопутные преграды больше не имели такого значения, как в древние времена; с этих пор война станет трехмерной.

Крит несомненно доказал (хотя и не нужна была столь кровавая демонстрация), что сухопутные силы не могут действовать без прикрытия с воздуха в пределах досягаемости мощных воздушных сил противника без неприемлемых потерь. Прикрытие ночи дало британскому флоту несколько часов защиты от нескончаемой атаки, но присутствие английских истребителей в небе над Королевскими военно – морскими силами Великобритании обеспечили бы им безопасность в большей степени, чем в темные часы. После Крита было или должно было быть ясно, что морская мощь с тех пор стала подразумевать и воздушную, а контроль над морем нельзя обеспечить только морскими кораблями.

Однако трудно не прийти к заключению, что как для немцев, так и для англичан Крит был неправильным сражением, в неправильном месте и в неправильное время. В стратегическом отношении остров не стоил той цены атаки и защиты. Его потеря англичанами, во всяком случае, не изменила в корне ситуацию в районе Средиземного моря и Ближнего Востока; его захват немцами, как оказалось, имел в стратегическом плане небольшое значение для дальнейшего хода Второй мировой войны.

Для англичан, учитывая близость греческих островов и итальянских позиций в Додеканесе, а также завоевание немцами Балкан, Крит никогда не смог бы стать полезной базой или даже передовой позицией. Он был слишком близок к позициям противника и, следовательно, слишком открыт для возможной и чрезвычайной концентрации сил; англичане просто не могли позволить себе такой ужасный поток потерь кораблей и самолетов, который был бы неизбежен при удержании Крита. В отличие от Мальты Крит был бесполезен для англичан, и это следует отчетливо понимать [138].

Для немцев Крит после завоевания оказался скорее местом обороны, а не трамплином для дальнейшего наступления. Он имел определенную естественную пользу, представляя собой фланговую угрозу для английских морских путей в восточной области Средиземного моря и как база для бомбардировщиков и минных заградителей для Суэцкого канала. Однако обе миссии фактически осуществлялись с материковых баз, которые было легче снабжать и содержать, чем базы на Крите. Крит, как ступенька по пути к Кипру (амбиции Штудента), и Левант могли бы сформировать часть стратегии в восточной области Средиземного моря. Но взоры Гитлера были обращены на Россию, и в любом случае главный путь в Левант находился в Северной Африке, где Роммель уже одержал ряд своих первых побед. В Критской кампании немцы не закрепили успех, но еще больше рассеяли свои силы. Если бы Гитлер поставил важнейшие задачи на первое место, то Мальта, а не Крит оказалась бы ключом к Центральному Средиземноморью и тем узким местом, где происходило все морское движение англичан с востока на запад и наоборот, и все немецко – итальянские пути снабжения между севером и югом. Роммель и африканский корпус зависели прежде всего от снабжения по морю. При окончательном анализе видно, что именно британские корабли, самолеты и подводные лодки, базирующиеся на Мальте (а также в Северной Африке), определяли очень малую разницу между Роммелем в дельте Нила и на берегах Суэцкого канала и Роммелем при полном отходе в Тунис.

Ближе к концу в Северной Африке немцы использовали все виды бесполезного военного оборудования, включая специально созданные конвойные зенитные установки, чтобы попытаться защитить свои конвои, идущие в Тунис. Даже в 1941 году, в первые пять месяцев до и во время Критской кампании, итальянцы и немцы потеряли 31 корабль, при этом затонуло в общей сложности более 100 000 тонн грузов на пути между итальянскими и североафриканскими портами. Корабли, подводные лодки и самолеты, а также устанавливаемые ими мины несли разрушение, и Мальта вместила много того, что медленно вело к поражению Роммеля.

Мальта, несомненно, была правильно выбранной целью немецких военно – воздушных сил. Действительно, генерал – полковник Ганс Ешоннек, начальник штаба немецких ВВС, на совещании у Гитлера 3 февраля 1941 года предложил сделать захват Мальты первоочередной задачей 10–го воздушного корпуса. В результате были подготовлены планы ее захвата в середине марта, а военно – морские силы поддержали их. Планы предусматривали применение крупных подразделений, позже использованных на Крите, с некоторой помощью итальянского флота. 1–я авиабригада пикирующих бомбардировщиков «Штука», базирующаяся на Сицилии, все же осуществляла нейтрализующие атаки на Мальту в начале 1941 года до тех пор, пока ее внезапно не перевели в Грецию после начала Критского сражения для укрепления там немецких воздушных частей.

Генерал Вальтер Варлимонт, шеф отдела национальной обороны штаба (заместитель начальника штаба по операциям) верховного главнокомандования вермахта (Oberkomando der Wehrmacht – Wehrmahtfuhrungsstal), вспоминает: «В разгар Балканской кампании отдел L должен был сделать прогноз с целью показать, насколько важной для дальнейшей стратегии на Средиземном море является оккупация Крита или Мальты.

Все офицеры отдела, и я вместе с ними, единогласно высказались за захват Мальты, так как это казалось единственным путем обеспечения постоянного морского пути в Северную Африку. Однако события перечеркнули наши мнения, которые еще не дошли до Йодля [генерал – полковник Альфред Йодль, начальник штаба главнокомандующего сухопутными войсками, или начальник оперативного отдела штаба вермахта]. Гитлер твердо был уверен, что Крит не должен оставаться в руках англичан из – за опасности их нападения на румынские нефтепромыслы, и он вновь согласился с люфтваффе, что с базы на Крите открываются хорошие перспективы наступления в восточной области Средиземного моря» [139].

Варлимонт, Ешоннек, профессионалы военно – морских и сухопутных сил, были подавлены Герингом и Штудентом, которые воспламенили воображение Гитлера перспективами легкой победы на Крите. Йодль, как обычно, поступал в соответствии с желаниями Гитлера; он был катализатором, промежуточным человеком, а не плановиком.

Поэтому было решено завоевать Крит, а не Мальту – ключевой стратегический объект в Средиземном море. Возможно, поэтому Крит – неправильное сражение в неподходящем месте и в неподходящее время был, в отрицательном смысле, решающим; возможно, он спас Египет [140].

Остается только один вопрос: отсрочила ли Критская кампания (или Балканская кампания) начало осуществления «плана Барбаросса»? Немецкие армии должны были быть полностью подготовленными к вторжению в Россию к 15 мая; фактически же они пересекли советскую границу 22 июня. Спасла ли эта задержка Россию? Было ли достаточно пятью месяцами позже, когда гитлеровские легионы были так близко и в то же время так далеко от луковицеобразных куполов Москвы, позволить сильному морозу русской зимы помочь свежим сибирским частям отвратить массивный натиск Гитлера и превратить триумфальную молниеносную войну немцев в медленную изнурительную смерть?

На эти вопросы обычно отвечали утвердительно; действительно, английским историкам было свойственно вытягивать из поражения в Греческо – Критской кампании утешительную мысль о том, что эти отважные сражения оказали задерживающее действие такого значения, что они в конечном счете привели к разгрому Германии.

В пользу этого утверждения говорят некоторые исторические факты; Варлимонт прямо говорит в своей книге, что «из – за кампании на Балканах нападение на Россию пришлось отложить с середины мая до 22 июня» [141]. Другие немецкие генералы соглашались с тем, что Балканская кампания вызвала задержку исполнения «плана Барбаросса»; в действительности уже 28 марта после югославского переворота разработчики генштаба сухопутных войск согласились, что «план Барбаросса» следует отложить на четыре недели.

Наиболее заметным и выразительным сторонником утверждения о том, что Балканская кампания в конечном счете стоила Германии поражения в войне, был Антони Иден, который, как британский министр иностранных дел, в значительной мере нес ответственность за Британскую кампанию в Греции и на Крите. В своих послевоенных мемуарах он написал, что задержка вторжения в Россию «оправдала страдания греков и югославов, солдат Британии и доминиона… Карл Риттер, офицер по связи немецкого МИД с [немецким] верховным командованием, <…> определил последствия отсрочки в следующих словах: «Эта задержка стоила немцам зимнего сражения под Москвой, и именно там была проиграна война» [142].

Однако большое число исторических фактов говорит против такого утверждения.

Сам Варлимонт, отвечая на вопросы после войны, прямо заявил, что нападение на Крит не отсрочило Русскую кампанию, хотя и отвлекло некоторое количество самолетов, в частности транспортно – пассажирских, в Грецию с русского фронта. Он сказал, что завоевание Греции и Югославии отложило «план Барбаросса», но сразу же добавил к этому утверждению, что «было сомнительно, что он мог бы начаться 15 мая из – за сильных наводнений и периода запоздалой распутицы после суровой зимы в России» [143].

Бригадный генерал Герман Буркхарт Мюллер – Хилле – бранд в отдельном послевоенном исследовании Немецкой кампании на Балканах утверждает, что теоретически 15 мая 1941 года был самым ранним сроком начала кампании против России, так как этот день был установлен как дата завершения всей подготовки.

Однако другим условием для начала великого наступления было снижение уровня русских весенних паводков, вызванных таянием снега…

Неожиданная кампания против Югославии отсрочила завершение полной подготовки «плана Барбаросса» приблизительно на шесть недель, «с 15 мая по 23 июня (вторжение началось 22 июня). Однако следует понимать, что отсрочка с 15 мая на более поздний срок была вызвана в любом случае тем, что весна установилась сравнительно поздно. Даже еще в середине июня были сильные разливы в течении польско – русских рек. Поэтому вполне можно утверждать, что даже без операции против Югославии Русская кампания могла бы начаться лишь одной – двумя неделями раньше, чем это произошло в действительности» [144].

Чарльз фон Люттичау из Главного управления военной истории считает, что «исторические факты не подтверждают предположения о том, «…что Москва была спасена в Афинах, Белграде и на Крите». Он отмечает, что 15 мая был «пробной датой» вторжения в Россию, что «весна 1941 года была необычайно сырой и чрезвычайно тяжелой» с «сильными наводнениями» и что «погода – более чем что – либо другое – препятствовала началу Русской кампании до 22 июня» [145].

15 мая был срок, к которому должна была завершиться подготовка к осуществлению «плана Барбаросса», но даже когда его установили, стало очевидно, что день фактического вторжения нельзя определить, пока сама природа не вмешается в шаткие планы человека. Для тактики «блицкрига», которую намеревался применить Гитлер – он надеялся сломить сопротивление русских примерно за четыре месяца, – не было спокойных рек и твердой почвы для его танков.

Действительно, весна 1941 года отличалась в Западной России таянием снега и морем грязи. Большие реки в мае разлились; так или иначе «план Барбаросса» был официально отложен, было бы невозможно осуществить удар с той скоростью и натиском, которых требовали планы Гитлера. Немецкая армия увязла бы, затопленная на русских границах, и началась бы мобилизация во всей России.

Поэтому неверно делать заключение, что Балканская кампания и упорная защита Крита сами по себе задержали вторжение в Россию. Так или иначе, велись бы эти сражения или нет, отсрочку предопределила природа. Природа, которая весной 1941 года, а затем и осенью открыла путь ранней суровой зиме через пять месяцев после начала вторжения, была величайшим союзником русских. Именно она, а не британская отвага, явилась ключевым фактором, вызвавшим задержку нападения.

Итак, Крит не оказал большого влияния на общий исход Второй мировой войны. Но эти несколько дней дикой бойни навсегда изменили характер боевых действий и оставили вечную запись в истории человеческой доблести.

Глава 4

Рок. Падение Коррехидора

Декабрь 1941 г. – 6 мая 1942 г

6 мая (1942 г.). 16:15. Филиппины

Театр боевых действий. Военный департамент получил сообщение из Коррехидора с советом прекратить сопротивление наших солдат. Боевые действия прекратились.

Коррехидор и Батаан всегда будут в памяти американцев синонимами боли и гордости – боли за тяжелейшее поражение, когда – либо приходившееся на долю американского оружия, гордости за храбрость людей, которые воевали, страдали и умирали в первой военной кампании в Тихом океане.

Для Соединенных Штатов в 1941 году Манильский залив – как это было в войне с Испанией – был ключевым звеном их стратегии в западной части Тихого океана. Это была прекрасная гавань под флагом США, отсюда контролировались морские пути между севером и югом от Японии через Южно – Китайское море. Это был центр мощи Соединенных Штатов на Востоке; все планы «Оранж» (война с Японией) подчеркивали важное значение Манильского залива.

Предстоящая война с Японией всегда рассматривалась в 20–х и 30–х годах как морская кампания. Но почти до самого начала войны было немало американских морских стратегов, которые все же мыслили терминами военных действий типа Ютландского флота и которые предвидели после начала войны прохождение флота США через или мимо сети японских баз на подмандатных островах (Маршалловы, Каролинские, Гильберта) к Филиппинам. Где – то в этой области – возможно вблизи от мощной и загадочной базы в Труке – произойдут действия флота, которые определят ход войны. Разгром Японии на море позволил бы ослабить давление на Филиппины и воссоздать базу Соединенных Штатов в Манильском заливе, из которой можно было бы проводить операции по очистке территории от противника.

Успех любого такого плана, казалось, зависел в значительной степени от присутствия защищенного флота в Манильском заливе. Филиппинская оборона была построена на этой концепции. Если бы силы США и Филиппин могли удерживать полуостров Батаан и укрепленные острова при входе в Манильский залив, не давая противнику использовать его в течение трех – шести месяцев, флот смог бы, как думали, пробить себе путь к западу от Пёрл – Харбора, поддержать и укрепить оборону.

«Ничего не говорилось, – отмечает Мортон в ВПО–3 (Военный план «Оранж–3»), – что произошло бы после разрушения системы обороны на Батаане. Предположительно к тому времени, по расчетам, через шесть месяцев, Тихоокеанский флот США пробил бы себе путь в Тихом океане, одержал победу над Объединенным (японским) флотом и обеспечил бы безопасность линии сообщений… Филиппинский гарнизон, усиленный таким образом, мог бы осуществить контратаку и отбросить противника в море» [1].

Обоснование такой концепции в век воздушной мощи всегда вызывало большие сомнения. Взаимоподдерживающая сеть баз в Японском море и воздушных баз по всей западной части Тихого океана, которая раскинулась, как щит, на пути всех морских подходов к Филиппинам, и сила Японии, которая, правда, была преувеличена, сделали освобождение Филиппин химерическим. В действительности задолго до Пёрл – Харбора первоначальная концепция полностью изменилась.

В конце 1940–го и в начале 1941 года, несмотря на большие надежды на ВПО–3, между армией и флотом в Вашингтоне установилось, по крайней мере, молчаливое понимание того, что в случае удара Японии Филиппины обречены; ничего нельзя было сделать, за исключением двух и более лет войны, чтобы защитить их.

«Фактически было признано, что в войне с Японией Филиппины нельзя было защитить» [2].

Вашингтон уже согласился на штабных переговорах с англичанами (совместный основополагающий военный план США и Британского Содружества) с тем, что главным вопросом в повестке дня была Германия; пока нацисты не разбиты, Тихий океан должен был оставаться вторичным театром военных действий.

Летом и осенью 1941 года отношение к этому плану изменилось. Заразительность и несвоевременный оптимизм и динамизм генерала Макартура, который в конце июля был назначен на пост командующего вооруженными силами США на Дальнем Востоке, что предусматривало его контроль над силами Филиппинского Содружества, были в значительной степени ответственны за изменение акцента в военных планах. Макартур считал, что Соединенные Штаты должны, и со временем смогут, удерживать весь Филиппинский архипелаг, и военному департаменту передался его энтузиазм. Когда его призвали к исполнению обязанностей на новом посту, Макартур был военным советником филиппинского правительства со званием фельдмаршала и шляпой с кокардой его собственного фасона.

Как советник, он разработал планы обороны Филиппин, которые в основном еще оставались на бумаге, когда наступил военный кризис. Но их теоретический характер не помешал Макартуру, несмотря на преувеличения, характерные для многих его заявлений, предсказать создание сильной обороны, которая помогла бы защититься от врага или по меньшей мере завоевать незначительные острова. Он стал с энтузиазмом относиться к созданию филиппинского военного потенциала. Но летом 1941 года, за несколько месяцев до катастрофы, филиппинская армия существовала главным образом в его мечтах. Казарм, лагерей, тренировочных площадок и военного оборудования, а прежде всего обученных офицеров – ядра любой армии – явно недоставало.

«Когда началась война, ни одна дивизия не была целиком мобилизована и ни одно подразделение не было полностью укомплектовано… Дисциплина оставляла желать лучшего… Была серьезная нехватка почти всех видов военного снаряжения… Сержанты и солдаты, казалось хорошо уяснили только две вещи: «Во – первых, как громко следует кричать «Смирно!» при появлении офицера, вскакивать и отдавать честь, во – вторых, – требовать еду три раза в день» [3].

На протяжении своей карьеры Макартур по своим суждениям и взглядам на историю был фаталистом; он никогда не сомневался в справедливости своих взглядов и чувствовал, что, где бы он ни служил, именно там сконцентрированы усилия американцев.

Он также обладал способностью драматизировать, общаться и убеждать; его сильная личность, его обаяние и воинские чины очаровывали многих его подчиненных по армии, как в Маниле, так и в Вашингтоне.

Однако изменение акцента в военных планах США летом 1941 года произошло не только благодаря способности Макартура убеждать.

Генерал Джордж Маршалл, начальник штаба американской армии, 1 августа заявил своему штабу: «Политика Соединенных Штатов – это защита Филиппин», – и были запущены планы укрепления островов, что явилось полным отходом от прежних взглядов. Политическое давление на Филиппинах, общественное мнение и, в частности, просчеты Вашингтона помогли осуществить это изменение и последующее наращивание силы, хотя и бесполезное.

Частично на это повлияла также сильная переоценка возможностей воздушных соединений, что явилось результатом убеждений и пропаганды генерала Счастливчика Арнолда (генерал – майор Генри Х. Арнолд, командующий военно – воздушными силами американской армии) и способных молодых офицеров, которых он выбрал для создания и «продажи» новой формы ведения войны. Укрепление островов с помощью военно – воздушных сил началось в середине лета 1941 года, и, создав новые оптимистические планы, военный департамент надеялся к марту 1942 года развернуть на островах 165 тяжелых бомбардировщиков.

Доктрины Джулио Дуэ, итальянского предсказателя победы с помощью воздушных сил, и Александра де Северски были возбуждающим стимулом летом 1941 года, а теоретики стратегического ведения воздушной войны находили своих приверженцев. Даже профессиональное мышление и длительный военный опыт не устояли перед зародившимся энтузиазмом. Генерал Маршалл на секретной пресс – конференции для семи вашингтонских корреспондентов 15 ноября 1941 года (за три недели до нападения на Пёрл – Харбор) кратко охарактеризовал неверные суждения того времени.

Он отметил, что война с Японией неизбежна, но считал, что положение США на Филиппинах очень благоприятно. «Наша сила на островах, – сказал он, – была намного больше, чем представляли себе японцы. Мы готовились не только защищать Филиппины, но и осуществлять военное наступление с этих островов на Японию. На Филиппинах базировалось 35 «Летающих крепостей» Б–17, что представляло собой величайшую в мире концентрацию тяжелых бомбардировщиков. На острова дополнительно отправлялись самолеты, а также танки и пушки; каждый день шло укрепление Филиппин. Если бы война началась, Б–17 сразу атаковали бы военно – морские базы Японии и подожгли ее «бумажные» города. Хотя Б–17 не хватало дальности, чтобы достичь Японии и вернуться на филиппинские базы, генерал Маршалл с политической наивностью, характерной для многих военных США в то время, оптимистически заявил, что бомбардировщики могли бы совершать полеты до русского города Владивостока и осуществлять челночные бомбовые рейды из Владивостока и с территории Филиппин.

Вскоре начнется производство новых бомбардировщиков Б–24 фирмы «Конвэр», сказал генерал Маршалл, и эти самолеты смогут летать выше любого японского перехватчика.

Генерал подытожил оптимизм армии того времени, дав одну из самых удивительных и ошибочных оценок истории. Он сказал, что примерно к середине декабря военный департамент будет чувствовать себя на Филиппинах довольно уверенно. Над Японией стояла хорошая летная погода; наши высотные бомбардировщики могли быстро нанести поражение. Если бы началась война в Тихом океане, не было бы больше нужды в нашем военно – морском флоте; американские бомбардировщики могли осуществить победное наступление фактически в одиночку или, если привести слова генерала Маршалла, без применения наших кораблей. Наш собственный Тихоокеанский флот оставался бы на Гавайях вне досягаемости военно – воздушных сил Японии [4].

Оптимизм генерала Маршалла, в свою очередь вызванный энтузиазмом Макартура и Счастливчика Арнолда, также вырос из плодородной почвы незнания, которое позже характеризовало всю армию: незнание того, что значит воздушная сила, недостаток понимания значения воздушной мощи и астигматическое отношение к японцам.

Однако было уже поздно. Когда японцы нанесли удар 7 декабря 1941 года, на Филиппинских островах было лишь две действующие радарные установки, 35 тяжелых бомбардировщиков и, вероятно, не более 60 действующих истребителей первой линии. Десять резервных дивизий филиппинской армии лишь частично мобилизовались. В них призвали более 100 тысяч филиппинцев, одетых в некую форму, но большинство из них знало мало и еще меньше заботилось о том, как вести боевые действия. Солдат армии США насчитывалось 30 ноября 31 095 человек, включая почти 12 000 филиппинских скаутов, представляющих собой элитную и хорошо обученную специальную часть регулярной армии (филиппинские сержанты, офицерами у которых были в основном американцы) [5].

Однако департамент военно – морских сил, который не разделял оптимизма военного департамента относительно способности защищать Филиппины, не мог обещать подкрепления Азиатскому флоту, и только 20 ноября адмирал Томас Харт, его «маленький, взвинченный, напряженный и раздражительный» [6] командующий, издал приказ осуществить ранее запланированную передислокацию своего флота на юг, как требовал военный план, а не концентрировать его в Манильском заливе, как предполагал адмирал Харт.

Адмирал Харт знал, как знал и генерал Макартур, что никакой поддержки Филиппинам ожидать было нельзя до тех пор, пока Тихоокеанский флот США не осуществил постепенное продвижение через Каролинские и Маршалловы острова и не захватил передовую базу в Труке. Эта концепция была заложена в план «Рэйнбоу–5», генеральный план, разработанный в согласовании с англичанами, предвосхищавшими войну США как с Германией, так и с Японией. Она обновила устаревший план войны в океане «Оранж–1». Однако «Рэйнбоу–5», который возник в результате штабных переговоров между Соединенными Штатами и Англией в январе, феврале и марте 1941 года и был завершен незадолго до Пёрл – Харбора, явно призывал к оборонительной стратегии в Тихом океане и по меньшей мере без сомнений «признавал… потерю Филиппин, Гуама и Уэйка» [7]. В нем первоначально говорилось, что Соединенные Штаты не намеревались наращивать свою военную мощь на Дальнем Востоке, но пересмотр в ноябре 1941 года, ставший результатом нового оптимистичного настроения в Вашингтоне и Маниле, дал красный свет наступательным воздушным операциям «в развитии стратегической обороны».

Оба военных плана, «Оранж» и «Рэйнбоу–5», предусматривали концентрацию филиппинской обороны возле входа в Манильский залив, но планы генерала Макартура относительно Филиппинской федерации предусматривали оборону всего архипелага – даже если планы не будут завершены до 1946 года, когда Филиппины должны стать политически независимыми.

Для Японии завоевание Филиппин было частью амбициозной программы, которая нацеливала островную империю на главенство в западной части Тихого океана и в Азии. Нефть и каучук, потенциальное богатство Малайи и Индонезийского архипелага, стали экономическими целями и главными задачами. Тихоокеанский флот США должен быть скован внезапной атакой на Пёрл – Харбор, его островные аванпосты на Гуаме и Уэйке захвачены и начаты одновременные атаки на американские, британские и голландские позиции. Вторжение на Филиппины должна была осуществлять 14–я армия под командованием генерал – лейтенанта Масахару Хоммы, состоящая (первоначально) из 16–й, 18–й дивизий и 65–й бригады. Ее поддерживала 5–я воздушная группа (японские сухопутные силы), 11–й воздушный флот (японские военно – морские силы) и японский 3–й флот.

Воздушные удары с предшествовавшей высадкой десанта и захватом воздушных баз должны были разбить американские самолеты на островах. В Токио считали, что крупные десанты в заливе Ламон и вдоль Лингайенского залива на Лусоне и в Давао на Минданао приведут к быстрому завоеванию Филиппин. Силы США на Лусоне, как ожидалось, должны были оказать главное и последнее сопротивление на Манилах.

«Имперский генеральный штаб ожидал, что генерал Хомма завершит свою миссию дней через пятьдесят; в конце этого срока приблизительно половина 14–й армии должна была отправиться с Филиппин [в другие, более важные районы]… Ожидалось, что трудностей будет немного» [8].

Но война никогда не идет по плану, ни для победителя, ни для побежденного.

Масштабы, скорость, сила и интенсивность неожиданных атак японцев поразили мир. После атаки на Пёрл – Харбор было разбито много военных кораблей Тихоокеанского флота США; это нападение ошеломило, но и объединило нацию.

В западной части Тихого океана «в первые утренние часы 8 декабря [7 декабря в Восточном полушарии] японские военно – морские и военно – воздушные силы нанесли почти одновременные удары по Кота – Бхару в британских Малайях (1:40), Сингоре, рядом с таиландской границей (3:05), Сингапуру (6:10), Гуаму (8:05), Гонконгу (9:00), Уэйку и Филиппинам» [9].

Для Японии Малайи, Сингапур и Индонезия были главными целями, а Филиппины – вторичной. Противник был несколько встревожен наращиванием американской воздушной силы на островах. Его информировали о том, что у Соединенных Штатов на островах сконцентрировались 900 самолетов, но японский самолет фоторекогносцировки, очевидно летавший на недосягаемой для обнаружения высоте, принес японцам победу в Филиппинской кампании в последние дни ноября – прежде, чем был сделан первый выстрел. Самолет противника сделал точные снимки и определил главные места концентрации самолетов США на островах; в результате японцы пересмотрели свою оценку воздушных сил противника, которая составляла в действительности 300 самолетов, и разработали тщательные планы поражения наших самолетов на земле ранним утром 8 декабря (7 декабря по времени в Пёрл – Харборе). Вмешалась плохая погода, и первые фактические бомбовые атаки были проведены от полудня до 13 часов 8 декабря (по времени в Пёрл – Харборе) вместо утренних часов. Но при этом участвовало 192 самолета, все дальнополетные, базировавшиеся на Формозе. Результат был таким же – неожиданное и беспрецедентное уничтожение «сидячих уток». За первыми успехами противника быстро последовали другие решительные рейды с Формозы, которые поддержали самолеты малого радиуса действия японских сухопутных сил, базировавшиеся на других аэродромах, захваченных в ходе первых нападений.

Успехи японцев – результат неожиданности, тщательного обучения и чрезмерной самоуверенности их противника – поразительны. В первый день войны военная мощь США на Филиппинах, на которую возлагались такие большие надежды, была смертельно подорвана. К концу первой недели американские воздушные силы на островах были практически уничтожены ценой 30 японских самолетов; военно – морские стоянки в Кавите, Маривелесе и Олонгапо (Субик – Бэй) подверглись бомбардировке; большинство оставшихся мобильных частей Азиатского флота бежали на юг. Японцы захватили главенство в воздухе и на море.

За воздушными ударами последовало вторжение на сушу. Приказы об этом застали генерал – лейтенанта Хомму на Формозе 20 ноября 1941 года, за 18 дней до Пёрл – Харбора, но японские силы фактически начали там подготовку к вторжению еще в марте 1941 года.

Второй флот Японии под командованием вице – адмирала Нобутакэ Кондо, предназначенный для поддержки операций в юго – западной части Тихого океана, собрался во Внутреннем Японском море в середине ноября, вышел оттуда 23 ноября и направился к Формозе, где получил директиву о дне «Д». Этот флот (организация флота в японских военно – морских силах была гибкой, и его сила сильно варьировалась) первоначально состоял из линкоров «Харуна» и «Конго» и тяжелых крейсеров «Такао», «Атаго», «Чокай» и «Мая», но для проведения операции он был усилен другими крейсерами и легкими судами. Главная часть, которая выполняла функцию только общей поддержки, состояла из двух линейных кораблей, двух тяжелых крейсеров и четырех эсминцев. Филиппинская островная группа, разделенная на четыре группировки специального назначения для обеспечения поддержки, защиты перевозок и выполнения других заданий, состояла из шести тяжелых, трех легких крейсеров, 46 эсминцев и вспомогательных судов. 11–й воздушный флот со штаб – квартирой в Такао на Формозе обеспечивал поддержку Филиппинской операции с помощью около 300 самолетов, базировавшихся на Формозе. Около 150 самолетов сухопутных сил Японии также поддерживали филиппинские операции. До тех пор пока не были захвачены военно – воздушные базы на Филиппинах, дальность полета самолетов сухопутных войск Японии не позволяла им действовать над Центральным Лусоном или в районе Манила – Батаан. После вторжения воздушные части сухопутных сил были переброшены в Лаоаг и Виган, но аэродромы там оказались непригодными, и японские самолеты впоследствии базировались на захваченных аэродромах Кларк и Николс – Филдз.

Третий флот Японии, который состоял из транспортных кораблей, кораблей снабжения (около 60), минных тральщиков, сил вторжения и морских кораблей поддержки (крейсеры, эсминцы, подводные лодки), с флагманским тяжелым крейсером «Ашигара» базировался на Формозе и Палау. Та его часть, которая непосредственно осуществляла вторжение на Северо – Западный Лусон, вышла с Формозы утром 10 декабря и в тот же день высадила первый десант в Апарри. Затем быстро последовала другая высадка, в Вигане. Фактически не было оказано сопротивления, если не считать нескольких неорганизованных налетов американских самолетов, что стоило силам в Апарри одного потопленного и одного поврежденного минного тральщика, а силам Вигана морского охотника и транспорта, которые были потоплены.

Соединенные Штаты сразу заявили, что капитан Колин Келли – младший на своем бомбардировщике Б–17 потопил японский линкор «Харуна». Келли был впоследствии награжден посмертно Крестом за отличную службу. Но «Харуна», в действительности затонувший тремя годами позже, в конце войны в Куре (Япония), даже не был атакован: он находился в составе сил поддержки 2–го флота далеко от побережья Филиппин. Возможно, Келли бомбил тяжелый крейсер «Ашигара», но и он не был поврежден.

Силы с Палау осуществили вторжение на Юго – Восточный Лусон (японские силы высадились в Легаспи 11 декабря) и Минданао, а 22 декабря произошла крупнейшая высадка японцев, как и предполагалось, в районе Лингайенского залива.

Численность американских сил была недостаточной, не хватало военного снаряжения. Не хватало хорошо обученных солдат для защиты обширного побережья Лусона. О многих местах высадки противника догадывались, но их количество и сроки, а также двусторонний охват противником с севера и юга поставили небольшие американские силы в безнадежное положение. Оборона Филиппин основывалась главным образом на филиппинской армии, большой по численности, но невысокого качества. Большинство ее солдат прошли обучение лишь в течение пяти с половиной месяцев, подразделения еще продолжали формироваться, когда японцы начали вторжение; офицеров не хватало, а тем, кто служил, недоставало профессионализма; снаряжения оказалось недостаточно, а понятия филиппинцев о дисциплине были в зачаточном состоянии.

При высадке десанта японцы фактически не встречали сопротивления, и многие филиппинские «дивизии», на которые возлагались такие большие надежды, фактически растворились в горах (часть солдат ушли в партизаны, а остальные разбрелись по своим домам) сразу после первых выстрелов.

К Рождеству японцы легко осуществили основные десантные операции, встречая лишь слабое и плохо организованное сопротивление; снабжение и подкрепления не доходили до филиппинцев, и Макартур со своими многоязычными силами был отрезан, очутившись среди ширящегося моря завоеванных японцами территорий. А на Лусоне генерал Макартур, наконец – то убедившийся в низких боевых качествах филиппинской армии, уже отдал приказ отходить на Батаан.

Это был беспорядочный, но успешный отход, если не учитывать того, что некоторые части филиппинской армии просто исчезли в кустах. Однако при отступлении ядро регулярных частей США и хорошо обученные и чрезвычайно преданные филиппинские скауты вписали в историю краткую главу славы, когда сумели соединиться на полуострове Батаан.

Коррехидор – остров в форме головастика недалеко от полуострова Батаан при входе в Манильский залив – стал местом штаб – квартиры всех американских и филиппинских сил архипелага, а также президента Федерации Филиппинских островов Мануэля Л. Кэйсона и верховного комиссара Франциса Б. Саире. Люди, грузы, военное снаряжение и продовольствие потекли беспорядочным торопливым потоком из Манилы и других частей Лусона по морю и суше на Батаан и Коррехидор. К концу первой недели 1942 года Манила, давняя столица Филиппин, гордость американского могущества на Востоке, была захвачена и все дополнительные силы США в Лусоне были заперты на полуострове Батаан и на укрепленных островах при входе в Манильский залив.

Осажденные гарнизоны об этом тогда еще не знали, но уже потеряли всякую надежду на поддержку. Японцы повсюду одерживали победу; союзники держали оборону, но этого было недостаточно. Морские и воздушные силы США растянулись. Нельзя было в тщетной надежде рисковать небольшими, но дорогими ресурсами – людьми, кораблями, самолетами, пушками. Острова, некогда бывшие гордостью американского «декларируемого предназначения», списали со счетов.

И началось длительное испытание, которое стало для защитников еще более тяжелым из – за внезапных изменений военных планов в предвоенные месяцы и самого наращивания «силы» за счет филиппинской армии, которая в первые недели войны оказалась слишком незначительной и ненадежной.

80 000 солдат и 26 000 гражданских беженцев (большинство из которых филиппинцы) толпились на Батаане [10], первоначальные планы предусматривали 43 000 человек. Вместо создания шестимесячных запасов, временные склады продовольствия и военного снаряжения были переброшены на прибрежные места возможного вторжения и в другие районы Лусона, чтобы поддержать выдвинутый Макартуром в последний момент план защиты всех Филиппин.

В течение нескольких лет военные планы «Оранж» предусматривали отход на Батаан и укрепленные острова при входе в Манильский залив; однако в декабре 1941 года на полуострове не было даже полевых укреплений, а создание военно – морской базы на Маривелесе, возле его оконечности, еще не завершено. Хотя Филиппины находятся близко к крупнейшим в мире районам по производству хинина, запасов этого лекарства на армейских складах в Лусоне не хватало. Не было противомоскитных сеток, защитных принадлежностей или одеял; мало военной формы, одежды и обуви. Филиппинские рекруты выглядели как боцманская команда.

Последствия оказались катастрофическими. Пищи хватало только на 20–50 дней (в зависимости от продукта; например, риса – на 20 дней, мясных и рыбных консервов – на 50 дней, и т. п.). Бензин приходилось жестко нормировать; нехватка ощущалась во всем.

Недостаток снабжения, особенно продовольствием, оказал более сильное влияние на исход осады Батаана, чем какой – либо другой фактор. «Ежедневные сражения, ежедневный выплеск психической энергии, – написал один офицер в своем дневнике, – наносили урон человеческому телу, урон, который нельзя было возместить… Когда это понимают, – добавил он, – вспоминают историю Батаана» [11].

На Коррехидоре, который давно был местом расположения постоянного гарнизона и был напичкан береговой артиллерией, штаб – квартирами и вспомогательными службами, давно были созданы запасы продовольствия. Их увеличили перед Рождеством путем завоза из Манилы, что должно было обеспечить продовольствием 10 000 человек в течение шести месяцев. Однако военное и полувоенное население крепости Рок чрезмерно увеличилось за счет целого ряда штаб – квартир высокого порядка – армии, флота, филиппинского правительства и верховного комиссара США, – а также интендантской службы и других подразделений, эвакуированных из Манилы.

Ту же парафразу Черчилля, которая позже применялась по отношению к штаб – квартире союзников в Северной Африке – «Никогда в ходе человеческой истории так мало людей не управляло таким большим числом людей», – можно было бы применить в равной мере к вооруженным силам США на Дальнем Востоке и к Коррехидору. Значительно прибавил сил 4–й полк морской пехоты – единственное подразделение пехоты в Роке, – который был эвакуирован из Шанхая; морские пехотинцы привезли свой рацион. Тем не менее даже на Коррехидоре почти с первого дня войны было введено нормирование продовольствия, и двухразовое питание стало обычным.

Таким образом, началась медленная смерть, и не было надежды, что рано или поздно придет помощь.

Коррехидор, изрезанный скалистый остров с тремя высокими горными массивами с самой высокой точкой 500 футов и низкой равнинной оконечностью в виде хвоста головастика с восточной стороны, простирался на четыре мили в длину и на полмили в ширину в самых крайних точках. В начале осады он был покрыт тропической зеленью и ярко выделялся на восхитительном фоне Манильского залива. Перед началом войны Рок считался крепостью, но он был построен в дни, когда самолеты не были угрозой. Как и в Сингапуре, его создатели предполагали, что главная опасность грозит с моря, а не с близких берегов Батаана. Орудия его береговой охраны готовились отбить нападение морских судов, но были малополезными при использовании против наземных целей.

Оборонительные укрепления Коррехидора казались на бумаге внушительными, и в некоторой степени это соответствовало действительности. Его батареи времен Первой мировой войны насчитывали 56 орудий береговой защиты и минометов, а также 24 трехдюймовые зенитные пушки и 48 пулеметов калибра 50 мм. Они были установлены за бетонными барбетами, в открытых углублениях или на обложенных мешками с песком позициях, уязвимых для воздушных атак. Там было восемь 12–дюймовых пушек и десять 12–дюймовых мортир, а также много орудий меньшего калибра. Но мало осветительных снарядов для ночного времени, мало мощной взрывчатки или снарядов, которые можно было бы использовать для поражения наземных целей, а механические запалы для трехдюймовых зенитных снарядов оказались слишком короткими. Немногочисленные зенитные пушки с устаревшей системой контроля за ведением стрельбы были слишком маленькими и слишком старыми, чтобы оказать эффективное противодействие современным бомбардировщикам, летавшим на большой высоте.

Знаменитая система туннелей на Коррехидоре обеспечивала подземные укрытия от снарядов для складов, боеприпасов, средств связи, штабов и медицинских пунктов. Туннель Малинта длиной 1 400 футов и шириной 30 футов, проложенный дальновидным генералом через 400–футовую толщу Малинта – Хилл, обеспечивал защищенный путь от восточных до западных частей Коррехидора. Через него проходила небольшая электрическая железная дорога. К главному туннелю примыкали боковые, и отдельная сеть соединительных туннелей, которым дали название по характеру расположенных в них служб, вмещала в себя госпиталь, участок интендантских складов, штабы, хранилище бензина, службы ВМС и т. д. Не хватало лишь воздуха; на сырых и жарких Филиппинах в туннелях, заполненных людьми, было душно.

Один из недостатков острова – плохое снабжение водой. Двадцати одного колодца не хватало для населения во время войны; на первых ее этапах большое количество воды приходилось доставлять на барже из Зизиман – Коув на Батаан [12]. Еще более слабым местом острова оказалась незащищенность энергетической станции, которая давала электрический ток для насосов, качающих воду из колодцев, вентиляционной системы туннелей, электрической железной дороги, обработки портящихся продуктов, перевозки и подъема батарей береговой защиты. Электростанция находилась на так называемой «нижней стороне» – узком и низком участке, лишь слегка поднимающемся над уровнем моря. Она не была защищена от бомбовых ударов и не могла удовлетворять всем требованиям, а электрические кабели и провода связи проходили по поверхности или близко от поверхности, и поэтому во время осады постоянно выходили из строя от взрывов снарядов и бомб противника.

Соседние с Коррехидором острова лучше укрепили, чем Рок, но из – за малой площади нельзя было надеяться, что они смогут выдержать длительную осаду без поддержки Коррехидора. В форте Хафес на острове Кабалло сосредоточили 11 пушек береговой защиты, включая две 14–дюймовые и четыре 12–дюймовые мортиры, и батарею из четырех трехдюймовых зенитных пушек. В форте Франк на Карабао – небольшом острове с крутыми 100–футовыми утесами, расположенном в четверти мили от провинции Кавите, – было две 14–дюймовые и восемь 12–дюймовых мортир, а также батареи пушек меньшего калибра. Форт Драм на острове Эль – Фраиль называли «бетонным линкором» – самое защищенное место среди укреплений всего Манильского залива. Вершину крошечного острова срезали, и четыре 14–дюймовых орудия в бронированных башнях, залитые в бетон, прикрывали морские подходы. Орудия береговой обороны меньшего калибра также имели мощную защиту в виде бетонных и стальных стен толщиной от 20 до 40 футов. В форте была защита сверху для большинства артиллеристов и даже решетчатая стальная наблюдательная мачта (как на старом линкоре). Форт Драм считался «непроницаемым».

Действительно, оборонительные сооружения Манильского залива некогда совершенно верно называли «Гибралтаром Востока». Но, подобно пушкам Сингапура, батареи Коррехидора и близлежащих фортов предназначались для противостояния атакам с моря, а не с суши или тем более с воздуха. Укрепления строили для другой, ныне исчезнувшей эпохи ведения войны, существовавшей до того, как самолет стал новым источником опасности для стационарных оборонительных укреплений. А росчерк пера в 1922 году, когда был подписан Вашингтонский морской договор (разоружение или ограничение вооружения), обрек «Гибралтар Востока» на постоянное устаревание, так как по договору США согласились, что не будут больше строить военные укрепления или военно – морские базы в западной части Тихого океана или модернизировать уже существующие на Гуаме, Уэйке, Мидуэе и Филиппинах.

В то время полные надежд сторонники разоружения и пацифисты не осознавали, что их действия обрекут тысячи американцев на смерть и плен во время будущей войны.

Оборона Батаана, тесно координируемая с обороной укрепленных островов, осуществлялась генералом Макартуром из его штаба на Коррехидоре через передовой эшелон на Батаане.

20–мильная линия «главного сражения» пересекала полуостров от Мабатанга, отделенного массивами диких гор Натиб и Силанганан, до Маубана на Южно – Китайском море. Генерал – майор Джонатан Уайнрайт командовал 1–м Филиппинским корпусом на западе; генерал – майор Джордж М. Паркер – младший – 2–м Филиппинским корпусом на востоке. Группировка Уайнрайта, насчитывающая около 22 500 человек, включала в себя три дивизии филиппинской армии, часть 26–й кавалерийской дивизии (филиппинские скауты), которая понесла тяжелые потери, прикрывая отступление на Батаан, и солдат различных видов войск, а также легкую артиллерию. 2–й корпус Паркера включал в себя четыре дивизии филиппинской армии, некоторое число артиллеристов и полк филиппинских скаутов – в общей сложности 25 000 человек.

Филиппинцы, полуобученные и плохо экипированные, пока составляли основную часть этой оборонительной силы. Филиппинская дивизия – подразделение регулярной армии США – была лучшей у генерала Макартура. Она включала в себя один полк – 31–й пехотный – американских офицеров и солдат, два полка филиппинских скаутов и артиллерийской поддержки и другие подразделения филиппинских скаутов. Дивизия, которая перед боевыми действиями насчитывала более 10 470 офицеров и солдат, первоначально почти полностью была под началом американских офицеров и включала в себя 2 056 военнослужащих США; остальные – филиппинцы. Эти солдаты, а также небольшие подразделения американской армии, которые достигли Филиппин до начала боевых действий, составляли настоящий костяк обороны.

Однако этот костяк был слабым, так как военная сила американской пехоты на Батаане – один полк – составляла лишь 2 000 человек, которых поддерживало около 4 300 филиппинцев 45–го и 57–го филиппинских скаутских полков, 300 солдат неполного 43–го пехотного полка филиппинских скаутов, а также 26–й кавалерийский полк филиппинских скаутов, который первоначально насчитывал 842 офицера и солдат, однако понес значительные потери, прикрывая отход на Батаан. Поэтому генерал Макартур мог рассчитывать менее чем на 6 000 надежных и хорошо обученных пехотинцев. Им также оказывала поддержку рота военной полиции США и два танковых батальона – 192–й и 194–й, которые состояли в основном из американцев.

В восьми милях от позиции главного сражения, почти от Ориона до Багака, простиралась «вторая линия сражения», которая первоначально должна была быть главной оборонительной защитой полуострова. Однако создание этой позиции не было завершено, и резервных солдат направили туда на работу в то время, когда передовая позиция уже удерживалась. По всей оконечности полуострова размещалась группа обслуживания, части снабжения, госпитали, подразделения поддержки, ремонтники и т. п.

Это была неоднородная армия. Солдаты США оказали поддержку и укрепляли части филиппинцев; береговые и прибрежные фланги удерживались смешанными подразделениями морской пехоты, моряками без кораблей, летчиками без самолетов, а снабженцы, интенданты и ремонтники становились пехотинцами. Даже гражданские жители участвовали в обороне.

На Коррехидоре и близких к нему островах находились смешанные и разнородные гарнизоны. Предвоенные силы укрепленных островов не превышали 6 000 человек, в основном артиллеристов береговой обороны, а также персонала поддержки и вспомогательных служб. Среди них первоначально было около 5 200 человек – защитников гавани; все они, за исключением 1 500 филиппинских скаутов, – американцы. Но эти кадры увеличились за счет штабов, подразделений снабжения и беженцев, 4–го полка морской пехоты, моряков, медсестер, филиппинцев, роты военной полиции, артиллерийских и инженерных рот, хозяйственных отделений и многих других подразделений. Всего насчитывалось приблизительно 9—10 тысяч человек.

Первые атаки на Коррехидор произошли еще до того, как штаб освоился в своей новой обстановке. В результате сильной бомбардировки 29 декабря, ставшей первой из более чем 300 воздушных атак на Коррехидор, были разрушены центральные казармы, в которых размещался 4–й полк морской пехоты вместе с поддерживавшими приписанными к нему подразделениями морской пехоты из оставленных Олонгапо и Кавите. При этом один человек погиб и один был ранен. Морские пехотинцы двинулись к береговым оборонительным сооружениям по всему Року и с тех пор до конца жили разрозненными группами возле своих пушек – в окопах, укрытиях, туннелях.

Солдаты в Роке изнемогали от жары, когда пушки гремели на Батаане. Более чем 20 миль колючей проволоки было натянуто в восточном секторе; в качестве противолодочных орудий и орудий береговой защиты приспособили целый набор орудий легкой артиллерии, врытых в землю. Вырыли окопы и танковые ловушки, создали бетонированные траншеи, проволочные преграды, заминировали небольшие бухты острова, оснастили запалами и заложили взрывные устройства и самодельные мины.

Некоторые из оборонительных позиций приходилось вырубать ножами в густых джунглях, так как в начале осады Коррехидор покрывала буйная растительность. Обезьяны, воровавшие мыло и фонари, кричали, свисая с длинных лиан. На острове обитало даже несколько небольших оленей. Но они быстро погибли под снарядами и бомбами и стали полезной добавкой к скудному рациону.

С 29 декабря по 6 января Рок подвергался бомбардировке почти каждый день; батарея «Смит» (12–дюймовые орудия на барбетах) и батарея «Уэй» (12–дюймовые мортиры) были повреждены, маленькая железная дорога разбита. Многие постройки разрушены. Телефонные провода и провода связи, которые должны были бы находиться под землей, постоянно рвались; еще не успевали устранить повреждения от одной бомбардировки, как следовала другая, неся новые разрушения. Когда вой бомб предупреждал о смерти, люди рыли землю, работали и лежали на животе, закапывались в промерзлый грунт.

С 7–го по 11 января дождь смерти сыпался с неба. Затем долгое время атаки были беспорядочными, с большими интервалами; в них участвовало немного самолетов, однако сирены воздушной тревоги звучали несколько раз на дню. Продолжались неумолимые, решительные, неторопливые и бесноватые бомбардировки.

Мало что можно было с этим поделать; японцы часто летали над группой трехдюймовых зенитных пушек, в распоряжении которых в лучшем случае было лишь несколько секунд, чтобы настичь противника. Тем не менее артиллеристы стреляли, чтобы поддержать моральный дух, и время от времени японский бомбардировщик планировал в залив или скрывался среди гор острова, неся за собой хвост дыма [13].

На Роке морские пехотинцы и их армейские приятели работали в поте лица. Они постепенно худели, покрывались загаром и становились неузнаваемыми: под глазами появлялись круги, на лицах – слабые тени от бессонных ночей и постоянного напряжения. Они стали несколько походить на свой остров. Необычайная красота Коррехидора погибала, большие деревья ломались и горели, на ровной земле появлялись свежие выбоины от бомб; на любой позиции острова оставался кратер от бомбы в пределах 25 ярдов.

Уже 5 января весь персонал на Батаане был переведен на половину рациона: 2 000 калорий в день – голодную диету для работающих и воюющих на суровой земле в тяжелых климатических условиях.

На Батаане не было больших сражений. Но коммюнике в газетах заполнялись громкими фразами, характерными для высказываний Макартура на протяжении всей войны. Врага непременно «громили», а численность японских сил и масштабы их атак были преувеличены.

10 января, когда только начались первые нападения японцев на Батаан, Макартур нанес свой первый и, возможно, единственный визит на полуостров [14]. Главнокомандующий инспектировал позиции 1–го и 2–го корпусов, а затем вернулся в свой туннельный штаб на Коррехидоре.

Генерал Хомма начал свое первое наступление на 2–й корпус превосходящими силами 9 января. Его лучшая 48–я дивизия была направлена на юг вместе с 5–й воздушной группой после захвата Манилы, чтобы захватить Яву. 16–я японская дивизия, 65–я бригада и 7–й танковый полк (ни одно из этих подразделений не было первоклассным), в общей сложности насчитывающие около 25 000 человек, атаковали филиппинско – американскую армию, силы которой были больше почти в два раза. Расчеты японской разведки оказались, однако, чересчур оптимистическими. Тем не менее за одну неделю японцы продвинулись клином в область изрезанных гор между 1–м и 2–м корпусами и обошли 2–й корпус с фланга.

Ситуация стала настолько серьезной, что был издан исторический и противоречивый приказ:

Форт Миллз, Ф.О.

15 января 1942 г.

ДОНЕСЕНИЕ ГЕНЕРАЛА МАКАРТУРА КОМАНДИРАМ ВСЕХ ПОДРАЗДЕЛЕНИЙ

Следующее ниже донесение от генерала Макартура будет прочитано и разъяснено всем военнослужащим. Каждый командир роты несет личную ответственность за распространение этого сообщения. Каждый штаб будет следить за получением донесения каждым отделением или другим подразделением.

«Из Соединенных Штатов направляется помощь. Отправлены тысячи солдат и сотни самолетов. Точное время прибытия подкреплений неизвестно, так как им придется пробивать себе путь, преодолевая сопротивление японцев. Нашим солдатам обязательно нужно продержаться до прибытия этих подкреплений. Дальнейшее отступление невозможно. У нас на Батаане больше сил, чем бросили против нас японцы; снабжение достаточное; решительная оборона разрушит атаку врага.

Сейчас стоит вопрос храбрости и решительности. Солдаты, которые бегут, просто будут уничтожены, но солдаты, которые сражаются, спасут себя и свою страну.

Я призываю каждого солдата на Батаане сражаться на своей позиции, оказывая сопротивление каждой атаке. Это – единственный путь к спасению. Если мы будем сражаться, мы победим; если мы отступим – мы будем уничтожены.

Макартур

через командование генерала Макартура».

Этот приказ сразу поднял дух солдат, но был лишь успокаивающим средством, поскольку обещания никогда не могли быть выполнены, и Макартур, очевидно, об этом знал, поскольку «тысячи солдат и сотни самолетов» (что само по себе является преувеличением) были направлены в Австралию и к Малайскому барьеру, а не через железное кольцо японской блокады на Филиппинах. Капитан Джон У. Кларк написал, что «к середине января стало очевидно, что у нас были лишь удерживающие остатки, не надеявшиеся на подкрепление или помощь».

А вскоре все это поняли; даже на Коррехидоре все прониклись дурными предзнаменованиями.

В Роке люди просматривали небо и вглядывались в тропические моря к западу, но единственные самолеты, которые они видели, несли на своих крыльях «глазунью» – отличительные знаки Японии, и единственными подкреплениями, которые до них дошли, были отдельные военнослужащие и отставшие от своих частей; разбитые части Батаана и тяжелораненые собирались в туннелях Малинты.

К 23–24 января 1–й и 2–й корпуса, фронты которых были нарушены и пробиты, полностью отходили на позицию Багак – Орион. Против воинственной агрессивности японцев, их желания победить или погибнуть и их тактики проникновения в тыл филиппинцы и американцы мало что могли предложить. Потери японцев в боях были значительными – 1 472 человека в 65–й бригаде, насчитывавшей первоначально 6 651 человека, но 1–й корпус потерял основную часть своей полевой артиллерии; один полк (51–й полк филиппинской армии) разбежался в беспорядке и панике, и Макартур определил, что его потери составили 35 %, а в некоторых из его дивизий они достигали 60 %. К концу января защитники Батаана занимали свои последние безотходные позиции.

В начале февраля снаряды начали падать на Коррехидор и другие острова в заливе с берегов Кавите. Противник установил на возвышенности к югу от Манильского залива сначала 105–мм, а позже 105–и 240–мм орудия и приступил к систематическому подавлению островной артиллерии.

Обстрелы обычно происходили между 8:30 и 11:30; утренняя дымка и поднимающееся солнце делали невозможным для американских артиллеристов увидеть вспышки от выстрелов вражеских пушек.

Гарнизон Коррехидора быстро привык к артиллерийскому огню и продолжал сопротивление, но глубокие складки, ямы и тени на лице острова, а также на лицах его защитников, медленно росли и удлинялись. Повреждения и людские потери увеличивались, и монтеры Сигнального корпуса, ремонтники артиллерии и медики были заняты и днем и ночью.

Солдаты 4–го полка морской пехоты – единственного пехотного подразделения на острове – брились где могли, мылись, пробравшись через колючую проволоку на берег, и плавали там по ночам в теплой воде залива. В темноте они натыкались на разные предметы; недостаток витамина А в их однообразном рационе приводил к слепоте.

На Батаане постоянно сталкивающиеся фронты от Багака до Ориона наконец, утомившись, успокоились, и кампания разделилась на отдельные кровавые схватки, которые отделяла густая зелень джунглей.

Филиппины были изолированы; завоевание распространилось далеко на юг, а его волна, поднявшись, затянула в водоворот Батаан и Коррехидор.

Время работало на Японию. На Батаане было недостаточно продовольствия, как для гражданских, так и для военных. Вновь призванные на службу слабо обученные и плохо дисциплинированные рядовые и сержанты филиппинской армии часто заведовали интендантской службой, и продовольствие возымело привычку исчезать на пути между интендантскими складами и фронтом. Часть филиппинских жителей Батаана жили припеваючи, воруя военные пайки, часть солдат на задних линиях питались скудно, но сносно, а у солдат на фронте начиная с января ничего, кроме риса, не было, и только иногда им перепадало мясо мулов, буйволов и лошадей знаменитого 26–го кавалерийского полка.

Прошли недели, и на Батаане полностью заполнились госпитали; многие больные бредили в ознобе лихорадки или в малярийной горячке. Распространялась лихорадка денге и дизентерия; бессонница, безнадежность и голод делали потенциальными жертвами всю армию Батаана. Бессонница была частью японской стратегии; на протяжении всей ночи тропическая темнота освещалась вспышками орудийных выстрелов, а взрывы тяжелых минометных снарядов не давали отдыхать.

Эта сторона войны мало освещалась в прессе Соединенных Штатов. В официальных коммюнике смутно говорилось о «тяжелых потерях японцев». В заявлении штаба генерала Макартура на Коррехидоре, переданном по радио по всему миру, генерал – лейтенант Масахару Хомма, который в то время командовал японскими силами, осаждавшими Лусон, представлялся умирающим под ножом для харакири, «обесчещенный своими поражениями».

В коммюнике с Батаана от 8 марта 1942 года говорилось:

«Из разных надежных источников генерал Макартур получил сведения, в которых утверждается, что генерал Масахару Хомма, главнокомандующий японскими силами на Филиппинах, сделал себе харакири…

Церемония прощания с покойным японским командующим, как говорилось в донесениях, состоялась 26 февраля в Маниле…

Интерес вызывает ироническая подробность о том, что самоубийство и прощание с покойным произошли в номере манильской гостиницы, который занимал генерал Макартур перед эвакуацией из Манилы. Генерал Макартур сообщает, что он продолжает искать другие свидетельства, подтверждающие или опровергающие эти донесения».

В коммюнике следующего дня 9 марта 1942 года говорится:

«Новым главнокомандующим японскими силами на Филиппинах стал генерал Томоюки Ямасита… генерал Ямасита сменил генерала Хомму, который, по сообщениям, совершил самоубийство».

Эти коммюнике, как и другие, были вымыслом. Генерал Хомма завоевал Батаан и Рок и пережил войну, а четырьмя годами позже был казнен за «марш смерти» заключенных Батаана и другие военные преступления.

Шли недели, а в коммюнике и пресс – релизах ничего не говорилось о морских пехотинцах, которые участвовали в обороне, а когда, наконец, радио с Коррехидора упомянуло о них, департамент военно – морских сил вынужден был разъяснять народу Соединенных Штатов, что 4–й полк был на Филиппинах все время, и это запоздалое упоминание о морских пехотинцах не означало, что флот пробился сквозь японскую блокаду и высадил подкрепления.

Распространенное заблуждение американцев о том, что на Батаане и Коррехидоре дела обстояли очень хорошо и японцам скоро придет конец, а также радиосообщения из Соединенных Штатов, передаваемые в совершенно не соответствующем действительности радостном ключе, подавляли моральный дух осажденных солдат на Филиппинах. Морские пехотинцы на Коррехидоре обычно слышали каждый вечер около 6 часов станцию Кей – джи – и–ай, вещавшую с Западного побережья США. На этой станции был необычайно зарвавшийся комментатор, который за 1 000 миль играл мускулами на благо японцев и однажды вечером неосторожно бросил вызов врагу: «Попробуйте – ка бомбить Коррехидор!»

Выражения морских пехотинцев были непечатными; наверное, лучше всего сказал один опытный китаец: «Хотел бы я, чтобы этот сукин сын оказался в моем окопе».

Несколько речных пароходов из Цебу и Панайя в феврале держали блокаду с малым количеством продовольствия и других запасов.

Военно – морские силы с подводными лодками и морскими самолетами поддерживали прерывающуюся и ненадежную связь с Коррехидором. «Сивульф» 27–28 января доставил на Рок 37 тонн боеприпасов, а 3 февраля подводная лодка «Траут» привезла 3 500 снарядов для трехдюймовых зенитных пушек и забрала с острова 20 тонн золота и серебра, которые в глазах правительства все еще представлялись драгоценностью, даже когда люди умирали и их преследовали болезни. «Сордфиш» 20 февраля вошла в устье залива, легла на дно и лежала там в дневное время, а на закате всплыла на поверхность и взяла на борт президента Федерации Филиппинских островов Мануэля Кэйсона, его семью и представителей филиппинской власти. Четырьмя днями позже она повторила свой подвиг, забрав на борт верховного комиссара Саире и его окружение [15].

11 марта генерал Макартур, его жена, маленький сын, китайская няня и официальные лица, включая офицеров штаба и вице – адмирала Ф.У. Роквелла, командующего 16–м (филиппинским) военно – морским округом, по приказанию из Вашингтона отправились в Австралию. Они пробрались через постоянно сужающуюся ловушку на морских торпедных катерах в Минданао, а затем вылетели в Австралию. Генерал Макартур назначил своим преемником генерала Уайнрайта, но только на Лусоне. Сам Макартур сохранил личное командование обороной Филиппин, находясь в 4 000 миль от них в Австралии, и оставил вместо себя на Коррехидоре заместителя начальника штаба, чтобы тот представлял штаб Макартура – верхний эшелон сложной пирамидальной структуры командования вооруженными силами США на Дальнем Востоке. 20 марта, через несколько дней после того, как Макартур достиг Австралии, военный департамент, не осведомленный о перестановках, которые осуществил Макартур, сделал Уайнрайта генерал – лейтенантом и назначил его командующим всеми силами США на Филиппинах. Он имел право напрямую связываться с Вашингтоном, но находился под общим началом Макартура, который был назначен верховным главнокомандующим в юго – западной части Тихого океана. Тем не менее Макартур до самого конца направлял свои советы и инструкции на Рок из Австралии и даже пытался оказать влияние на тактику.

Отъезд Макартура несомненно ослабил некоторые разногласия на Коррехидоре. Столкновения личных амбиций генерала Макартура и адмирала Томаса Харта, который в то время командовал Азиатским флотом, на первых порах вредили взаимодействию сухопутных и военно – морских сил на Филиппинах. В 4–м полку это даже вызвало опасения, возможно совершенно безосновательные, что сухопутные силы хотели разделить полк и использовать его для обучения и выполнения сторожевых функций. Взаимодействие разведки армии и военно – морских сил было плохим, а агрессивный эгоистический характер генерал – майора Ричарда К. Сузерлэнда, начальника штаба генерала Макартура, не способствовал устранению трений. Ситуация почти достигла кризисной точки к 9 марта, за два дня до отъезда Макартура, когда в донесении военному департаменту генерал порекомендовал отметить благодарностью все подразделения на Батаане и Коррехидоре, за исключением морских пехотинцев и моряков. Им было сказано, что это произошло не по недосмотру. Сузерлэнду дали понять, что морские пехотинцы, которые получили свою долю славы в Первой мировой войне, не получат ее в этой. Эта ошибка стала одним из источников разочарования, которое позже так часто портило отношения между армией и военно – морскими силами во время войны в Тихом океане.

Генерал Уайнрайт почти сразу после назначения устранил это ошибочное мнение, а морские пехотинцы и моряки полюбили этого непретенциозного командира, который часто посещал с инспекцией береговые оборонные позиции и линию фронта и, подобно им, находился в окопах.

Уайнрайт просто заявил: «Если японцы смогут взять Рок, они найдут меня здесь, какие бы приказы из Вашингтона я ни получил».

Это высказывание быстро распространилось вокруг; для воюющих солдат, у которых не было надежды спастись, это было проявлением преданности со стороны командира.

Мало что изменилось в жизни Коррехидора в марте, когда далеко на родине в Штатах наступила весна. Бомбы и снаряды продолжали падать; время, голод, болезни и бомбардировки уносили людей.

На Коррехидоре, как и на Батаане, было много филиппинцев, многие из них штатские, слуги офицеров или беженцы из Манилы. Вероятно, на Роке были и шпионы; иногда ночью мелькали странные огни, и раз или два осветительные ракеты разрывали небо, после чего, как будто в ответ, появлялись японские ракеты с Кавите. Не все в гарнизоне были стойкими и храбрыми. Там было много «туннельных крыс», которые, несмотря на жару и пыль Малинты, никогда не покидали своих укрытий и приобрели облик людей, постоянно живущих под землей. «Туннелит» стал преобладающей болезнью. Были и уклоняющиеся, и бездельники, которые есть всегда и во всех армиях с незапамятных времен. Во всех родах войск многие сломались физически и морально; но были и такие, кто «легко выполнял невероятные задачи». Но почти до самого конца некоторые офицеры в туннелях требовали от своих лавандерос и слуг, чтобы их форму всегда стирали и утюжили. Солдаты на фронте отстирывали хаки в баках.

Должно быть, в то самое время, как японцы собирались нанести последний удар по позициям на Батаане, солдаты начали напевать мрачную песенку, авторство которой приписывают военному корреспонденту Франку Хьюлетту. В ней отражалось нарастающее чувство беспомощности, так как армия Батаана была изможденной, оборванной, состоящей из бородатых и грязных солдат; изношенные брюки хаки перетирались на коленях и превращались в обтрепанные шорты; у большинства филиппинцев не было обуви. И ни у кого в глубоко запавших глазах не осталось надежды.

Мы сражающиеся выродки Батаана

Без мамы, без папы, без Дяди Сэма,

Без теть, без дядь, без племянников и племянниц,

Без ружей, без пушек и без снарядов,

И всем наплевать…

К концу марта «вырвались все силы ада». Бомбардировки и обстрелы укрепленных островов усилились, а на Батаане противник готовился к крупной атаке. У измученных, отчаявшихся людей не было шанса – и они это знали. В это время Макартур передал Уайнрайту по рации: «Вы должны атаковать, быстро продвигаться и переправиться через Субик – Бэй, чтобы захватить склады японцев!» Но эти солдаты, скелеты и огородные пугала, которые отступали постоянно с начала войны, никогда не будут наступать.

Многие на Коррехидоре знали: конец Батаана близок, но все же продолжали держаться, несмотря на неумолимые, беспощадные обстрелы и усиливающийся голод. Морских пехотинцев 4–го полка и большинство других подразделений на Коррехидоре посадили на двухразовый паек еще с начала войны; каждый раз пара кусков хлеба, неизбежно – рис, несколько сушеных фруктов, которые удалось спасти с разбитых барж, выброшенных на берег Коррехидора, иногда другие продукты – вот та однообразная изматывающая диета, которая не могла наполнить желудок и питать тело. Для немногих, особенно тех, кто находился в правительственном ущелье, эта диета иногда разбавлялась мясом мулов. Их содержали близ одного из лагерей морских пехотинцев, и японские снаряды иногда обеспечивали начальство мясом к обеду. Но к концу марта защитники Батаана фактически уже голодали; даже на Коррехидоре солдаты гарнизона похудели фунтов на двадцать.

Японцы на Батаане, как и американцы, находились не в лучшем положении. Болезни, полуголод – 23 унции риса в день вместо 62 положенных по норме, нарушение тыловой поддержки и большие боевые потери к концу февраля сократили действующие силы Хоммы на Батаане примерно до 3 000 человек. Как и американцы, большинство японцев болели малярией [16]. Но в марте к понесшим потери 16–й дивизии и 65–й бригаде пришло пополнение, и к боевому строю Хоммы прибавилась 4–я дивизия из 11 000 человек, а также усиленный полк 21–й дивизии. Японская артиллерия была значительно усилена 240–мм гаубицами, 300–мм мортирами и другими орудиями. Еще 70–80 самолетов предназначили для бомбардировок Батаана и Коррехидора; к силам Хоммы добавилось большое количество специально подготовленных солдат; две дивизии, недавно одержавшие победы на юге, направили на завоевание отдельных островов архипелага. Японский генеральный штаб был раздражен упорством США: 14–я армия была в немилости.

Когда наступил апрель, безжалостная какофония шквального огня японцев звучала как погребальный звон по надежде; на Батаане атаки японцев усиливались, и линия фронта 2–го корпуса изогнулась. Категорические приказы Макартура не оставляли места самостоятельным суждениям: «Когда ситуация со снабжением станет нестерпимой, не должно быть и мысли о том, чтобы сдаться. Вы должны атаковать».

Величественные слова, но неприемлемая тактика; Батаан был обречен; три четверти солдат болели малярией; люди медленно умирали от голода, получая всего 1 000 калорий в день.

Лейтенант Мюррей Глусман, молодой врач военно – морских сил, который служил на Батаане в сухопутных силах, был эвакуирован по приказу на Коррехидор в последние часы и затем приписан к 4–му (резервному) батальону 4–го полка морской пехоты. Он описал конец Батаана в своем рапорте, который вместе с другими сохранил старший медик 4–го полка Томас Хэйес: «Четыре туннеля были взорваны [возле Маривелеса на оконечности Батаана] чрезвычайно большими зарядами динамита, которые разрушили целый склон горы. Воздух наполнился дымом, пылью и летающим мусором. Грохот стоял ужасный и ужасающий. Когда [доктор Глусман] достиг среднего туннеля… по пути на Коррехидор, туннель № 4 был взорван. В этом туннеле размещалось хранилище бензина, усилившего взрывы и удар, который расшвырял большие скалы, булыжники и <…> куски человеческих тел по всей округе и в море, потопил маленькие суда и калечил людей маленьких лодок… Несколькими днями позже была обнаружена голова неопознанного человека в катере, куда она опустилась, пролетев совершенно невероятное расстояние по воздуху».

Конец пришел в виде отвратительного спектакля, и те, кто его видел, запомнили надолго. Сухая жара превратила землю на Батаане в пыль. «Там и тут горели леса после последней мощной бомбардировки японцев. С мест этих чудовищных пожаров поднимались большие клубы дыма и жар» [17]. Из туннельного штаба на Коррехидоре отправлялись последние отчаянные приказы на Батаан, затем наступило молчание, а обеспокоенные люди в окопах на Роке наблюдали за струящимися потоками беглецов из Маривелеса и конец организованного сопротивления на Лусоне.

Резкий грохот сильных взрывов разорвал ночную тишину; отступающие американцы подрывали хранилища бензина, боеприпасов и снаряжения возле Маривелеса; а с Рока защитники видели, как целый склон горы растворился в пыли и обломках. Природа, казалось, тоже скорбела. Около полуночи 8 апреля землетрясение заставило туннель Малинты «извиваться, как змея». Клубы дыма окутывали умирающую армию, а шум взрывов, глухой голос артиллерии и отдельные хлопки стрелкового оружия были валькирийским аккомпанементом к падению Батаана 9 апреля 1942 года.

Генерал – майор Эдвард П. Кинг – младший, спокойный, скромный, сильный и способный командующий силами Лусона (все войска на Батаане), рано утром направил японскому командиру флаг перемирия. Было самое время; его силы оказались полностью разбиты; «за [последние] два дня армия испарилась». На интендантских складах продовольствия оставалось лишь половина нормы. «У нас нет больше средств для организованной обороны», – сказал Кинг [18]. Как сильный человек, Кинг взял на себя ответственность за принятие решений, не информируя об этом Уайнрайта на Коррехидоре [19]. Он сказал, что, когда отправился на встречу с японскими завоевателями в своей последней чистой форме, чувствовал себя как Ли у Аппоматокса. Вместе с ним разрозненными подразделениями и рассеянными группами сдались 76 000 истощенных людей, большинство из которых – филиппинцы. Это было крупнейшее поражение в истории американского оружия. В момент, когда американцы сдавались в плен, у Хоммы на Лусоне оборонялось около 81 000 человек [20].

Падение Батаана предвидели, и начиная с 3 апреля пустые пороховые бочки стали заполнять водой и распределять между позициями береговой обороны на Коррехидоре, где наполняли все возможные емкости. У входа в Малинтский туннель вырыли новые колодцы. Оставался еще отличный колодец в районе Сан – Хосе, но вода там была солоноватой, и всю ее приходилось кипятить. Форт Франк на маленьком острове Карабао возле Кавите – Про – винс на южной стороне залива получал воду по подземному трубопроводу, ведущему к резервуару, который находился в начале ущелья в глубине острова. Японцы днем перебивали трубу, а филиппинские скауты ночью высаживались на берег и латали ее.

Ужасные последствия Батаана: изувеченные, раненые, умирающие от голода люди в беспорядке тянулись на Рок в течение многих часов после сдачи. Когда наступил новый день, морские пехотинцы наблюдали за безумными попытками бегущих пересечь Северный пролив в нескольких маленьких лодках. Японская артиллерия их достала; люди на Роке, не имевшие возможности прийти на помощь, видели, как две лодки получили пробоины и затонули, а одна причалила к берегу у артиллерийской позиции. Некоторые из выживших плыли по покрытой масляными пятнами воде к сомнительной безопасности; большинство из них нашли погибель в море.

Это была мрачная прелюдия к ужасному заключительному акту.

Боевой дух Рока упал из – за плачевного состояния 2 000 с лишним человек, бежавших с Батаана. Выжившие были «разбиты, деморализованы и демилитаризованы». Без оружия и снаряжения, некоторые почти голые, почти все – полуживые от голода и больные малярией, желтухой и лихорадкой.

Уайнрайт чувствовал неизбежное падение духа его солдат и издал приказ: «Коррехидор можно удержать, и мы его отстоим». А 12 апреля одна «Летающая крепость» – «первая и единственная помощь извне, которую мы видели» – бомбардировала удерживаемые японцами Николс – Филдз, и это «сильно воодушевило наши сердца», – доложил капитан – лейтенант Т. Паркер.

Японцы зря времени не теряли. Когда артиллеристы и морские пехотинцы стояли у своих орудий, противник установил наблюдательные посты на утесах Батаана и начал накрывать Рок мощнейшим артиллерийским обстрелом, какого Восток никогда до этого не знал.

Были привлечены «огородные пугала» из глубины острова – те, кто мог стоять на ногах, – в батальоны береговой обороны 4–го полка морской пехоты, разросшегося за счет разных собранных частей до 4 000 человек.

Беженцы с Батаана увеличили гарнизон Коррехидора и трех других небольших укрепленных островов в заливе до 11 600 человек. Большая их часть столпилась вместе менее чем на трех квадратных милях Коррехидора. Это не были бойцы – штабной персонал, рабочие, раненые и военнослужащие всех рангов и служб, которые образуют высшие эшелоны большого командования.

Морские пехотинцы 4–го полка с приписанными к нему частями оставались единственными защитниками берегов Коррехидора, и 9–го и 10 апреля они спали возле своих орудий, готовые к попытке японцев захватить Рок [21].

Никакие военные расчеты не могли прояснить ситуацию на Коррехидоре. Остро стоял вопрос о снабжении водой. Не хватало боеприпасов.

Продовольствия по половинчатой норме могло хватить до июля или августа. Было более 1 000 раненых и сотни больных; боковые туннели заполнялись людьми, а некоторые больные лежали на открытом воздухе.

Через два дня после падения Батаана дружественные филиппинцы из Манилы привезли ночью хинин и лекарства на сумму около 650 долларов, которые они собрали в аптеках города. Но это была капля в море. Половина 1–го батальона 4–го полка морской пехоты уже переболела острым гастроэнтеритом; 114 случаев были тяжелыми. Большинство из приписанного персонала с Батаана и многие морские пехотинцы болели малярией; наблюдалась легкая вспышка тонзиллита; все прошли вакцинацию от холеры; было также много случаев заболевания желтухой.

Связь со временем становилась еще хуже, и командные пункты в туннеле Малинты час за часом теряли ее с целыми участками береговой обороны. Одни минные тральщики военно – морских сил, суда местной обороны, морские суда и катера были потоплены; другие держались близко у Рока, напрасно ожидая защиты от смертоносного огня противника.

Отряды береговой охраны, изолированные от командования и друг от друга, прятали воду, продовольствие и боеприпасы.

Итак, в ожидании конца Коррехидор готовился к разгрому.

С 10 апреля, когда батареи противника в Кабкабене на Батаане начали обстрел, жизнь на Роке стала «подобна жизни в центре мишени». Высоты Батаана теперь попали в руки врага, а отроги Кавите возвышались над Роком и его позициями. Укрепленные острова находились под перекрестным огнем с обоих берегов и почти беспрерывными бомбардировками с воздуха.

К 14 апреля, всего лишь через пять дней после сдачи Батаана, все береговые батареи – 155–мм и трехдюймовые – на северном берегу Коррехидора были разбиты или выведены из строя; японцы запустили два наблюдательных аэростата на Батаане, разместили дополнительное количество орудий и продолжали обстрелы крупнокалиберных орудий и батарей на южном берегу Коррехидора.

На протяжении апреля бомбардировки усиливались. Японские бомбардировщики группами от трех до девяти пролетали над Роком каждые два часа, начиная с 8 утра и до захода солнца. Сначала они летали на высоте 20 000 футов, а когда зенитки открывали огонь, японские наблюдательные пункты засекали их позиции и вражеские пушки на Батаане своим огнем сравнивали их с землей. Постепенно зенитный огонь ослабевал; вскоре самолеты противника стали лениво барражировать над Коррехидором, а пикирующие бомбардировщики со свистом пролетали на высоте всего несколько сотен футов над хребтом Малинты. Противник не избежал потерь; несколько самолетов сбили, но намного меньше, чем сообщалось в коммюнике.

Огонь вражеской артиллерии оказался намного губительнее, чем бомбардировки. Полковник Стивен М. Меллник позже сообщил в «Коаст артиллери джорнал», что «эффект массированного артиллерийского огня был огромным… разрушались целые районы. Обстрел за день приводил к разрушениям, которые были больше, чем от всех, вместе взятых, бомбардировок. Лощина Джеймс, которая была покрыта густыми лесами до войны, выглядела совершенно голой после обстрела» [22].

Батареи «Рок – Пойнт» (две 155–мм), «Сансет» (четыре 155–мм, «Джеймс» (четыре трехдюймовые) и «Гамильтон» (две 155–мм) вышли из строя. 15 зенитных орудий были спасены и перевезены на новое место. Орудия калибром 150 мм, используемые для противобатарейного огня, перемещали на новые позиции после каждых 20 выстрелов. Все мобильные орудия убирали на защищенные позиции.

Но все эти меры лишь отсрочили неизбежное.

Противник обстреливал Рок со всех сторон с батарей, насчитывающих всего от 80 до 150 орудий калибром до 240 мм, и нескончаемый огневой вал разрушал оборонительные устройства быстрее, чем их можно было восстановить, постепенно истощая защитников.

Орудийные позиции были искорежены, взрывались противопехотные мины, небольшие суда военно – морских сил, патрулировавшие прибрежные воды, шли ко дну одно за другим, нарушалась связь, береговые оборонительные сооружения, строившиеся в напряженной работе в течение нескольких недель, смел один сокрушительный огневой удар.

Противобатарейный огонь Коррехидора велся отважно, но с перерывами; батареи Рока стреляли «вслепую», и даже в первой половине апреля на каждые четыре выстрела противника приходился один.

Заканчивались боеприпасы; техники, работавшие без перерыва, модифицировали запалы бронебойных снарядов так, чтобы они взрывались при ударе, однако благодаря их усилиям интенсивность каждого орудия удалось увеличить лишь на 25 выстрелов в день.

Артиллеристы и морские пехотинцы 4–го полка лежали на земле, ели, спали, пережидали в окопах или в неглубоких траншеях, вырытых на склонах гор, с упрямым стоицизмом перенося этот нескончаемый обстрел. Питание было бессистемным; кухни разбиты; пищу приходилось готовить в темноте. В некоторых подразделениях питались раз в день; завтракали все до рассвета, обедали после наступления темноты. Меню оказывалось достаточным для поддержания жизни, но не для утоления чувства голода.

День за днем продолжался нескончаемый обстрел – безжалостный, безличный, нарастающий. Вероятно, от 200 до 600 орудий на Батаане и другие на Кавите играли в свою музыку в губительном оркестре день за днем, ночь за ночью.

Малинта содрогалась и тряслась от разрывов; в туннелях стоял смрад от порохового дыма и несвежего пота; стонали в горячке раненые. Одна за другой выходили из строя пушки и батареи Коррехидора; склады продовольствия и боеприпасов сгорели; скалы обрушивались в море, траншеи и заграждения из колючей проволоки сровнялись с землей; целиком изменилась топография острова. Росло число жертв; морские пехотинцы в апреле потеряли убитыми и ранеными больше, чем за четыре предыдущих месяца войны.

Склады боеприпасов взрывались фейерверком; к заходу солнца части Рока часто покрывались пылью и дымом, причем завеса была настолько густая, что не было видно берега Батаана и вечернего неба.

В одну из ночей группа людей из Малинты вышла к обложенному мешками с песком выходу туннеля, чтобы вдохнуть свежего ночного воздуха. Ночь в этот момент стояла тихая; легкий бриз с Китайского моря овевал остров прохладой и навевал мысли о доме… 140–мм снаряды японцев легли прямо в середине группы. Несколькими часами позже, когда в госпитальных туннелях была проделана кровавая работа со скальпелем и бинтами, солдат увидел горько плачущую военную медсестру…

Вероятно, никогда раньше на Востоке не было такого обстрела. Дорога на северном берегу острова была сброшена разрывами в море. Батарея «Уэй» и батарея «Гиари» с 12–дюймовыми мортирами – самыми эффективными на Коррехидоре – были обнаружены и сметены артиллерийским огнем противника; на батарее «Гиари» 240–мм снаряды угодили в ящики с боеприпасами; десятитонные мортиры отброшены на сотню ярдов; шеститонный бетонный блок отброшен на 1 000 футов и срезал дерево со стволом диаметром около четырех футов. Майор Франсис Уильямс из корпуса морской пехоты США, имя которого блистало во все эти последние дни катастроф и трагедии как «человека без страха», возглавил спасательную команду, когда была уничтожена батарея «Крокет».

К концу апреля многие солдаты были сломлены; моральный дух упал, а шок от обстрелов усилился. Все это время морские пехотинцы 4–го полка, персонал военно – морских сил и великолепные кадры регулярной армии, которые раньше все вместе составляли нашу целостную военную структуру на Востоке, теперь были «личностями, которые поддерживали моральный дух слабых».

В день рождения императора 29 апреля Рок содрогнулся и дрожал от длившегося целый день обстрела, когда на артиллерийских позициях разорвалось более 10 000 снарядов, которые разбросали в разные стороны сооружения береговой обороны, вгрызались и прореживали попавший в ловушку гарнизон. Когда прозвучала команда «Отбой!», Коррехидор охватил огонь: горели склады боеприпасов и пороха, трава и кусты – все, что могло гореть.

В эту ночь две летающие лодки PBY военно – морских сил (двухмоторные патрульные самолеты) из Австралии приземлились в темноте, доставив лекарства и запалы к зенитным снарядам. Это был последний жест отчаяния. С трудом оторвавшись от воды, они улетели, забрав с собой 50 медсестер и ведущих офицеров штаба Макартура.

До 2 мая 4–й полк морской пехоты потерял около 10 % своего состава – убитыми, ранеными, умершими или пропавшими без вести; еще некоторое количество солдат оказались отрезанными или взятыми в плен на Батаане. У того, кто остался, от недосыпания и шока от обстрелов глаза казались остекленевшими; многие болели дизентерией, малярией и страдали от истощения.

Но они все же были главной оборонительной силой Коррехидора, и отряды полка поддерживали силы форта Хафс и форта Драм на островах Кабалло и Эль – Фраиль. На Роке от Манки – Пойнт до батареи «Сансет» морские пехотинцы прятались в своих окопах и ждали.

Когда артиллерийские батареи были разбиты, артиллеристы береговых батарей стали частью системы береговой обороны, а когда японцы потопили минные тральщики и малые суда военно – морских сил, моряки вышли на берег и тоже присоединились к обороне. Полк морской пехоты представлял теперь собой смешанную силу, какой никогда еще не видели во время войны: береговая охрана, военно – морские силы, морские резервные силы, островные силы, американские сухопутные силы, филиппинская армия, филиппинские скауты и филиппинские полицейские; всех их обучали, всех поддерживал боевой дух морских пехотинцев.

Подводная лодка «Спеарфиш» 3 мая прорвала блокаду и забрала на борт 25 пассажиров, включая 13 женщин. Это был последний контакт с внешним миром. Одному из пассажиров, капитан – лейтенанту Т. Паркеру, генерал – лейтенант Уайнрайт сказал перед отходом «Спеарфиш»: «Они [японцы] должны прийти сюда, чтобы взять нас… Никаким другим способом они это место не получат».

К 5 мая Коррехидор был разбит и взрыт; чудесные горы, раньше покрытые зеленью, стали пустыми и голыми; земля покрылась шрамами, ссадинами и язвами. Все открытые строения и здания были разрушены; в некоторых местах не осталось «ни веточки, ни листочка»; от деревьев, когда – то бывших такими густыми, что закрывали солнце, сохранились лишь обуглившиеся пни; пейзаж замусорили гильзы со сгоревших складов боеприпасов.

Под госпиталь были освобождены еще два боковых туннеля, однако больным и раненым все равно не хватало места. Железнодорожный путь и большинство дорог были разбиты, некоторые их участки, попросту говоря, обрушились в залив; не было никакой связи, за исключением радио и курьеров. Большая часть береговых оборонительных сооружений – колючая проволока, окопы – сровнялись с землей. Были уничтожены 46 из 48 орудий береговой обороны и все крупнокалиберные батареи Рока: мортиры, 12–дюймовые пушки, 8–и 10–дюймовые орудия, 155–мм пушки – замолчали. Взлетали осветительные снаряды, все прожекторы, за исключением одного или двух, были выведены из строя; осталось лишь несколько зениток, но приборы контроля за ведением огня не работали, и японские самолеты спокойно пролетали на высоте всего несколько сотен футов над Роком, стреляли и сбрасывали бомбы. Крупнокалиберные 14–дюймовые орудия на укрепленных островах еще стреляли, но с большими перерывами, за исключением «бетонного линкора» форта Драм. Тысяча снарядов упала на форт Драм за один день; около 15 футов бетона было отколото артогнем во время осады; но орудийные башни форта еще говорили. Кульминацией обстрела стал день 4 мая, когда за 24 часа по Коррехидору было выпущено 16 000 снарядов; на Роке мало что осталось, кроме скал и доблестных и отважных людей.

А 5 мая воды оставалось только на три – четыре дня…

Коррехидор замолчал. Наступило время смертельного удара.

4–й полк принял разными путями в свои ряды 895 офицеров и солдат военно – морских сил, 397 солдат сухопутных сил США (включая нескольких из 31–го пехотного полка, который великолепно сражался на Батаане), 929 солдат филиппинской армии и 246 артиллеристов из филиппинских скаутов. Были даже филиппинские моряки из морских резервных сил, сухопутные подразделения военно – воздушных сил филиппинской армии, один офицер и 18 рядовых филиппинской полиции и по меньшей мере один штатский, который стойко сражался.

И таким прибавлениям были рады. Однако уж слишком ненадежными оказались эти войска: моряки и пехотинцы прошли лишь поверхностное пехотное обучение и, как позже сказал в рапорте полковник Ховард, «за исключением трех филиппинских скаутов весь персонал, присоединившийся в это время [после падения Батаана], нужно было заново экипировать и хотя бы частично одеть. Из – за малярии, дизентерии и недостатка питания, – говорилось дальше в рапорте, – физическое состояние этих офицеров и солдат было плачевным, и они не годились для боевых действий».

Тем не менее приращения происходили, и 1–й и 3–й батальоны увеличились примерно до 1 100 человек каждый; силы 2–го батальона – примерно до 900 человек; остальные были направлены в общий резерв и для формирования 4–го технического батальона (который иногда называли Морским из – за преобладания в нем персонала военно – морских сил).

Лощина Джеймс и восточная оконечность острова обстреливались целый день 5 мая, и в ту ночь около 10:40 шквал огня накрыл весь остров, но более всего пришлось на его восточную оконечность. «Они отполировали ее фосфорными снарядами». Звуки разрывов были слышны на северном и южном берегах, и, наконец, после четырех месяцев осады, страданий и обстрелов защитники Коррехидора столкнулись лицом к лицу со своими врагами. Первые солдаты противника высадились в начале двенадцатого до появления луны возле Норт – Пойнта на низкой восточной оконечности острова, а затем стали высаживаться западнее.

Топографические особенности Коррехидора способствовали высадке на северном побережье, обращенном в сторону Батаана, который расположен на расстоянии двух миль. Возле Норт – Пойнта есть хорошие пляжи для высадки, а береговая линия изгибается к юго – востоку. Скалистые утесы южного берега поднимаются почти отвесно от узкой скалистой береговой полосы, которая просматривается с высокой западной части острова.

«На горах между берегами [северным и южным], – позже написал лейтенант Роберт Ф. Дженкинс, – была небольшая посадочная площадка [Киндли – Филдз], а на хребте или гребне, простирающемся по направлению к западу от аэродрома, несколько 8–дюймовых оборонительных батарей» и среди них – «Денвер» [23].

Их пушки были уничтожены, и артиллеристам приказали держать центр фронта 1–го батальона морской пехоты.

1–й батальон должен был контролировать всю территорию к востоку от Малинты до хвостовой оконечности острова, то есть береговую линию протяженностью по меньшей мере 10 000 ярдов. 3–й батальон удерживал средний сектор Рока, а 2–й – западный край острова.

В резерве были штаб и команда обслуживания полка, а также 4–й батальон прикрепленных сверхштатников, которые никогда раньше не участвовали в боях как пехотинцы и никогда больше не будут в них участвовать.

Десантирование японцев под прикрытием артиллерийского огня проходило в районе позиций 1–го батальона возле плацдарма роты А. Некоторые десантные катера уклонились от оборонительного огня и остановились, однако противник просочился восточнее через плохо защищенный участок и высадился, неся большие потери. Часть баржей потопили, и по меньшей мере одну попытку высадиться отбили. Оставшиеся пушки на соседних островах, отвечая на призыв о помощи с Коррехидора, обстреливали японских солдат и скопления катеров в Кабкабене на Батаане. Трассирующие пули пролетали над северной позицией, пехотной позицией, артиллерийской позицией и над всей хвостовой частью острова. Яркие белые разрывы снарядов вздымались над темной водой Северного пролива.

Но противник продолжал наступать.

Взводный сержант Текс Хайнес, вооруженный двумя пистолетами, столкнулся лицом к лицу с вражеским солдатом. Он разрядил в него оба своих пистолета, забрал винтовку убитого и затем, когда все больше японцев стало стекаться к нему, взял на руки пулемет калибра 0,30 мм и начал стрелять с бедра. Несмотря на раскалившийся докрасна ствол пулемета, он выпустил в гущу противника две пулеметные ленты до того, как на него накатилась людская волна, а затем взорвал гранату, которая его полуослепила и ранила на своем боевом посту.

Рота 1–го батальона приняла на себя главный удар атаки; командир роты и его заместитель были убиты за 24 часа до этого артиллерийским огнем, и ротой Б командовал артиллерийский сержант. Морские пехотинцы бросали ручные гранаты на берег и умирали, но японцы продолжали наступать.

В полковом штабе морской пехоты в туннеле Малинта связь была плохой; провода, идущие к батальонным позициям, разорваны; источниками информации оставались лишь полевая рация, курьеры и патрули. Полковник Ховард, его штаб и генерал Мур, командующий укрепленных островов, знали только, что японцы высадились на берег и, возможно, 500–600 японцев уже находятся на восточной оконечности острова. Около полуночи картина для них несколько прояснилась: ключевым оставался центральный хребет, простирающийся от Киндли – Филдз к Малинте. Японцев нельзя было допустить к горе Малинта любой ценой.

Тогда они еще не знали, что батарея «Денвер» отошла, а фланги рот А и Б широко открыты. Первый сержант батареи (из филиппинских скаутов) был убит артиллерийским огнем, и его солдаты, оставшись без лидера, разбежались. Японцы пробрались через пещеру на хребет и находились позади береговых оборонительных позиций 1–го батальона. Полковник Ховард призвал резерв, который состоял из штабного персонала всех рангов и служб и 4–го тактического батальона под командованием майора Вильямса (матросы под началом офицеров и сержантов морской пехоты, сухопутных войск и военно – морских сил, а также артиллеристы, чьи батареи были разбиты). Это все, чем располагал Коррехидор.

2–й и 3–й батальоны оказались привязанными к своим береговым позициям из – за угрозы высадки других японских десантов, а взводы 1–го батальона, которые не участвовали в контратаке, оказывали отпор десанту или пережидали интенсивный огонь японской артиллерии. Некоторые взводы понесли тяжелые потери. Резервные отделения прибыли на пополнение, но еще до наступления глубокой ночи потерь было больше, чем пришло новых бойцов. Один командир отделения доложил, что в его подразделении осталось лишь два человека.

Когда последние резервы – тщетная надежда – двинулись в атаку, солдаты были тяжело нагружены ручными гранатами и патронами, но они молча шли двумя колоннами с каждой стороны дороги южного берега от их лагеря через центральную часть острова, которая находилась под периодическим огнем противника, а затем через часть «Нижней стороны». Прежде чем туда спуститься, батальон в течение 15 минут удерживал заградительный огонь. Люди молча шли, наблюдая сцену «полного опустошения – тысячи воронок, изуродованные здания, перевернутые машины», и вошли в западный вход туннеля Малинта.

«Внутри было жарко, ужасно жарко, вентиляция оказалась настолько плоха, что было тяжело дышать».

В 4:00 генерал Уайнрайт получил последнее послание от президента Рузвельта из Вашингтона, заканчивавшееся печальными высокопарными словами:

«Вы и ваши преданные сторонники стали живыми символами наших военных целей и гарантии победы».

Штаб батальона располагался в восточном конце туннеля Малинта, и после совещания офицеров в 4:30 утра батальон вышел из туннеля, чтобы предпринять атаку.

Десантирование и проникновение японцев через позиции 1–го батальона привело к расчленению подразделений рот А и Б; некоторые из них оказались отрезанными силами противника в районе Киндли – Филдз и восточнее. Часть японцев в темноте проникла к Малинте. Американские подразделения оказались за линией японцев, а японские подразделения за линиями американских позиций. Солдаты стреляли и бросали гранаты, когда главные линии атаки сторон разделяло всего 30 ярдов. Сражающиеся в темноте сошлись так тесно, что, когда японцы вызвали артиллерийский огонь, он накрыл обе стороны; ракетницей противник подал сигнал, чтобы пушки замолчали.

Пока шла борьба за хребет, японские баржи, покачиваясь в Северном проливе, подходили к другим участкам берега. Пять или шесть из них подошли к окруженным с фланга и отрезанным солдатам Кэвалри – Пойнт. Чтобы встретить противника, у морских пехотинцев были только один пулемет калибра 0,30 мм и один 0,50 мм; они потеряли шесть пулеметов калибра 0,30 мм под японскими снарядами, а позиция их единственного 0,37–мм пулемета была разрушена. Но морские пехотинцы ликовали. В течение четырех месяцев они были на заднем плане, теперь у них появилась возможность проявить себя. Они бросали ручные гранаты на берег и обстреливали баржи фланкирующим огнем.

На северном берегу происходили и другие столкновения. Одна из 75–мм пушек еще действовала (она находилась далеко от района основных действий). Она взяла под обстрел японские десантные суда и несколько из них потопила. На рассвете враг добрался до Норт – Дока, где его поджидали проволочные преграды и заграждение из 21–й 500–фунтовой морской мины TNT, но оставшиеся артиллерийские батареи Коррехидора открыли огонь и отбили их атаку.

Японцы продолжали держаться за хребет, двигаясь к западу на Малинту от Киндли – Филдз, и, пока еще не рассвело, медленно пробирались вперед, оставляя за собой изолированные подразделения еще сражающихся морских пехотинцев.

Майор Вильямс и его составной батальон в последней попытке пошли в контратаку. Они двинулись взводными колоннами из Малинты. Это была последняя надежда.

Рассвет вставал над развалинами форта. На Коррехидоре не осталось ни одной целой тростинки; избитая земля измолота на мелкие части; бородатые люди с хмурыми лицами и кровоточащими ранами переползали из одной воронки в другую.

Подробности того, что произошло в ту ночь и рано утром на восточных склонах Коррехидора, мы никогда не узнаем, поскольку большинство людей, которые могли бы об этом рассказать, погибли. И даже те, кто остался в живых, видели лишь отдельные фрагменты боя: сражение шло дикое, злобное и ожесточенное.

Сначала в ходе контратаки удалось достичь некоторого успеха. Две пушки, одна из которых находилась в развалинах порохового склада, а другая – справа от дороги, ведущей к наблюдательному пункту Норт – Пойнт, сдерживали продвижение, но к 6 часам утра их уничтожили. Линия фронта передвигалась вперед при решительном сопротивлении противника. Но это длилось недолго. Тяжелые пулеметы открыли огонь из гнезда около водонапорной башни возле Мэйс – Пойнт. Двое из «старой гвардии» [24], очевидно старший сержант Томас Ф. Суини и сержант интендантской службы Джон Х. Хаскинс – морские пехотинцы от зубов до пяток, – взобрались на каменную водонапорную башню под огнем противника. Они бросали гранаты на вражеские позиции, несколько раз поднимаясь на башню и спускаясь с нее, чтобы пополнить боеприпасы. Они уничтожили пулеметное гнездо, но один из них погиб у подножия башни, а тело другого, сержанта – «одного из великих несломленных героев войны», – американские военнопленные, работавшие на Коррехидоре, еще долго наблюдали на верхушке башни.

Были и другие герои. Сержант, выполнявший «бумажную работу» в туннеле Малинты, получил разрешение на час оставить свои обязанности, собрал патрульную группу из клерков, переписчиков на машинке и телефонистов, взял один пулемет и троих снайперов, а по возвращении доложил: «Прошу прощения, сэр. У меня это заняло больше времени, чем я ожидал».

Линия фронта продвигалась вперед; она двигалась в крови и муках, но скорость ее замедлялась. Слишком дорогой была цена.

Рано утром 6 мая американцы «подверглись ужасному артиллерийскому шквальному обстрелу с Батаана и бомбардировкам и обстрелам высотных и пикирующих бомбардировщиков».

Японские снаряды падали повсюду; теперь, когда над дымящимися развалинами наступил день, бомбардировщики точечными ударами накрывали цели. На остров были доставлены пулеметы, мортиры и легкая артиллерия; враг прибывал тысячами. Убитым американцам не было замены, а за японскими солдатами стояли тысячи других на Батаане. Раненые заполнили боковые туннели Малинты, и часть их лежали под открытым небом, незащищенные от снарядов.

4–й батальон и подразделение майора Макса У. Шэффера были изрешечены огнем противника. Офицеров фактически не осталось. Лейтенант Бетель В. Оттер и младший лейтенант Уильям Р. Ллойд из военно – морских сил убиты; лейтенант Чарльз Б. Брук со страшной раной ноги лежал на ампутационном столе в Малинте; капитан Кельвин Чанн из батальона С–2 сухопутных сил ранен в живот; лейтенант Эдвард Н. Литтл, командир роты С американских военно – морских сил получил ранение в грудь, а младший лейтенант Эндрю У. Лонг из резерва офицерского состава военно – морских сил США ранен в руку. Погибло по меньшей мере 90 моряков, многие были ранены. А враги продолжали прибывать.

Точное число американцев, убитых в этом последнем сражении, неизвестно, но не меньше 40 погибших лежали на месте боя на Роке, в несколько раз больше ранено, а госпитальные туннели до отказа заполнили истекающие кровью люди.

Японцы сделали еще одну попытку десантироваться в районе Норт – Дока, но проволочные заграждения и отчаянный оборонительный огонь вынудили их отступить. Затем около 10:30 в действие были пущены японские танки; противотанковые заграждения были сметены, а у оборонявшихся не было противотанковых орудий.

Морские пехотинцы начали отступать на последний оборонительный рубеж перед Малинтой. Но бетонные траншеи нельзя было узнать – они были измолоты в куски артиллерийским огнем.

С Коррехидора начали поступать последние сообщения.

От военно – морских сил – от капитана К.М. Хойффеля: «Сто семьдесят три офицера и две тысячи семнадцать солдат военно – морских сил подтверждают свою верность и преданность своей стране, семьям и друзьям…»

Морские пехотинцы замолчали вместе со своими пушками.

Из армии – от рядового Ирвинга Стробинга, который выстукивал по рации из глубин туннеля Малинты слова, которые с замиранием сердца слушала вся Америка: «Они еще не подошли. Один Бог знает, чего мы ждем. Как насчет шоколада с содовой?.. Может быть, к полудню мы не выдержим, пока еще не знаем. Они бросают на нас снаряды и людей, и мы, может быть, не сможем выстоять. Они обстреливают нас быстрее, чем мы можем сосчитать…»

На изрытое и избитое поле боя на Коррехидоре продолжали падать снаряды, а морские пехотинцы все еще сражались, когда пришел приказ: «Выполняйте «Понтиак», выполняйте «Понтиак».

Это было кодовое название, означавшее капитуляцию. Приказ Уайнрайта поступил в 12 часов дня 6 мая 1942 года. Эта дата всегда будет вспоминаться с горечью и гордостью.

(В штаб – квартире на Батаане японский командующий генерал Хомма «стонал», когда слышал донесения о боевых действиях: «Боже мой, я провалил атаку».)

Решение о сдаче принял Уайнрайт, но полковник Сэм Ховард из морской пехоты согласился с ним, как согласился и полковник Дон Кертис, его способный заместитель, который до конца олицетворял собой несгибаемую силу. «Все основные ресурсы исчерпаны; противник проводит дополнительные высадки… боеприпасы в восточном секторе практически закончились, японские танки – в нескольких сотнях ярдов от туннеля Малинты, где лежат истекающие кровью раненые; воды мало». Уайнрайт думал об этих заложниках судьбы – там было более 1 000 раненых и 150 медсестер. Макартур сказал, чтобы ждали его возвращения, но он был далеко от 90 000 жизней и прибыл лишь через три года. С Коррехидором было все кончено.

На израненной земле и в развалинах того, что раньше называлось «Гибралтаром Востока», плакали морские пехотинцы – открыто и не стыдясь. В полковом штабе в Морском туннеле полковник Кертис приказал капитану Р.Б. Муру, адъютанту 4–го полка морской пехоты, сжечь полковой и национальный флаги. Капитан Мур вернулся с заплаканным лицом [25].

В средней и западной частях острова, где не шли сухопутные бои – батальоны береговой обороны морской пехоты оставались на позициях из – за угрозы нового десанта, – офицеры собрали своих солдат и беседовали с ними.

Психологическая и эмоциональная трагедия капитуляции, особенно для гордых морских пехотинцев, была мучительна [26]. Особенно для 2–го и 3–го батальонов, которые защищали берега центральной и западной частей острова, сдача была горьким финалом. В течение нескольких месяцев солдаты со стойкостью, рожденной дисциплиной, переносили все это, видели, как их товарищей разрывало на куски, видели постепенное разрушение крепости. Наконец, когда высадились японцы, у тех, кто все это переносил, появился шанс отомстить за все.

Но этому не суждено было сбыться. Японцы высадились на участке 1–го батальона, но угрозы новых десантов привязали солдат 2–го и 3–го батальонов к береговым позициям, которые они не покидали. Они почти совсем не стреляли. После внезапного завершения лишений, длившихся несколько месяцев, отупевшие от усталости, опустошенные депрессией люди теперь несли на себе свинцовый груз ужасного ощущения – в голове, в сердце и в желудке, – которое появляется при слове «капитуляция».

Капитан Уильям Ф. Прикетт сказал солдатам: «Я жил рядом с вами последние пять месяцев, и я полюбил вас всех – и горжусь вами, ужасно горжусь…»

Прикетт был подавлен.

Они зашвырнули затворы своих винтовок в залив, а затем, пока над головой летали снаряды и над Коррехидором клубился дым, помылись, соскребли бороды со своих напряженных лиц, натянули самую чистую форму и приготовились показать японцам, что такое гордость морских пехотинцев.

Стробинг продолжал выстукивать: «У нас осталось минут двадцать пять, и у меня неприятное ощущение в желудке. Я в самом деле подавлен. Они вокруг, стреляют по нашим пушкам. Каждую минуту приносят раненых. Парни, мы будем ждать от вас помощи. Я думаю, что это единственное, что мы можем делать. Генерал Уайнрайт правильный парень, и мы хотим его поддержать, но снаряды падали всю ночь, чертовски часто. Разрушения ужасные. Слишком много парней надо забрать… Все забито. Все кричат как дети… они складывают мертвых и раненых в нашем туннеле… теперь я понимаю, как должна чувствовать себя мышь, которая попала в мышеловку и ждет, когда придут парни и прикончат ее…»

На Коррехидоре развевались белые флаги поражения – был полдень.

Ключ продолжал отстукивать: «Меня зовут Ирвинг Стробинг. Передайте это моей маме. Миссис Минни Стробинг, Барби – стрит, 605, Бруклин, Нью – Йорк. Они могут сами за этим прийти. Свяжитесь с ними как можно быстрее. Я вас люблю: папа, Джо, Сью, Мак, Гарри, Джой и Поль, вся моя семья и друзья, Боже, благослови их всех, надеюсь, что они будут на месте, когда я вернусь домой. Скажите Джо, где бы он ни был, чтобы за нас отомстили. Люблю вас всех. Да благословит и поддержит вас Бог. Люблю. Подпишите моим именем и расскажите маме, как вы обо мне услышали. Не отсоединяйтесь…»

Снаряды продолжали падать. Башенные 14–дюймовые орудия форта Драм – крошечного «бетонного линкора», подчиненной позиции Коррехидора, продолжали стрелять за пять минут до конца. Это была одна из батарей на укрепленных островах, которая никогда не молчала. По Драму на острове Эль – Фраиль, представляющему помеху на входе в Манильский залив, в последний день было выпущено не меньше 1 000 снарядов, но его пушки не замолчали.

Но это не принесло пользы.

Земля на Коррехидоре еще тряслась; лампы в туннеле Малинты гасли или мигали при разрывах. В некоторых частях острова морские пехотинцы и солдаты сухопутной армии, поскольку они были стойкими солдатами, а приказы о сдаче до них не дошли, укрывались в окопах и траншеях и продолжали сражаться, пока не погибли.

Сообщения перестали поступать.

Коррехидор замолчал.

Эпилог был мучительным.

Когда Рок сдался, список жертв сражения не казался слишком большим, если принимать во внимание месяцы бомбардировок. Некоторые подразделения сил береговой обороны, состоящие из морских пехотинцев, понесли тяжелые потери в последнем коротком бою. Импровизированный 4–й батальон потерял примерно 90 % срочников военно – морских сил, а два морских офицера были убиты в бою во время безуспешной атаки 5–6 мая, и еще много других ранено. Усиленная штабная рота – часть резерва 4–го полка – уничтожена, а 1–й батальон, который принял на себя главный удар японской атаки, понес тяжелые потери. До 5 мая 31 морского пехотинца убило в боях (следует отдать должное глубоким окопам, пещерам и разбросу подразделений 4–го полка) и 43 погибли в последней жестокой схватке 5–6 мая. Десятки других были ранены, сотни вышли из строя из – за болезни и глубокого истощения. Всего за время осады погибло 600–800 солдат сухопутной армии, моряков военно – морских сил, морских пехотинцев и филиппинцев и более 1 000 ранено. Среди погибших – 70 филиппинцев, заживо погребенных под обрушившимися скалами и замурованных в пещерах и траншеях во время сильной бомбардировки.

Потери японцев никогда точно не подсчитывались.

Капитан 3–го ранга Томас Х. Хэйес из медицинского корпуса военно – морских сил США, полковой хирург, который умер в тюремном лагере, вел очень подробные медицинские записи. Он утаил их от японцев, скопировал и запрятал в разных местах Лусона. Копии позднее извлекли, и по содержащимся в них подсчетам, потери японцев при последней атаке составили около 4 000 человек. Полковник Стивен М. Меллник в «Коаст артиллери джорнал» написал, что 5 000 японцев погибло или утонуло и 3 000 ранено во время десантной операции. Однако эти цифры представляются завышенными, так как вряд ли японцы высадили на Коррехидор больше одного полка перед его сдачей. Хотя некоторые десантные суда были потоплены, все же маловероятно, что в них погибло 4 000 или 5 000 человек. 2 февраля 1946 года на суде над генералом Масахару Хоммой за военные преступления генерал – майор Сузуке Хоригути, старший медицинский офицер 14–й армии Японии во время сражения за Коррехидор, показал, что (только с 10 апреля по 7 мая) потери японцев составили 400 человек погибшими, 460 – ранеными и 50 000 – больными малярией, дизентерией и бери – бери. Этим данным, однако, нельзя доверять, особенно последним цифрам, поскольку Хоригути свидетельствовал в защиту Хоммы и пытался преуменьшить плохое обращение с американскими пленными, делая заявления, что в японской 14–й армии не хватало лекарств и медицинских средств для своих солдат, и еще меньше оставалось для пленных.

Цифры потерь японцев, вероятно, всегда будут противоречивыми, но можно сказать точно, что защитники Рока в последнем сражении наносили противнику большие потери, превышающие их собственные в 5—20 раз, и общие потери японцев выражаются четырехзначным числом.

Бесполезно рассуждать о том, что могло бы произойти на Коррехидоре 5–6 мая, если бы батарея «Денвер» удержала свою позицию на горном хребте или если бы генерал Мур и полковник Ховард наскребли еще 400 или 500 человек, чтобы бросить их против японцев. Нет сомнения в том, что одна из основных десантных высадок японцев в районе Норт – Дока была неудачной и японцы отбиты, многие их десантные суда потоплены, противник сильно потрепан во время сдачи, и озабоченность генерала Хоммы свидетельствовала об этих неудачах. Но представляется маловероятным, что в результате еще одной контратаки можно было бы очистить Коррехидор; даже при таком раскладе сил игра оказалась проигранной. Другая попытка высадки десанта почти наверняка увенчалась бы успехом, так как Коррехидор сильно пострадал от бомбардировок.

Описание жестокого обращения японцев с американскими пленными не задача настоящей книги. Это кратко выражает статистика. От 5 000 до 10 000 филиппинцев и, самое большое, 650 американцев погибли во время «марша смерти» от Батаана в лагерь военнопленных вскоре после капитуляции [27]. Тысячи других умерли в плену не сразу – от болезней, недоедания, жестокого обращения и отчаяния. Только треть офицерского состава 4–го полка морской пехоты (и приписанных военно – морских подразделений) вернулись в Соединенные Штаты, а доля выживших солдат была еще меньше. Большинство из них умерли как военнопленные. Военные заключенные жили так же плохо.

Однако следует отметить, основываясь на медицинских записях Хэйеса, что, как сказал лейтенант Эдвард Франсис Риттер – младший из медицинского корпуса военно – морских сил, худшее, как и лучшее, в человеке проявлялось в плену. Лейтенант Риттер сообщил об американских пленных (в общем, не конкретно о морских пехотинцах), что «в тюремном лагере дисциплина американцев была низкой; «эгоизм и жадность» проявлялись повсюду, и многие солдаты перестали следить за собой».

Но, однако, были люди, такие, как майор Франсис У. Вильямс из 4–го батальона, который умер военнопленным за несколько месяцев до окончательной победы. Они проявили такую же стойкость, и отвагу, и силу духа, какая отличала их в сражении.

Вокруг Коррехидора и Батаана создано много мифов.

На протяжении долгих месяцев кровопролития во Второй мировой войне сами их названия стали для американцев символами стойкости духа и выносливости, боевого мастерства и великолепного командования. Смелый побег Макартура в Австралию на торпедном катере и самолете и его обещание «Я вернусь» (выполненное через три с половиной года) взбудоражили воображение миллионов и дали стране символического героя в самые мрачные дни войны.

Мы приукрашивали действительность. Только после окончания сражений начали просачиваться факты о том, что всех вводили в заблуждение, сообщая о благополучной ситуации. Были и ошибки, и слабое военное планирование.

Полковник И.Б. Миллер, который командовал 194–м танковым батальоном, подразделением национальной гвардии, мобилизованным и направленным на Филиппины до начала войны, пытался рассеять некоторые мифы в почти незамеченной публикой книге, которую он издал после войны. Описывая то, что он называл «нашим фиаско на Филиппинах», полковник Миллер с горечью критиковал генерала Макартура, армию и страну.

«Генерал – майор Джордж Гранерт, – написал он, – был командующим Филиппинского департамента до того, как на военную службу призвали Макартура … Почему генерала Гранерта отправили домой?.. Потому что его военные планы обороны Филиппин резко расходились с планами Макартура … Гранерт был уверен в том, что нужно реально делать. Планы же Макартура оставались теоретическими».

Полковник Миллер в своей книге особо отметил провал в снабжении полуострова Батаан и задал ряд риторически нелицеприятных вопросов:

«Почему план «Оранж» (ВПО–3) не был осуществлен до 3 декабря 1941 года?

Что произошло с планами эвакуировать из портового района Манилы соответствующие запасы?.. Почему не привезли рис из… Кабанатуана?.. Почему питание на Батаане было урезано вдвое сразу после того, как войска отошли на полуостров?..» [28].

Полковник Миллер в своей книге поставил вопросы, которые несколько стряхнули позолоту с мифов, но на которые не даются конкретные или подробные ответы.

Однако их дала история.

Коррехидор и Батаан были обречены еще до начала войны:

1. Военные планы в Вашингтоне и на Филиппинах все время менялись.

Смещение Макартуром, с одобрения Вашингтона, акцента с «плана Оранж» – защиты Манильского залива – на оборону всех Филиппин критически осложнило подготовку материально – технического обеспечения и тыловой поддержки.

Существовало три противоречащих друг другу плана обороны островов – «Оранж», «Рэйнбоу–5» и планы Федерации Филиппинских островов, и ни одному из них до конца не следовали, когда пришла война [29]. Чрезмерная зависимость от филиппинской армии, которая существовала в основном на бумаге, и сильное преувеличение возможностей воздушных сил верховным армейским командованием способствовали поражению.

Макартур сделал слишком большую ставку на филиппинские «военно – морские силы» из торпедных моторных катеров, которые, как он надеялся, смогут воспрепятствовать высадке японского десанта. Когда началась война, было всего около двух торпедных катеров, сыгравших только отрицательную роль. Довоенная оценка Макартуром боевой значимости филиппинской армии, состоявшей из призывников, которых обучали пять с половиной месяцев, была намного выше, чем на самом деле, а его график мобилизации и обучения, очевидно, основывался на уверенности в том, что до 1 апреля 1942 года враждебные действия не начнутся. Время подвело Макартура, но в любом случае за шесть месяцев нельзя было значительно повысить общую боевую эффективность филиппинской армии.

На Филиппинах мы впервые обнаружили, и на это будет позже все время обращаться внимание, что эффективнее всего против наземных сил действует авиация и ее следует применять в большой массе и очень умело. Филиппины показали, что определение воздушной мощи было сложным и несколько бомбардировщиков за вычетом других элементов значили мало для боевых действий. Кампания также показала, что довоенный акцент военно – воздушных сил на бомбардировщики был чрезмерным, и для завоевания превосходства в воздухе нужны в больших количествах истребители. Выводы из этого урока полностью не были сделаны и в последующие годы войны.

Военный министр Генри Л. Стимсон позже высказался даже более сильно: «Стало очевидно (после начала кампании), что надежды предыдущей осени не могут быть исполнены; не может быть успешной обороны Филиппин воздушными силами; подготовка не была завершена; японцы оказались слишком сильны; но что более всего важно – не было должного понимания того, в какой степени воздушная сила зависит от других факторов, а не только от самолетов без поддержки» [30].

2. Разница в планах армии и военно – морских сил.

Когда армия перекинулась на оборону всех Филиппин, адмирал Харт с энтузиазмом запросил разрешение отложить предыдущие планы по перемещению его флота к югу и, вместо этого, сконцентрировать свой флот в Манильском заливе. Департамент военно – морских сил – в данном случае разумно – не принял это предложение; это свидетельствует о том, что военно – морские силы не поддерживали веры армии в то, что Филиппины можно было защитить. До 30 января на Филиппинах не было единого командования; в армии и военно – морских силах оно оставалось своим.

Планирование в военно – морских силах тоже не соответствовало реальной обстановке.

«Наше морское верховное командование, – написал адмирал Фредерик Шерман, – плохо понимало, что контроль на море зависел от воздушной силы авианесущих кораблей, а не от устаревших линкоров, которые были выведены из строя в Пёрл – Харборе…

В начале войны [у японцев] было десять авианосцев, у нас было только три в Тихом океане. Это неравенство сил, а не потеря наших линкоров, как считают многие, стало главным фактором, заставившим нас обороняться на начальном этапе войны» [31].

Обороне мешали личные трения и ошибочность боевых действий.

Высокопарные коммюнике Макартура, его заверения в том, что помощь его осажденным солдатам была на подходе, размещение его командного поста в туннеле Малинты на Коррехидоре и его фактический побег, а также присутствие в зоне военных действий (что противоречило его собственным распоряжениям) его жены, маленького сына и китайской няни – все это явилось причиной критики со стороны его собственных офицеров и солдат и не способствовало поддержанию морального духа. Фальшивые и обманчивые слова некоторых заявлений Макартура способствовали усилению неразберихи и порождению мифа словами, а не делами. Напряженные отношения и трения между армией и военно – морскими силами, возникшие частично от столкновений личных амбиций (в частности, Макартура и Сузерлэнда и адмирала Харта [32]), частично от столкновения планов, также добавляли проблем обреченной обороне, пока командование не принял генерал Уайнрайт.

Общий провал обороны стал результатом не только малой эффективности филиппинской армии, но и неэффективности военно – морских и военно – воздушных сил США. Фактически в 1941–1942 годах оборона Филиппин была невозможна без создания превосходства на море и в воздухе. Как показали позже военные действия, позиции на островах, лишенные морской и воздушной поддержки, могли быть полностью подавлены или преодолены и оставлены засыхать на корню. Принимая во внимание недостаточную подготовленность Америки 7 декабря 1941 года, можно сказать, что падение Филиппин было неизбежно.

Но мало кто мог предположить, что японцы смогут высадиться на архипелаге, там, где они хотели, не понеся каких – либо серьезных потерь от атак с моря или с воздуха. Американская мощь на островах была фактически уничтожена неожиданной воздушной атакой через девять часов после того, как была получена новость о Пёрл – Харборе. А 29 подводных лодок Азиатского флота, которые на бумаге представлялись грозной силой, фактически не повлияли на высадку японских десантов и потопили лишь три небольших единицы атакующих сил [33]. Наземные силы Азиатского флота, которые, как считало большинство американцев, должны славно погибнуть, защищая Филиппины, вместо этого отошли в соответствии с приказом к югу, а позже фактически были уничтожены при тщетной попытке защитить Малайский барьер и Индонезийский архипелаг. А на суше американские силы на Филиппинах численностью 140 000 человек, которые превосходили силы японцев, были полностью разбиты, а американское оружие потерпело свое крупнейшее в истории поражение.

Однако настоящая доблесть была.

Батаан и Коррехидор остались скалой, медленно омываемой поднимающимся приливом японского завоевания после падения (15 февраля) считавшейся неприступной крепости Сингапура, а Малайя, Борнео и Сулавеси были опустошены противником. В начале февраля отражение японского наступления на рубеже Багак – Орион нанесло ощутимый удар по моральному настрою японцев и их способностям; как позже засвидетельствовал генерал Хомма, 14–я армия Японии была «в очень плохой форме». Японцы планировали завершить завоевание Филиппин к середине февраля, но силы на островах полностью сдались только к 9 июня, четырьмя месяцами позже. Генерала Хомму, который конечно же никогда не был великим командующим, отослали на второстепенные участки фронта до конца войны; он никогда больше не был активным командующим. А после войны за временную победу заплатил военным трибуналом. Американский трибунал вменил ему в вину «марш смерти» на Батаане и жестокое обращение с пленными, а 3 апреля 1946 года он был убит расстрельной командой в Маниле, в городе, который так быстро завоевал в 1941 году.

Истинная слава Батаана и Коррехидора не принадлежит ни Макартуру, ни Уайнрайту – ни одному человеку. Она принадлежит тем, кто был верен и хорошо сражался; в некоторых подразделениях таких было мало, в некоторых – много. Она не принадлежит исключительно армии, флоту или морским пехотинцам, а принадлежит профессионалам – основе всех родов войск, которые делают так много, имея так мало. Они выиграли время; они вынудили японцев усилить части Хоммы людьми и самолетами, на которых раньше не было расчета; они удерживали Манильский залив в течение пяти долгих месяцев, как давно предусматривали планы «Оранж», и они стали «живыми символами наших военных целей и гарантии победы», как сказал президент Рузвельт генералу Уайнрайту перед капитуляцией.

Глава 5

Сталинград – необратимое сражение

28 июня 1942 г. – 2 февраля 1943 г

Оцепеневший, с восковым лицом, сидел в ожидании в темном пустом подвале под руинами универсального магазина фельдмаршал.

История, как сказал он, уже осудила его. Теперь он должен был исчезнуть с ее сцены.

Русские спустились в бункер; фельдмаршал молча встал и пошел за ними – в плен и забвение.

С ц е н а д е й с т в и я: Сталинград, 31 января 1943 г.

П е р с о н а ж: фельдмаршал Фридрих Паулюс, командующий 6–й армией Германии, который первым нарушил традицию немцев – немецкий фельдмаршал раньше никогда не сдавался в плен противнику.

Вместе с ним в плен сдалось более 100 000 солдат; с его капитуляцией исчезли мифы о непобедимости немцев и надежда на победу Германии. Эпическая четырехмесячная битва под Сталинградом ознаменовала верхнюю точку германского завоевания во Второй мировой войне.

Сталинград (до 1925 года – Царицын) в 1942 году был провинциальным советским городом с населением 500 000 человек, расположенном на западном берегу Волги – там, где великая река делает крутой изгиб к западу. Город растянулся на 30 миль вдоль крутого западного берега от тракторно – танкового и сталеплавильного завода «Красный Октябрь» на севере до жилых домов и общественных зданий на юге.

В 1942 году Сталинград был важной частью военного арсенала русских – третьим промышленным городом в Советском Союзе. В тот год войны красные знамена и лозунги на улицах призывали рабочих напрячь все силы, а на заводах члены партии и комиссары подгоняли медлительных и угрожали бездельникам. В самом начале 1942 года фронт был еще в 250–300 милях к западу, и хотя случались воздушные налеты, казалось, что война еще далеко.

Но Отечество было в опасности. Годом раньше еще один завоеватель вслед за Наполеоном вторгся в Россию, но в отличие от Наполеона не совсем дошел до Москвы. «Блицкриг» превратился в изнурительную войну; победа, которую надеялись одержать в три месяца, постепенно увязла в огромных снежных сугробах и ледяных зимних морозах на равнинах. Немецкие подразделения, окруженные «ежами» и взятые в «котлы», сражались, замерзали и гибли, но повиновались приказам Гитлера удерживать все, что было завоевано, и дожидаться весны. Но весна, с ее тающими снегами и болотами из грязи, пришла и ушла. Бездорожные степи стали твердыми, и сталинградские дни славы и испытаний, казалось, были близки.

В конце июня 1942 года Россия держала осаду. Везде, от Ленинграда, мрачного города на севере, который находился в блокаде, до Крыма на юге, немецкие армии глубоко проникли на советскую землю. Год войны, казалось, нанес почти смертельные удары. Летом и осенью 1941 года нацистам сдалось, вероятно, от 2 до 3 миллионов солдат Красной армии. Сотни тысяч были убиты; в начале 1942 года сила Красной армии сократилась до самого низшего уровня – 2 300 000 человек [1]. Большинство районов добычи железной руды и угля было оккупировано [2]. Захвачена Керчь; Севастопольская крепость была близка к падению.

Это правда, что, подобно губке, огромные пространства советских республик впитывали в себя все больше и больше крови и сил Третьего рейха. Один только «генерал зима» обошелся германской армии в 113 000 обмороженных [3]. Людские потери (убитые в боях, раненые, пропавшие без вести) в войне на Восточном фронте (с момента гитлеровского вторжения 22 июня 1941 года) к концу июня 1942 года составили в общей сложности 1 332 477 офицеров и солдат, включая 277 000 убитых [4].

Германские дивизии на русском фронте были неполными, и у них остро не хватало транспортных средств; 75 000 автомобилей они потеряли в зимних сражениях, 180 000 лошадей были убиты или «пали от голода и холода» [5].

А стратегическое положение Германии сильно отличалось от того, что было летом 1941 года. Соединенные Штаты со всем их огромным потенциалом вступили в войну; закончилась изоляция Англии, рейх начал ощущать на себе яростные удары с воздуха; победные достижения в Северной Африке не были реализованы; Гитлер столкнулся с тем, чего боялся даже он, – с войной на нескольких фронтах.

Но фюрер ударил в набат в столицах всех своих союзников: на подкрепление 171 неполных немецких дивизий на Восточном фронте были направлены 63 дивизии приспешников – 27 румынских, 9 итальянских, 13 венгерских, 17 финских, 1 испанская и 2 словацкие [6].

Гитлер считал, что этого будет достаточно; его планы были грандиозными, и им не помешали ни советы, ни возражения со стороны генерального штаба. Гитлер не учитывал возможности России восстанавливать свои силы; когда ему зачитали донесение о том, что русские сконцентрировали 2 000 000 человек на Центральном фронте и на Кавказе, Гитлер назвал это (как сообщил генерал Франц Гальдер) «идиотской болтовней» и «набросился со сжатыми кулаками и с пеной у рта на человека, который читал».

«Der Russe ist tod» (Россия мертва)», – сказал он [7].

Для кампаний 1942 года из сил Германии и стран «Оси» были сформированы четыре группы армий. Группы армий «Север» и «Юг» – Ленинградский и Московский фронты – должны были оставаться в обороне (оказывая при этом давление на Ленинград). Группы армий «А» и «Б», сформированные из группы армий «Юг», должны были наступать, чтобы принести новые славные победы Германии [8].

В 1942 году Гитлер сменил экономические цели на политические. Москва, железнодорожный и транспортный узел и политическая столица матушки – России, в обороне которой находился костяк Красной армии, все еще манила, но взоры Гитлера теперь сместились на нефтяные месторождения Кавказа. На него оказали влияние недостаток бензина в Третьем рейхе и огромные расходы топлива на Восточном фронте; более значительную роль при этом сыграли советы, но не его генералов, а ведущих германских промышленников, экономистов и политологов.

Кавказ с его нефтяными месторождениями, который представлял собой мощный горный барьер от Батуми на Черном море до Баку на Каспии, был главной целью, но за его покрытыми снегом защитными валами лежали дальние горизонты давней немецкой мечты – «Drang nach Osten» («Бросок на Восток»). Как многие завоеватели до него, Гитлер думал о возможном прорыве к сказочным богатствам Востока, к воротам Индии, где все еще развевался ненавистный флаг британского владычества – флаг, на котором никогда не заходит солнце [9].

В директиве № 41 от 5 апреля, составленной лично Гитлером, целями «операции Блау» были определены уничтожение сил противника на излучине Дона с последующим захватом «нефтяных ресурсов Кавказа» и преодолением горного барьера. Он считал, что русские будут вынуждены защищать свои главные месторождения нефти, и таким образом им придется остановиться и сражаться. Его целью было «уничтожение оставшейся людской оборонной силы Советского Союза». В качестве ступеньки для достижения этой цели «должны быть сделаны все попытки завоевать Сталинград, или чтобы по меньшей мере он оказался в пределах досягаемости немецкой артиллерии. Тогда Советы будут лишены своих производственных и транспортных средств» [10]. Сталинград был промежуточной целью, ступенькой; главной – считался Кавказ.

Проводить Кавказскую кампанию должна была группа армий «А» под командованием фельдмаршала Вильгельма Листа; группа армий «Б» под командованием фельдмаршала Максимилиана Фрайхерра фон Вайхса должна была очистить берега Дона от всех сил русских и держать протяженный северный фланг глубокого Кавказского выступа. Около 100 дивизий стран «Оси» и 1 500 из 2 750 немецких самолетов Восточного фронта были сконцентрированы на юге для осуществления этих грандиозных планов [11].

Им противостояли Юго – Западный, Южный и Кавказский фронты под командованием маршала Семена Тимошенко, у которого в общей сложности было не менее 120–140 дивизий. Советский стратегический резерв сконцентрировался на Центральном фронте между Москвой и Воронежем, где русские ожидали главного удара.

Генерал Альфред Йодль, начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами, и генерал Франц Гальдер, начальник генерального штаба верховного командования сухопутных войск, выразили некоторое недоверие «операции Блау», основанное главным образом на несоответствии сил и их недостаточном обеспечении. Но их возражения не были достаточно требовательными; их критика стратегии Гитлера – как это было со многими немецкими генералами – вызвала обратную реакцию. Пристрастие Гитлера отстранять от командования несогласных с ним не делало их возражения более энергичными. Во всяком случае, диктатор узурпировал функции ОКХ (верховного командования сухопутных войск) 19 декабря 1941 года, а после отставки фельдмаршала Вальтера фон Браухича он принял на себя непосредственное командование сухопутными силами.

Противник и природа сильно повлияли на сроки проведения операций, как это было и годом раньше. Маршал Семен Константинович Тимошенко начал крупное контрнаступление в районе Харькова 9 мая и осуществил несколько прорывов. Паулюс и 6–я армия играли ключевую роль в остановке натиска России с целью обратить его в разрушительное поражение СССР. К концу мая, когда сражение закончилось, было подсчитано, что немцы захватили 215 000 русских пленных, 1 812 пушек, 1 270 танков и 542 самолета и уничтожили две советские армии, насчитывавшие более 22 дивизий. Но, как написал Вальтер Герлитц, «советское контрнаступление… полностью нарушило все первоначальные планы на май» [12].

Погода – проливные дожди и море грязи – также привела к отсрочке, и в это время немцы преодолевали огромные трудности, связанные с размещением людей и снабжением для того, чтобы начать летнее наступление.

Его начало оправдало неограниченный оптимизм Гитлера, несмотря на некоторые зловещие свидетельства о том, что русские пробили брешь в немецкой обороне. (За несколько дней до наступления самолет с офицером оперативного отдела немецкой танковой дивизии был сбит над линией фронта, и очевидно, русские забрали с его мертвого тела секретный приказ с планом атаки [13].)

28 июня был нанесен первый из серии тяжелых ударов. 4–я бронетанковая армия пробилась через рубежи русских в районе Курска и к 6 июля заняла Воронеж на Дону, который должен был стать поворотным пунктом всей операции. 6–я армия начала атаку 30 июня. Вскоре весь Южный фронт пришел в движение; скопления танков, людей, грузовиков, лошадей, пушек двинулись на восток через пшеничные поля и степи к плодородным черноземным районам, где Дон делает большой изгиб к востоку.

Первые продвижения в районе изгиба Дона были «настолько быстрыми, что Гитлеру показалось, будто сопротивлению русских пришел конец» [14].

4–я танковая армия группы армий «Б» и 1–я танковая армия группы армий «А» продвигались вперед изогнутыми дугами, отмеченными столбами пыли, и в беспорядочном сражении окружили сильно побитые и сопротивлявшиеся части русских.

В первые три недели июля казалось, что плоды завоевания достались слишком легко, и Гитлер со своего временного командного пункта в Виннице на Украине отдал Листу приказ начать наступление на Кавказ. Но он допустил смертельную ошибку, когда 17 июля переместил ядро 4–й танковой армии от группы армий «Б» к группе армий «А» – от среднего Дона к нижнему – для того, чтобы помочь Листу захватить речные переправы между Ростовом и Калачом. В результате 6–я армия, которая в то время почти не встречала сопротивления, осталась без поддержки при наступлении на Сталинград; вскоре она увязла в «дикой схватке» западнее Дона.

Гальдер пытался протестовать в течение шести дней – но напрасно. Он написал в своем дневнике 23 июля: «Становится очевидно даже неспециалисту, что Ростовская область напичкана неиспользуемым оружием, в то время как важное внешнее крыло в Цимлянской остро в нем нуждается…

Теперь, когда результат стал довольно ощутимым, он [Гитлер] взрывается в приступе безумного гнева и осыпает серьезнейшими упреками генеральный штаб.

Эта хроническая склонность недооценивать способности противника постепенно принимает гротескные размеры и становится явной опасностью. Ситуация становится все более нестерпимой. Нет возможности серьезно работать. Это так называемое лидерство отличается патологической реакцией на сиюминутные впечатления и полным отсутствием какого – либо понимания механизма командования и его возможностей» [15].

О ш и б к а н о м е р о д и н:

У германской армии уже не хватало техники для перевозки людей и снабжения; проливные дожди превратили бездорожные степи в грязь, а боеприпасы и топливо сильно отставали от передовых отрядов бронетехники. У 1–й бронетанковой армии, двигающейся в направлении переправ через Дон к востоку и северу от Ростова, было лишь по одному танковому батальону в каждой дивизии; она начала наступление с 40–процентной военной силой; к середине июля эта сила уменьшилась до 30 процентов.

Но все же танки с грохотом двигались на восток и юг, 23 июля пал Ростов. 6–я армия без отведенных от нее танков 4–й танковой армии увязла в ожесточенных боях под Калачом.

Однако части группы армий «А» переправились через Керченский пролив, развернулись веером от Ростова, отрезали последние железнодорожные связи с Центральной Россией, продвинулись глубоко к Кавказу. Южный фронт русских разрывался и трещал. Уверенность Гитлера была неограниченной, а его стратегия – непостоянной. Он уже думал, что сражение за Кавказ выиграно, и в конце июля начал перемещать войска от группы армий «А». 4–я танковая армия (ослабленная в результате переброски одного танкового корпуса в группу армий «А» и замены его слабым румынским корпусом) переместила центр атаки на север от Кавказа, к Сталинграду.

О ш и б к а н о м е р д в а:

Сталинград, который первоначально рассматривался как вторичная цель, ступенька к триумфу на Кавказе, теперь стал главной целью; с запозданием Гитлер и Йодль поняли (по словам Гальдера), «что судьба Кавказа будет решаться под Сталинградом». Перемена целей, переброска войск из группы армий «А» в группу армий «Б» и наоборот привели к тому, что обе группировки оказались «слишком малы и слишком запоздали» на Кавказе и на крупнейших изгибах Дона и Волги. Русские были в большой опасности, но они предотвратили крупное окружение и окончательную катастрофу.

Тем не менее август стал «черным» месяцем для Москвы; прилив немецкого завоевания перерастал в наводнение.

Немецкие танки с грохотом шли на восток. «Подобно эсминцам и крейсерам на море, танковые части маневрировали в песчаном океане степей, сражаясь за выгодные позиции обстрела, загоняя противника в угол, закрепляясь на несколько часов или дней в деревнях, вновь вырываясь оттуда, поворачивая назад и снова преследуя противника». Как вода, немецкое наступление искало самые слабые каналы, оно неумолимо продвигалось на восток, все время на восток.

В начале августа немецкие 14–й и 24–й танковые корпуса и 11–й и 15–й пехотные корпуса закрыли «котел» возле Калача вокруг остатков девяти советских дивизий и девяти бригад [16].

6–я армия очистила изгиб Дона, форсировала реку и продвигалась к Волге, сердцу матери – России. На Кавказе фронт находился в движении; нацистские танки прошли нефтяные месторождения Майкопа; 21 августа солдаты немецкой горной пехоты водрузили свастику на горе Эльбрус высотой 18 481 фут.

В Дьепе 19 августа англичане и канадцы, совершая налеты на побережье Франции, были разгромлены при попытке ослабить давление на Россию [17]. Гитлер, не испытывая сомнений относительно России, беспокоился о Западе и перебросил бронетанковую дивизию во Францию.

После продвижения на 275 миль за два месяца 23 августа в 6:35 вечера танки и гренадеры 16–й танковой дивизии 6–й армии в полном составе достигли Волги в районе окраин Сталинграда, и испытание огнем началось.

Это был день ужаса. Горячее августовское солнце мерцало в беспощадной жаре сквозь облака мелкой пыли, вздымаемые гусеницами танков. Люфтваффе начало наступление 23–го, 24–го и 25 августа нескончаемыми налетами на заводы и жилые дома. Здания рушились, превращаясь в груды обломков, или горели необузданными пожарами; нефтяные цистерны у реки вспыхивали беспощадным адским огнем, из которого столбом поднимался черный дым; горящая нефть растекалась по поверхности реки, «и стало казаться, что горит сама Волга» [18]. В городе царил хаос. Сотни тысяч горожан оставались жить в Сталинграде, когда легионы Гитлера подошли к его воротам. Тысячи из них погибли в первые несколько дней. Заводские рабочие отложили свои инструменты и взялись за оружие.

Женщины, работавшие на заводах, присоединились к мужчинам на баррикадах, а смерть взимала свою кровавую дань. Танки прямо из цехов шли на битву, «некоторые из них еще не были покрашены и не имели орудийных прицелов» [19]. Тысячи горожан пытались в эту и другие ночи перебраться через Волгу на пароме или на лодках, на всем, что могло плыть. Многим это удавалось; некоторые гибли в быстрых потоках широкой реки [20]. Затем на восточном берегу, где открывались бескрайние степи, женщины и дети, старики и подростки побрели от города, чтобы найти убежище на широких просторах. Сталин 7 сентября издал приказ:

«Ни шагу назад… У Волги теперь только один берег».

Фельдмаршал группы армий «А» Лист был первым из многих, кто ощутил на себе гнев фюрера. За свои ошибки Гитлер винил других. Он был недоволен тем, что Кавказ не попал целиком под иго Германии. Лист ушел со своего поста в начале сентября, и Гитлер принял командование группой армий «А», находясь вдалеке от нее, а в ноябре на эту должность был назначен фельдмаршал Эвальд фон Клейст.

С сентября до ноября Гитлер носил три мундира – командующего группой армий «А», командующего немецкими сухопутными войсками и командующего немецкими вооруженными силами.

В ставке Гитлера в начале сентября генерал – полковник Альфред Йодль также почувствовал на себе маниакальный гнев Гитлера. В то время несколько голов могли пасть, а командующий 6–й армией Паулюс мог быть снят со своей должности. Но, хотя Гитлер ушел в себя и «заперся в своем темном бункере», Йодль вынес следующий урок:

«[Он] допускал, что был не прав; он сказал, что никто и никогда не должен пытаться указывать диктатору на его неправоту, так как это пошатнет его уверенность, главный столп, на котором держится его личность и его действия» [21].

Но новые командующие не могли решить громадные проблемы беспрецедентного фронта. Клейст оказался сильно ослабленным в результате перебросок на север в помощь немецкому наступлению на Ленинград и постепенного наращивания сил для атаки на Сталинград. А позади его основные дивизии растянулись до Ростова – на – Дону на 370 миль. Обслуживала их всего лишь одна поврежденная железная дорога, а другая – от Ростова до Варшавы длиной 1 000 миль – представляла собой менее важный путь снабжения и постоянно подвергалась нападениям партизан и диверсантов. В течение нескольких дней подряд передовые отряды Клейста не могли продвигаться из – за того, что бензобаки их танков были пусты; чтобы сэкономить топливо, для доставки стали использовать караваны вьючных животных.

6–я армия с 4–й танковой армией к югу от нее были не в лучшем положении. Приоритет снабжения отдавался группе армий «А», и почти половина мототранспорта группы армий «Б» была сдвинута к югу. Постоянно ощущалась нехватка боеприпасов и бензина. Гитлер, пытаясь быть сильным везде, наращивал слабость. Пути и средства снабжения совершенно не соответствовали задаче обеспечения наступления на Сталинград и Кавказ; как отметил Земке: «Он не мог поддержать и то и другое и в результате не обеспечил ни одного». К середине сентября, когда Паулюс начал концентрированное наступление на Сталинград, район между Доном и Волгой был очищен от русских, склады снабжения и аэродромы заполнялись. Однако сильно недоукомплектованные немецкие дивизии оказались сильно растянуты по огромному застывающему фронту, и там ощущался недостаток продовольствия, боеприпасов, запасных частей и прежде всего горючего.

Для усиления пробивного удара по Сталинграду Гитлер забрал большинство немецких дивизий с важного северного фланга. В результате фланг от Воронежа на Дону до Клетской удерживался 2–й венгерской, 8–й итальянской и 3–й румынской армиями – самыми слабыми силами стран «Оси» в наиболее важном районе.

Это была о ш и б к а н о м е р т р и – смертельная.

А южнее Сталинграда почти до транспортного узла в Ростове находился открытый перед калмыцкой степью фланг, удерживаемый лишь одной немецкой моторизованной дивизией, которая патрулировала сотни миль фронта (она была усилена в начале ноября еще более слабыми войсками румынской 4–й армии, переброшенной из Крыма и Кавказа) [22].

Группы армий «А» и «Б» были заняты веерными атаками, а их слабые и незащищенные фланги разделяли 1 500 миль враждебных центральных территорий.

Расстояние, обширные пространства русской земли, которые стали причиной поражения Наполеона, заглушили удары немцев. И закончилось лето.

Это было уже слишком для Гальдера, начальника генштаба немецких сухопутных сил. В течение месяцев между ним и Гитлером шли разногласия. Споры, взаимные обвинения и гневные словесные перепалки ежедневно происходили в верховном штабе. Начиная с середины сентября Йодль и фельдмаршал Вильгельм Кейтель, главнокомандующий вооруженными силами, оказались в немилости; Гитлер прервал контакты с военным штабом; он искал уединения в своей «хижине» и демонстративно отказывался пожимать руки всем генералам верховного командования вооруженных сил [23]. Гальдер, сильно обеспокоенный чрезмерной растянутостью немецких позиций, узкими и уязвимыми флангами, нарастающим сопротивлением Сталинграда и сообщениями о наращивании русских резервов призвал остановить наступление и отойти на менее открытые оборонные рубежи.

В своем дневнике Гальдер записал 24 сентября: «После совещания по обсуждению сложившейся ситуации – разрыв с Гитлером. Мои нервы истощены, его тоже уже не крепкие. Мы должны расстаться. Необходимость привить генеральному штабу фанатичную веру в Идею. Он полон решимости насадить свою волю в армии».

Генерал Курт Цайтцлер, бывший начальник штаба группы армий «Запад», был назначен пехотным генералом и сменил Гальдера. Однако Цайтцлер не мог совершить чудо. Он увидел, что атмосфера в штабе верховного командования «не только странная, но и невероятная. Она определялась недоверием и гневом. Никто не доверял своим коллегам. Гитлер не верил никому» [24].

С того времени стало очевидным пристрастие к руководству даже деталями передвижений дивизий и полков с командного пункта, расположенного за сотни миль от фронта; при этом происходили неизбежные задержки, совершались ошибки и царила неразбериха, что всегда присуще сверхцентрализованному командованию. Немецкое верховное командование запаздывало. Гитлер не учитывал потрепанное состояние немецких дивизий, огромные трудности, связанные со снабжением войск, и издавал приказы, которые были оторваны от действительности. Великий диктатор походил на мальчика, играющего в оловянных солдатиков.

Но солдаты под Сталинградом были из плоти и крови.

Паулюс, всегда подчинявшийся приказам Гитлера, двинул стальной кулак 6–й армии прямо против города на Волге. Всего несколькими неделями раньше, если бы переброшенная 4–я танковая армия смогла помочь Паулюсу, Сталинград можно было бы легко взять, так как в июле и начале августа город был фактически незащищенным. Теперь же, в сентябре и октябре, когда дни стали короче и наступили холода, он стал городом, готовым к осаде, суровым в своей решительности, полный решимости сражаться.

Атака немцев на главную часть города началась в середине сентября; Сталинград был обречен на медленную смерть в течение четырех месяцев.

Паулюс и его 6–я армия с 4–й танковой армией на Южном фронте (около пяти корпусов – всего 20 дивизий) удерживали 40–мильную зону между Доном и Волгой и противостояли в Сталинграде 62–й армии генерал – лейтенанта Василия Чуйкова, первоначально состоявшей из пяти – восьми неполных дивизий (позже значительно усиленных) [25]. Москва создала специальный Сталинградский фронт, части 46–й армии (командующий генерал М.С. Шумилов) по обоим берегам Волги помогали обороне города, а 57–я армия противостояла крупным частям 4–й танковой армии в городе и к югу от него.

В Сталинграде, вытянутом «ленточном городе» на высоком западном берегу Волги, на севере преобладали три крупные группы заводов (которые производили более четверти тракторов, танков и автомобилей в СССР). Западнее и южнее южной группы находится Мамаев курган (древнее татарское захоронение), так называемые «железные высоты». Известный на военных картах как высота 102 он поднимается на 331 фут над Волгой. На высоком западном берегу в основном преобладали дымовые трубы и промышленные здания, которые закрывали собой жилые районы, представлявшие собой необычный агломерат однообразных многоквартирных строений и бревенчатых домов, спускающихся к реке. Высокое плато, на котором был построен город, разделяли семь замусоренных оврагов, которые ограничивали городскую жизнь и военное передвижение.

Немцы стали заложниками своей тактики фронтального наступления на город; их мобильность была нейтрализована; у их противника не оказалось открытых флангов. Современные города с кирпичными строениями, фабриками со стальными перекрытиями и уличные лабиринты образовывали естественные крепости, как это было в Варшаве и Ленинграде. Русские были зажаты Волгой. Они сражались спиной к реке на вытянутом участке, не оставлявшем места для маневра, а боеприпасы и другое обеспечение – кровь любой армии – приходилось переправлять через реку.

Генерал Чуйков устроил свой командный пункт во время сражения в глубоком бункере на западной стороне, вырытом в северном берегу Царицы – небольшого притока Волги, который разделял город [26]. На западном берегу Волги солдаты и штатские проделывали в утесах туннельные укрепления в виде лабиринтов и рыли окопы.

Когда в середине сентября началось крупное наступление немцев, общей спланированной эвакуации гражданского населения Сталинграда не проводилось; это запретил делать Сталин; он сказал, что «солдаты будут лучше сражаться за живой город, чем за пустой»! Некоторые женщины с детьми, убегая, ночью пересекли Волгу после первых сильных бомбардировок; другие побрели на запад через немецкие линии. После начала осады, когда средства перевозки через Волгу – плоты, лодки и паромы – были перегружены военными, горожане рыли убежища под землей и оказались зажатыми в маленьких «карманах» на западном берегу или же бежали за линии немцев уже по опустошенной земле и тысячами гибли от изнурения и голода. Ни у одной стороны не было планов или средств, чтобы позаботиться о жителях; горожане жили или умирали – в основном умирали, – предоставленные самим себе. Большое число заводских рабочих до конца стояли у своих станков, затем брали в руки винтовки и присоединялись к оборонявшимся. Были и такие, кто служил немецким захватчикам, как «хивис» (от немецкого Helfswillige – «добровольные помощники»), как это делали до них сотни тысяч украинцев.

Первое наступление немцев осуществлялось как простое силовое глубокое проникновение в районы беспорядочных развалин заводского района и на «железные высоты», но при этом они заплатили дорогую цену. 6–я армия была вынуждена вести сражение за каждый дом, за каждую груду развалин. В результате контратаки немцев выбили из раковинообразной части высоты 102. Нацисты направили туда дополнительное количество солдат, танков и бомбардировщиков, ослабив при этом свои фланги, и днем и ночью бесконечно продолжалось мрачное наступление солдат одного за другим – от дома к дому, от улицы к улице.

Улицы «больше не измерялись метрами, они измерялись количеством трупов» [27].

В середине октября немцы направили титанические усилия на ликвидацию русских предмостных укреплений на Волге. Командующий 62–й армией Чуйков считал, что это было «сражение, которому по своей свирепости и жестокости не было равных на протяжении всех боев за Сталинград». Тракторный завод был окружен, борьба продолжалась в его разбитых стенах; потери с обеих сторон стали огромными. Около 3 500 русских, получивших ранения за один день, были переправлены через Волгу ночью 14 октября.

Результат кровопролития – груды развалин, несколько завоеванных кварталов. Немцы подавили сопротивление предмостовых плацдармов, разрезали позиции русских надвое, продвинули свои линии почти до самой Волги.

Их победа была близка; по словам Чуйкова, положение стало «отчаянным» [28].

Но Сталинград стал вторым Верденом [29], частично из – за преданности матери – России, частично потому, что солдат боялся железной дисциплины комиссаров и советских расстрельных команд.

К концу октября около девяти десятых города оказалось в руках немцев [30].

Бомбы и снаряды вагнеровской какофонии превратили развалины в груды щебня; неделю за неделей они падали на оставшиеся от домов каркасы, стальные перекрытия и кирпичные обломки, которые некогда были городом. Люди стреляли из подвалов и канализационных люков, разбитых окон, чердаков и развалин, на перегороженных и разрушенных улицах и погибали при внезапных атаках, переживая шок и затянувшуюся агонию. Это была, и с этим согласились суровые люди, участвовавшие в боях, Rattenkrieg (война крыс).

Но это не все.

В дни смрада, напряжения, дыма и огня, когда 6–я армия медленно отодвигалась к Волге, Сталинград перестал быть местом сражения; город – то, что от него осталось, – больше не являлся военной целью.

Для обеих сторон он стал символом, проверкой воли Сталина и Гитлера, России и Германии, мужика и гренадера танковых сил. Сталинграду, который некогда рассматривался как средство для окончательного завоевания Кавказа, самому пришел конец.

«Там, где ступит нога немецкого солдата, он и останется. Можете быть уверены, – сказал Гитлер немцам, – что никто и никогда не выбьет нас из Сталинграда» [31].

Поражения немцев в Северной Африке и угроза со стороны союзнических воздушных сил для маршрутов снабжения частей фельдмаршала Эрвина Роммеля вынудили немцев в 1942 году осуществить переброску большого числа самолетов с русского на средиземноморский фронт в то время, когда они были очень нужны в Сталинградско – Кавказской кампании. Теперь, 8 ноября, когда уже было проиграно сражение при Эль – Аламейне в Египте, а американские и британские солдаты высадились в Алжире и Марокко, Адольф Гитлер в своей напыщенной речи в пивном зале Мюнхена, вдали от трагедии разрушенного Сталинграда, кричал, что ни один квадратный ярд земли не будет отдан» [32].

Но истощенная циничная 6–я армия уже почти утратила свое рвение. Уже за несколько дней до речи в пивном зале Паулюс передал по рации на постоянный командный пункт Гитлера Wolfenschanze («Волчье логово»), находившийся возле Растенбурга в Восточной Пруссии: «Окончательная оккупация города имеющимися силами невозможна из – за больших потерь. Армии нужны штурмовые отряды и специалисты по ведению уличных боев» [33].

Четыре специальных инженерных батальона, хорошо обученные тактике атак от дома к дому и ведения уличных боев – самая крупная концентрация подобных специалистов на такой малой площади за всю войну, – вылетели в Сталинград, и в ночь на 10 ноября началась последняя атака немцев. Ее целью было уничтожение последних русских предмостовых плацдармов в Сталинграде: «Der Tennisschlager» («теннисной ракетки»), названного так из – за его формы и занимающего площадь в шесть квадратных миль в центре города, и еще одного крупного предмостового плацдарма в заводском районе – «месте чрезвычайного и ужасного опустошения» [34].

«Руины заводских зданий еще частично стояли в виде стальных каркасов и стен из гофрированного железа. Подвалы и крыши противник превратил в доты и укрепленные позиции. Груды щебня, железные решетки, части пушек… разбитые танковые конвейеры и воронки от снарядов делали всю территорию непроходимой… смерть поджидала за каждым углом. Опасность была повсюду», – писал Шроттер [35].

Штурмовые батальоны атаковали и занимали где – то здание, где – то квартал; они достигли Волги в нескольких местах и вжали предмостовые плацдармы в тесные рамки развалин. Но не было свежих пехотных сил, чтобы их поддержать, не было последующего удара; 6–я армия истощилась; ее силы иссякли к середине ноября.

Были зловещие признаки того, что русские с необычайным упорством перебрасывают в разрушенный город замену, достаточную для того, чтобы удержать свои предмостовые позиции, и в то же время концентрируют крупные силы к северу и югу от Сталинграда против слабых и открытых флангов.

А далеко к югу, где прекратились попытки завоевания Кавказа, немецкие патрули в радостном возбуждении достигли Каспия, но только малыми разведывательными силами.

Кроме предмостовых плацдармов в развалинах Сталинграда, несмотря на постоянные атаки немцев, русские успешно удерживали несколько предмостовых позиций к северу и югу от города: две – три на Дону, к востоку и позади передовых позиций 6–й армии, еще одна на Волге в районе 4–й танковой армии к югу от города.

Нависла угроза.

В начале ноября Паулюс настаивал на том, чтобы Гитлер «прекратил наступление и отвел войска на укрепленную зимнюю линию, проходящую от Харькова до Ростова» [36].

Но Гитлер был непреклонен. Сталинград стал его навязчивой идеей.

В течение нескольких месяцев готовился советский контрудар. Это была разработка Ставки советского верховного командования и, в частности, генерала Георгия Жукова – «спасителя» Москвы, которому помогали генералы Александр Михайлович Василевский (начальник Генерального штаба) и Николай Николаевич Воронов [37]. В течение осени, когда немцы шаг за шагом пробирались вперед по руинам Сталинграда, мощные силы были сконцентрированы в лесах к северу от изгиба Дона. Постоянные атаки проводились на Воронежском направлении с целью связать действия 2–й армии немцев. Русские захватили переправы через Дон.

Западнее Волги и восточнее Сталинграда были образованы три фронта: Воронежский (генерал – лейтенант Филипп Иванович Голиков), Юго – Западный (генерал – лейтенант Николай Федорович Ватутин) и Донской (генерал – лейтенант Константин Константинович Рокоссовский). Сталинградский фронт (генерал – лейтенант Андрей Еременко) охватывал город, к югу от него возвышенность Ергени и северную часть калмыцкой степи [38]. Более полумиллиона советских солдат и 900—1 500 танков и 13 500 единиц артиллерии и минометов были сконцентрированы на флангах изгибов Дона и Волги, до того как замерзла земля и застыла осенняя грязь. (Первый снег выпал 16 ноября; со степей дул студеный ветер, а земля стала твердой, как железо.)

Цели были амбициозными – поймать в Сталинграде в ловушку 6–ю армию. Позже (на это надеялись, но не планировали) мог быть возвращен Ростов, а части группы армий «А» изолированы на Кавказе. Сдерживающее наступление на Центральном фронте напротив Москвы должно было связать действия немецких дивизий и предотвратить их переброску в южные районы, находившиеся под угрозой.

Немцы, очевидно, предвидели молниеносный удар, но стратегическая негибкость Гитлера не позволила среагировать соответствующим образом.

19 ноября, когда коммунисты нанесли удар, нацисты еще двигались к Сталинграду; они захватили Орджоникидзе на Кавказе, а их сильно растянутый фронт оказался в 75 милях от Каспийского моря. Это была наивысшая точка немецкого завоевания; с 19 ноября 1942 года в течение двух с половиной горьких лет надежды нацистов все больше и больше угасали.

Русские сконцентрировали свое наступление против флангов, которые держали незадачливые союзники немцев – сперва румыны, а впоследствии итальянцы и венгры.

Рокоссовский и Ватутин нанесли удар первыми в южном направлении в сторону Калача против 3–й румынской армии, которая была сильно растянута и удерживала 100–мильный сектор с батальонными фронтами протяженностью в среднем одна – две мили. Еременко (с 51–й и 57–й советскими армиями) 20 ноября пробился через позиции 4–й румынской армии южнее Сталинграда и двинулся к северу в направлении Калача.

19 ноября в ранних сумерках пошел снег, температура показывала 21 градус по Фаренгейту, а видимость стала «нулевой».

В течение семи с половиной часов громыхала артиллерия русских. Затем по территории, которая выглядела как будто была «отлита из расплавленной земли – поверхность …перекрученная в странные формы» [39], пошли тысячи русских танков, пересекая линию фронта; впереди шли 21–я армия и 5–я танковая армия – всего около 21 дивизии.

Это был стремительный марш. Советские войска пробили брешь шириной 30 миль на севере и 30 миль на юге. Румынские дивизии распались, бежали, сражались, умирали, сдавались в плен… Слабая немецкая танковая дивизия (часть неполного так называемого немецкого корпуса), которой лишь несколькими днями раньше был отдан приказ поддерживать Румынский фронт, прибыла разрозненными группами в слишком малом составе и слишком поздно [40]. К 23 ноября Ватутин и Еременко сомкнули клещи в районе хутора Советского близ Калача в излучине Дона. Серия зеленых сигнальных ракет ознаменовала двусторонний охват; смыкающиеся части русских осознали свой триумф; солдаты обнимались и целовались [41]. В результате окружения была отрезана железная дорога, ведущая в Сталинград, и более чем 200 000 солдат 6–й армии – большинство немецких подразделений 4–й танковой армии, части румынских дивизий, подразделения люфтваффе, хорватский полк и около 70 000 человек, не участвовавших в боевых действиях («хивис», военнопленные и другие). Вскоре крупная излучина Дона была запружена обломками военной катастрофы – бегущими людьми, ранеными, которые тащились по снегу, горящими танками, оставленным оружием и складами боеприпасов; еще шли отдельные бои, в которых стояли и гибли малые подразделения, безрезультатно пытавшиеся остановить волну русского наступления.

Далеко в Растенбурге, Восточная Пруссия, куда Гитлер возвратился после своих импровизированных политических речей в Баварии, генерал Цайтцлер, новый начальник штаба сухопутных войск, пытался убедить диктатора отдать приказ предпринять немедленную попытку отвода 6–й армии.

Гитлер в гневе «стучал кулаком по столу и кричал при этом: «Я не уйду с Волги, я не отступлю от Волги» [42].

22 ноября Паулюс понял, что окружен, и доложил об этом Гитлеру. Последовали приказы: переместить армейский штаб в Сталинград; сформировать круговую оборону и держаться. Таким образом, зажатая в «кармане» в открытой степи, в небольших деревнях и разбитом городе, первоначально занимающем по площади одну треть штата Коннектикут, а затем сократившемся до 37 миль с востока на запад и 23 миль с севера на юг, 6–я армия оказалась в безвыходном положении.

Гитлер с гордостью окрестил ее «солдатами сталинградской крепости».

Это была плохо подготовленная «крепость», а ее защитники дезорганизованы, изнурены месяцами боев, плохо снабжаемы и оснащены, «крепость», новые линии фронта которой (к западу) приходилось готовить в условиях жестоких метелей и леденящего холода открытой степи.

Кроме того, были нарушены пути снабжения.

Но по иронии судьбы такими же были и пути снабжения русских. Для советских солдат в самом Сталинграде тот самый момент триумфа, когда Паулюс попал в окружение, был сопряжен с максимальной опасностью и величайшими затратами сил. С конца октября по 17 декабря (когда замерзает река) уровень воды в Волге поднялся; образовались обширные поля тяжелого плавающего льда, понтонные мосты были сметены, а речная переправа на пароме, ледоколах, буксирах, гребных лодках временами стала невозможной или же занимала от пяти до десяти часов вместо 40–50 минут [43]. Это был период сверхчеловеческих усилий, когда русские предмостовые плацдармы в Сталинграде удерживались потом, мускулами и кровью, когда противником, в такой же степени как немцы, стала природа.

6–й армии требовалось по меньшей мере 500 тонн грузов в день, чтобы продолжать сражаться – или даже жить [44].

В Восточной Пруссии рейхсмаршал Герман Геринг, толстый наркоман, убедил Гитлера, что люфтваффе сможет обеспечить минимальное снабжение 6–й армии по воздуху. Этому противился Цайтцлер, но Гитлер верил в то, во что ему хотелось верить: 6–я армия должна выстоять; люфтваффе обеспечит ее потребности; помощь придет извне.

Воздушные перевозки начались в неподходящий момент около 25 ноября, а 27–го фельдмаршал Фриц Эрих фон Манштейн, переброшенный с Северного фронта, в спешке принял командование вновь созданной группой армий «Дон», составленной из разбросанных остатков 3–й и 4–й румынских армий, 4–й танковой армии и окруженной 6–й армии, а также некоторыми подкреплениями, которые могли быть выделены с Кавказского и Северного фронтов.

6–й танковой дивизии, находившейся в далекой Бретани, было приказано обеспечить передовые отряды из новых солдат. 80 составов, которые их перевозили, задерживались в пути из – за взорванных мостов, поврежденных рельсов и нападений партизан; они вышли к холодным степям и оставленным надеждам с некоторым запозданием, но у них было 160 танков и 40 самоходных орудий. Перед Манштейном стояла задача пробиться через окружение русских и помочь «сталинградской крепости». Это была страшная миссия; к концу ноября стальное кольцо русских выросло до ширины в 30–60 километров.

Манштейн, вероятно наиболее способный немецкий командующий во Второй мировой войне, двигался быстро; при наступлении, носившем кодовое название «Зимняя буря», он атаковал 12 декабря силы Еременко вдоль железной дороги Котельниковский – Сталинград и в первое время достиг некоторого успеха. 57–й танковый корпус – вначале состоявший из 23–й и 6–й танковых дивизий, позже усиленный 17–й танковой дивизией, возглавлял попытку разорвать кольцо. К 31 декабря танки Манштейна были где – то на расстоянии 30 миль от позиций 6–й армии; немцы видели «на горизонте отблески артиллерийского огня» под Сталинградом [45].

Но было уже слишком поздно. Наступление русских ширилось; Ватутин и Голиков прорвались сквозь позиции итальянской армии на Дону («весь фронт распался», потерпев полное поражение [46]) между 16–й и 19–й армиями, и перед флангом Манштейна возникла угроза. 19 декабря Манштейн передал по рации Паулюсу, чтобы тот двигался на юг к нему. Но Паулюс никогда не считал себя «слепым» командующим; его подчинение приказам было формальным. Он сказал Манштейну, что у него танкового горючего всего на 20 миль (у Паулюса в тот момент осталось лишь 60 действующих танков). Однако главной причиной пассивности Паулюса была не нехватка топлива, а приказы Гитлера. Попытка оказать поддержку провалилась; разгром немцев ширился. На Рождество 4–я армия отошла; Паулюс был обречен [47].

В самом Сталинграде и в окружающих его степях началось быстрое разложение – тел, душ и умов – попавших в окружение легионов.

Армия гибла.

В «котле» ощущался недостаток во всем, кроме страдания. Доставка грузов по воздуху провалилась. Вместо ежедневных 500 тонн – 60 000 галлонов горючего, 40 тонн хлеба, 100 тонн других грузов, включая продовольствие, 40 тонн боеприпасов и оружия – среднее доставляемое количество составляло меньше одной пятой необходимого минимума. Это не было виной пилотов или экипажей самолетов; хвастливый Геринг обещал невозможное. Сталинград находился в погодном «котле» на краю «метеорологического фронта», что сильно ограничивало полеты. Не было и достаточного количества самолетов – 180 Ю–52, несколько «Юнкерсов–86», менее 100 «Хейнкелей–111»; не хватало аэродромов – главных всего два: в Питомнике и Гумраке внутри «котла» (с двумя альтернативными). Два ключевых аэродрома для снабжения за пределами «котла» (Тацинская и Морозовск) заняли при декабрьском и январском наступлении войска Ватутина. Самолеты пробирались через советские зенитные заграждения, преодолевая сопротивление истребителей; за всю операцию было потеряно 500–600 транспортных самолетов [48] и к концу декабря – частично из – за переброски в район Средиземного моря – на всем Восточном фронте осталось лишь 375 одномоторных самолетов со свастикой на крыльях.

Это было невеселое Рождество в Сталинграде. Мало радости – для многих только «немецкий чай» или растопленный снег. На высоте 135 около часа стояла сверкающая сосенка, украшенная бумажными игрушками и несколькими свечами, но затем ее уничтожили минометным огнем. Под искореженным танком в руинах завода могилы четырех немецких солдат отмечало лишь колеблющееся пламя единственной свечи. В подвалах и окопах некоторые солдаты пели «Stille Nacht, heilige Nacht» и «О du Frohliche».

А в передаваемые по радио из далекой Германии рождественский гимн и «послания с надеждой» через частые интервалы с треском вклинивался голос «Радио Москвы»:

«Каждые семь секунд в России погибает немецкий солдат. Сталинград – братская могила. Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь… Каждые семь секунд погибает немецкий солдат».

6–я армия погибала от голода.

Окоченевшие трупы замерзших лошадей разделывались на части, чтобы взять мясо; пустые животы заполнялись крысами, кошками и собаками и добытыми в развалинах Сталинграда кусками пищи [49]. Пленные также страдали – даже «проверенные и верные» русские пособники, сотрудничавшие с немцами. В воропоновском временном лагере для военнопленных № 204 русские умирали сотнями.

6–я армия замерзала.

Многие немецкие солдаты были плохо одеты. На Восточный фронт отправляли целые составы с зимней одеждой и снаряжением, но большая их часть прибыла слишком поздно; поезда застряли далеко от Сталинграда [50].

Неумолимая зима держала немцев железной хваткой. Тем, кто находился в развалинах Сталинграда, повезло – у них было кое – какое укрытие и они грудились у огня, сжигая в нем мусор. Температура снизилась до 20–30° ниже нуля. Находившиеся в открытой степи замерзали и умирали на ужасном ветру и безжалостном пронизывающем холоде. А снег быстро прикрывал мертвые тела.

6–я армия была больна и истощена.

Недоставало лекарств, перевязочных материалов, врачей, плазмы, анестезирующих средств; не хватало самолетов для вывоза раненых. 30 000 из них готовилось к эвакуации еще задолго до конца. Большинство погибли. Каждого раненого снабжали биркой на случай эвакуации по воздуху; гансы называли эти бирки «билетами к передышке». Ходячие раненые, шатаясь, плелись к взлетным полосам; носилки ставили в палатках или прямо на снег. Каждый раз, когда прилетал самолет, к месту его остановки тянулся неровный, петляющий кровавый след; когда пришел конец, «вся организация расстроилась».

«Число раненых увеличивалось тысячами, и они часто брали самолет штурмом… многие гибли в борьбе за место в самолете» [51].

Но 6–я армия продолжала сражаться и после нового года – бесконечно, без перерывов, отчаянно, безнадежно, днем и ночью, пока не прекратили свое существование целые части; все это происходило в то время, когда окружение становилось плотнее, когда холод крепчал, когда голод заворачивал кишки, когда раненые стонали в бреду или неумолимой агонии, когда русские ждали… Не было конца сражениям, артобстрелам, минометному огню, пулеметному треску, резким винтовочным хлопкам, ударам в темноте. Волга уже застыла, и проблема со снабжением города для русских отпала. У немцев же не оставалось надежды ее решить.

В первый день нового, 1943 года Гитлер передал по радио голодающим солдатам в Сталинграде:

«Я даю слово солдатам 6–й армии, что все делается для того, чтобы выручить их» [52].

28 декабря Ганс В. Хубе, командир 14–го корпуса, находившегося под началом Паулюса, вылетел из «котла» для доклада Гитлеру и вручения ему высокой нацистской медали – Сабли к Дубовым листьям Рыцарского креста и к Железному кресту. Когда Хубе вылетел обратно в Сталинград 8 января, он привез с собой послание Гитлера с требованием продержаться до весны. Гитлер со своей мономанией продолжал играть в оловянных солдатиков.

Но до весны было еще далеко; жизнь танковых гренадеров угасала в Сталинграде, а 6–я армия уже распалась.

Нависла угроза еще более сильной катастрофы. В течение всех этих недель, когда 6–я армия боролась за свою жизнь, две армии группы «А» Клейста на Кавказе удерживали свои уязвимые и сильно разбросанные позиции, в то время как донской фланг, от которого зависела их безопасность, был разрушен позади них. Неохотно, но все же к концу декабря Гитлер разрешил Цайтцлеру отдать приказ об отступлении. Это был последний этап. Манштейн, потерпевший неудачу при попытке оказать помощь в Сталинграде, теперь вел отчаянную борьбу (с целью удержать открытым путь к спасению через Ростов) с наплывом русских легионов Ватутина, который разгромил итальянскую 8–ю армию. И таким образом, пока умирала 6–я армия, Клейст осуществил превосходный, хотя и опрометчивый отход от Кавказа, ставшего самой высокой точкой немецкого завоевания, в то время как Манштейн удерживал открытыми ростовские ворота.

Но мало кто в 6–й армии знал и мало кто заботился о том, что происходило за пределами «котла».

В начале января 6–я армия удерживала территорию площадью примерно 20 на 30 миль. Она находилась под постоянными атаками со стороны Донского фронта Рокоссовского, который был усилен и включал в себя уже семь армий [53]. 8 января три русских офицера с парламентерским флагом предъявили Паулюсу требование немедленно сдаться. 6–я армия передала советский ультиматум Гитлеру и запросила свободу действий. Гитлер отказал. Капитуляции не должно быть. Только смерть.

В 8:04 10 января началось генеральное наступление на «котел» при поддержке 7 000 пушек и минометов; основной удар приходился с запада, через открытые степи. Русские надеялись покончить с 6–й армией за три – семь дней. Но немцы продолжали сражаться. Это было суровое безжалостное сражение. Кольцо медленно сжималось; немецкие линии в открытых степях к западу от Сталинграда вынуждены были отойти. Снежные пустыни покрыли замерзшие трупы, их конечности и лица застыли от холода в мертвой неподвижности. Те, что прошли через это мрачное место, навсегда его запомнят; путь был отмечен «замерзшими лошадиными ногами, которые были отрублены от мертвых животных и воткнуты в снег копытами вверх» [54]. К 14 января русские взяли главный аэропорт в Питомнике; за несколько дней западный периметр обороны был прорван; начался разгром немцев.

Паулюс вновь доложил Гитлеру о том, что его армия гибнет и те, кто еще жив, терпят невыносимое.

На фоне сцен в подвалах и окопах Сталинграда картины Гойи или Дантова ада меркнут. О раненых никто не заботился – они лежали истекая кровью, и морфий не мог заглушить их боль. Умирающие лежали рядом с мертвыми, живые жаждали смерти. Густой сладкий смрад человеческих экскрементов, гниющих тел, разложения и грязи пропитал почти каждый окоп. Ползали вши…

Каменные подвалы с грудами сталинградских развалин над ними были защитой от снарядов и бомб (но не от холода или болезней, смерти или страданий, гангрены или дифтерии). Rattenkrieg – война людей – крыс продолжалась, подходя к своему неизбежному финалу.

«В подвале под магазином Симоновича, – сообщал Гейнц Шроттер, – 800 человек лежали прижатыми к стенам, а вокруг – мусор и грязь… Один человек лежал на ступенях, умирая от дифтерии, а рядом с ним лежали еще трое, умерших несколько дней назад, но никто их не трогал, потому что было темно и их никто не замечал» [55].

К середине января сталинградский «котел» сжался до площади примерно 15 на 9 миль, причем позиции русских – предмостовые плацдармы на Волге – в некоторых местах вклинивались в немецкую цитадель. Снабжение по воздуху сокращалось из – за снежной стихии и шквального ветра, в то время как русские занимали аэродром за аэродромом, когда их линии фронта двигались и на восток, и на запад. 17 января был отвергнут второй ультиматум русских.

Во второй половине января, когда сильно напиравшие Советы раскалывали сталинградский «котел» надвое, группа армий «А» Клейста, отходящая с Кавказа, нашла убежище на плацдарме Таманского полуострова или достигла Дона и переправилась через него в районе Ростова – как раз вовремя, чтобы избежать катастрофы, так как наступление русских ширилось. Воронежский фронт Голикова в период с 13–го по 16 января нанес удар по оставшимся итальянцам (и захватил 17 000 человек), а затем прорвался через позиции венгерской 2–й армии и немецкой 2–й армии возле воронежской оси на Дону, ознаменовав начало побед. В течение нескольких дней весь Донской фронт немцев, мягко выражаясь, был «жидким»; на протяжении 200 миль между силами Манштейна у Ворошиловграда и Воронежем не стало устойчивого фронта. И все это время длинные морозные мили между окруженной и умирающей армией в Сталинграде и ее ближайшими союзниками за пределами окружения становились еще длиннее. Со всех сторон на 6–ю армию нападали части семи советских армий.

Попавшие в сталинградскую ловушку солдаты сгибались, ломались или умирали; каждый в одиночку переносил невыносимое. О сдаче не могло быть и речи – Гитлер давал это понять снова и снова. Паулюс со странным достоинством и молчаливым упорством повторял приказы Гитлера с тех дней, когда он вынужден был не повиноваться и прорываться из «котла» на встречу с Манштейном на юге.

«Для меня, – сказал он, – первым солдатским долгом является повиновение».

А приказы продолжали приходить: не сдаваться, сражаться до последнего, смерть в бою или самоубийство. Одни следовали приказам; другие не повиновались им, третьи – игнорировали. Некоторые командиры сдавались в плен сами со своими подразделениями, но большая часть 6–й армии просто растаяла, была снята, как мясо с обжаренного тела. С каждым днем потери выбивали из строя целые подразделения.

22 января был взят аэропорт Гумрак, а на следующий день потеряно последнее звено связи с внешним миром – Сталинградский аэропорт. Между сталинградским «котлом» и главным фронтом лежало 150–200 миль замерзшей опустошенной земли. Снабжение по воздуху составляло в среднем лишь 80–90 тонн грузов в день вместо 500–тонного минимума, который был необходим и который обещали.

И вновь 24 января Гитлеру было передано донесение:

«У солдат нет боеприпасов и продовольствия. Сохраняются контакты с частями лишь шести дивизий. Есть свидетельства поражений на Южном, Северном и Западном фронтах: 18 000 раненых без какого – либо снабжения, перевязочных материалов или медикаментов; 44–я, 76–я, 100–я, 305–я и 384–я пехотные дивизии разбиты. Фронт разорван в результате крупных прорывов с трех сторон. Укрепленные огневые точки и убежища сохранились только в самом городе, дальнейшая оборона не имеет смысла. Разгром неизбежен. Армия просит немедленного разрешения сдаться для того, чтобы сохранить жизнь оставшимся солдатам.

Подписано: Паулюс» [56].

Ответ был кратким:

«Капитуляция невозможна. 6–я армия будет выполнять свой исторический долг до последнего солдата, для того чтобы восстановить Восточный фронт» [57].

«…до последнего солдата…»

К 24 января, когда «котел» был расколот надвое, согласованная оборона стала невозможна. Немецкие артиллеристы стреляли последними пушечными и минометными снарядами и уничтожали свои пушки; несколько оставшихся грузовиков, в которых не было бензина, сожгли или искорежили. Румынская часть в массовом порядке с оружием и снаряжением дезертировала к русским. Сотни солдат пытались просочиться через окружение русских и начинали безнадежный путь по замерзшей опустошенной степи к немецким линиям, находившимся на расстоянии 200 миль. Один сержант добрался до них через несколько недель, чтобы умереть на фронтовом перевязочном пункте.

Когда закончился январь, сражение перестало быть контролируемым – только серия отдельных перестрелок: треск автоматов, взрывы гранат, яростная борьба за разбитое здание, борьба обреченных…

«Сражение затихало то здесь, то там, оплывало, как свеча, и исчезало» [58].

6–я армия отправила свое последнее донесение о безнадежном положении, когда оборона треснула на три части: «По подсчетам, сопротивление армии может окончательно прекратиться не позднее 1 февраля». Мир наблюдал за вагнеровским финалом, а Германия в ужасе проснулась от медленной смерти армии. В коммюнике верховного командования к концу января впервые намекалось на полную катастрофу, а бездеятельный Геринг в своей речи 30 января сравнил солдат в Сталинграде с защитниками Термопил.

Однако немцы сражались до самого конца, без надежды, малыми силами, но с тем же инстинктивным мастерством и рвением, которые сделали немецкие армии бичом современной Европы. 30 января, когда длительное сражение сошло на нет, 295–я пехотная дивизия контратаковала и вновь захватила квартал побитых зданий, только что оставленный русским [59].

31 января Паулюс, который считал, что первым долгом солдата является повиновение, сидел на своей койке в сильном потрясении с бледным лицом и остекленевшим взглядом. Он находился на своем последнем командном пункте глубоко под развалинами универсального магазина в мертвом городе, опустошенном четырьмя месяцами боев. Ему было присвоено звание фельдмаршала; на Паулюса и на его оставшихся в живых офицеров и солдат в последние часы дождем сыпались по радио блага далекого Гитлера: должности, награды…

Это были горестные апострофы к уничтожению и катастрофе, однако чувство формы, а не реальность трагедии преобладало в официальных ответах 6–й армии до самого конца.

«6–я армия, – передал по рации фельдмаршал, – верная своей присяге и осознающая высокое значение своей миссии, удерживала позиции до последнего солдата и последнего патрона во имя фюрера и фатерланда до самого конца».

В конце концов Паулюс отрекся от своих же приказов «не сдаваться» и предоставил разработку деталей капитуляции начальнику своего штаба [60].

31 января 1943 года штаб 6–й армии передал свое последнее сообщение:

«Русские стоят у двери нашего бункера. Мы ломаем наше оборудование».

А оператор добавил: «CL – эта станция больше передавать не будет».

Для окончательного поражения понадобилось еще несколько дней. Северный «котел», удерживаемый 11–м корпусом, был захвачен 2 февраля, и в тот же день пилот немецкого разведывательного самолета сообщил: «Признаков боевых действий в Сталинграде не наблюдается».

Германский рейх был ошеломлен и оцепенел в ожидании; презренные Untermensch («низшие люди») разгромили нацистских «сверхлюдей». Впервые в эти первые дни февраля немецкому народу стали очевидны полные масштабы катастрофы. Геринг намеренно выпячивал «славу» поражения, а немецкое радио вновь и вновь крутило «Похоронный марш» Зигфрида и «Ich hat' ein' Kamaraden» («У меня есть товарищи») [61]. Шок был болезненным, но эффективным. В будущем немцы сражались с отчаянием, а не с прошлой высокомерной самоуверенностью.

Вместе с Паулюсом в плен сдались 23 генерала, от 2 000 до 25 000 офицеров и почти 90 000 солдат регулярных немецких войск – все, что осталось от 6–й армии, некоторое число румын и неизвестное (возможно, от 30 000—40 000) – немецких служащих, а также русские пособники и гражданские жители. (Еще 17 000 пленных были пойманы русскими в период с 10–го по 29 января.)

Статистика Армагеддона никогда не будет полной, но, несмотря на это, она впечатляет. В середине октября силы 6–й армии насчитывали примерно 334 000 человек. Часть была отделена от основной группировки армии и направлена на запад для соединения с немецкими силами во время советского прорыва в середине ноября. 23 ноября Паулюс подсчитал, что силы 6–й армии в сталинградском «котле» насчитывали 220 000 человек. От 40 000 до 50 000 раненых и специалистов были эвакуированы из района Сталинграда по земле или по воздуху еще до начала осады или во время нее. Еще от 60 000 до 100 000 были убиты или умерли от болезней или голода и холода в Сталинграде и близ него, или были среди тысяч несчастных, которые мучились в так называемых медицинских бункерах в Сталинграде, когда настал конец. Жизнь многих этих раненых длилась недолго; одни из них были заживо погребены при взрывах в бункерах и подвалах во время победного наступления русских, другие нашли смерть от гранат или огнеметов при прочесывании русскими лабиринтов развалин.

Тем немцам, которые погибли в Сталинграде, вероятно, посчастливилось больше, чем тем, кто остался жив. В лагере для военнопленных в Бекетовке на Волге, немного севернее Сталинграда, тысячи немецких пленных, – по некоторым подсчетам, от 40 000 до 50 000, – погибли от голода, холода и лишений в первые недели плена. Тысячи других умерли в последующие годы. Жизнь на Восточном фронте ценилась дешево. Около 5 000—6 000 пережили долгую ночь плена и вернулись в Германию спустя несколько лет после войны [62].

Паулюс, которого Гитлер поносил за его неспособность выбрать смерть в руинах вместо жизни в плену, выжил и давал показания в Нюрнберге. Он предстал сморщенным человеком, несколько униженным, неуверенным, с пошатнувшимися представлениями о ценностях, с кажущимся смятением мыслей.

Фридрих Паулюс – тот, кого в молодости знали как красивого офицера, «господина», «сексуально привлекательного майора», – был центром Сталинградской битвы. От него и его решений зависела судьба армии. В чрезвычайно сочувственном описании Вальтера Герлитца он предстает очень скрупулезным человеком, замкнутым, почти интровертным, без чутья, опытным и зависимым штабным офицером, но имеющим мало опыта командования, методичным, неторопливым в принятии решений, но упорным, «винтиком в сильно функционализированной системе командования, полностью централизованного на Гитлере и контролируемого им». Паулюс был «усердным традиционным солдатом, который трижды взвешивал каждую деталь, прежде чем принять решение».

История проявит сочувствие к Паулюсу; он столкнулся с критическим для любого солдата конфликтом – конфликтом неповиновения. Он выбрал подчинение – как он сказал, в основном и отчасти потому, что не знал и не мог знать «общего положения». Но он избежал катастрофы, частично потому, что у него не хватило решительности и моральной смелости – главное, что требуется от великого командующего. Это был человек, который слепо повиновался авторитаризму, который оказался причиной ниспровержения Германии [63].

Для Германии после Сталинграда начался длинный путь отступления – в России, в Северной Африке, фактически в Западной Европе. В начале февраля 1943 года Клейст еще удерживал кубанский предмостовой плацдарм через Керченский пролив на Кавказе, но остальная часть немецкого Южного фронта, когда уже была оставлена мысль о «броске на Восток», отступила по окровавленному снегу до того места, откуда начиналось великое наступление на Кавказ, когда еще были велики летние надежды.

Это был «конец начала» для немецкой армии, которая уже знала, что Россия никогда не сдастся. И это было начало конца наступательной силы немецких военно – воздушных сил; как позже сказал Геринг, под Сталинградом и в Средиземном море в те кризисные месяцы 1942–1943 годов «погибла основа немецкой авиации бомбардировщиков». Многие бомбардировщики падали вниз в огненном разрушении, но не как орлы на свою жертву; они были вынуждены выполнять роль грузовых транспортов в тщетной попытке спасти 6–ю армию от гибели, чего нельзя отрицать.

Сталинград «стал поворотным пунктом в воздушном сражении на Восточном фронте».

«Когда во время битвы за Сталинград, – написал Ричард Лукас, – советские операции развернулись в крупном масштабе, становилось все более очевидно, что люфтваффе не могло противостоять силе советских военно – воздушных сил… С этого момента до конца войны советские вооруженные силы фактически беспрепятственно царили в воздухе на Восточном фронте» [64].

Для России Сталинград стал огромной, хотя и добытой дорогой ценой победой. Вероятно, советские потери никогда не будут точно известны; немцы могли их подсчитать, но их записи исчезли вместе с 6–й армией. Москва не составила надежную статистику потерь; тогда, как и сейчас, не было подробных записей о захоронениях; если солдаты не возвращались домой, их считали погибшими или без вести пропавшими. Можно догадываться, что советские потери во всей Сталинградской кампании составили от 400 000 до 600 000 человек (исключая Кавказ), а общие потери «Оси» составили, вероятно, 600 000 (исключая Кавказ).

Последствия Сталинграда имели огромное значение.

Как высказался Фуллер, «Сталинград был второй Полтавой, где Гитлер был архитектором собственного поражения, как Карл XII в 1709 году. В умах сотен миллионов московитов вспыхнул миф о советской непобедимости, который сделал из них турков Севера» [65].

Подъем морального духа русских сопровождался мгновенным падением духа немцев. Призрак поражения и угроза красного большевизма впервые заполнили их умы.

«Немецкий солдат очень не хотел идти на Восточный фронт» [66].

Но Сталинград стал «сигналом краха Гитлера… а не его причиной» [67].

За год до Сталинграда целые районы России (в частности, на Украине, стремящейся к свободе) приветствовали нацистские легионы возгласами и цветами как освободителей. Но презрение Гитлера ко всему негерманскому, и в частности, к «низшим людям» России, диктовало политику завоевания, а не освобождения, а завоеванные территории, вопреки протестам военных, попали под управление не военных, а жестокого варварства гауляйтеров. В марте 1941 года «порядок», провозглашенный Гитлером, привел к расстрелу всех пленных советских комиссаров. После этого в мае последовал указ, который с полной очевидностью лишал русских граждан на оккупированных территориях какой – либо возможности обращаться в военный суд; в нем также говорилось, что преступления, совершенные солдатами вермахта в отношении гражданских лиц, не обязательно должны стать предметом разбирательства военного трибунала. Такие указы, хотя и насаждались немецкими командирами более теоретически, чем фактически, соответствовали нежеланию Гитлера эффективно использовать в боевых действиях или для пропагандистских целей пленных советских солдат и его неспособности извлечь политическую выгоду из сепаратистских украинских амбиций. Действия партизан в немецком тылу, незначительные в 1941 году, стали беспокойными в 1942–м и угрожающими в 1943 году. Целые области, которые раньше приветствовали завоевателей, вскоре стали территориями, где царила огромная ненависть ко всему немецкому. Политика нацистов привела к неизбежной консолидации советской оппозиции, а коммунисты искусно использовали в своих интересах любовь крестьян к матушке – России.

Но политика союзников – в частности требование «безусловной капитуляции», предъявленное в Касабланке 23 января 1943 года, и неспособность провести грань между Гитлером и немецким народом – привела к укреплению решимости Германии в тот самый момент, когда она покачнулась от вероятности большевистского триумфа. Ситуация сыграла на руку Геббельсу. Министр пропаганды представил нацистов странствующими рыцарями, стоящими между цивилизацией Западной Европы и темной бездной безбожных орд. Ультиматум Франклина Рузвельта и Уинстона Черчилля выбил почву из – под ног некоторых германских группировок, которые готовили заговор с целью смещения или подчинения Гитлера. После Сталинграда многие высшие офицеры германской армии находились по меньшей мере в состоянии подсознательного противостояния Гитлеру, но Касабланкская декларация с сильными намеками на подчинение Германии коммунистами с Востока погасила даже внутренние пожары восстания. Перед выбором «безусловной капитуляции» у немцев, казалось, не было другого шанса, как продолжать сражаться [68].

Прежде всего из – за политического и психологического воздействия Фуллер считал Сталинград «самой решающей битвой войны» (за исключением высадки в Нормандии) [69].

Фон Зенгер унд Эттерлин, который участвовал в качестве дивизионного командира в безуспешной попытке 4–й танковой армии оказать поддержку в Сталинграде, считал битву «одним из нескольких решающих сражений Второй мировой войны не только потому, что оно было отмечено потерей армии… но потому, что стало кульминационным моментом, после которого державы «Оси» были вынуждены перейти к обороне. Военный потенциал союзников явно доказал свое превосходство» [70].

Сталинград стал сражением, вымученная архитектура которого была составлена из множества ошибок. Мало что шло по плану.

Стратегия обеих сторон была ошибочной. Немцы под командованием Гитлера с самого начала не имели четкого представления о своих целях; они нарушили военные принципы, переменив одну цель на другую в середине кампании. Вместо концентрации силы были разбросаны. Наступление на Кавказе нельзя было начинать до тех пор, пока не был полностью укреплен и не удерживался открытый фланг вдоль Дона и Волги от Воронежа до Ростова через Сталинград. И, по правде говоря, его никогда не стоило было начинать; правильной целью немцев было уничтожение Советской армии, а не завоевание территории или достижение своих экономических целей.

Фактически по иронии судьбы сам Сталинград не был важным элементом немецкой стратегии, а безопасный фланг вдоль Дона – был.

Поскольку 6–я армия полностью оказалась обреченной на пленение под Сталинградом, немцам следовало бы в полной степени использовать свое маневренное преимущество, а не дать себе попасть в ловушку и оставаться связанными бесконечными кровавыми уличными боями. Позднее – самое позднее к началу ноября, когда Паулюс предложил прекратить сражение и отступить, – 6–й армии нужно было отойти по крайней мере за Дон. Когда в результате прорыва русских 19 ноября вокруг 6–й армии сомкнулось кольцо, быстрый прорыв мог бы спасти большую часть армии и восстановить фронт. Даже до 20 декабря, когда прекратились попытки Манштейна оказать помощь, прорыв, вероятно, был возможен, во всяком случае, должна была быть сделана его попытка. Русские позднее признали, что такая попытка могла увенчаться успехом; их военные историки, писавшие несколько позже не общую историю, а для военных, утверждали, что «провал окруженной армии осуществить более или менее решительную попытку прорвать наше окружение не позволил нашим солдатам попасть в сложное положение» [71].

Максимальная вина за это ложится на Гитлера и его жесткое централизованное командование. Его и некоторых моральных трусов германской армии, которые не обладали инстинктом величия и повиновение которых стало почти раболепным.

Фактически Гитлер был неудачником. Его сумасшедший гений включал интуитивное чувство времени, когда за ним была инициатива, но владеющая им непреклонность обрекла на поражение его армии, когда они были вынуждены перейти к обороне. Он настаивал на удержании того, что было завоевано; он строил свою оборону на устаревшей линейной концепции, таким образом лишив немецкие армии самого большого их преимущества – мобильности и инициативности хорошо обученных профессиональных немецких офицеров и унтер – офицеров. Они стали лишь роботами, которые, как марионетки, отвечали на желания своего правителя. Мертвая рука командования Гитлера доминировала в Сталинградской кампании.

В конце, начиная с Рождества, когда немецкая армия погибала в своей окончательной агонии, Гитлер поступил правильно, запретив ей сдаваться в плен, а Паулюс прав в своей молчаливой покорности. Гитлер был прав по неправильным причинам; его собственная мегаломания послала 1–ю танковую армию и 17–ю армию далеко на Кавказ; их безопасность зависела от положения под Сталинградом. Если бы Паулюс сдался в плен в начале января, группа армий «А» или ее крупная часть была бы обречена на поражение более крупное, чем сталинградское, так как ростовские ворота и Керченский пролив оставались ее жизненно важными путями на запад. И она оказалась близка к этому.

Части группы армий «А» пересекли нижний Дон, где Манштейн вел отчаянное сражение, чтобы удержать проход, только 18 января, а штаб Клейста и большая часть 17–й армии не отходили на более или менее безопасный плацдарм, охватывающий Кубань и Таманский полуостров, до конца месяца. Ростов был, наконец, взят 14 февраля после отчаянного сопротивления. Если бы русские войска у Сталинграда высвободились для других операций в начале января, Клейст, вероятно, был бы обречен [72].

Поэтому в конечном счете в последние ужасные недели уничтожения и агонии 6–я армия погибла не напрасно; Гитлер, наконец, был прав, когда призывал Паулюса держаться до конца, сказав, что «каждый выдержанный 6–й армией день помогает всему фронту» [73].

Но ошибки немцев не были исключительно ошибками Гитлера. По прошествии времени немецкие комментаторы почти всю вину за окружение 6–й армии и успех первого русского удара 19 ноября возложили на Гитлера и на его приказы «не отступать». Но немецкая разведка, на которую, вероятно, оказывала влияние гитлеровская политика, требовавшая разгрома русских, кажется, лишь частично преуспела в оценке возможностей Советов и определении районов главного удара русских сил.

«На оценку и интерпретацию часто влияло то, что желаемое выдавали за действительное» [74].

Это правда, что молчание радио, ночные перемещения войск, введение в заблуждение и другие меры безопасности затруднили предсказание как времени, так и точного места возможной контратаки русских. Немцы знали: что – то готовится (а «интуиция» Гитлера относительно места атаки оказалась верной). Беспокойство постоянно росло начиная с октября. В районе дислокации 6–й армии были замечены и зафиксированы признаки концентрации противника на флангах, а по данным разведки, в районе 3–й румынской армии созданы новые советские предмостовые плацдармы на Дону. Некоторые даже предсказывали место и время с приблизительной точностью. Тем не менее то, что эксперты разведки называют «индикаторами», не было а) оценено достаточно серьезно или б) в нужной степени. Немцы потеряли след русской 5–й танковой армии вплоть до советского удара, и только 6 января прогнозы разведки отмечали, что «главный удар ожидается в районе сосредоточения группы армий «Центр» (далеко к северу от Сталинграда). Неясно, готовят ли русские также более крупные операции на Дону» [75].

Главным фактором при разгроме Германии оказалась попытка нацистов сделать слишком многое, имея слишком мало, а вся их кампания основывалась на структуре снабжения и тыловой поддержки, которая совершенно не была приспособлена к огромным расстояниям, разбросанным путям сообщения и экстремальным климатическим условиям. Единственным железнодорожным мостом через Днепр оставалась крошечная труба в Днепропетровске, через которую должно было осуществляться все снабжение группы армий «А» и большей части группы армий «Б». В довоенное время ни один офицер, который бы осмелился предложить такое решение тылового обеспечения во время бумажных войн в германской военной академии, не смог бы ее закончить.

Русские тоже делали ошибки – тактические и стратегические.

Они не разгадали намерения немцев и считали, что наступление на Сталинград – это попытка окружить их с фланга и отрезать с юга Москву. Слишком много их солдат было сконцентрировано на Центральном фронте и слишком мало – на юге.

Когда 6–я армия была надежно зажата под Сталинградом, для последней атаки с целью ее уничтожения русским потребовалось не шесть, а 23 дня. Такое наступление не было необходимым; фактически оно, вероятно, помешало более крупному триумфу русских. 6–ю армию надо было оставить погибать в окружении; если бы основные силы русских были брошены против Манштейна, удерживающего ростовские ворота, они могли бы захлопнуть их перед Клейстом и одержать двойную победу.

Как заметил фон Зенгер унд Эттерлин, «только слабые силы должны были удерживать окруженную немецкую армию в то время как сильные части надо было освободить для преследования и осуществления многих других заманчивых стратегических задач» [76].

Русские были медлительны при развитии своего успеха и слишком негибкими, чтобы воспользоваться появившимися возможностями; их стратегия оказалась далеко не блестящей; они просто медленно и тяжело разрабатывали ошибки немцев» [77].

Их собственный взгляд на свои ошибки, хорошо изложенный в «Военном опыте», раскрывает их многие тактические промахи.

В первых боях за Сталинград в сентябре и октябре коммунисты сражались числом, а не умением.

«Часть за частью солдат бросали в бой… Солдаты шли, не имея представления о системе обороны противника… Разведка была поверхностной…

Основная масса пехоты была неактивной на поле боя…

Между пехотой, танками, артиллерией и авиацией не было взаимодействия. Каждая служба действовала сама по себе.

Командование и боевая подготовка солдат оставались недостаточно хороши» [78].

Позже, когда победа раздарила свои лавровые венки, комментарии в «Военном опыте» стали более хвалебными; вероятно, справедливо будет согласиться с тем, что Сталинград «ознаменовал начало новой главы в советском военном искусстве», от огромных вооруженных орд прошлого до лучше организованной, лучше обученной, более целостной армии с более профессиональным командованием. И все же победу русские одержали главным образом за счет численности. Психологически Советы стимулировали действия своих солдат пряником русского национализма и патриотизма и кнутом жесткой коммунистической дисциплины – буквально, «смерть лучше плена».

«С обеих сторон выделились два лидера – русский маршал Жуков, который был архитектором победоносного плана, и немецкий фельдмаршал Манштейн, который чуть было не сорвал этот план» [79].

Последствия Сталинграда для германской армии и ее лидеров, готовых (на поле боя) к смерти, были горестно – ироничными. Генерал Вальтер фон Зейдлиц – Курцбах, командующий разгромленным 51–м корпусом, который несколько раз призывал к осуществлению прорыва, возглавил группу пленных немецких офицеров (Союз немецких офицеров) под патронажем Советов в попытке сделать то, к чему презрительно относились союзники – отстранить германских лидеров от руководства Германией. Паулюс, но особенно Зейдлиц со своим Союзом немецких офицеров, являвшимся частью Национального комитета свободной Германии, подвергли нападкам Гитлера и его войну в радиовещании на их родину (после неудавшегося заговора против Гитлера летом 1944 года). Паулюс остался жив и давал в Нюрнберге показания против немецких генералов, которыми он некогда восхищался, но его заслуги потускнели, и после войны лишь коммунистическая Восточная Германия дала приют Паулюсу, Зейдлицу и их сторонникам.

Разгром немцев под Сталинградом стал результатом безумного гения, жаждущего мирового господства. Он допустил просчет, который рано или поздно допускает большинство тех, что обладают великой властью: он пытался достичь неограниченных целей ограниченными средствами и стал жертвой уверенности в собственной непогрешимости.

А тысячи солдат нашли смерть под Сталинградом и лежат сейчас погребенными под руинами в подвалах и необозначенных могилах под Мамаевым курганом или на берегах матушки – Волги.

«Сколько миллионов погибло, чтобы Цезарь мог быть великим!» [80].

Как написал Уинстон Черчилль, под Сталинградом «повернулась ось судьбы» [81].

Глава 6

Сицилийская кампания – стратегический компромисс

10 июля – 17 августа 1943 г

Сицилийская кампания – крупнейшее наступление с высадкой морского десанта – ознаменовала «конец начала» на долгом пути союзников к победе во Второй мировой войне.

Это был первый шаг в запланированном Уинстоном Черчиллем наступлении на «мягкое подбрюшие» европейской крепости. Завоевание Сицилии союзническими войсками обеспечило безопасность британских морских путей в Средиземном море и привело непосредственно к свержению Муссолини и поражению Италии.

Однако 38–дневное завоевание иссушенного острова с изрезанными берегами, который был сценой боевых действий с первых дней человеческой истории, открыло военную главу, которая не имела логического завершения.

Сицилия стала стратегическим компромиссом, зародившимся в разногласиях, ребенком, родившимся от сложного союза конфликтующих концепций, не имеющих ясной цели. Кампания велась потому, что «надо было что – то делать».

Для англичан морской путь через Средиземное море в Суэцкий канал был жизненно важным маршрутом. Нефть Ближнего Востока, суровые маленькие гуркхи и индийские солдаты – товары войны и мира – перевозились в танкерах, океанских лайнерах и трампах с «Красной Тряпкой» на гафелях по самому короткому маршруту из Британии на Восток. Ключевая британская позиция в Египте и кампания в Северной Африке должны были подпитываться по воде через Средиземное море и Суэцкий канал. До Второй мировой войны контроль противника над Средиземноморьем рассматривали бы как страшную катастрофу. Англии пришлось бы осуществлять снабжение по очень длинному маршруту вокруг мыса Доброй Надежды, но только с огромными, почти невозможными затратами средств и времени.

В первые годы Второй мировой войны учитывалось важное значение средиземноморского маршрута, но одновременно с этим стало ясно, что Англия при необходимости может обойтись и без него, хотя с трудом. Благодаря Мальте с ее прочной обороной, с ее морской верфью, с ее аэродромами, специальные, хорошо защищенные британские конвои могли пересекать Средиземное море, хотя и не постоянно, с большими перерывами, и обычно ценой большой крови и грузов. И благодаря Мальте итальянские, а позже немецкие, морские пути в Северную Африку стали объектом нападения. Здесь создавались препятствия и возникали большие трудности для англичан. Тем не менее гордое хвастовство Муссолини насчет того, что Средиземное море было итальянским «Mare Nostrum», никогда не соответствовало действительности. Море стало слишком опасным для любых конвоев, кроме наиболее важных, для которых скорость перехода по морю играла первоочередную роль.

Для большинства грузовых судов и всех танкеров и транспортных кораблей с солдатами обязательным был маршрут вокруг мыса Доброй Надежды. Британия могла жить, но с трудом.

Нигде жизненно важные маршруты англичан не подвергались такой угрозе, как в Сицилийском проливе, где Средиземное море сужается до 90–мильного прохода между мысом Бон в Тунисе и островом Сицилия, изобилующим хорошими бухтами и аэродромами. От северной оконечности итальянской Сардинии на западе мимо итальянских крепостных островов Пантеллерия, Линоза и Лампедуза в проливе до Мальты на востоке английские корабли должны были проходить 300 миль опасного моря.

Поэтому уже в начале войны Сицилия должна была стать частью английского плана, задолго до того как здесь открылись возможности коммуникации между отдаленными частями Британской империи.

Уже 16 октября 1941 года – еще до битвы за Москву и до Пёрл – Харбора – премьер – министр Уинстон Черчилль ухватился за один из многих возможных планов, рассматриваемых в имперском генеральном штабе, окрестил его «Уипкорд» (хлыст) и распорядился разработать его более детально, вынудив группу планирования британской армии «корпеть над ним десять дней и ночей». Премьер – министр, по словам генерал – майора сэра Джона Кеннеди, начальника оперативного отдела военного имперского генерального штаба, «рассматривал Сицилию как уже фактически завоеванную» [1].

Хотя ожидания господина Черчилля были преждевременными – планы должны были подождать еще почти два года, – завоевание Сицилии всегда входило в стратегические понятия Черчилля.

С самого начала Черчилль рассчитывал полный разгром Германии, мысля категориями наполеоновской эпохи. Применение превосходящей морской силы Британии позволило бы осуществлять периферийные операции на морях Европы в определенных точках, где мощь Германии была бы ограничена и сдавлена местностью и где ограниченные наземные силы англичан можно было бы использовать лучшим образом. Кровавая баня Западного фронта в Первой мировой войне и близкая к успеху, но несчастливая Галлипольская кампания – величественная по планам, но плохая по исполнению – повлияли на образ мыслей Черчилля.

Британская военная экспедиция в Грецию, битва за Крит и нападение Германии на Россию убедили Черчилля в большом значении Средиземного моря и угрозы нападения на Европу, где доминировала Германия, с юга. Эмпирическое желание вовлечь Турцию в войну на стороне союзников и открыть маршрут снабжения в Россию через Дарданеллы также занимало мысли Черчилля. Восточная область Средиземного моря – Родос, острова Эгейского моря, Балканы, Италия, Сицилия – стала стратегическими магнитами, которые вновь и вновь притягивали и удерживали внимание Черчилля, а тем самым и английских разработчиков его планов [2].

По мере расширения конфликта и после того, как призрак поражения Британии после битвы за Москву и вступления в войну Соединенных Штатов уже не маячил перед Черчиллем, его политические и стратегические цели становились все более значительными. Черчилль и его министры глядели в послевоенное будущее; беспокойство относительно целей коммунистической России и послевоенного положения Британии в Средиземноморье и Восточной Европе росло. Наступление с юга, со стороны Средиземного моря, могло бы спасти жизни союзников, нанесло бы удар по флангу немецкого наступления на Россию и дало бы возможность Западу противостоять амбициям Советской России на Балканах.

Черчилль не намеревался, как он когда – то выразился, председательствовать при ликвидации Британской империи; он также не намеревался дать возможность заменить одну форму тирании в Европе на другую.

Но его трагедия и трагедия мира заключалась в том, что у его страны, обескровленной Первой мировой войной и частично лишившейся всего, за исключением внешних доспехов могущества и внутренней стойкости, не хватало средств, чтобы сводить концы с концами.

Поэтому стратегия Великобритании на Средиземном море была стратегией отступления и поражения, почти полностью оборонительной, исключая морские сражения в Ливии, которые в некоторой степени играли на руку Германии до осени 1942 года, почти год спустя после Пёрл – Харбора.

Затем 8 ноября 1942 года войска США, вступившие в войну, пробились через шумный прибой Северо – Западной Африки.

«…Первые из более чем 1 000 000 американцев, которые должны были нести службу в районе Средиземного моря во время Второй мировой войны, – солдаты 2–го армейского корпуса в Тунисе, 7–й армии на Сицилии, 5–й армии в Италии. От Салерно до Альп была тщательно разработана организация театра боевых действий… Поток американской военной мощи, который должен был влиться в эту часть мира в последующие два с половиной года, состоял из 12–й, 9–й и 15–й армий военно – морских сил США, северо – западных американских морских сил, 8–го флота и значительной части американцев, входивших в состав штаба союзнических сил» [3].

Для генерал – майора Кеннеди и многих других британских разработчиков планов Северная Африка всегда в большей степени, чем Сицилия, была первой логической ступенькой в средиземноморской стратегии.

Ко времени англо – американской аркадийской конференции в Вашингтоне вскоре после Пёрл – Харбора, первой из многих конференций с участием США и Великобритании на высоком уровне, которые должны были определить схему действий во Второй мировой войне, Черчилль временно отложил в сторону свою сицилийскую мечту в пользу «освобождения» французской Северной Африки – Марокко, Алжира и Туниса, – к которой проявлял значительный интерес президент Франклин Делано Рузвельт.

По мере того как тянулись месяцы крови, пота и слез, события, а также разногласия среди союзников стали причиной того, что акцент в планировании стратегии союзников был перенесен на Северную Африку.

Для американских разработчиков военных планов, в частности для генерала Джорджа Кэтлетта Маршалла, начальника штаба сухопутных войск, пути к победе были ясны: сначала Германия, затем Япония; а лучший, безошибочный и самый быстрый путь к разгрому Германии – удар в ее сердце с Британских островов через Ла – Манш и Дуврский пролив по побережью Франции и южнее. Большинство американских разработчиков военных планов мало использовали или плохо понимали значение периферийной стратегии. В планах разгрома Германии основная роль отводилась сухопутной армии США; их военно – морские силы предназначались для действий в Тихом океане, а большинство лидеров сухопутной армии в те годы знали очень мало о стратегических преимуществах морских сражений. Для многих из них военно – морские силы были главным образом транспортной службой. Кроме того, Россия, в которую вторглась Германия, должна была продолжать сражаться; если бы Москва вышла из войны, победа над Германией стала бы почти невозможной.

По крайней мере, такими были концепции, преобладавшие в то время в американском стратегическом планировании в Европе. Соответственно американские разработчики планов настаивали на том, чтобы главные усилия США в 1942 году были сосредоточены на наращивании американской и британской сухопутной и воздушной мощи на Британских островах для подготовки к вторжению через Ла – Манш в 1943 году с предварительной атакой – операция «Следжхэммер» («Кувалда») – с целью захватить береговой плацдарм и ослабить давление на русских, которую предусматривалось осуществить в 1942 году.

Но англичане, которые никогда не проявляли рвения относительно прямого нападения через Ла – Манш, и меньше всего в 1942 или 1943 году, сделали все, чтобы погасить энтузиазм США.

Результатом такой политики стало нечто вроде военного застоя; за исключением бомбардировок, блокады и наращивания сил, союзники мало что сделали в Европе в 1942 году. Но Черчилль и Рузвельт настаивали на действиях: первый – все еще с упором на периферийную стратегию, второй, по внутренним политическим и психологическим причинам, – на использование американских сухопутных войск в «действиях против врага в 1942 году» [4].

Таким образом, летом 1942 года был принят план операции «Торч» («Факел») – вторжения в Северную Африку, а события лета и ранней осени только подчеркивали ее значение, поскольку Роммель и его Африканский корпус подошли к воротам Египта; под Сталинградом и на Кавказе русские были близки к поражению; Германию нужно было отвлечь.

Таким образом, первый шаг на пути выполнения стратегических замыслов Черчилля, направленных на выматывание и окружение противника, был, как говорится, вписан в официальную историю вооруженных сил «…нерешительным и где – то неохотным; подобно первому шагу ребенка, он [этот план] был скорее ответом на побуждение к действию, чем решением добиться какой – либо конкретной цели.

Ответственность за это начало лежала больше на гражданских, чем на профессиональных военных лидерах двух стран, <…> критические факторы <…> были в большей степени политическими, чем военными», – писал Роберт Шервуд [5].

Но в перспективе не было видно конца; не было решено, что следует делать после того, как будет завоевана Северная Африка.

Только в январе 1943 года под яркими небесами, «пальмовыми деревьями, зарослями бугенвиллеи и апельсиновыми рощами» [6] на конференции в Касабланке Сицилия стала открыто признанной целью из – за отсутствия какой – либо другой обоснованной цели союзнических сил. Довольно странная цель, которая не была нужна никому конкретно, кроме Черчилля [7].

Американские разработчики стратегических планов, особенно генерал Маршалл, выступали за то, чтобы сделать акцент на операции «Болеро – Раундап» – завоевании Западной Европы в 1943 году и на оказании давления на Японию в Тихом океане. Но у них не было единодушия во взглядах между собой или с Рузвельтом, который отдавал предпочтение оппортунистической и компромиссной стратегии – наращиванию сил как в Северной Африке, так и на Британских островах. Англичане проявили то единодушие, которое всегда отличало официальную британскую позицию при обсуждении с представителями других стран. Они все выступали за расширение участия в Средиземноморском регионе и против любой попытки наступления через Ла – Манш в 1943 году.

Черчилль назвал Северную Африку стратегическим «трамплином», а не «диваном». Фельдмаршал Алан Брук, начальник имперского генерального штаба, с самого начала твердо настаивал на том, что он считал правильной стратегией для победы: завоевание Северной Африки для того, чтобы вновь открыть выход в Средиземное море, восстановить морские перевозки миллионным тоннажем и отказаться от маршрута через мыс Доброй Надежды; затем разбить Италию, привлечь на свою сторону Турцию, создать угрозу югу Европы и затем освободить Францию. Этот план, конечно, зависел от продолжения сопротивления России, которая (к концу 1942 года) «отразила наступление на Москву, Ленинград и Сталинград и становилась сильнее и оснащеннее с каждым днем. Можно было быть уверенным, что она выстоит» [8].

Ключ к британской позиции спустя годы был определен в емкой фразе Артура Брайанта: «Стратегия Брука, как и всех величайших командующих Британии, зависела от соленой воды» [9].

Единодушный фронт британцев, отдельные намерения американцев и согласие между Черчиллем и Рузвельтом перевесили чашу весов в сторону Средиземного моря. Были дискуссии относительно альтернативных Сицилии вариантов – наступления в Сардинии и на Корсике, которые охранялись слабо, так как находились далеко к северу от итальянского полуострова, но адмирал Эрнест Кинг, начальник оперативного отдела военно – морских сил и главнокомандующий флотом США, охарактеризовал этот проект как «простое делание чего – то лишь для того, чтобы что – то делать» [10]. Мнение генерала Дуайта Эйзенхауэра, в то время командующего войсками союзников в Северной Африке, также склонялось в пользу Сицилии [11].

Поэтому было принято решение осуществить операцию «Хаски» – вторжение в Сицилию в июле 1943 года [12]. Цели ставились следующие: «1) сделать более безопасными морские коммуникации в Средиземном море; 2) ослабить давление немцев на советском фронте; и 3) усилить давление на Италию» [13].

Таким образом, Сицилийская операция была начата потому, что, по словам Морисона, «что – то нужно было делать на Европейском театре военных действий в 1943 году» и «она была сама по себе отнюдь не трамплином на пути к Италии или еще куда – либо» [14].

Никто не знал, что будет после этого; в Касабланке не было согласия относительно последующей стратегии или последующих целей.

Никакого согласия не было вплоть до завершения Тунисской кампании и разгрома германо – итальянских сил в Северной Африке в мае 1943 года, когда появилось некоторое не совсем очевидное сходство мнений. Тогда на тройственной конференции в Вашингтоне британцы, наконец, согласились с тем, что операцию с наступлением через Ла – Манш следует осуществить, но не в 1942–м, а в 1943 году, а американцы пошли на проведение дополнительных ограниченных операций в Средиземном море (после Сицилии) «с целью вывести Италию из войны… Но конкретного плана вывода Италии из войны не приняли… Генерал Эйзенхауэр должен был планировать эти операции, но окончательное решение оставалось за объединенным англо – американским комитетом начальников штабов» [15].

В мае 1943 года американцы все еще спрашивали: «Куда мы должны идти отсюда?» [16], а англичан постоянно раздражал этот вопрос.

Таким образом, Средиземноморская кампания союзников испытывала тяжелые родовые муки; почти до самого последнего момента никто даже не знал, родится ли ребенок или, если родится, достигнет ли стратегической зрелости.

Неудивительно, что несогласие и расхождения во взглядах усложнили и задержали фактическое осуществление оперативного плана завоевания острова.

Первоначальный план проведения операции «Хаски» был разработан в феврале и марте специальными силами–141 (названными так по номеру комнаты в штаб – квартире союзников в алжирском отеле «Сент – Джордж», где впервые собралась группа планирования). В это время еще полным ходом шла Тунисская кампания, и главнокомандующие, назначенные для проведения кампании по завоеванию Сицилии, еще командовали союзническими войсками в Северной Африке. План предусматривал полное использование превосходящих сил союзников на море и широкий разброс высадки английского и американского десанта на Сицилии в течение четырех – пяти дней. Порты и аэродромы считались первоочередными целями, а затем уже планировалось осуществлять последующие операции по очистке острова от противника. Англичане должны были высадиться в юго – восточной и восточной частях Сицилии от Катании (с охватом Гелы), американцы – в западной и вокруг Палермо.

Первоначальный план, как с основанием для этого замечает Морисон, в течение многих месяцев летал туда и обратно между Лондоном, Алжиром и Каиром (штабом вице – адмирала сэра Бертрама Х. Рэмзи, командующего британскими военно – морскими силами специального назначения на Востоке, которые должны были подпитываться главным образом из Египта). Были замечания, возражения и критика: дитя повредило глаз под присмотром семи нянек. Первоначальный план основывался на том, что главный пункт – Мессину, расположенную напротив носка итальянского сапога (через пролив), следует завоевывать с суши; что две хорошие гавани Сицилии понадобятся для поддержки завоевания острова и они также должны быть захвачены с суши, чтобы избежать ненужных потерь. Таким образом, первые высадки десанта должны осуществляться на берегу; аэродромы же следует быстро захватить в юго – восточной части острова, чтобы можно было достичь превосходства в воздухе.

Генерал сэр Бернард Л. Монтгомери (Монти), командующий 6–й британской армией, которая должна была в то время нанести смертельный удар немецкому Африканскому корпусу в Тунисе, нашел время 23 апреля осудить план во вполне определенных выражениях. Он чувствовал, что планируемое нападение имело слишком большой разброс, растягивалось по большой территории и не обеспечивало соответствующей поддержки быстрому захвату двух важных аэродромов.

Несмотря на возражения американских командующих и адмирала флота сэра Эндрю Б. Каннингхэма, главнокомандующего военно – морскими силами в Средиземном море, который верил в разумность первоначального плана, Монти смог изменить то, что было главным образом его концепцией осуществления вторжения.

2 мая Монти в Алжире «продал» пересмотренный первоначальный план вторжения на Сицилию генералу Уолтеру Беделлу Смиту в туалете отеля «Сент – Джордж», где Смит был «свален с ног» напористым англичанином. Айк также безропотно принял пересмотренный план. На совещании штаба Монти подробно раскрыл свои доводы: его вера в сконцентрированное, а не разбросанное наступление, необходимость использования двух дополнительных дивизий и осуществления быстрого захвата аэродромов на юго – востоке и порта и его страх перед «катастрофой» в случае проведения разбросанной атаки. «Я хорошо знаю, – сказал он, – что многие люди считают меня надоедливым человеком. Думаю, что, вероятно, это так и есть. Я прилагаю все силы, чтобы не быть надоедливым; но я видел так много ошибок, сделанных в этой войне, и так много катастроф, что я отчаянно пытаюсь сделать так, чтобы у нас их больше не было. Если мы столкнемся с катастрофой на Сицилии, она будет ужасной» [17].

Только 13 мая, примерно за два месяца до запланированного дня «Д» – начала операции – был окончательно принят пересмотренный план «Хаски». Всего за два месяца до крупнейшей атаки с воздуха и моря, какое никогда раньше не пытались проводить; до первой попытки союзников штурмовать крепостные валы европейской цитадели…

Генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр, общительный, открытый и дружелюбный офицер, который также был верховным командующим союзническими силами в Северной Африке, продолжал осуществлять общее руководство планом «Хаски». Под его командованием были адмирал Каннингхэм, мудрый, сильный, многими любимый морской волк, верховный командующий военно – морскими силами; адмирал Рэмзи, командующий восточными (британскими) специальными силами; вице – адмирал Кент Хьюитт, командовавший всеми союзническими военно – воздушными силами на Средиземноморском театре военных действий и находившийся под началом Айка; генерал сэр Гарольд Р. Александер, который выполнял ту же роль в Тунисской кампании, что и заместитель Эйзенхауэра, командовал 15–й армейской группой, состоявшей из британской 8–й армии (командующий генерал Монтгомери) и американской 7–й армии (командующий генерал – лейтенант Джордж С. Паттон – младший). 7–я армия США должна была стягиваться из Бизерта и других североафриканских портов на запад, британская 8–я армия – с Мальты и из портов в восточной области Средиземного моря, включая Александрию и Порт – Саид.

Две армии должны были сконцентрировать атаку в смежных районах Юго – Восточной Сицилии с севера от Сиракуз до Ликаты, а на западе захватить более 100 миль побережья с целью немедленного вторжения на важнейшие аэродромы. Захват портов должен был произойти позже. Десантирование с моря предусматривало высадку почти восьми дивизий, что было беспрецедентной операцией на открытых берегах. Предполагалось провести крупнейшую и невиданную до этого времени воздушную операцию: одновременное десантирование на парашютах американского военно – воздушного полка и доставка планерами одного британского полка в ночное время до осуществления высадки с моря, а также дополнительная высадка парашютистов несколько позднее.

Каждая армия должна была состоять из сил, эквивалентных корпусам, – 2–м корпусом 7–й армии США командовал генерал Омар Брэдли, спокойный, общительный офицер. Американские силы включали в себя 1–ю, 9–ю и 45–ю пехотные дивизии и 2–ю бронетанковую и 82–ю воздушную дивизии, три батальона рейнджеров и другие подразделения.

Знаковое представительство Свободных французов, имевшее значительное психологическое, но малое военное значение, обеспечивали около 900 знаменитых «гумов» 4–го марокканского табора (батальона), которых предполагалось задействовать вместе с американцами. Около 900 берберских «гумов», любивших холодную сталь и имевших репутацию жестоких людей, жаждущих крови, воюющих по ночам и перерезающих горло, сражались на Сицилии под командованием французских офицеров и сержантов. В качестве транспорта использовали 117 лошадей и 126 мулов.

Британские силы включали в себя 1–ю канадскую дивизию, впервые принимавшую участие в боевых действиях [18] и 5–ю, 50–ю, 51–ю и 78–ю пехотные дивизии, а также полк парашютистов, планерную бригаду и другие подразделения. В общей сложности насчитывалось почти полмиллиона солдат (160 000 в начале наступления), 14 000 автомашин, 600 танков, 1 800 пушек, которые перевозились на 2 600 кораблях, также оказывавших им поддержку.

Сицилийское наступление должно было стать – хотя тогда об этом никто не мог знать – «крупнейшим и самым разбросанным наступлением во Второй мировой войне» [19].

Сицилию, ее 10 000 квадратных миль территории, равной штату Вермонт, испещренную и изрезанную горами и оврагами, с разрушенными городами и селениями, защищала 6–я итальянская армия под командованием 66–летнего генерала Альфредо Гуззони, который в начале войны возглавлял итальянское вторжение в Албанию. Штаб генерала Гуззони находился в Энне, в центре острова. Под командованием Гуззони было два корпусных штаба: 13–го (западного) под командованием генерала Марио Аризио и 16–го (восточного) под командованием генерала Карло Росси.

Первая и самая слабая часть обороны стран «Оси» – 485–мильная береговая полоса Сицилии, включавшая пляжи и главные порты, – была доверена шести итальянским дивизиям береговой обороны (одна из которых существовала лишь на бумаге) и специально созданным «морским укрепленным позициям». Береговые дивизии состояли главным образом из итальянских резервистов, недоукомплектованных, недообученных, немолодых, не имеющих достаточно современного военного снаряжения, фактически немобильных, с небольшим числом пушек, и те – малого калибра, и с подавленным моральным духом. Они не представляли собой угрозы для планов союзников. И это действительно так, поскольку Муссолини часто принимал тень силы за ее сущность. Они доставляли проблемы скорее оборонявшимся, чем нападавшим. «Морские укрепленные позиции», каждая из которых находилась под морским командованием, включали в себя пушки береговой обороны более крупного калибра и зенитные батареи. Боевые качества их солдат были, очевидно, несколько выше, чем у скучающих по дому резервистов береговой дивизии, но они оказались немобильными, так как привязывались к определенным портам. Ядро сил стран «Оси» состояло из четырех итальянских полевых и двух немецких дивизий.

Дивизии Ассиетты (26–я) и Аосты (28–я), приписанные к 12–му корпусу, насчитывали примерно по 11 000 солдат, имеющих слабую поддержку со стороны артиллерии, которая двигалась главным образом на конной тяге. Их поддерживал на позициях в западной части острова, примерно от Шакки до Палермо, независимый полк берсальеров – картинных солдат с «перьями на шляпах» – и большая часть немецкой 15–й танковой гренадерской дивизии.

На востоке – входящая в 16–й корпус легкая дивизия Ливорно (4–я) (около двух третей моторизованная, с несколькими легкими танками), неапольская (54–я) пехотная дивизия, часть 15–й танковой гренадерской дивизии, боевая группировка немецкой бригады, носившая название «Специальная группа Шмальц», и танковая дивизия «Герман Геринг» примерно со 100 танками – были дислоцированы от Калтанисетты через юго – восточный угол острова до Катании.

Эти примерно 30 000 солдат должны были быть усилены в июле и августе – во время сражения – двумя полными дивизиями или их крупными частями (29–я танковая и 1–я парашютная), которые почти вдвое увеличили первоначальные силы немцев. (Вероятно, от 70 000 до 75 000 немецких солдат участвовали в то или иное время в Сицилийском сражении, но общее их число в одно время никогда не превышало 60 000).

В общей сложности от 250 000 до 300 000 солдат, треть которых была мобильна (после модернизации), а восьмую часть составляли немцы, выглядели на бумаге внушительной силой, но итальянцев уже охватило гниение поражения и нелюбви к войне, которой большинство из них не хотели [20].

На море и в воздухе силы союзников имели огромное преимущество – как качественное, так и количественное [21].

Немецкие военно – воздушные силы оказались сильно разбросанными по широкому русскому фронту, а также на западе, где бомбардировщики сил союзников наносили удары в сердце Германии, и по всем береговым и островным позициям в нижней части Европы.

По разным подсчетам, от 1 000 до 1 600 самолетов стран «Оси» было разбросано от Южной Франции, Корсики и Сардинии до Италии и Сицилии, в то время как союзники задействовали 3 700—4 000 самолетов, из которых были сформированы северо – африканские стратегические и тактические военно – воздушные силы. На самой Сицилии было не меньше дюжины основных аэродромов и семь вспомогательных. В день «Д», 10 июля, на Сицилии насчитывалось в общей сложности 220 итальянских самолетов всех типов, из которых лишь 79 были готовы к ведению боевых действий. Бомбардировщиков и штурмовиков перебросили на материк в июне; на сицилийских аэродромах остались только истребители [22].

Военно – морские силы союзников превосходили морскую силу стран «Оси», хотя итальянские военно – морские силы все еще представляли собой действующий флот, несмотря на поражения и потери. На самой Сицилии не было военно – морских судов, за исключением патрульных и внутренних в гавани и очень небольшого числа торпедных катеров. Итальянские тяжелые корабли, которые базировались в портах материковой части Италии, все еще представляли собой внушительную силу, но только на бумаге. Среди них было 6 линкоров, 2 из которых новые, 7 крейсеров, 48 подводных лодок, а также около 75 эсминцев поддержки, торпедные катера и корабли сопровождения. Но все они были «обречены на уничтожение», как сказал Морисон, из – за «отсутствия радара, постоянной нехватки топлива (что держало корабли в портах большую часть времени) и воздушной поддержки флота» [23]. Итальянские военно – воздушные силы обеспечивали лишь в малой степени (или вообще не обеспечивали) прикрытие флота при выходе в открытое море, а война задолго до этого показала, что в понятие современной морской мощи входит и морская авиация. Что было еще хуже, к июлю 1943 года у итальянских кораблей не было безопасной базы; их атаковали, бомбили и подбивали даже в порту бомбардировщики сил союзников.

А наступающей армаде союзников оказывали поддержку и защиту, вблизи и вдалеке, 6 британских линкоров, 2 авианосца, 10 британских крейсеров, 4 противовоздушных корабля и 3 монитора, а также 5 американских крейсеров, 71 британский эсминец, 48 американских эсминцев, голландские, греческие, польские, бельгийские и норвежские легкие суда, суда сопровождения и вспомогательные.

Итак, преимущество оказалось уже достигнуто, когда конвои союзнических сил отправились в море; по подсчетам самого Эйзенхауэра, на Сицилийскую кампанию должно было уйти около двух недель.

Но две недели растянулись на 38 дней. И винить за это следует изменение плана союзников, разногласия между ними, неопытность американцев, осторожного Монтгомери и превосходные действия немцев.

Тень прошлого

То, что произошло ранее в Северной Африке, в некоторой степени определило происходящие события на Сицилии.

Несмотря на победу, Северная Африка стала для союзников кампанией с утратой иллюзий на земле, не знакомой с опытом прошлого. В этой странно меланхоличной и красивой обстановке, на угнетенной и сухой земле, в холодной стране с жарким солнцем – от молочно – белых соляных болот Чотт – Дьерид до зыбучих песков пустыни, – в суровых горах и в глубоко выбитых руслах рек среди остатков древней и давно ушедшей славы американская армия впервые получила проверку огнем во Второй мировой войне, а англичане и французы вздохнули от поражения и подавленности, перейдя к дорогой и в некоторой степени безрезультатной победе – не на своем континенте и не той, которая не стала даже концом начала [24].

Для союзников долгая дорога назад еще была впереди, но Северная Африка очертила ее маршрут.

Для англичан Северная Африка, и особенно победа при Эль – Аламейне, которая вынудила фельдмаршала Роммеля и его африканский корпус окончательно отступить, стала моральным тонизирующим средством огромного значения. Не важно, что в стратегическом плане она не была решающим сражением; не важно, что союзнические военно – морские и воздушные силы преграждали маршруты морского снабжения сил Роммеля и что американские и английские силы высаживались в Марокко и в Алжире в его тылу – в конечном счете это было сражение, которое англичане не могли проиграть, поскольку Роммель, независимо от того, что произошло при Эль – Аламейне, должен был отступить. Тем не менее победа 8–й армии при Эль – Аламейне стала стимулом для жаждавшей победы нации и восстановила веру в армию, а также создала в лице Монти генерала – легенду. Роммель приносил 8–й армии несчастья; до Монти и Эль – Аламейна она пребывала в пораженческом настроении. Северная Африка создала в этом ядре британской силы вокруг Монтгомери опытную, крепкую и теперь уже надежную армию, готовую к грядущим испытаниям.

Тем не менее для союзников Северная Африка стала в некотором роде разочарованием. Многие надеялись, что операция «Торч» – вторжение в Марокко и Алжир – приведет к быстрому захвату Туниса и полному разгрому позиций Германии в Северной Африке. Но этого не произошло. Вместо этого Роммель мастерски осуществил отвод своих сил из Египта; немцы с большим тактическим и техническим искусством быстро укрепили свои силы в Тунисе [25], а западное острие наступления союзников увязло зимой 1942/43 года. Каждый из союзников винил другого за промедление и поражение: американцы говорили, что их английские союзники на северном фланге в Тунисе (1–я британская армия под командованием генерал – лейтенанта сэра Кеннета А.Н. Андерсона) слишком часто останавливались, чтобы попить чаю; англичане утверждали, что американцы неопытны и у них нет хорошего руководства.

Оба наблюдения – верны. Генерал Андерсон не был напористым командующим; его 1–я армия не проявила большого энтузиазма, чего удалось добиться Монтгомери в 8–й армии. А американцы были неопытны: если не считать нескольких подразделений под командованием высококлассных профессионалов, их первые действия против немцев в Тунисе оставляли желать лучшего.

Генерал Александер, который стал заместителем Эйзенхауэра в Северной Африке и должен был командовать 15–й армейской группой в Сицилийской кампании, определил одну из причин неудачной Тунисской кампании, когда сказал: «Послушайте, ваши парни не носят галстуки старой школы» [26].

Под этим он подразумевал то, что многие второпях обученные резервные и другие офицеры, призванные с гражданки, не были преисполнены чувством долга перед своими солдатами и своими подразделениями – чувством noblesse oblige (обязывающего положения), которое отличало воспитанников Уэст – Пойнта и британских офицеров из Сандхерста.

Многие американцы на раннем этапе войны даже не понимали, за что они воюют. Большинство сражались за «голубичный пирог» – что – то вроде понятия «дом и мама», что было скорее отрицательной, чем положительной предпосылкой.

Первые американские командиры были плохо подобраны; «круглые затычки в квадратных отверстиях», вероятно, хорошие штабисты, но плохие боевые командиры.

Наблюдались забавные провалы в знаниях многих основ ведения боя, например в чтении карт, а в тактических и ответных действиях американцев проявилась негибкость, которая радовала немцев и беспокоила тех, кто всегда считал, что американский солдат обладает высокой степенью инициативы.

Короче говоря, за исключением небольшого ядра из профессионалов, которые цементировали всю массу, американцы вошли в Северную Африку как любители; они стали зрелыми профессионалами, пройдя через тяжелые испытания на поле сражения. Северная Африка стала школой солдата, но не без напряжения и давления. Американцы были сильно шокированы, когда немцы, действовавшие с внутренних позиций, несмотря на меньшие силы, добивались явного превосходства в воздухе почти до самого окончания кампании [27]. В первый и последний раз во время европейской фазы войны наземные войска США действовали не имея преимущества в воздухе. В Кассерине американцы получили неприятный удар; их нагловатая самоуверенность исчезла. Но даже в сражении на линии Марет – последней позиции Роммеля перед его отходом в Тунис – 8–я армия Монти получила неприятный сюрприз и с трудом выцарапала победу из поражения; действительно, во время сражения некоторые английские офицеры думали и говорили: «Опять новый удар», «Отступление началось» [28].

Таким образом, Северная Африка показала вновь – и к удивлению американцев, которые верили в собственную пропаганду о том, что немцы всего лишь боевые роботы, – сильные боевые качества немецкого солдата, который даже в неблагоприятных условиях мог проявлять военную инициативу.

И она продемонстрировала некоторые слабые черты союзнической команды – различные национальные особенности, побуждения, ревность и личностные конфликты.

Это нашло свое отражение на самом верху; даже такой легкий человек, как генерал Эйзенхауэр, был раздражен красованием и высокомерностью Монтгомери. Айк, имевший строгие указания по формированию союзнической команды, вынужден был уволить некоторых офицеров, которые критически относились к своим британским союзникам. Даже Эйзенхауэр, критикуемый своими руководителями из – за медлительности действий и из – за дел с французским петенистом адмиралом Жаном Франсуа Дерланом (которого много критиковали в Америке), как говорят, сказал своим начальникам: «Я лучший чертов подполковник (его постоянное звание в то время) в армии США», подчеркивая, что он готов уйти в отставку, если Вашингтон не одобрит его в качестве руководителя.

То, что союзники преодолели эти трудности и в конечном счете сформировали работающую без трений команду, в большой степени заслуга Эйзенхауэра, лидера типа «генерала – управляющего», обязательного и разумного, а также генерала Александера, его заместителя, статного и пышущего здоровьем британца с трезвыми суждениями и спокойным, открытым характером [29].

Но при подготовке операции «Хаски» союзническому руководству пришлось объезжать группу диких лошадей, поскольку некоторые старшие американские и британские генералы, проверенные и хорошо проявившие себя в Северной Африке, были личностями, сильно отличавшимися друг от друга.

Монти, командовавший 8–й британской армией, подчеркивая свою значимость, говорил: «Это «моя» армия, «мои» солдаты, «мои» планы». Он намеренно выставлял себя дерзким, самоуверенным солдатом с пуританским воспитанием, который не курил и не пил. Монтгомери был высокомерным, эгоистичным, часто грубым, несколько снисходительным и фактически, несмотря на созданный им самим имидж, скрупулезным, пунктуальным и способным разработчиком планов, который делал многое, имея много, но не делал многое, имея мало. Был мастером, как выразился Айк, «образцового сражения», типом англичанина, которого большинство американцев и многие англичане считали невыносимым и несдержанным.

Генерал Джордж С. Паттон, командир 7–й американской армии, – это несущийся во весь опор кавалерист, который теперь вонзал свои шпоры в танки, напористый, даже безрассудно атакующий, вся жизнь которого проходила в сражении. Сложный, эмоциональный человек, получивший выучку в боях, великолепный танкист и специалист мобильной войны, он также проявлял театральность в одежде, внешности и манерах, но намного ярче и эмоциональнее, чем Монти.

Паттон был подвержен эмоциональным всплескам, говорил о неискренности англичан, иногда выражался по их адресу, перемежая свои слова ругательствами и оскорблениями, был патриотом и националистом до мозга костей и не мог понять заявления Эйзенхауэра: «Я достиг того момента, когда смотрю на себя не как на американца, а как на союзника» [30].

Одни солдаты Паттона ненавидели, а другие, наоборот, любили его и восхищались. И он был лидером, о котором все, кто служил под его командованием, могут сказать по прошествии лет с гордостью: «Я служил с Паттоном».

Даже некоторые менее высокие командиры, задействованные в операции «Хаски», с трудом вливались в команду. Омар Брэдли, который командовал 2–м корпусом 7–й армии, не только выступил против стиля руководства Паттона; у него выработалась постоянная и растущая неприязнь к фальшивым и высокомерным манерам Монти [31].

На менее высоком уровне как англичане, так и американцы выдвинули некоторых прекрасных дивизионных командиров, таких, как генерал – майор Лучиан К. Траскотт, который командовал 3–й пехотной дивизией США в операции «Хаски» – подразделением, получившем хорошую закалку при отработке так называемой «рыси Траскотта» – быстрого маршевого шага со скоростью до пяти миль в час [32]. Но даже на более низком уровне были проблемы, как, например, в «сражающейся первой» дивизии, которой командовали два храбрых боевых экстраверта – генерал – майор Терри де ла Мар – Аллен и его помощник генерал – бригадир Теодор Рузвельт – младший – два человека одного склада, которые любили запах пороха, воодушевляли, поднимали и вели вперед любивших их солдат, но личности которых поистерлись в «поисках славы». Они пренебрегали дисциплиной и оставляли руководство дивизиями на начальников штабов [33].

Проблемы с командованием еще более усложнялись из – за несогласованности союзнических военно – воздушных и сухопутных сил – как физической, так и психологической. Военно – воздушные силы обеих стран верили в централизованное управление всеми воздушными ресурсами командующим на театре боевых действий, а не в управление на более низком уровне; тесно связанная система воздушной поддержки между морской пехотой и военно – морскими силами, которая существовала в Тихом океане, и тесное сотрудничество тактических военно – воздушных сил с наземными войсками, которое позже проявится во Франции, еще не были разработаны.

Даже ключевая, но менее крупная операция, предшествовавшая «Хаски», показала еще до ее осуществления такие сильные разногласия, что Эйзенхауэр фактически был вынужден просить помощи у старшего британского штабного офицера, а позже охарактеризовал планирование по завоеванию Пантеллерии как одно из самых крупных проявлений стратегических разногласий с британцами во время Второй мировой войны [34].

Пантеллерия, итальянский остров, расположенный примерно в 60 милях от западного побережья Сицилии, контролировал Сицилийский пролив и был нужен союзникам в качестве дополнительной базы истребителей для поддержки операции «Хаски». Этот скалистый остров размером с Бронкс, испещренный туннелями и тяжело вооруженный береговыми артиллерийскими и зенитными батареями, «известный как «Гибралтар Центрального Средиземноморья», считался многими неприступным. «Многие из наших опытных командиров и штабных офицеров настойчиво выступали против попытки осуществить эту операцию», – позже заметил Эйзенхауэр [35]. Они боялись, что атака на крошечную гавань – единственное возможное место высадки на остров – будет отбита, что окажет катастрофическое действие на моральное состояние солдат и на саму операцию «Хаски».

Но Айк, при поддержке адмирала Каннингхэма, и энергичные усилия союзнических военно – воздушных сил, которые видели возможность «доказать» способность ВВС осуществлять завоевание самостоятельно, преодолели это противостояние.

Результат известен. Крепость оказалась не сильнее сердец защитников. Двадцать дней и ночей воздушных бомбардировок (которые в действительности принесли мало вреда батареям прибрежной обороны), а также тяжелые обстрелы с моря предшествовали запланированному нападению морских десантников. Однако 11 июня 1944 года, когда войска союзников усаживались в свои десантные катера, чтобы осуществить нападение, которого они так боялись, гарнизон из 11 199 человек, среди которых все, кроме 78, были итальянцами, сдался без боя [36]. Среди союзников – только одна потеря: британского томми зашиб мул.

Вскоре последовал захват двух других малых островов в проливе – Линосы и Лампедузы, а Пантеллерию быстро приспособили для американских истребителей П–40 малой дальности.

Авиационные инженеры американской армии удивили англичан, соорудив новую взлетно – посадочную полосу на Гозо, маленьком острове около Мальты, всего за 17–20 дней, а дополнительное число «Спитфайеров» разместили у юго – восточного побережья [37].

К выбранному дню «Д» для начала операции «Хаски» – в ночь с 9–го на 10 июня, когда луна стояла во второй фазе и в начале ночи было достаточно светло для проведения парашютной операции, а после полуночи достаточно темно, чтобы можно было подойти к острову с моря, – союзнические силы были готовы, несмотря на прошлые исторические разногласия и африканское наследие, связанное с нарушением их планов, к своей первой великой атаке в подбрюшье континента.

Сицилия, несмотря на слабость итальянских защитников, не была легкими воротами для взятия. «Необычайно красивый в своей суровости» [38], остров в июле 1943 года, как это было на протяжении тысяч лет, представлял собой изрезанную, выжженную солнцем землю, враждебную союзническим завоевателям своей местностью, климатом и примитивными дорогами, какой она была и для греков, и для карфагенян, и для римлян.

Это была вертикально скроенная суша, почти без ровных участков, основная часть которой покрыта горами с крутыми расщелинами, следующими одна за другой, с малым числом петляющих дорог, на большинстве которых не могли разъехаться две машины, земля, на которой было легко защищаться, а тактику определяла природа. Каменные стены маленьких городов представляли собой естественную защиту. За оливковыми или миндальными деревьями и террасными виноградниками тщательно ухаживали тем примитивным способом, который применялся крестьянами этой бедной земли уже сотни лет. По дорогам и тропам ездили на ослах, которые тащили за собой ярко раскрашенные повозки со смуглыми фермерами; автомобилей было мало.

Летом Сицилия – жаркая земля; в июле температура достигает 100 градусов по Фаренгейту. В некоторых ее частях свирепствовала малярия; как нападающие, так и защищающиеся страдали от лихорадки, некоторые инфекционные болезни были завезены из других регионов или достались в наследство от других кампаний.

Мессина, расположенная на берегу пролива, где, по древней легенде, жили Сцилла и Харибда, – главный стратегический центр, место стечения военных грузов и подкреплений, который находился напротив носка итальянского сапога.

Подходы к Мессине со стороны равнины юго – восточного побережья, где должна была высаживаться 8–я английская армия, сужаются и ограничиваются массивом горы Этна высотой 10 741 фут, которая почти выталкивает в море железную и грунтовую дороги из Сиракуз в Мессину. От пляжей на южном побережье, где предусматривалось вторжение американцев, суша резко поднимается к северу и западу с чередованием пиков и хребтов, представляя собой изрезанную беспорядочную местность с вершинами высотой более 5 000 футов.

Все дороги от южных берегов ведут либо на север к трансостровной центральной дороге и железной дороге, которые пересекают Сицилию от Катании до Палермо или фактически к береговым грунтовой и железной дорогам на северном побережье от Палермо до Мессины, которые, как и дороги на восточных берегах, выталкиваются в море рядами вершин и хребтов и соединяют многочисленные ущелья.

Сицилия и поныне представляет собой идеальную местность для решительных защитников. А немцы, хотя их было и мало, таковыми и являлись.

Завоевание Сицилии не было особым стратегическим сюрпризом ни для кого, кроме Гитлера. Еще до того, как для вторжения выстроились флотилии, оперативный штаб верховного командования вермахта подготовился к тому, что Балканы станут наиболее вероятной стратегической целью Запада в Средиземном море, но первыми целями противника, вероятно, будут итальянские острова, а затем, возможно, и сама Италия [39].

Гитлер вначале согласился с такими прогнозами, но позже он стал считать, что первый десант высадится на Сардинии, а не на Сицилии, и на Пелопоннесе и Додеканесе. Прийти к такому заключению, на что и надеялись англичане, ему помог хорошо разработанный обман англичан: они подкинули тело человека, «напичканное» такими документами, чтобы противник принял его за английского курьера с подбитого у побережья Испании самолета. В «секретных» документах говорилось о Греции и Сардинии как о действительных целях, и Гитлер заглотнул эту наживку. В оба района были направлены подкрепления [40].

Верховное командование немецкой армии 21 мая думало, что меры по защите Сардинии и Греции должны быть приоритетными; немецкие военно – морские силы накануне вторжения указали на Сардинию и Корсику как на «первые цели» с возможным нападением на Грецию [41].

Однако ни итальянское верховное командование, ни ответственные немецкие и итальянские командиры в этом районе не поддались на обман. Даже Муссолини опасался нападения союзнических сил на Сицилию, однако он отказался от предложения Гитлера о немецких подкреплениях, очевидно опасаясь, что увеличение количества немцев приведет к тому, что они станут командовать. Фельдмаршал Альберт Кессельринг, который первоначально был командующим германскими военно – воздушными силами в Италии, стал в январе 1943 года фактически, так же как и по должности, главнокомандующим группой войск «Юг», командующим всеми немецкими силами в районе Средиземного моря и старшим немецким офицером по связи с верховным итальянским командованием. Возможно, частично из – за немецкого влияния на итальянский штаб итальянцы и Кессельринг верили, что Сицилия будет наиболее вероятной целью союзников. Действительно, 20 июля Кессельринг двинул танковую дивизию «Герман Геринг» – недавно реорганизованное и вновь составленное подразделение – через Мессинский пролив; ко времени вторжения она заняла боевую позицию вместе с другой немецкой дивизией, направленной ранее на Сицилию.

А непосредственно перед вторжением немецкие и итальянские разведывательные самолеты обнаружили конвои союзнических сил [42]. Были замечены разведчики, выбравшиеся на берег возле Гелы. Подобные же сообщения появились из других различных районов юго – восточного побережья. К 1:00 10 июля перед началом морского десантирования командующий всеми немецкими и итальянскими силами на Сицилии генерал Гуззони, который предвидел высадку противника там, где она и произошла, объявил о боевой готовности в юго – восточной части острова [43].

Нападение

У берегов и в виноградниках Сицилии войска союзников не могли опасаться хваленой мощи люфтваффе. В течение почти двух месяцев до дня «Д» военно – воздушные силы союзников совершали полеты над центральной областью Средиземного моря, нанося удары по целям на Сицилии, в Италии и на Сардинии. Атаки усилились в последние несколько дней, и круглые сутки взрывы бомб эхом отдавались на аэродромах Катании, Джербини, Палермо, Чинизно (Бориццо) и в других районах. К 1 июля число аэродромов на Сицилии, используемых итальянскими «региа аэронотика» и немецким люфтваффе сократилось примерно до чертовой дюжины.

Пока все обстояло хорошо. Было завоевано превосходство в воздухе, хотя и не контроль над воздушным пространством. Вместе с тем осуществлялись беспорядочные и ненужные стратегические бомбардировки; ударам подвергались города, а также аэродромы Катании и Палермо; погибли мирные жители; были разрушены древние строения, узкие улицы оказались заблокированы развалинами домов. А береговые укрепления остались нетронутыми; мобильные подразделения в глубине острова ни разу не подвергались бомбардировкам [44].

Штурмовые конвои оставались еще в море на подходах к Мальте [45]. Старый бич Средиземного моря – мистраль, или сильный северный ветер, – взбудоражил «суровое неспокойное море» [46]. Небольшие десантные корабли, заполненные страдающими от морской болезни солдатами, и патрульные суда заливало зеленой водой. Они барахтались, поднимаясь на волнах, и продвигались очень медленно. Но синоптик оказался прав – мистраль ослаб вскоре после полуночи 9 июля.

Они должны были помочь «дьяволам в широких штанах» – усиленной штурмовой полковой группе 82–й дивизии, которая высаживалась за полчаса до полуночи 9 июля возле аэропорта Понте – Оливо, в шести милях за одним из наиболее важных для американцев пляжей в Геле, и одному полку британской 1–й военно – воздушной дивизии, которая опускалась на планерах возле Сиракуз. Но было поздно. Сильный мистраль дул со скоростью 40 миль в час и отгонял тяжело двигающиеся С–47 и другие транспортные самолеты от места высадки, и когда их человеческий груз, после того как зажглись зеленые световые сигналы, был выброшен из самолетов на парашютах, они растянулись над большой частью Юго – Восточной Сицилии – от Понте – Оливо до Нисцеми, Виззини и Рагуса, даже до Ното, далеко на востоке в секторе 8–й английской армии [47].

Для парашютистов, неохотно бросавшихся в мрачную, освещенную луной пустоту, этот прыжок стал моментом истины.

Один из бывших парашютистов, Росс Картер рассказывает:

«Встать и пристегнуться!»

Четырнадцать человек – одно звено парашютистов – встали каждый с двумя парашютами и боевым снаряжением и пристегнули карабины соединительных шнуров, ведущих от главных парашютов к закрепленному тросу, проходящему вдоль фюзеляжа.

«Проверить снаряжение!»

Каждый парашютист проверил свой парашют и оснащение, а также вытяжной трос стоящего перед ним солдата.

«Четырнадцатый готов!»

«Тринадцатый готов!»

«Двенадцатый готов!»…

«Готов!» – крикнул командир группы и ринулся в открытый люк, глядя вниз, в сторону невидимой опасности.

«Прыгаем, когда загорится зеленый свет. Желаю удачи!»

Мы стояли в ожидании, наши колени сгибались под тяжестью огромного груза, сердца ударяли по ребрам, нервы напряглись в ожидании прыжка в темноту, ум отбрасывал в сторону будоражащие нервы мысли» [48].

Более 3 000 солдат 505–го полка 82–й воздушной дивизии под командованием молодого полковника Джимма Гейвина были разбросаны на 50–60 милях побережья. Но часть одного батальона приземлилась возле цели – блокирующей позиции на стыке с ключевой дорогой; другая группа обустроила укрепленную позицию в каменном доме возле Нисцеми.

1 600 английских парашютистов также были сильно разбросаны; 47 планеров сели на воду, большая часть – далеко от цели. Но одна группа долетела до места безопасной посадки возле места назначения – высокого моста через Сиракузскую гавань и реку Анапо.

73 офицера и солдата заняли мост Понте – Гранде и удерживали его, сопротивляясь контратаке итальянцев, пока к ним на помощь не пришли британские пехотинцы. В конце дня «Д», когда их осталось всего 19 человек, мост так и не был взорван [49].

Разброс солдат после высадки с воздуха (приземлялись в деревнях, виноградниках, горах и на полях) был настолько велик, что им понадобилось несколько дней для того, чтобы собраться вместе и образовать внушительную боевую силу. Но сама высадка вызвала ужас и замешательство среди защитников Сицилии. Итальянцы в сильном смятении подсчитали, что было сброшено от 20 000 до 30 000 парашютистов; противник был повсюду!

Луна зашла. Около 2:45 10 июля фальшивая заря только угадывалась в небе, когда первые солдаты появились на берегу. В основном высадка оказалась удачной, частично благодаря хорошему наведению с английской подводной лодки ХМС «Сафари», которая обозначала свое положение бакенами недалеко от Ликаты и служила фланговой направляющей для одного из штурмовых отделений американцев.

7–я армия США высадилась на широких ступенчатых берегах 37–мильного залива Гелы; 3–я дивизия и часть 2–й бронированной – восточнее Ликаты; 1–я дивизия – в центре около Гелы, немного севернее цели парашютистов Понте – Оливо; а 45–я дивизия – на восточном фланге возле Скоджлитти.

В море у Гелы около 2:00 10 июля, когда десантные корабли приближались к берегам, четыре итальянских прожектора, «направленные в море и образовавшие широкую арку», засекли «Бискайн» – флагманский корабль контр – адмирала Р.Л. Конолли и командный пункт генерала Траскотта, командира 3–й дивизии.

«Мы стояли, – вспоминал Траскотт, – вырисовываясь в свете прожекторов, которые освещали палубу так ярко, что можно было читать книгу… Но стреляли мало» [50].

В британском секторе, в крайней юго – восточной части побережья Сицилии, 8–я британская армия высадилась четырехдивизионным фронтом: 1–я канадская дивизия – на крайнем южном и западном фланге к юго – западу от Пачино (ближайшем к американцам); 51–я – на мысе Пассеро; 50–я – возле Аволы; 5–я, с воздушными десантниками, – южнее Сиракуз.

Рассвет 10 июля открыл перед глазами изумленных итальянцев тысячи кораблей – величайшую из когда – либо существовавших десантных армад.

Первые высадки на берег в большинстве случаев в основном сопровождались подавлением слабого сопротивления противника и вызвали первоначально лишь слабые ответные его действия. Во многих районах нападавшие достигли тактического или локального успеха, несмотря на то что верховные командиры стран «Оси» ожидали вторжения.

Генерал Гуззони и другие генералы «Оси» рассчитали, что главные морские десантные операции будут проводиться союзническими силами, скорее всего, в юго – восточной части острова, вокруг мыса Пассеро (что так и было), но фельдмаршал Кессельринг считал, что дополнительные высадки десанта для окружения с флангов сил стран «Оси» на юго – востоке могут быть осуществлены на Западном побережье возле Палермо или Трапани. И он убедил Гуззони в необходимости перебросить крупную часть 15–й танковой гренадерской дивизии в западную часть острова за несколько дней до нападения [51].

В некоторой степени две стратегические диверсии, одной из которых было появление в Ионическом море британских военно – морских сил, создававших угрозу побережью Греции, а другой – явно отвлекающая тактическая атака на Западную Сицилию, ввели противника в замешательство. Маневр для отвлечения внимания противника на западе оказался успешным, так как утром 10 июля большая часть немецкой танковой гренадерской дивизии и две итальянские мобильные, занимавшие позиции в крайней западной части Сицилии между Палермо и Мацарой, начали перемещаться на восток к береговым плацдармам союзнических сил лишь через несколько часов после первой высадки противника.

В некоторой степени помог мистраль: итальянские синоптики и морские офицеры сообщили своим командирам, что погода неблагоприятна для осуществления высадки на берег. В то же время шли постоянные предупреждения об опасности. Поэтому немецкие группы радиолокационной разведки и итальянские береговые дивизии стояли в состоянии боевой готовности так долго, что совсем не доверяли сообщениям о десантировании.

На Бич – Йеллоу, возле Ликаты, где американцы заняли оставленный итальянцами береговой командный пункт, американский корреспондент Майкл Чиниго из международной службы новостей поднял трубку телефона и спросил на хорошем итальянском языке:

«Chi e?»[5]

Итальянский офицер, командовавший сектором, поинтересовался, верно ли сообщение о высадке американцев. Он считал его невозможным в такую плохую ночь. Чиниго заверил его, что все тихо на берегах Ликаты; и оба собеседника, удовлетворенные разговором, положили трубки» [52].

Вторжение шло без шума.

Береговые оборонительные укрепления оказались слабыми. Лишь немногие солдаты итальянских береговых дивизий, находившиеся на пути десанта, проявляли готовность сражаться: одни растворились среди суровых гор, другие подняли руки, чтобы сдаться, третьи в панике бежали. Это вызвало негодование среди немцев.

Была ли неожиданной и подавляющей атака, легка ли была высадка, не важно. Вторжение всегда означает конец всего – смерть и уничтожение. Этот день 10 июля 1943 года не стал исключением ни для нападавших, ни для сопротивлявшихся.

Ред – Бич на западном фланге возле Торре де Гаффи к западу от Ликаты и снаружи залива подвергался сильным ударам белого шумного прибоя и итальянского артиллерийского огня. Десантным кораблям, барахтавшимся и вертевшимся в волнах, пришлось нелегко; некоторых джи – ай смыло в глубокое море, и они утонули, а несколько итальянских батарей нашли свои цели; на десантных судах пролилась кровь. Военно – морские силы и 3–я дивизия принесли первые жертвы во имя победы.

Возле Скоджлитти, на восточном фланге занятого американцами берега, открытого ветрам, воздушный налет итальянцев под светом густого желтого огня ознаменовал ударами бомб тяжелый день «Д». Сильный прибой, неопытные команды катеров, крутые берега и прибрежные скалы нанесли атакующим больше потерь, чем обороняющимся. Многие десантные суда затонули, по меньшей мере 38 джи – ай ушли под воду под тяжестью своего снаряжения, когда их катера в темноте врезались в скалы и тонули или когда их выбрасывало на каменистые берега.

Англичанам повезло больше. Канадцы легко высадились на берегу полуострова Пачино; к 5:30 дня «Д» с каждого берега поступил сигнал «Успех» [53].

Кое – где на берегу выкинули белые флаги; расчет орудия итальянской береговой обороны захватили во сне; 51–я дивизия вышла на берег, играя на волынках. «Укрепленная морская позиция» в Сиракузах рухнула, и к 21:00 в день «Д» (начало операции) 5–я дивизия промаршировала, фактически не встретив сопротивления, по мосту Понте – Гранде, ведущему на главную дорогу Сиракуз. Силы союзников захватили первый крупный порт.

И, несмотря на то, что перед вторжением они осуществляли воздушные бомбардировки, первая победа досталась люфтваффе. В 4:58 пикирующий бомбардировщик «Штука» обнаружил американский эсминец «Мэддокс», совершающий противолодочное патрулирование в 16 милях от побережья, и маленький корабль погиб от сильного разрыва.

«Огромная вспышка высветила и окрасила небо в красный свет, разрывая ночь на куски. За ней последовал взрыв резкий и оглушительный» [54].

Это была смерть 7 офицеров и 203 матросов. К другим она придет позднее.

Всего через 12 минут, в 5:10, когда было еще слишком темно, никто не увидел падающих с неба коршунов. Минный тральщик «Сентинел» настигла бомба; одна за другой последовали еще четыре атаки. Вскоре после восхода солнца, когда корабль медленно погружался в бурное море с залитым водой машинным отделением, тех, кто остался в живых, подобрало спасательное судно. Всего погибло 10 и был ранен 51 человек; 40 моряков остались невредимыми.

Там и тут атакующие солдаты выбирались на берег, где их встречало беспорядочное сопротивление противника. Орудийный огонь с морских кораблей мерцал, как светлячки, вдоль всего побережья от Ликаты до Сиракуз. Иногда он оказывался полезен; часто несколько снарядов убеждали итальянцев в том, что крещендо из шума и огня превосходит сопротивление.

Возле Гелы возникла кризисная ситуация, но она быстро разрешилась. Танковая дивизия «Герман Геринг» двинулась в бой утром. Две специальные группы, одна из которых включала в себя несколько новых немецких танков «Марк VI Тигр» (технически еще не очень эффективных), а другая – танки «Марк III» и «Марк IV» при поддержке артиллерии и некоторого количества пехоты, были направлены для проведения атаки в двух точках на занимаемые американцами берега к востоку от Гелы. В то же время итальянская мобильная часть с некоторым числом устаревших легких французских танков несколькими группами вышла в южном направлении из Нисцеми. Атаки были несогласованны и разрозненны.

Итальянцев быстро остановили. Парашютисты напали на них первыми, а самолет с крейсера «Буазе», который провел утро, наблюдая за «Мессершмиттами», обстрелял легкие танки «Рено» и «Фиат» с расстояния 10 000 ярдов.

Тринадцатое число оказалось несчастливым для итальянских танков, правда, при поддержке небольшой пехотной силы они взяли свое, прорвавшись через огонь эсминца, оставив несколько вспыхнувших факелами своих машин, и, выйдя на улицы маленькой прибрежной деревни Гела, которую удерживал полковник Уильям О. Дарби со своим первым батальоном рейнджеров, а также частями 1–й дивизии. Американцы и итальянцы «затеяли смертельную игру в прятки». «Джи – ай, прятавшиеся внутри и снаружи зданий, бросали ручные гранаты и стреляли из минометов». Через 20 минут итальянцы получили свое: они отошли со шрамами, полученными в бою.

Но теперь, днем, танки дивизии «Герман Геринг», наконец, выступили, с запозданием на пять часов. Командир дивизии генерал Конрат, наконец, придал некий порядок своим неопытным силам [55]. Но вновь крепкие «ноги из теста» и морские орудия, а также беспорядочный характер атаки и невозможность для немецкой пехоты координировать свою тактику с танками остановили противника. «Танкисты не могли идти вперед, потому что они не смогли противостоять пяти – и шестидюймовым снарядам морских орудий, которые со свистом прилетали со стороны моря» [56].

Один немецкий штурм, возглавляемый «Тиграми», некоторое время был более успешным: они разбили американский батальон, а командира взяли в плен. Но пустоту заполнил другой батальон, и немцы бежали с поля боя в панике и «в полном беспорядке».

Пока все прошло нормально. 10 июля стал днем гордости для союзников; повсюду их высадка на побережье Сицилии оказалась успешной; джи – ай, заполнившие бесцветные прибрежные города, уже осушили бутылки сицилийского вина, а счастливые итальянские пленные расспрашивали у своих врагов о родственниках в Бруклине [57].

Уже немолодые, подавленные солдаты итальянских береговых дивизий «панически бежали в безопасный плен союзников <…> в таком ужасном беспорядке, что [союзнические] солдаты опасались, что их затопчут, а не настигнут вражеские пули» [58].

Когда сумерки опустились на берега, очерченные дымом, часть пляжей оказалась усеяна «чудовищной и постоянно растущей грудой <…> материала <…> нескончаемой, перемешанной массой из людей, маленьких джипов, громадных, с высокими бортами ДУКВ (грузовики – амфибии, впервые нашедшие применение на Сицилии) <…> тяжело груженных грузовиков, застрявших и барахтавшихся в глубоком песке» [59].

Это был реквием на закате дня «Д» по десантному понтонному кораблю LST–313, помогавшему наладить понтонный спуск (также впервые использовался на Сицилии) на Грин – Бич № 2 возле Монте – Соле. Одна бомба превратила № 313 (несчастливый) в склеп; противопехотные мины, боеприпасы, пушки, грузовики, джипы и полугрузовики с полными баками взлетели вверх от адского взрыва «и наполнили воздух палящей смертью» [60].

Но худшее было впереди. Восточные берега в американском секторе оказались к ночи дня «Д» в состоянии хаоса и столпотворения. Изможденные береговые части остановились, самолеты люфтваффе бессистемно кружили в воздухе [61].

В ту ночь с 10–го на 11 июля зенитчики на сотнях кораблей наступающего флота напряженно всматривались в небо. Они были бы счастливы, если бы начали падать бомбы, и у них «чесались» пальцы на спусковых крючках. Летчики люфтваффе точно не знали, где был флот, как он пробирался «между сушей и водой», бросал якорь у берега до тех пор, пока крупные армии и все их оружие не высадились. Ночь стала светлой от сигнальных огней; «луна дразнила своей красотой»; осветительные огни, сбрасываемые немецкими самолетами, высвечивали бледные стальные палубы, как будто они были «голыми при свете дня»; винтовки специальных сил «вступили <…> в действие <…> посылая трассирующие пули, которые описывали дуги над нами со всех сторон, пока не образовали неф готического храма из неоновых огней; бомбы рвались на суше и на море» [62].

У побережья Сиракуз в ночь вторжения англичане потеряли белый, ярко освещенный медицинский корабль «Талама», в который попала бомба. Он затонул, когда брал на борт раненых [63].

Кризисная ситуация сложилась в день «Д» плюс 1 – 11 июля. Генерал Конрат и танки дивизии «Герман Геринг» предприняли новую попытку к наступлению.

Вскоре после рассвета танки «Марк III», «Марк IV» и «Тигры» из танковой дивизии «Герман Геринг» при поддержке частей ливорнской дивизии и нескольких подразделений итальянской пехоты в ответ на приказы Гуззони, отданные днем раньше, двинулись с холмов и с запада к Геле и береговому плацдарму 1–й дивизии, расположенному на прибрежной равнине. На командном пункте 26–го полка возле дороги, ведущей к аэродрому Понте – Оливо и к Нисцеми, недалеко от Гелы, бригадный генерал Тедди Рузвельт позвонил по телефону генералу Аллену на командный пункт дивизии: «Терри, послушай! Положение здесь не очень приятное… Нет противотанковой защиты… Есть ли какая – нибудь возможность поторопить эти средние танки?»

Вскоре ситуация стала еще «менее приятной». Атака немцев оказалась решительной; 1–я дивизия потеряла несколько противотанковых орудий при высадке; ряд орудий остались на берегу; артиллерии не хватало, и лишь несколько американских танков, переваливаясь, вышли на берег.

Критическая ситуация длилась недолго. Начали стрелять орудия эсминца; все, что могло стрелять, открыло огонь по немецким монстрам.

Но к 9:30 11 июля передовой отряд противника спустился с гор и упорно продвигался через равнину в четырех милях от Гелы.

Генерал Паттон во время посещения командного пункта рейнджеров в одном из зданий Гелы сам увидел немецкие танки и выразил свое негодование гневными словами.

В ответ на проклятия Паттона морской младший лейтенант из берегового подразделения слежения за ведением огня с рацией уоки – токи вежливо спросил:

«Могу ли я что – нибудь для вас сделать, сэр?»

«Конечно, – заорал Паттон, – если вы можете связаться с вашими чертовыми ВМС, скажите им, ради Бога, чтобы немножко постреляли по дороге» [64].

«Чертовы ВМС» относилось к крейсеру «Буазе»; 38 шестидюймовых снарядов упали на дорогу и замедлили, но не остановили продвижение танков. (Позднее 500 шестидюймовых снарядов с «Саванны» в клочья разбили итальянскую пехотную колонну.)

К 11:00 немецкие танки находились на расстоянии 500 ярдов от берега. «Сражающаяся первая» вела бой за жизнь. В то время как танковые снаряды падали на береговой плацдарм, дивизионная артиллерия, находившаяся на берегу, была поднята на дюны и повела огонь прямой наводкой по громыхающим монстрам. Впервые во Второй мировой войне военно – морские силы у побережья вели дуэль с танками.

Эту опасность удалось преодолеть с трудом: дивизия «зубами и когтями» цеплялась за свои позиции [65].

Однако опасность оказалась преувеличенной. Танки шли в атаку разрозненно, почти до самого вечера не имея поддержки со стороны пехоты; немцы пожертвовали скоростью, чтобы скоординировать атаку в надежде поселить смятение в рядах завоевателей [66]. В Геле им это почти удалось, однако их действия оказались неудачными, и Конрат отступил, потеряв около трети своей танковой силы.

Но то утро 11 июля, когда младший лейтенант ВМС с уоки – токи изменил ход войны, стало моментом наивысшего подъема нацистской контратаки.

Она не имела завершения.

Две боевые группы 15–й танковой гренадерской дивизии, дислоцированные на западе Сицилии, упорно продвигались вперед к береговым позициям 1–й дивизии, в то время как дивизия «Герман Геринг» и побитые итальянцы ретировались на восток, чтобы занять оборону против англичан на равнинах Катании. Немцы и некоторая часть итальянской пехоты утром 12 июля вновь столкнулись со «Сражающейся первой» дивизией. Она разбила их вдребезги. Два полка дивизии и несколько танков 2–й бронетанковой провели атаку вдали от берега, остановили наступление немцев, вывели из строя 43 немецких и итальянских танка, захватили аэропорт Понте – Оливо и взяли в плен 4 206 человек, большая часть которых оказалась «счастливыми» итальянцами. Были и другие столкновения, но береговые плацдармы уже оказались в безопасности.

Впрочем, это не относилось к кораблям на море. «Привидения» и «бандиты» – «Мессершмитты» и пикирующие бомбардировщики «Штука» – время от времени с ревом проносились над десантной флотилией. Днем 11 июля бомба подбила корабль «Роберт Роуван» с боеприпасами; он вспыхнул сильным, но не представляющим особой опасности для других кораблей огнем незадолго до наступления сумерек, и его выброшенный на берег горящий корпус в течение нескольких часов поднимал над берегом клубы дыма.

Пушки несли смерть, сбивали немецкие и итальянские самолеты, но их рвущиеся снаряды с католической беспристрастностью разили и врагов, и своих. Вечером 11 июля, сразу после завершения немецкой воздушной атаки, несколько американских транспортных самолетов С–47, перевозивших 504–й парашютный батальон на Сицилию, где он должен был соединиться со своими братьями на земле, летели на низкой высоте над береговыми плацдармами и кораблями. Около половины из 144 самолетов были повреждены артиллеристами союзников, 23 – сбиты. Подбитые транспортные самолеты, объятые пламенем, падали в море; парашютисты выпрыгивали из падающих машин, у некоторых горели парашюты. Погибло 97 американцев, но не от вражеской стали, а от огня американцев [67].

Ночью 13 июля, несмотря на трагические результаты предыдущих десантных высадок с воздуха, британцами готовилась новая операция с воздуха (с высадкой командос), целью которой был мост в Примсоле через реку Симето – ворота к равнине Катании. И вновь батареи сил союзников, а также стран «Оси» сбивали низко летящие транспортные самолеты. Около 50 из 124 самолетов получили повреждения, 11 были сбиты, а 27 вернулись на базу «с частичной или полной загрузкой» [68].

Британский флот, находившийся всего лишь в 40– 100 милях от аэродромов «Оси» в Италии, ощутил на себе ярость люфтваффе, особенно после 13 июля; по меньшей мере шесть грузовых и вспомогательных кораблей были подбиты; два затонули.

Но воздушные налеты, шумные и яростные, мало значили для исхода сражения. Это был не Крит; правила игры на Сицилии оказались другими. Союзники имели подавляющее превосходство в воздухе; силы «Оси» безнадежно уступали в численности. К 15 июля союзники удерживали сплошной фронт, который включал в себя всю Юго – Восточную Сицилию от восточного Порто – Эмпедокле до северной Аугусты. В том числе многочисленные важные аэродромы, находящиеся вне досягаемости артиллерийского огня немцев.

Задержка

На бегство итальянцев и победы союзнических сил немцы ответили быстро и решительно. Два полка 1–й немецкой парашютной дивизии начали высаживаться на Сицилии через несколько дней после вторжения; одна группа, которую только что сбросили с воздуха, заметила полет английских планеров, идущих на посадку, и превратила их в горящие гробы для пассажиров и экипажей.

Передовые группы 29–й немецкой танковой гренадерской дивизии были переброшены в Калабрию через Мессинский пролив и начали продвигаться в глубь Сицилии, чтобы примерно к 19 июля усилить значительно уступающие противнику немецкие войска. Уже 12 июля 14–й танковый корпус под командованием генерала Ганса Валентина Хюбе получил приказ отправиться на Сицилию, возглавить там все немецкие войска и фактически сменить командовавшего на острове генерала Гуззони [69].

К 15 июля оперативный штаб верховного командования вермахта взглянул в глаза реальности: Сицилию не удержать, но немецкие войска должны были протянуть время и по меньшей мере обеспечить эвакуацию немецких дивизий через Мессинский пролив.

Это была сложная задача. Менее чем за неделю девять – десять итальянских дивизий на Сицилии («дивизий» только по названию) перестали существовать. Тысячи итальянцев радостно отдыхали в камерах лагеря для военнопленных, устроенного союзниками; остальные просто сбросили свою военную форму и исчезли в горах. Тысячи дезертиров за немецкими линиями были остановлены и направлены в северовосточную часть острова. Несколько небольших подразделений так или иначе включили в состав немецких дивизий, но итальянская пехота в основном сражалась неохотно, без энтузиазма; большинство сбежало еще до того, как пришел конец. Итальянская артиллерия действовала немного лучше; легкие передвижные батареи, которые избежали уничтожения, позднее вели огонь бок о бок с немецкими пушками, заслужив неохотные панегирики со стороны своих союзников.

Немецкие силы на Сицилии никогда не превышали 60 000 человек; перед окончанием кампании, когда наращивание союзнических сил еще продолжалось, на каждого немецкого солдата приходилось по шесть – десять солдат противника. При таком раскладе, а также при превосходстве союзнических сил на море и в воздухе единственное, что было возможно, – это затягивать время; всю западную часть острова нужно было оставить и создать линию обороны на массиве вулкана Этна.

Широкая и плоская равнина Катании, где «не было места, чтобы укрыться», и «огромный склон Этны с жарким синим морем» [70], который доминировал над главной дорогой и самым коротким путем в Мессину, были ключевыми стратегическими пунктами Сицилии и явились основой первой немецкой позиции сдерживания.

Это признавалось еще до начала вторжения, однако союзники не разработали «конкретных планов развития сухопутной кампании» после того, как будут созданы береговые плацдармы. Александер, который, как командующий группой армий, оказался более примиренческим, чем жестким лидером, ожидал, что 8–я британская армия быстро двинется через Катанию мимо Этны по прибрежной дороге в Мессину. Александер, исходя из опыта, полученного в Северной Африке, мало верил в боевую эффективность американцев и считал, что кампанию надо было вести с использованием 7–й армии в качестве фланговой защиты британцев. «Армия Паттона была бы щитом в левой руке Александера; армия Монтгомери – мечом в его правой руке» [71]. Второстепенная роль, отведенная американцам, вызвала сильное негодование. Но вскоре после того, как были созданы береговые плацдармы, Паттон увидел свой шанс и не упустил его.

Пушки, установленные на высоте южных склонов массива Этны и бравшие под контроль равнину Катании, встретили 8–ю британскую армию, когда та пыталась пробиться на север, и сразу же томми, окровавленные и раненые, замедлили продвижение.

Но только не 7–я армия США. К великой радости Паттона, сопротивление растаяло перед американцами.

Генерал – майор Джоффрей Кейс, заместитель командира 7–й армии, и генерал Траскотт, командир 3–й дивизии, провели успешную рекогносцировку в направлении Агридженто, и Паттон вскоре добился одобрения Александера на вторжение в западную часть Сицилии. Временный корпус под командованием генерала Кейса был сформирован для того, чтобы занять место на левом фланге 7–й армии. 3–я пехотная дивизия, 82–я воздушная дивизия и некоторые подразделения 9–й дивизии образовали корпус, к которому позднее присоединились также части 2–й бронетанковой дивизии. 45–я дивизия под командованием генерала Троя Миддлтона, приписанная ко 2–му корпусу генерала Брэдли, была вытеснена со своей позиции на правом фланге 7–й армии рядом с британцами односторонним решением генерала Монтгомери (принятым 12 июля и одобренным позднее Александером как свершившийся факт) осуществить обходной марш своим 30–м корпусом слева к Этне и вокруг западного фланга позиции возле Этны.

Дорога, которая играла важную роль в этой операции, была отведена 7–й армии США, и границы ее размещения ясно говорили о том, что эта дорожная сеть находится в секторе США. Однако Монти «скакал на высокой лошади»; он приступил к осуществлению своего плана и начал двигать 30–й корпус прямо через правый фланг американцев еще до одобрения плана Александером. 45–я дивизия была таким образом вытеснена, границы расположения армии сдвинулись на запад, а 45–я дивизия двинулась в обход на левый (западный) фланг 1–й дивизии и участвовала в наступлении в западной части Сицилии.

Продвигаясь с большой скоростью, 7–я армия смело вошла в Западную Сицилию. Несмотря на задержки, вызванные преграждениями и разрушениями дорог немцами, в течение восьми дней она заняла Трапани и Палермо, встречая лишь слабое сопротивление небольшого числа впавших в уныние итальянцев, которые быстро отошли на восток и на север.

82–я воздушная дивизия с помощью батареи 155–мм орудий, взятых у 9–й дивизии, захватила Трапани. Итальянский адмирал сдал город и его порт с 5 000 несчастных итальянцев командиру дивизии генералу Мэтью Б. Риджуэю, который «также взял [адмиральскую] саблю и бинокль, отличный бинокль, который [Риджуэй] позднее отдал [генералу] Марку Кларку».

«Я вернул саблю адмиралу позже, и кажется, он оценил мой жест», – написал впоследствии Риджуэй [72].

«82–я дивизия продвинулась на 150 миль за шесть дней в ходе наступления на запад, захватив при этом 15 000 пленных» [73].

«Ужасная жара», гористая местность и извилистые дороги были главными врагами. «И пыль! Смесь коровьего помета и измельченной известковой породы, она проникала в горло, и от этого отчаянно хотелось пить. Старослужащие, побывавшие в пустыне, клялись, что это было хуже, чем пыль Африки» [74].

Красивый город Палермо – уже больше не красивый, поскольку его гавань покрыли обломки более 50 потопленных кораблей, а некоторые дворцы и мозаики, которые уже нельзя было восстановить, лежали в руинах от взрывов бомб [75] – был захвачен вечером 22 июля, и Паттон разместил штаб – квартиру 7–й армии во дворце норманнских королей после триумфального входа в город под шум приветственных криков ликующих сицилианцев: «Покончить с Муссолини! Да здравствует Америка!»

«Смелость маневра и несбавляемая скорость, с которой продвигалась 7–я армия», захватили воображение общественности как в Англии, так и в Соединенных Штатах, а быстрое продвижение Паттона соизмеряли с медленными дюймовыми шагами Монтгомери. Не важно, что при завоевании Западной Сицилии противостояние было возможно лишь благодаря местности; несмотря ни на что, это было результатом мобильности. Один американский батальон прошел 54 мили, частично по пересеченной местности, за 36 часов, а один полк – 30 миль всего за один день после целой ночи езды на автомашинах [76].

Генерал – майор Кеннеди, помощник начальника имперского генерального штаба, записал: «Успех на Сицилии вдохновил Черчилля, и он сразу же начал настаивать на смелых действиях, которые должны были бы привести к падению Италии.

Он направил записку начальникам штабов, в которой изложил свою точку зрения, заключавшуюся в том, что мы не должны «ползти по ноге Италии как клещ, а должны нанести смелый удар по коленке, которой является Рим…».

В середине июля (после того, как был обеспечен успех десантного нападения на Сицилию с моря) Черчилль, как сообщалось, сказал: «Это правда, я понимаю, что американцы считают, что мы вели их вверх по садовой дорожке в Средиземноморье – но какой красивой оказалась дорожка! Они срывали там персики, там нектарины. Как благодарны они должны быть» [77].

А сэр Алан Брук записал в июле 1943 года: «Мы сейчас прибыли в сад, и нашим следующим шагом будет потрясти фруктовые деревья и собрать плоды» [78].

Но Палермо, так поднявший моральный дух, был фактически незащищенным городом. На восточном краю острова, где Монти надеялся помчаться по прибрежной дороге в Мессину, 13–й корпус 8–й британской армии уперся своим лбом в каменную стену. 5–я и 50–я дивизии понесли тяжелые потери во время фронтальной атаки на ровной степи Катании и ничего не добились. Во время захвата Палермо Монти остановился в мертвой точке.

Тем не менее британскому Томми Аткинсу – терпеливому, неподавляемому, в хорошем настроении – компания на острове казалась не такой уж плохой.

8–я британская армия «наслаждалась Сицилией после пустыни». За фронтом были вино и розы. Монтгомери писал: «Стояло жаркое лето; на деревьях висели апельсины и лимоны; вина было много, а сицилийские девушки благосклонны».

Монти не слишком сильно придирался к обмундированию и чистоте оружия, «поскольку солдаты сражались хорошо и мы выиграли сражение». Спустя некоторое время он записал, что на Сицилии отдал единственный приказ о «форме одежды в 8–й армии». На дороге он встретил грузовик; «водитель оказался раздетым по пояс, а на голове его надет «шелковый цилиндр». Когда грузовик проезжал мимо меня, водитель высунулся из кабины и широким галантным жестом снял свою шляпу передо мной. Я разразился смехом».

Но, вернувшись в штаб, он издал очень простой приказ: «В 8–й армии не разрешается носить цилиндры» [79].

К 23 июля – к тому дню, когда, как считал Эйзенхауэр, Сицилия будет взята, – линия сражения пересекала остров. К востоку немецкая дивизия «Герман Геринг» (усиленная) удерживала массив Этны и контролировала прибрежную дорогу и равнину Катании; к северо – западу, охраняя горные подходы к позициям Этны, находились другие немецкие части и два полка 1–й парашютной дивизии; на северо – западном краю Этны стояла 15–я танковая гренадерская дивизия, а 29–я, постепенно заполнявшая фронт по мере переправки ее подразделений через Мессинский пролив, удерживала западную прибрежную дорогу от Палермо до Мессины и перебиралась через горные хребты внутрь острова. Среди германских частей еще оставались разрозненные итальянские подразделения. Часть их хорошо сражалась, но большинство были подавлены и разбиты.

Порядок сражения союзников насчитывал восемь дивизий – пять в 8–й британской армии и три в 7–й американской. 50–я и 5–я дивизии были на юго – востоке; 51–я – на их фланге; 78–я, переведенная из африканского резерва армии, – на западе; и 1–я канадская дивизия (Монтгомери назвал ее «великолепной»), связанная с американцами до отделения при сужении фронта. 1–я дивизия, части 9–й дивизии (которые были резервом Паттона) и 3–я дивизия (которая помогала 45–й) на прибрежной дороге удерживали фронт 7–й армии; другие по мере сужения острова к северо – востоку переходили в тыл и занимались очисткой территории от противника или действовали в качестве поддержки.

Но самые тяжелые бои на Сицилии были еще впереди.

Для Италии Бенито Муссолини, Италии, которая вступила в войну, жаждая добычи в то время, как погибала Франция, война уже почти закончилась.

19 июля, когда падение Сицилии стало неизбежным, Гитлер и Муссолини встречались возле Фельтра в Северной Италии. Муссолини с запозданием попросил у Гитлера дополнительную бронетехнику и еще 2 000 самолетов для защиты Сицилии. Гитлер пустился в разглагольствования [80].

Пока они говорили, самолеты союзнических сил впервые бомбили Рим – имперский город. Моральное и психологическое потрясение вдобавок к неизбежной потере Сицилии было намного сильнее физического разгрома [81].

Военные усилия Италии и блестящая помпезность фашизма давали трещины во все стороны. Вместо похода к славе, вместо империи более великолепной, чем Древний Рим, Муссолини, «усталый и дряхлый», вел свою страну от поражения к поражению [82]. Но теперь уже наступил конец.

20 июля король Виктор – Эммануил III вызвал Муссолини в замок и сказал ему: «Мы больше не можем так продолжать».

Ближе к вечеру 24 июля, когда в центре Сицилии продолжались тяжелые бои, фашистский Великий совет, каждый член которого был одет в черную форму, собрался в Палаццо Венеция в Риме, чтобы обсудить отчаянное положение Италии. Заговор был спланирован тщательно, а возглавлял его бывший министр иностранных дел и бывший посол в Великобритании Дино Гранди, однако фактическую власть имел начальник итальянского генерального штаба маршал Витторио Амброзио и «королевский человек» маршал Пьетро Бадольо. Во время заседания совета от своих обязанностей была освобождена личная охрана Муссолини; диктатора взяли совершенно неожиданно.

Возглавлял нападение Гранди; чернорубашечники – старые товарищи, – как стервятники, набросились на Муссолини. Даже Чиано, который был обязан ему всем, – министр иностранных дел и зять Муссолини, – проголосовал против диктатора. После заседания, которое продолжалось почти всю ночь, Великий совет 25 июля единодушно проголосовал за предложение Гранди, предусматривавшее взятие королем на себя больше властных полномочий. Казалось, что предложение – безобидное, однако не было сомнений в его значении: голосование заканчивало 21–летнее правление Муссолини.

В тот же самый день юридические постановления стали свершившимся фактом. Муссолини вызвали к королю, который хмурился и нетерпеливо размахивал своими сморщенными маленькими руками.

«Il giuoco e finite, игра закончена, Муссолини, – сказал он. – Тебе придется уйти…»

В конце концов, экс – дуче, громоподобные речи которого с Балкона напугали весь мир, пробормотал: «Ваше величество, это… это конец фашизма» [83].

Так оно и было [84]. Муссолини взяли под «защитный арест»; Бадольо возглавил итальянское правительство и стал пытаться вывести Италию из войны.

Весть о свержении Муссолини как гром обрушилась на Третий рейх. «Это просто ужасно, – написал Геббельс в своем дневнике, – подумать, что <…> революционное движение, которое находилось у власти в течение 21 года, может быть ликвидировано» [85].

Наступил мрачный период для стран «Оси». В то время как свергали Муссолини, Гамбург – гордая, богатая гранд – дама немецких городов – был превращен в пепел зажигательными бомбами, сброшенными самолетами Королевских ВВС. Зародившаяся огненная буря с вихревыми воздушными потоками, достигавшими скорости 150 миль в час, привела к одной из величайших катастроф Второй мировой войны…

Монти, остановившийся на прибрежной дороге, ведущей в Мессину, переместил тяжесть своей атаки на запад и на север внутрь острова, чтобы «хуком слева» взять с фланга сильную западную позицию Этна – равнина Катании.

Атака по трем направлениям – британцы и канадцы обходят вокруг внутреннего фланга Этны; американская 1–я дивизия и части 9–й дивизии пробиваются к востоку и к северу через холмы, горы и ущелья в центре острова; 3–я дивизия – на прибрежной дороге из Палермо в Мессину – шла тяжело. На такой местности применение танков ограничено; предстояло действовать пехоте, а 100–градусная жара иссушила и истощила напрягающихся пехотинцев [86]. И эту работу они никогда не забудут. Перед Троиной, горным городом и «естественной укрепленной позицией» на ключевой дороге, проходящей мимо Этны на север, «Сражающаяся первая» столкнулась с «ломающим душу хребтом» Второй мировой войны.

С 3 августа с атаки началось «упорное сопротивление противника», как об этом сообщалось в коммюнике. Эти слова отсчитывали время трагедии. Силы «Оси» замедлили продвижение союзников с первого дня вторжения, мастерски применяя тактику задерживания, включавшую в себя взрывы мостов, подрывы дорог, умело расставленные минные заграждения. И теперь, при обороне Троины, враг не утратил своего мастерства.

Большинство рек и ручьев пересохло от жары; ключи и источники были заминированы отходящими немцами. Эту землю немногие смогли бы удержать, но удерживали под натиском многих.

Час за часом, день за днем 1–я дивизия, изнуренная, в подавленном состоянии, окровавленная, пыталась взять Троину. Атака 3 августа ни к чему не привела.

Генерал Паттон, напряженный, желающий, чтобы его армия продолжала продвигаться, в тот день побывал на фронте 1–й дивизии; его эмоции, которые всегда ощущали солдаты и его окружение (он был «как сильно натянутая проволока, которая дрожит и гудит при чрезмерной нагрузке» [87]), особенно проявились теперь, в пылу тяжелого сражения. После возвращения на свой командный пункт генерал посетил 15–й эвакуационный госпиталь. Он был тронут видом раненых солдат, часть которых лишились рук или ног.

«В госпитале был также человек, пытавшийся выглядеть раненым. Я спросил, что с ним случилось, и он сказал, что просто не мог этого вытерпеть. Я покрыл его проклятиями, отхлестал по лицу перчатками и вытолкал из госпиталя» [88].

Это был первый из двух «хлестких инцидентов», которые повлияли на карьеру генерала Паттона и на ход истории.

4 августа 1–я дивизия предприняла новую попытку. Тяжелая бомбардировка и сконцентрированный артиллерийский обстрел, предшествовавшие атаке пехоты ближе к вечеру, не смогли сдвинуть немцев с места. Весь день 5 июля 1–я дивизия делала новые попытки, но продвинулась совсем незначительно. Немецкие защитники Троины успешно прикрывали отход сил стран «Оси» вокруг западного и северного склонов Этны.

39–й полк 9–й дивизии генерал – майора Мэнтона Эдди, временно приписанный к «Сражающейся первой», предпринял свою попытку атаковать Троину. Вперед пошел один из самых лучших боевых полевых командиров Второй мировой войны полковник Пэдди Флинт (Гарри А. Флинт из Сент – Джонсбери, Вермонт). Флинт принял полк, в котором не было ни души, ни веры, и сделал из него «сражающихся дураков». В Троине он вышагивал взад и вперед перед своими солдатами под свист пуль с винтовкой в руке, оголившись до пояса, в маске и с черным шелковым платком на шее [89].

9–я дивизия, доставленная в Палермо по морю 1 августа, должна была оказывать содействие сильно побитой 1–й дивизии после захвата Троины. Операции по обхвату с флангов, проведенные некоторыми ее подразделениями к северу от Троины, могли бы несколько помочь захвату горного города, но лишь тогда, когда это допустили бы немцы. Лишь на рассвете 6 августа патрульный отряд 1–й дивизии проник в Троину и сообщил, что немцы отошли. Это была упорная, а для союзников дорогая, оборона – «одно из самых ожесточенных боевых действий меньшего масштаба этой войны». Немцы провели не меньше 24 отдельных контратак [90].

В ходе Сицилийской кампании 1–я дивизия потеряла 267 человек убитыми, 1 184 ранеными и 337 пропавшими без вести; за 37 дней боев она захватила 18 городов и 5 935 пленных [91].

После Троины и предшествовавших ей трех недель боев в уставшей и побитой «Сражающейся первой» сержанты командовали батальонами.

10 августа, когда Троина была захвачена, а 3–я дивизия Траскотта все еще медленно двигалась по прибрежной дороге, Паттон посетил 93–й эвакуационный госпиталь. И вновь его эмоции переливались через край.

«Пациент сидел съежившись и дрожал. Когда его спросили, в чем дело, он ответил: «Это нервы» – и начал рыдать. Тогда генерал крикнул ему: «Что вы сказали?» Он ответил: «Это мои нервы. Я больше не могу терпеть этот обстрел». Он продолжал рыдать. Тогда генерал заорал на него: «Твои нервы, черт побери, ты просто чертов трус, ты трусливый сукин сын». Затем он дал ему пощечину и сказал: «Прекрати этот проклятый плач. Я не хотел бы, чтобы эти отважные люди, получившие ранения, видели, как трусливый ублюдок сидит здесь и плачет» [92].

Война продолжалась, но те, кто стал свидетелем этих инцидентов, были возмущены. Официальные рапорты стали поступать по команде; вскоре 7–я армия загудела от самых невероятных слухов. День наказания был отложен, но жир уже шипел на сковородке.

На прибрежной дороге в туристическом рае, «ограниченном розовыми и белыми олеандрами и лимонными садами» [93], но в кошмаре войны 3–я дивизия с помощью военных моряков обошла несколько укрепленных и сдерживающих позиций противника. Генерал Траскотт осуществил две десантные морские высадки батальонными силами: первую – 8 августа за укрепленной позицией противника на 2 400–футовой горе Монте – Фрателло, которая сдерживала 3–ю дивизию в течение почти пяти дней. Во время первой операции батальон высадился в девяти милях за позицией на Монте – Фрателло в темные часы перед рассветом.

«Это шанс, который получают немногие подразделения, поэтому давайте воспользуемся возможностью и загоним их обратно в Мессину», – сказал командир батальона своим солдатам.

Но немцы уже отходили [94]. Десант не «загнал их обратно», хотя при этом было убито и захвачено в плен несколько сотен немцев, а также подбиты их танки и бронемашины.

Во время второго маневра 11 августа пехотный батальон высадился на берег в Броло за немецкой позицией. Но они сунули свой нос в осиное гнездо; немцы бились ожесточенно, а семь американских самолетов, которые пытались оказать поддержку, разбомбили свой же командный пункт и разбили артиллерию, оказывающую помощь батальону. Потери исчислялись: 99 человек убито, 78 ранено. Батальон взял у противника кровавую дань, но по большому счету не блокировал отступление, а помог заставить немцев начать его несколькими часами раньше, чем планировалось.

Под конец Паттон сделал третью попытку небольшой высадки, но она уже запоздала, когда десант достиг берега. Фронт миновал ее.

Таким же образом на восточном побережье к югу от Скалетты в ночь с 15–го на 16 августа высадка небольшой группы командос – единственная попытка англичан в этой кампании обойти со стороны моря естественные преграды Сицилии – была проведена слишком поздно, чтобы достичь значительного тактического результата. Кроме столкновений, высадка мало к чему привела. Она сопровождалась внезапной смертью в коротких яростных схватках, которые возникали, когда командос украдкой пробирались к своей цели. «Офицер Дуглас Грант медленно шел в темноте к вражеским траншеям. Все они были пусты, за исключением одной, в которую была неаккуратно брошена тряпичная кукла… это был низкорослый парень. Он лежал мертвый на спине… Его расстегнутая гимнастерка была разорвана…

Подул легкий ветер, и волна тяжелого запаха, сладкого и едкого, заполнила воздух и смешалась с сухим запахом обожженной пыли…

Внезапно раздался крик такой силы, что было понятно, что он давно рвался наружу, а затем новый крик, усиленный болью и страхом: «Мама! Мама!» Он звал вновь и вновь со стороны скалы, обращенной к морю на высокой ноте, а затем постепенно превратился в монотонный стон: «Мама! Мама!»… Было невыносимо лежать в темноте и слышать этот жуткий повторяющийся крик» [95].

На южном и восточном фланге 6 августа англичане заняли оставленные немцами позиции в городе Катания, а во внутренней части острова 78–я дивизия, которая вытеснила 1–ю канадскую, по мере сужения фронта вела бои у правого фланга 9–й американской дивизии в направлении Адрано и Рандаццо, вдоль дороги, петляющей между наплывами лавы у подножия конуса Этны.

Позиция на Этне была взята; 14–й немецкий корпус и тысячи дезорганизованных итальянцев были, наконец, загнаны на маленький полуостров на северо – востоке Сицилии, а Мессина и ее легендарный пролив оказались у них за спиной.

Но у немцев это не вызвало большого напряжения. Они продолжали сдерживать противника. Не Паттон, не Монтгомери, а Хюбе владел ситуацией; Александер и Эйзенхауэр могли предполагать, а Хюбе и Кессельринг располагали.

Хюбе поставил своей задачей безопасно переправить личный состав его сил с Сицилии на материк, и он сделал это, несмотря на огромное превосходство сил союзников в воздухе и их контроль на море.

Штабная работа и гениальная организация, которыми справедливо славятся немецкие военные, никогда не проявлялись в лучшей степени, чем при эвакуации с Сицилии. Все пошло в ход: большая концентрация зенитных орудий, установленных вдоль пролива для охраны от самолетов союзников, быстроходные катера (моторные канонерские лодки) и легкие суда, которые патрулировали воды пролива, орудия береговой охраны, контролирующие входы в пролив. Использовались паромы, баржи, большое количество других плавсредств, хорошо вооруженных зенитными пушками.

В ночь с 10–го на 11 августа, когда немецкие войска отступили к первой из нескольких заранее подготовленных линий сдерживания, первые немецкие солдаты пересекли пролив без серьезных помех. К раннему утру 17 августа генерал Хюбе, который был среди последних «в соответствии с принятой у немцев традицией» [96], полностью завершил эвакуацию с Сицилии.

Немцы пересекли пролив в слаженном порядке с оружием и легким снаряжением, не нарушая тактической организации; с частью тяжелого вооружения, не встречая серьезных помех со стороны союзнических сил. Тысячи итальянцев, согнанных из Мессины по приказу немцев для обеспечения защиты немецкой эвакуации, тем не менее сами пересекали пролив из более южных точек, например из Таормины, на железнодорожных паромах, небольших пароходах и моторных плотах, которые собрал генерал Гуззони [97].

В ту последнюю ночь кампании полная луна бросала свой свет на тысячи солдат и сотни машин, спешивших к своей цели по искореженной и горящей местности. Дороги были забиты поврежденным транспортом, оставленными дымящимися фургонами и сгоревшими автомобилями. Несколько бульдозеров шли впереди, пробираясь сквозь груды хлама. Снаряды немецких батарей, теперь установленных на носке итальянского сапога, падали среди развалин и продвигающихся вперед солдат [98].

Паттон выиграл бег до Мессины и приводил себя в порядок после успеха, однако первая группа джи – ай вошла в город 6 августа – только тогда, когда все немцы покинули его. Остальные солдаты и сам генерал Паттон вошли в Мессину утром 17 августа. «Двумя часами позже «колонна танков 8–й армии с грохотом вошла с южной стороны под крики джи – ай: «Где вы были, туристы?» На это томми отвечали с усмешкой: «Привет, проклятые выродки!» [99].

Сицилийская кампания завершилась, но отзвуки ее еще не затихли.

Результаты

Сицилия стала физической победой союзников, но моральной победой Германии.

С точки зрения союзников, Сицилийская кампания достигла своей цели, хотя она и была несколько непонятной.

В результате завоевания союзниками острова стало возможно использование, более или менее спокойно, средиземноморских морских путей, хотя это и не гарантировало от потерь.

Сицилийская кампания в полной мере вскрыла военную истощенность Италии и привела к внутреннему перевороту в Риме, в результате которого был свергнут Муссолини и в конечном счете создано правительство Бадольо. Италия прекратила военные действия, флот был сдан, и военные усилия Италии сведены на нет.

В результате кампании был открыт новый фронт у мягкого подбрюшья стран «Оси» в Европе.

Страны «Оси» потеряли от 160 000 до 164 000 человек убитыми, ранеными, взятыми в плен или пропавшими без вести, но лишь менее 12 000 из них были немцами – убитыми или взятыми в плен (более 5 000 убито, остальные пленные); подавляющее большинство составляли итальянцы, добровольно сдавшиеся в плен [100]. Союзники захватили 3 500 автомашин [101], несколько сотен немецких пушек, 70 танков, горы итальянского оружия [102]. 7–я армия потеряла 1 425 человек убитыми, почти 5 200 человек ранеными, 791 пропавшими без вести; общие потери 8–й армии составили 11 843 человека. Военно – морские силы США потеряли 546 человек убитыми и пропавшими без вести, 484 – ранеными. Королевские военно – морские силы – 314 убитыми, 411 ранеными. Четыре солдата попали в плен [103].

Боевые потери союзнических сил, которые в общей сложности составили около 20 000 человек, показали, что немцы уступили пространство, но выиграли время, а союзники заплатили за это высокую цену.

Сицилия ознаменовала конец Королевских военно – воздушных сил Италии и помогла перебить хребет люфтваффе в Средиземноморье; общие потери военно – воздушных сил «Оси», помимо аэродромов и уничтоженной, поврежденной и захваченной инфраструктуры, составили от 200 до 1500 самолетов [104]. Союзнические силы потеряли примерно 375 самолетов.

Адмирал Каннингхэм подсчитал, что во время самих операций и в период, охватывающий перевозку солдат и материально – технических грузов на Сицилию из Великобритании и Соединенных Штатов через зону подводных лодок в Северной Атлантике, общие потери грузов союзников составили до 85 000 тонн… Морские потери Англии составили две подводные лодки, три моторных торпедных катера, одна канонерская лодка и несколько десантных кораблей.

Морские потери в Сицилийской кампании не были тяжелыми. В конечном счете, несомненно, Сицилия привела к сдаче или нейтрализации всего итальянского флота. Но в результате непосредственно боевых действий страны «Оси» потеряли три немецкие и девять итальянских подводных лодок, которые были потоплены или захвачены. Эти 12 лодок потопили четыре британских крейсера. Воздушные атаки «принесли намного больше неприятностей и неурядиц». Англичане к концу июля потеряли три десантных и шесть торговых или вспомогательных кораблей (41 509 тонн грузов); авианосец «Индомитэбл», монитор «Эребус», два эсминца, четыре десантных и три торговых корабля получили повреждения. США потеряли один эсминец, один минный тральщик, два десантных корабля (LST) и одно торговое судно, несколько транспортных и десантных кораблей, а также минных тральщиков получили повреждения [105].

Союзникам досталась опустошенная, бедная Сицилия с разрушенной экономикой, а ее население стало бременем, а не помощью для дальнейшего ведения войны.

Сицилия создала или испортила репутацию людей и подразделений; она оставила психологические шрамы у обеих сторон. Немецко – итальянские военные отношения, всегда испытывавшие напряженность, за исключением краткого периода в Северной Африке, навсегда испортились на Сицилии; гнев и презрение, которые немцы выразили в связи с неэффективными действиями итальянцев, показали, что с того времени любое реальное военное сотрудничество между ними стало невозможным, даже если бы итальянцы продолжали сражаться.

И вновь, еще в большей степени, чем в Северной Африке, немецкий солдат продемонстрировал свой всесторонний профессионализм, а генерал Хюбе доказал, что он – мастер своего дела.

У двух лидеров союзников – командующего 8–й армией Монтгомери и командующего 7–й армией Паттона – репутация оказалась несколько подпорчена. Оба были амбициозны и жаждали славы. Монти, по – пуритански аскетичный, осторожный и осмотрительный, на Сицилии проявил мало чутья; вновь, как и после Эль – Аламейна, немцы ускользнули от его медленного преследования. Не важно, что 8–й британской армии досталась ключевая позиция на Сицилии – массив Этны; не важно, что против 8–й армии через несколько дней после начала кампании было сконцентрировано ядро немецкой мощи. Воображение общественности захватили обхватывающие броски Паттона в западной части Сицилии и захват им Мессины. Монти оказался в тени.

Паттону, отчаянному кавалеристу, эмоциональному, со сложным и агрессивным характером, досталась своя часть славы, но инциденты с рукоприкладством (которые стали достоянием общественности три месяца спустя благодаря искаженному очерку обозревателя Дрю Пирсона) [106] сильно повлияли на отношение к нему со стороны общественного мнения; а ко времени наступления из Нормандии в глубь Германии подчинявшийся Паттону на Сицилии командир корпуса Брэдли – тихий, зависимый, безопасный Брэдли – стал начальником Паттона.

А для охотников за славой Терри Аллена и Тедди Рузвельта и их любимой 1–й дивизии Сицилия стала концом эры. Два человека, отважные до безрассудства, человечные и гуманные, добрые и эксцентричные, были очень похожи друг на друга; для их блага и для блага дивизии им пришлось расстаться. При Троине оказалось, что дивизия была измучена, подавлена и жалела себя; каким – то образом она стала чем – то вроде тактической примадонны, находившейся в расстроенных чувствах; почему – то многие ее солдаты считали, что после Северной Африки война для них закончилась и они должны были отправиться по домам; почему – то Сицилия показалась им несправедливостью.

Тем не менее 1–я дивизия хорошо сражалась на Сицилии, особенно в дни, когда шло завоевание береговых позиций; но когда Брэдли с одобрения Паттона 7 августа освободил двух ее любимых генералов после средиземноморского сражения дивизии под Троиной, она оказалась подразделением, измотанным войной, и в изнеможении спускалась по склону вниз.

Это не было концом пути ни для дивизии, ни для ее генералов; под командованием жесткого, сильного, справедливого и честного солдата Хюбнера «Сражающаяся первая» достигнет высот славы на берегу Омахза в Нормандии и при походе в центр Германии. Тедди Рузвельт, переведенный в 4–ю дивизию в качестве помощника командира дивизии, умрет от сердечного приступа, а не от вражеской пули, как он хотел, после того, как, опираясь на трость, выведет своих солдат на берег Юта в Нормандии. А Терри Аллен, отправленный обратно во Францию генералом Джорджем Кэтлеттом Маршаллом для командования новой 104–й дивизией, продемонстрировал свои величайшие возможности руководителя [107].

Но Сицилия стала кампанией, которая подпортила репутацию некоторым, создала и репутацию многим; в Вашингтоне и Лондоне наблюдалось смутное беспокойство относительно результатов кампании.

Потому что для немцев наступил моральный триумф. Несколько их дивизий пережили отступление и поражение итальянских союзников; от 60 000 до 75 000 немецких солдат выстояли против около 500 000 солдат союзнических войск [108], затянули кампанию, которую предполагалось завершить в две недели, до 38 дней и, несмотря на явное превосходство союзнических сил в воздухе и на море, спокойно отошли на материк, совершив, как выразился Морисон, «выдающееся отступление морем… которое можно сравнить с Дюнкерком» [109]. Суша работала на них, это так; но немцы смогли, образно выражаясь, утереть нос союзническим силам. Как говорит Морисон, «немецкая концепция Сицилийской кампании – задерживающие маневры и сохранение «ценного людского материала» – была выполнена целиком, несмотря на превосходство сухопутных, морских и воздушных сил союзников» [110].

Сицилия безусловно была победой союзников – войны не выигрываются эвакуацией, – но не славной победой, которая была бы достигнута «в соответствии с планом».

Попросту говоря, с Германией далеко не было покончено. Сицилия, возможно, стала концом начала, но впереди еще лежала длинная тяжелая дорога. И союзникам следовало еще многому научиться.

Критика

Сицилийская кампания не имела определенной цели, и солдаты, которые сражались за Сицилию, и сами союзники страдали от этого.

Говорят, Наполеон как – то сказал: «Дайте мне союзников, чтобы сражаться с ними». Сицилия продемонстрировала смысл этого афоризма. Различные цели союзников поставили Сицилию на первое место. «Что – то нужно было делать». Но что конкретно, кроме завоевания победы на острове, и к чему это все приведет – никогда не было понятно. Черчилль знал, куда он хотел идти – на Балканы [111]; его цель была стратегической в самом широком смысле слова, поскольку имела послевоенную цель: формирование сильного западного влияния в Восточной Европе. Но он не мог убедить своего союзника – Соединенные Штаты, а, как младший партнер, Англия не заказывала музыку.

То, чем завершилась Сицилийская кампания, было так же бесцельно, как и ее начало. Салерно и вторжение в саму Италию не привели к формальной капитуляции страны; к этому привела Сицилия. Маршал Бадольо подписал перемирие 3 сентября, в день, когда 8–я армия Монтгомери начала пересекать Мессинский пролив – за шесть дней до высадки в Салерно. Таким образом, была достигнута главная цель – выбить Италию из войны, но к этому добавилась другая, неясная, – превратить южные итальянские аэродромы вокруг Фоджии в базы для бомбардировщиков союзнических сил в войне против Германии [112]. Эта цель, которая никогда не была важной и, как показали события, имела относительно малое значение при стратегических наступательных бомбардировках, также объясняется неким подспудным стремлением захватить Рим.

Это стало навязчивой идеей. Все дороги вели в Рим, но Рим не вел никуда в стратегическом плане.

Короче говоря, он стал трагедией, а также дорого доставшейся славой в Итальянской кампании, Сицилийской кампании и во всех боевых действиях союзнических сил в области Центрального Средиземноморья. Разногласия между союзниками привели к неопределенности в выборе цели; США и Великобритания нарушили принцип войны и не имели четкой стратегической цели.

Таким образом, союзники делали один за другим шаги в разные стороны: на Сицилию, через итальянский сапог, в Салерно, на аэродромы и в Неаполь, в Анцио и Рим, вверх на каменную спину Апеннинского полуострова и до По к концу войны. Но никогда они не шли по той единственной дороге, которая могла бы в стратегическом плане оправдать этот печальный путь, – через Адриатическое море на Австрийскую равнину и в центр Балкан.

Италия, как говорилось, оправдала себя благодаря давлению, оказанному на немецкие сухопутные силы. Она отвлекла солдат, самолеты, дивизии от русского фронта и от Западной Европы, где еще не прошла высадка в Нормандию [113]. Возможно, что такое суждение вполне разумно, однако в действительности сложно определить, кто кого отвлек. Участие американцев с 227 000 солдатами в Тунисской кампании (в конце декабря 1942 года) возросло к концу 1943 года до 597 000 на всем Средиземноморском театре военных действий и достигло пика в 742 000 человек (в августе 1944 года) в Средиземном море. Еще сотни тысяч солдат направили Англия, Франция, десяток других стран. Италия и средиземноморские экспедиции, не важно, с какой точки зрения их рассматривать, явились дорогим отвлекающим маневром – для союзников даже в большей степени, чем для Германии.

И это была операция, которая стоила союзникам намного больше, чем это должно было быть, поскольку их стратегия на Сицилии и в Италии оказалась не только бесцельной в широком смысле этого слова, но и была лишена перспективы. Будучи слишком осторожной, она не позволила использовать бесценное преимущество союзников – контроль на море.

Первоначальный план вторжения на Сицилию, от которого отказались благодаря настойчивости Монтгомери, предусматривал использование гибкости военно – морских сил в большей степени, чем это произошло при простой фронтальной атаке на юго – восточную часть острова. План предусматривал последовательные высадки десанта далеко друг от друга в восточной и западной частях Сицилии от Авалы до Палермо. Он также основывался на использовании морской мобильности и доставке солдат на берег на фланге и в тылу обороны стран «Оси» в южной и юго – западной части острова, что должно было привести к сильному рассеянию оборонной силы противника. Первоначальный план, частично основанный на быстром захвате порта (Палермо), а не на доставке 7–й армии через открытые берега, как это произошло в действительности (раньше никогда не предпринималась попытка выполнить такую большую задачу), нашел сильную поддержку военно – морских сил США и Англии, адмирала Каннингхэма и генерала Паттона. Но Монти, которого поддерживал Александер, имел достаточное влияние, чтобы изменить план; высадка солдат стала компромиссом, но с большим креном в сторону взглядов Монти, достаточно разумных с учетом новой десантной техники и имеющегося в наличии оружия, но, конечно, не рискованных и безынициативных.

Эйзенхауэр в своей книге «Крестовый поход в Европе» защищает отмену первоначального плана в следующих словах: «Некоторые профессионалы <…> с этого времени настойчиво убеждали меня в том, что, если бы мы правильно оценили малую боевую ценность итальянского гарнизона, мы бы остановились на плане «окружения» и, таким образом, завоевали бы остров за 10–15 дней, а не за 38, как произошло. Кроме того, утверждается, что мы захватили бы основные силы обороняющихся немцев вместо того, чтобы просто вытеснить их обратно в Италию. Вполне вероятно, что, если бы мы быстро взяли Сиракузы, Гелу и Палермо, то смогли бы захватить ключевой пункт – Мессину до того, как немцы смогли сконцентрировать свои силы для отражения любой нашей атаки. Но даже тогда уже можно было определенно сказать, что весь итальянский гарнизон сдался бы. Я все же считаю, что мы поступили разумно, в максимальной степени сконцентрировав свои силы, а затем методически продолжив завоевание острова, на котором оборонная сила насчитывала примерно 350 000 человек» [114].

Но, как отмечает Морисон, «адмирал Каннингхэм все же верит, что первоначальный план был лучше, и так же считают многие другие» [115].

А все немецкие послевоенные комментарии пронизаны ссылками на «осторожность» союзнических сил, на «фронтальную атаку», и в них высказывается удивление, что союзники не высадились возле Мессины, или Катании, или в северной части Сицилии, чтобы отрезать и разбить гарнизоны стран «Оси» на юге [116].

Даже в официальной истории армии США вторжение описано как «основанное [ошибочно] на предположении об энергичном сопротивлении итальянцев», «осторожное и консервативное» и которое было фактически «планом Монтгомери».

«Никто, за исключением Монтгомери, не был доволен этим планом. Стратегическая концепция плана ставила в невыгодное положение и умаляла значение американских сил» [117].

Консерватизм влиял на стратегию союзнических сил как при исполнении, так и при планировании. Два малых десантных маневра, осуществленных 7–й армией с целью обхода с флангов преград на дороге Палермо – Мессина, оказались полезными, несмотря на то, что были проведены слишком поздно и слишком малыми силами, чтобы реально влиять на ход кампании [118]. Монтгомери направил группу командос на берег в ходе некрупной операции (осуществленной слишком поздно и после отступления немцев), которая не играла никакой роли; 8–я армия понесла большие потери во время фронтальной атаки в районе массива Этны.

Каннингхэм в своей книге «Одиссея моряка» написал некоторое время спустя: «Я думал в то время, что мы могли бы уменьшить наши трудности и ускорить наступление, если бы мы вырвали лист из американской книги и использовали нашу морскую силу для высадки солдат за линиями противника» [119].

Осторожный характер фронтальной атаки с тяжелым переходом через естественные преграды изрезанной местности сохранился и в Италии. Анцио, где союзнические войска потерпели неудачу не по вине своих морских сил, был единственной попыткой использовать морское превосходство и обширные морские подходы для окружения с флангов сильных немецких позиций в суровых горах полуострова.

Отсутствие в Италии общей стратегической цели, несомненно, стоило союзникам слишком дорого.

Как комментирует Эйзенхауэр, «доктрина соглашательства, так часто применяемая в тактике, опасна для использования в стратегии» [120].

Официальное исследование «Операции на Сицилии и в Италии», подготовленное для использования в Уэст – Пойн – те, гласит: «Оглядывая широкую панораму прошлого, вероятно, оправданно будет сделать вывод, что верховное командование сил союзников выбрало консервативный курс при принятии решения о завоевании Сицилии. Более смелым и решительным курсом была бы операция против Сардинии и Корсики с последующим вторжением в материковую Италию. Наполеону приписывается высказывание о том, что правильно было бы завоевывать Италию не с носка итальянского сапога, а с его верха. Атака союзников с Сардинии более точно отвечала бы столь громко провозглашенному принципу» [121].

Сам Эйзенхауэр позже написал: «Сицилия была бы правильно выбранной целью, если бы нашей главной задачей оставалась очистка Средиземного моря для того, чтобы в нем можно было осуществлять морские перевозки для союзнических сил. <…> В то же время, если бы действительной целью союзников было завоевание Италии для осуществления крупных операций по полному разгрому этой страны, я думаю, нашей правильной целью были бы Сардиния и Корсика… Поскольку Сардиния и Корсика лежат на фланге длинного итальянского сапога, захват этих островов привел бы к намного более сильному рассеянию сил противника в Италии, чем просто при оккупации Сицилии, которая находится недалеко от гористой оконечности полуострова» [122].

Двойная причина трагедии кампании в центральной области Средиземного моря очевидна: 1) у союзников не было отчетливой и согласованной общей стратегической цели; 2) действия союзников не были направлены против слабых мест немцев на море и в воздухе, они шли по линии преодоления сухопутной мощи немцев. Игнорирование оптимального морского и воздушного превосходства позволило обороне использовать в качестве союзников ломающую душу и тело местность острова Сицилия и итальянского полуострова. Обе стороны совершали на Сицилии ошибки, обе стороны получили уроки.

Бегство почти 40 000 немцев (с 9 600 машинами, 47 танками, 94 пушками и почти 17 000 тонн снаряжения [123]) через трехмильный Мессинский пролив, несмотря на превосходство союзнических сил в воздухе – эвакуация, которая не встречала серьезных препятствий, – бросило тень на морские силы Нельсона и Фаррагута и показало необходимость значительно укрепить воздушные силы союзников. Адмирал Каннингхэм отмечает, что «не было эффективного способа остановить [немцев в Мессине] с моря или с воздуха».

Немецкая оборона в проливе была сильна: прожекторы, заградительные аэростаты, более 150 немецких и итальянских пушек от 280–мм батарей береговой обороны до мелких зениток и пушек эвакуационных и других судов [124]. Союзнические торпедные моторные катера совершали ночные вылазки в пролив, но ничего не могли сделать.

Было предпринято очень мало серьезных попыток помешать эвакуации немцев. В течение 17 дней до конца эвакуации с Сицилии 8–я армия Монтгомери высадилась на оконечности Италии. Чтобы помешать такой высадке, ничего нельзя было делать до завершения эвакуации. Военно – воздушные силы союзников оказались неэффективными и не могли препятствовать переправе по воде через пролив. Немцы эвакуировали много своих солдат ночью, но когда они увидели, что союзнические силы вмешивались в их действия слишком неэффективно, то стали переправляться и в дневное время. У союзников фактически не было возможностей атаковать корабли противника ночью; бомбардировки в проливе с большой высоты осуществлялись по принципу «попаду или нет», они были неточны и неэффективны. В дневное время большая концентрация зенитной артиллерии не давала действовать самолетам союзников. Кроме того, воздушные силы союзников оказались недостаточно обученными, им не хватало точности и агрессивности в борьбе против переправляющихся через Мессинский пролив немцев. Кроме того, не было полной концентрации военно – воздушных сил союзников для действий в проливе [125].

Военно – морские силы союзников также не проявили достаточной спешки и живости, каких можно было бы от них ожидать. Большие части как британского, так и американского флота не оказывали достаточной артиллерийской поддержки и защиты конвоев при наземных операциях на Сицилии. Тем не менее нельзя не прийти к заключению, что решительные крупномасштабные атаки военно – морских сил и обстрел пролива с кораблей, тщательно скоординированные с воздушными атаками и защитой с воздуха, могли бы эффективно помешать эвакуации немцев. Но таких атак не было.

Главной причиной многих проблем на Сицилии, возможно, был недостаток тесного взаимодействия между сухопутными и воздушными силами. Централизованное командование союзнических военно – воздушных сил, хотя и оказавшееся полезным при так называемых стратегических бомбардировках и при осуществлении действий для завоевания превосходства в воздухе, стало причиной чрезмерных задержек при оказании тесной воздушной поддержки, невозможности обеспечить достаточную защиту с воздуха наступающих флотов в первые дни вторжения и других оплошностей и недочетов в осуществлении операций. На Сицилии не смогли осуществить без промедления хорошо скоординированные операции сухопутных и воздушных сил, которые, как само собой разумеющееся, проводили в Тихом океане военно – морские силы и корпус морской пехоты и которые позже во Франции отличали действия тактических военно – воздушных сил, поддерживающих наступление на Германию [126]. Тем не менее превосходство военно – воздушных сил союзников на Сицилии впечатляло и ставило в сложное положение оборонявшихся немцев, внося огромный вклад в общую победу.

Соединенные Штаты и Великобритания узнали многое как о гибкости, так и слабости и сложности воздушных операций. Трагическое уничтожение пушками союзников транспортных самолетов союзнических сил более чем какое – либо другое событие показало необходимость теснейшего взаимодействия на низком уровне в любой операции с использованием смешанных видов войск.

Воздушные операции на Сицилии требовали пересмотра и корректировки. Полковник Гэйвин назвал их саморегулирующимся кризисом. Впервые парашютистов сбрасывали ночью, и было очевидно, что требовалось намного больше работы по отработке и обучению для того, чтобы воздушные операции против первоклассного противника были по – настоящему эффективными. Полковник Гэйвин позднее написал: «Сицилийская кампания показала, что пилотам самолетов, перевозящих солдат, не хватало знаний в навигации и тренировок по осуществлению ночных операций. Быстрый сбор парашютистов на земле следовало бы улучшить, и парашютистам следовало иметь с собой больше оружия и боеприпасов» [127].

Оценка, данная немцами воздушным операциям на Сицилии, заключалась в том, что, несмотря на сильный разброс при высадке с воздуха, десантники, «действующие как группы, создающие препятствия <…> значительно замедлили продвижение танковой дивизии «Герман Геринг» и помешали ей осуществить быструю атаку <…> после высадки в Геле и других районах» [128].

Новая десантная техника, впервые опробованная на Сицилии, а именно: понтонные сходы и военный грузовик – амфибия «утка», который мог плыть от транспортного корабля до берега и забираться на него, определили характер более поздних и усовершенствованных операций. Была осознана необходимость создания эффективных группировок на берегу, чтобы хаос привести в порядок.

«Фактически успех плана зависел от снабжения атакующих сил на берегу в такой степени, которая никогда раньше не казалась возможной.

Дилемма, которая в одно время казалась практически неразрешимой, фактически была решена доставкой из Америки новых десантных машин под названием DUKWS [в разговорной речи «ducks» («утки») – десантные грузовики; D – год создания; U – утилитарность; К – передний привод; W – шестиколесный], превосходные действия которых при транспортировке солдат и грузов непосредственно с десантных кораблей на берег уменьшили необходимость самого захвата крупного порта в первые дни операции» [129].

Такое суждение, однако, представляет собой несколько упрощенную причину успеха при снабжении в ходе операции «Хаски». «Утки», использовавшиеся впервые, имели большой успех, но и другие новые виды десантных средств, кораблей и машин – LST (десантные корабли для перевозки танков), LCT, LCI и т. п., которые стали применяться, а также понтонные спуски сыграли в этом свою роль. Кроме того, слабое вначале сопротивление противника позволило быстро захватить сначала несколько небольших и второстепенных портов, а в конце концов, и больших.

С точки зрения союзников, двумя наиболее яркими достижениями Сицилийской операции были эффективность артиллерийской поддержки сухопутных сил с кораблей на первых этапах десантной операции (армия США, за некоторыми исключениями, до Сицилии никогда не поддерживала этой концепции) и значительное развитие тыловой поддержки и инженерного сектора сил США.

Для союзников Сицилийская кампания была последним тренировочным полигоном перед сражениями за Европу. В этих сражениях американские солдаты сумели проявить себя, несмотря на недоверие Монтгомери и Александера, а джи – ай и томми научились уважать друг друга.

Для стран «Оси» Сицилия стала концом непростого альянса, брака по расчету, который в действительности так никогда и не состоялся. Гитлер безгранично доверял Муссолини; он испытал сильное потрясение из – за свержения дуче, и он не был готов – хотя Роммель и другие давно предсказывали это – к бездействию и отступничеству итальянских войск.

Для итальянцев Сицилия, конечно, не стала славной страницей в истории. Немцы презирали своих союзников; их послевоенные отчеты намекали на то, что итальянцы фактически не воевали. По правде говоря, они действительно не так уж много сражались, но сколько – это, вероятно, никогда не будет сказано в истории. Морисон отдает должное их обороне на Сицилии, хотя и неэффективной, в большей степени, чем они того заслуживают.

Немцы порицали своих итальянских союзников не слишком сильно. Тем не менее один их комментарий кажется довольно справедливым: «Даже несмотря на то, что мало кто из командиров хотел воевать, и даже несмотря на то, что некоторые части (например, итальянская артиллерия) все же хорошо зарекомендовали себя, ничего не осталось от согласованного руководства и боевой эффективности. Итальянский солдат был усталым, недисциплинированным, и у него не было цели. В результате итальянские части очень редко успевали в сражениях и большей частью являлись только помехой» [130].

В «Операциях на Сицилии и в Италии» говорится о «всеобщем дезертирстве итальянских солдат, которые сдавались при первой возможности. За десять дней 6–я итальянская армия потеряла свое боевое значение» [131].

Однако некоторые итальянские подразделения сражались, и многие сбитые с толку крестьяне, одетые в военную форму и мало знающие, для чего велась эта война и почему они воевали, бесславно погибли.

Генерал Гуззони, слабый лидер, тем не менее оказался прав больше, чем Кессельринг, оценивая намерения союзнических сил перед вторжением. Именно по настоянию Кессельринга ядро 15–й танковой гренадерской дивизии, находившейся в Восточной Сицилии, было переброшено на запад острова непосредственно перед вторжением. Кессельринг считал, что одна десантная операция союзнических сил будет проведена на западе; Гуззони точно определил, где произойдет вторжение. Кессельринг ошибся, и его ошибка частично стала причиной «первоначального разброса сил «Оси», что значительно уменьшило возможности для успешной обороны» [132].

При всем при этом теперь становится ясно, что успешная оборона Сицилии силами, которыми в то время обладали страны «Оси», была невозможна; немцев подавили простой силой.

Во время сражения немцы все время подчеркивали трудности, касающиеся их средств связи. Их несоответствие, несомненно, сыграло роль в том, что контратаки держав «Оси» на первые береговые плацдармы союзнических сил носили запоздалый и несогласованный характер. Передача приказов в отдельные подразделения оказалась ненадежной, запоздалой и непостоянной. Не было наземных кабелей связи, а радиосвязь оставалась плохой и постоянно прерывалась – частично из – за горного рельефа местности, частично из – за местных природных явлений, частично из – за недостаточного количества и плохого качества немецкой сигнальной аппаратуры, которая была бы подходящей при ведении сражения на ровной местности, а не в горах. Немцам постоянно приходилось использовать курьеров и офицеров связи, которые часто запаздывали, потому что мосты были разрушены и совершались воздушные налеты; приказы часто приходили в малые подразделения устаревшими. На Сицилии управление немецкими сухопутными подразделениями было таким же, как при Наполеоне, который руководил своей Великой армией более века тому назад.

Ошибки немецкого командования и системы руководства выявили еще больше высокую степень обученности и инициативности, а также технической «смекалки» немецких офицеров и унтер – офицеров. Малые немецкие подразделения в общем знали мало о плане задержки и эвакуации, разработанном генералом Хюбе; они, не получая приказов, действовали в соответствии с планом и играли «на слух», отходя по собственной инициативе, как им это подсказывала ситуация.

Однако Сицилия, которая вновь подтвердила силу германской армии, ее хорошую обученность и высокий профессионализм, должна была стать одним из последних полей сражения, на которых можно было проявить живую инициативу, не поддающуюся политическому контролю [133]. По мере продолжения Второй мировой войны приказы Гитлера «не отступать», его попытки удержать все вели к утрате его завоеваний. На Сицилии германская армия одержала моральную победу и провела очень успешную операцию по сдерживанию противника и эвакуации в значительной степени благодаря тому, что командующий генерал Хюбе практиковал в войсках инициативу без ограничений.

Сицилия ни для одной из сторон не стала дорогой к славе. Союзники, которые достигли максимума сил на суше в 467 000 человек, сдерживались и контролировались немецкими войсками, которые, вероятно, не превышали в одно время 60 000 человек.

В последующие годы Второй мировой войны мертвая рука Гитлера и громадная подавляющая тяжесть продукции из «арсенала демократии» Соединенных Штатов обрекли Третий рейх на поражение. Простая масса солдат и металла подавила немцев на Сицилии и решила их судьбу в последующих кампаниях.

Глава 7

Тарава – школа храбрости

20–23 ноября 1943 г

20 ноября 1943 года тропические буруны вокруг тихоокеанского острова, о котором мало кто из американцев слышал, вспенились кровью. Операция «Гальваник», одно из знаменитых сражений Второй мировой войны, добавила в историческую книгу новое название – Тарава – эпическую поэму из рифов и песков, ставшую еще одним славным эпизодом в Илиаде морских пехотинцев Соединенных Штатов.

Долгая дорога назад из Пёрл – Харбора едва лишь начиналась в ноябре 1943 года. Японский флаг с восходящим солнцем еще развевался над Уэйком на Филиппинах, прекрасных островах Малайского барьера и южных морей. Начиная от легендарной крепости Трука в центре тихоокеанской Микронезии сеть из Каролинских, Марианских, Маршалловых островов и островов Гилберта с их аэродромами, пирсами для гидросамолетов и платформами для орудий контролировала центральную часть Тихого океана, создавая преграду на прямом пути к воротам Японии.

За Гуадалканал шла борьба, и он был завоеван; большинство Соломоновых островов захватили союзники, а неопытные солдаты Макартура, которым досаждала малярия, агрессивные пиявки джунглей, тропические язвы и японцы, бьющиеся до смерти за грудами мертвых тел, одержали победу в первых новогвинейских кампаниях. В конечном счете, когда союзнические армии сражались в Италии, а вооруженные силы Советской России неумолимо двигались на запад, флотилии военно – морских сил, достигшие такой мощи, какую мир никогда раньше не видел, собирались в обратную дальнюю дорогу.

Операция «Гальваник» была задумана не как нанесение удара с быстрым отходом, а как кампания по захвату или завоеванию – в первый раз за современную историю – некоторых хорошо укрепленных коралловых атоллов, представлявших собой внешние укрепления японских островных цитаделей, которые контролировали центральную область Тихого океана. Впервые после разгрома в Пёрл – Харборе, почти через два года, Соединенные Штаты должны были использовать свою сильную правую руку в Тихом океане и открыть новый подход к Японии.

До кампании на островах Гилберта (из которых Тарава стала местом главного сражения) наступление американцев в Тихом океане ограничивалось Гуадалканалом и атакой генерала Дугласа Макартура в юго – западной части Тихого океана из Австралии с продвижением по длинной лестнице от архипелага Бисмарка и Новой Гвинеи в направлении Филиппин. Каждая ступенька на крупных массивах суши близ Австралии должна была быть тщательно выверена; наступление Макартура никогда не опережало действий воздушных сил, базирующихся на суше, и, когда было возможно, он обходил японские гарнизоны, оставляя их на задворках войны.

Но маршрутом Макартура был долгий путь домой, а маршрутам снабжения до Австралии и наступлению по линии архипелаг Бисмарка – Новая Гвинея – Филиппины постоянно угрожали с флангов воздушные и морские силы Японии, базировавшиеся на островах Микронезии. На конференции в Касабланке было предварительно согласовано (хотя и с оговорками) начало наступления в центральной области Тихого океана для защиты фланга атаки Макартура и для установления более прямого пути на Филиппины, к побережью Китая и к Японии. А на четырехсторонней конференции в Квебеке 24 августа в качестве первого шага были предложены острова Гилберта.

Разработчики военных планов Объединенного штаба объединенных начальников штабов приводили доводы, которые утверждали, что «со стратегической точки зрения маршрут в центральной части Тихого океана является решающим, успех здесь должен, безусловно, отделить [японские] острова от заморских владений империи на юге». Решение отправиться на «прыгающий остров», как называли его ироничные, но неинформированные критики, было основано на твердой вере военно – морских сил в авианосец.

«Старый принцип, – написали перед этим событием разработчики планов Объединенного штаба, – заключающийся в том, что авианосцы и их самолеты находятся в невыгодном положении, если они курсируют у берегов, следует пересматривать в случае наличия крупных авианесущих сил. <…> Есть веские основания считать, что самолеты авианосца, хотя это и не было проверено, могут выполнять задачу по поддержке десантных атак на островные укрепления в отсутствие самолетов наземного базирования <…>»

Операция «Гальваник» была направлена против островов Гилберта – крошечных коралловых участков суши, покрытых пальмами, разбросанных по спокойным широтам по обе стороны экватора и занимающих площадь равную штату Техас. Острова Гилберта находятся на юго – западном крае островной сети Микронезии на фланге наших тихоокеанских маршрутов снабжения. Они стали ступенькой на пути к важным Маршалловым островам, расположенным севернее. Использовался аэродром острова Бетио на атолле Тарава; на Макине действовала база гидросамолетов, а на близлежащих островах Науру и Океании шла добыча фосфатов, в то время как японские самолеты взлетали с коралловых взлетно – посадочных полос.

Конкретными целями операции «Гальваник» были острова Макин, Тарава, которая в военных планах имела кодовое название «Хелен», и слабоукрепленный небольшой остров Апамама – «Земля лунного света», – который Роберт Льюис Стивенсон как – то назвал «сокровищем красавицы острова Южного моря».

Специально сформированный 5–й флот под командованием вице – адмирала Раймонда А. Спрюэнса должен был осуществить крупнейшую десантную операцию из когда – либо проводимых на Тихом океане против целей, расположенных более чем в 700 милях от ближайшей сухопутной военно – воздушной базы США. Две сотни кораблей с 35 000 солдат, 6 000 машин и 117 000 тонн груза из портов в разных частях Тихого океана собрались в приветливых экваториальных морях возле островов Гилберта. Они находились под защитой крупнейших из когда – либо существовавших военно – морских сил: 19 авианосцев с 5 новыми линейными кораблями, 7 старыми и с целой «стаей» малых военных кораблей. Это были «самые мощные военно – морские силы, собранные под одним флагом».

Общее командование всей операцией на островах Гилберта осуществлял адмирал Честер У. Нимиц, главнокомандующий Тихоокеанским флотом, штаб – квартира которого находилась в Пёрл – Харборе. Командующим в море стал адмирал Спрюэнс, находившийся на крейсере «Индианаполис». Контр – адмирал Ричмонд К. Тернер на линкоре «Пенсильвания» командовал боевыми силами при атаках на Тараву и Макин, а также был командиром специальных сил–52 Северных наступательных сил. Вместе с ним на «Пенсильвании» базировался генерал – майор Холланд М. Смит (Ужасный Сумасшедший Смит) из морского корпуса США. Командиру 5–го десантного корпуса Келли Тернеру и адмиралу Спрюэнсу подчинялся контр – адмирал Гарри У. Хилл, находившийся на линейном корабле «Мэриленд». Хилл командовал Специальными силами–53 Южных наступательных сил, которые должны были захватить Тараву.

Адмирал Хилл и командующий морскими пехотинцами генерал – майор Джулиан Смит также подчинялись Ужасному Сумасшедшему Смиту. Но Тернер и Спрюэнс выбрали то, что они считали более опасной позицией, – остров Макин в нескольких сотнях миль от Таравы [1]. Макин был намного ближе к японским военно – воздушным базам, чем Тарава, и считалось, что Северные наступательные силы испытают на себе основной ответный удар японцев, а не силы Хилла. Поэтому на практике Хилл был старшим командиром в районе Таравы. Ненадежность и замедленность радиосвязи во многих случаях означали, что решения принимались до того, как успело вмешаться высшее командование.

Перед 2–й дивизией морских пехотинцев, победившей на Гуадалканале, базировавшейся и реорганизованной в Новой Зеландии, была поставлена главная задача в операции на островах Гилберта: нападение на укрепленный остров Бетио, являвшийся ключом к атоллу Тарава и к островам Гилберта. Покидая порт, они пели:

Прощай, мама,

Мы уходим в Иокогаму…

Операции «Гальваник» предшествовали широко охватывающие удары с авианосцев и рейды авиации наземного базирования на Тараву и на оказывающие атоллу поддержку японские базы, разбросанные на сотнях лье водного пространства. Кампания на Соломоновых островах и зияющая рана Рабаула, который постоянно подвергался бомбардировкам и был нейтрализован американскими самолетами, истощили силы японцев в большей степени, чем это предполагали в военно – морских силах. В день «Д» 20 ноября 1943 года у японцев не было ни одного действующего авианосца на базах Микронезии и лишь 46 самолетов на всем архипелаге островов Гилберта и Маршалловых островов.

Однако разведка США прогнозировала сильную японскую реакцию и считала, что через три дня после высадки противник может осуществить крупные атаки с участием самолетов и подводных лодок на 5–й флот. Скорость завоевания поэтому, как считали, имела большое значение; «было согласовано, что острова Гилберта должны быть захвачены быстро», пока подводные лодки и самолеты противника не набросились на уязвимые транспортные суда и не уничтожили их, как волки овец в овчарне. Не было времени для медленного изнурения противника или для предварительного захвата других, менее защищенных островов атолла Тарава. Укрепления Бетио нужно было быстро разбить и использовать местные взлетно – посадочные полосы для действий американских самолетов, а уязвимые транспортные и грузовые суда вывести из зоны опасности.

Предварительные сообщения разведки, полученные при воздушной рекогносцировке, обширные подготовительные удары с воздуха и тяжелый обстрел Бетио в преддверии дня «Д», а также явное превосходство 5–го флота – крупнейшего из когда – либо сконцентрированных в Тихом океане – давали основания для оптимизма. Контр – адмирал Говард Ф. Кингмэн, командующий группой поддержки корабельной артиллерии, пообещал офицерам 2–й дивизии морской пехоты на подготовительном брифинге: «Мы не будем нейтрализовывать противника; мы не будем разрушать; мы полностью уничтожим оборону на Бетио!»

А другой выступающий сказал: «Мы собираемся гладить это место до тех пор, пока его не заберет к себе черт».

Но мудрые не заблуждались на этот счет. Один командир предупредил своих морских пехотинцев, собрав их перед сражением: «Джентльмены, запомните одну вещь. Когда морские пехотинцы высадятся на сушу и встретятся с противником в рукопашном бою, единственным оружием пехотинца станет его «хаки»!»

А контр – адмирал Кэйдзи Сибасаки, командующий на атолле Тарава, который вскоре умрет, хвастался, что американцы и за сто лет не смогут захватить Тараву даже с миллионом солдат.

Кити Ёсуё, лейтенант имперских японских военно – воздушных сил, был первым, кто с подмостков истории выдвинулся на ее сцену в первые темные часы 19 ноября 1943 года. Молодой лейтенант, кулак которого нервно отбивал слова передаваемого им сообщения, сгорбился в кресле патрульного бомбардировщика, направлявшегося на Тараву после 600–мильного предрассветного патрульного полета. Лейтенант передавал:

«Вижу противника … обнаружен флот … несколько авианосцев и других типов кораблей, которых слишком много, чтобы перечислять».

Вскоре известия достигли удерживаемого японцами Кваджалейна, Трука и Токио: флот противника приближается к островам Гилберта! А на Тараве, где в ожидании находились отборные солдаты семи специальных военно – морских десантных сил Сасебо, трех сил специального базирования и другие подразделения, насчитывавшие более 4 800 человек [2], были отданы приказы «обороняться до последнего человека… и уничтожить противника при подходе к берегу».

В небе светила ущербная луна, ее «окружало слабое кольцо и сверкала единственная звезда», когда заговорила TBS (система радиопереговоров между кораблями) на борту линкора «Мэриленд», флагманского корабля контр – адмирала Гарри У. Хилла, командующего Южными наступательными силами (на Тараве):

«CTF–53 [командующий Специальными силами–53] с «Рингголда» [эсминца]. Мы видим атолл Тарава».

Побудка в то судьбоносное утро – последний горн для многих, когда – либо слышавших его, – раздалась еще в темноте. Вскоре после этого, когда корабли приблизились к неясным темным очертаниям суши, на армаде эхом прозвучал приказ из генерального штаба и раздались тонкие боцманские свистки.

Множество транспортов, грузовых судов и десантных кораблей заняли позицию к 3:55. Морские пехотинцы начали карабкаться вниз по загрузочным сетям, каждый с «тремя наборами сухого пайка, двумя флягами воды, бритвенным прибором, зубной щеткой и ложкой».

Они показались капитану морской пехоты Эрлу Дж. Уилсону, офицеру по связям с общественностью 2–й дивизии морской пехоты, солдатами «одетыми для выступления в балете» с камуфляжными покрытиями на касках, которые выглядели как поганки.

Лейтенант Пол Хоспайд из пулеметного батальона нес свой спасательный жилет, перебросив его за спину поверх военного снаряжения, и выглядел «как гусар». Он держал коробку с сигарами, содержимое которой позже раздал на берегу тем, кто остался в живых из его батальона.

Когда солдаты садились в шлюпки, один священник произнес: «Через несколько минут вы будете там. Это будет великая страница в истории корпуса морских пехотинцев. Где бы вы ни были, солдаты, остановитесь и молитесь. Да благословит вас всех Бог».

Лишь в 5 часов утра дня «Д» – в субботу 20 ноября – Бетио проявил признаки жизни. Японский сигнальщик взмахнул опознавательным мигающим светом, и противник открыл бал. Несколько красных ракет поднялись в небо с южного берега Бетио, и две восьмидюймовые пушки открыли огонь по «Мэриленду». От снарядов в море возле линкоров и транспортов вздымались столбы воды, морские пехотинцы и моряки на палубах стали прятаться за металлическими надстройками, «пытались рыть окопы в стали». Большие корабли и малые, средние и маленькие открыли ответный огонь; вскоре яркие вспышки осветили темную завесу суши, а над спокойным морем начал распространяться дым со скачущими внизу языками пламени. Взошло красное солнце, грозное и яркое, как воинственный и внушительный Марс. О таком небе художник мог только мечтать.

Но транспортные суда, которые накрывали разрывы японских снарядов, оказались в плачевном положении: они слишком близко подошли к батареям противника. Группа транспортов развернулась и отошла на милю от берега. Часть морских пехотинцев высадилась в десантные шлюпки и на плавающие гусеничные транспортеры, которые стояли по бортам кораблей. Это было плохое начало [3].

16–дюймовые пушки «Мэриленда» заставили замолчать одну батарею японцев. Противобатарейный огонь продолжался, а затем стих на семь минут, когда были нанесены воздушные удары с авианосцев «Эссекс», «Банкер – Хилл», «Индепенденс». Затем снова корабельные орудия начали рыть измученную землю яростным градом снарядов; пальмовые листья были иссечены и изрешечены, над Бетио пылало пламя; облако дыма сгущалось, когда корабли огневой поддержки подошли к северо – западному флангу Бетио и стали обстреливать продольным огнем берега, на которых вскоре должны были высадиться морские пехотинцы. А японские артиллеристы продолжали отвечать.

«Орудийный огонь в течение двух с половиной часов с трех линкоров, четырех крейсеров и нескольких эсминцев, выпустивших в общей сложности около 3 000 тонн снарядов, должен был разбить Бетио и истощить силы его защитников, – отмечает Сэмюэль Элиот Морисон в истории морских операций Второй мировой войны. – Но это был большой просчет» [4].

Остров Бетио, входящий в атолл Тарава, возвышается над уровнем моря не более чем на десять футов. Его длина – около двух миль, ширина – 500–600 ярдов, и у него заостренный юго – восточный край. Вокруг острова над обрамлением из коралловых рифов вскипает белый прибой, а его северный берег уходит в спокойную сине – зеленую воду лагуны, которую образует атолл Тарава. Здесь на узком поле боя площадью едва ли с полмили, где смерть затаилась на каждом квадратном футе песка, найдут свою смерть 5 500 человек.

Как всегда, парад возглавляют «малыши»: минные тральщики «Персьют» и «Реквизит» с проволочными тралами и акустическими приборами. Они, пыхтя, храбро проходят по каналу в лагуну, а их трехдюймовые пушки хлопают и пускают дым, создающий завесу от японских артиллеристов. У них в кильватере, собравшись с силами, по высоким бурлящим белым волнам пробираются эсминцы «Рингголд» и «Дэшиелл», которые проходят совсем близко от рифов, а японские орудия в это время целятся прямой наводкой в борта, «покрытые жестью». В 7:11 в «Рингголд» рядом с машинным отделением попадает, но не разрывается, пятидюймовый снаряд. Это счастливый день для «Рингголда». Мгновение спустя еще один снаряд, не разорвавшись, попадает в переднюю торпедную установку и, отрикошетив, прокладывает себе путь через радиорубку и лазарет, жуя их тонкую сталь. «Рингголд» отстреливался…

За авангардом лагуну штурмуют волны, а плавающие гусеничные машины барахтаются в светлеющем море, как водяные жуки [5].

Из коробок системы межкорабельной связи раздается треск и писк радиопереговоров – корабли вызывают катера, катера вызывают корабли:

«Тест» вызывает «Гросер»; «Тест» вызывает «Гросер» <… > Вы слышите меня, «Гросер»?»

Лейтенант Уильям Д. Хокинс, Хоук («ястреб») из батальона скаутов – снайперов (посмертно награжденный Медалью Почета), который удостоится у отважных солдат звания «самого отважного солдата», ведет своих 34 солдат к деревянному пирсу длиной 750 ярдов, который выступает в лагуну посреди района высадки на северном берегу Бетио. Огнеметы, фугасные снаряды, винтовочный огонь и гранаты очищают пулеметные гнезда японцев. Пирс горит.

Плавающие гусеничные транспортеры переваливаются через коралловые рифы, взбивают пену в толще воды, с пыхтением вылазят на берега «Ред–1, 2 и 3»; в это же время лагуна пестрит от разрывов снарядов, пули отскакивают от стальных бортов машин, вода колышется от стрельбы японцев. Но это не «сглаживание» и не «уничтожение»; японский гарнизон хорошо сражается. Первые три группы гусеничных амфибий 2–го батальона 8–го корпуса морской пехоты, возглавляемые «великолепным рыжим, который вышел в офицеры из рядовых», майором Х.П. Кроуи, прорываются на берег восточнее пирса, неся умеренные потери; однако на берегах «Ред–1» и «Ред–2», расположенных западнее, где береговая линия делает опасный изгиб, морские пехотинцы, как «сидячие утки», попадают под перекрестный огонь. Снаряды бьют прямо по гусеничным машинам. «Тряхнуло так, как будто большой кулак – может быть Джо Люиса – ударил меня прямо в лицо».

Волны атаки запаздывают; артиллерийская поддержка с кораблей прекратилась слишком быстро; теперь против невидимых солдат в бревенчатых бункерах и бетонных дотах стоит морская пехота Соединенных Штатов, вооруженная всего лишь «хаки».

9:22 утра ноябрьского дня делают историю. Где – то далеко дома футбольные матчи собирают толпы болельщиков; рынки заполнены цыплятами и индейками, которых разделают и приготовят ко Дню благодарения; а на Бродвее уже пятый сезон идет «Жизнь с отцом» и «Оклахома», которые отвлекают от войны.

Морские пехотинцы погибают на пляжах «Ред–1» и «Ред–2», попадая под перекрестный огонь, гусеничные амфибии застревают в воронках от снарядов или у баррикад, выстроенных на берегу. Солдаты пытаются выбраться из железных монстров, лязгающих сталью, и гибнут. Подполковник Герберт Р. Ами – младший, командир 2–го батальона 2–го полка, призывает:

«Солдаты, мы захватим этот берег. Эти ублюдки нас не остановят».

Его слова верны, но не для него самого; он падает, пытаясь выбраться из плавающего гусеничного транспортера, и получает пулю в голову.

К западу от пирса на берегах «Ред–1» и «Ред–2» в результате атаки захвачен лишь небольшой участок; трупы морских пехотинцев плавают в воде. Оставшиеся в живых припали к земле, найдя убежище у подножия двух – четы – рехфутовой баррикады; над кладкой из бревен кокосовых пальм град огня сметает все и вся.

К 10:00 адмиралу Хиллу и генералу Смиту на флагманский корабль «Мэриленд» приходят удручающие сообщения.

С берега «Ред–3»: «Сильное сопротивление».

С берега «Ред–2»: «Встречаем сильное сопротивление».

С берега «Ред–1»: «Солдат сильно обстреливают в воде». И позднее: «У нас нет средств высадиться на берег».

Капрал Дэн Суортс находился в плавающем гусеничном транспортере, который карабкался по коралловому рифу возле пирса, когда японский снаряд поджег баки с горючим; при этом погибла и сгорела большая часть команды. Водитель ранен; Суортс перетаскивает его через невысокий риф в воду возле дымящегося пирса, где они прячутся под прикрытием пальмовых бревен пулеметного гнезда. Суортс дотрагивается до морского пехотинца, который стоит неподвижно, широко расставив ноги, лицом к берегу. Тот молча падает в воду. Суортс видит, что у него в голове аккуратное пулевое отверстие. А скачущие волны «пенятся красным над желтыми кораллами».

Случай, судья многих сражений, сдает карты в Тараве. Песчаные берега Бетио защищены грядой кораллового рифа, который простирается в сторону моря и в лагуну на расстояние от 300 до 700 и более футов от берега. Приливы Бетио непредсказуемы; фактически не существует точного их расписания, а расчеты 5–го флота основаны на данных, полученных от новозеландских и британских офицеров, которые знали Тараву в лучшие и более мирные времена. Все они, за исключением одного, предсказывают пять футов воды над рифом утром 20 ноября, что достаточно для того, чтобы катера, следующие за гусеничными амфибиями, могли пробраться к берегу. Один офицер не согласен; он предсказывает колеблющиеся или нерегулярные и непредсказуемые приливы 20 ноября с возможным подъемом воды на три фута и менее над рифом, что явно недостаточно для прохождения катеров. А катера должны пробраться к берегу, поскольку «при десантной атаке должны наноситься постоянные удары»; атакующих должны быстро поддержать следующие за ними солдаты. Морские пехотинцы предчувствовали затруднения на рифе; они перебираются с катеров на плавающие транспортеры и на них пытаются добраться до берега.

2–й батальон морской пехоты очистил Тихий океан для гусеничных амфибий – этих крокодилообразных машин Второй мировой войны (модернизированные коммерческие машины, использовавшиеся в болотах). Их хватило лишь для атакующих подразделений. Морские пехотинцы используют около 100 плавающих транспортеров при первых атаках; 25 машин находятся в резерве дивизии. Последующие группы солдат, которые имеют большое значение для одержания победы, должны доставляться к берегу на судах LCVP (десантное судно для транспортировки техники и личного состава) и катерах, а также перебравшись в гусеничные амфибии. Однако случай управляет смертью; непредсказуемый прилив остается низким – риф едва покрыт водой. Катера застревают и стоят на месте; многие гусеничные амфибии переворачиваются. Солдатам следующей волны атаки приходится добираться до берега вброд, а не на плавающих транспортерах. Атака теряет силу.

Солдаты четвертой волны атаки, плывущие на LCVP с 37–мм пушками, застревают на гребне рифа; они отходят назад и ждут более высокого прилива или же прыгают из LCM (средних десантных судов) в трехфутовую толщу воды и бредут к берегу. Некоторые попадают в воронки от снарядов или проваливаются в глубокие коралловые карманы. Есть убитые. Командир батальона подполковник Александр Б. Свенчески получает на мелководье сильное ранение; истекая кровью, он выползает на риф, чтобы не утонуть, и там его находят через несколько часов в бессознательном состоянии.

К 11:00 полковник Дэвид М. Шоуп (Дэйв Шоуп, кавалер «Медали Почета», которого его старшина назвал «самым храбрым, самым нервным, лучшим солдатом морской пехоты среди тех, кого я встречал») достигает сгоревшего пирса. Шоуп, командир 2–й дивизии морской пехоты и атакующих сил, бредет по пояс в воде на берег с сержантом, у которого на спине висит рация – средство связи. К этому часу два десантных катера и несколько гусеничных амфибий застряли на рифе или стоят подбитые на отмели между глубокой водой и белым песком. В них много мертвых и раненых; на морских волнах плавно покачиваются тела. Когда LCVP выбираются на риф и опускают сходни, метко стреляющая японская пушка выпускает снаряды прямо в середину барахтающихся морских пехотинцев; вода окрашивается пятнами крови.

Шоуп просит оказать «всю возможную огневую поддержку». Гремят крупные орудия; Бетио покрыт дымом и пламенем, но огневой град противника рассеивает подкрепления.

Задолго до полудня полковой резерв Шоупа получил приказ направиться на берег «Ред–2», и генерал Смит, находящийся на борту «Мэриленда», отдает половину своего дивизионного резерва в распоряжение Шоупа. Тот направляет его на берег «Ред–3». (Другой половине, качающейся в лодках, вскоре также будет отдан приказ отправляться на берег, но она получит его только через несколько часов.) Однако капризный прилив помогает обороняющимся; десантные суда застревают у рифа, и резервы бредут 700 ярдов по пояс в воде к узкой песчаной полосе, политой кровью. Многие погибают: одни проваливаются в ямы и тонут под тяжестью военного снаряжения; другие получают ранения и ползут на мелководье. Достигшие берега солдаты насквозь промокли; часть без оружия; они дезорганизованы, истощены и ослаблены.

Гидросамолет «Кингфишер» с «Мэриленда», пилотируемый капитан – лейтенантом Робертом А. Макферсоном, парит, кружась над дымом и всей этой кровавой бойней, подробно описывая этот ад адмиралу Хиллу и генералу Смиту: «В воде повсюду крошечные солдаты, несущие свои винтовки над головой и медленно бредущие к берегу, – передает Макферсон. – Мне хочется плакать».

В полдень, когда тропическое солнце бросает беспощадные лучи на убивающих и убиваемых, на острове царит хаос. Не существует порядка сражения; ничто не идет по плану. Десантные лодки и катера, загруженные еще в предрассветной темноте морскими пехотинцами и военными грузами, в беспорядке отходят от транспортов, кружат по лагуне, лежат в дрейфе в открытом море, дожидаясь высокого прилива. Связь флагманского корабля «Мэриленд», прерываемая грохотом его больших орудий, часто нарушается. Хилл и Смит получают большую часть информации от наблюдательных самолетов «Кингфишер», кружащих над Бетио.

Береговой плацдарм, если его можно так назвать, едва удерживается; около 1 500 выживших морских пехотинцев, многие из которых ранены, лежат у береговой баррикады из бревен кокосовых пальм и прячутся за коралловыми глыбами. Офицеры погибли, командование нарушено, все сильно запутано. Тем, что осталось от 2–го батальона 2–го полка, командует совершенный «чужак» – наблюдатель из другой морской дивизии полковник Уолтер Джордан. Он помог провести вперед на 100 ярдов в глубь острова одну группу и затем сообщил Шоупу: «Нам нужна помощь. Положение сложное».

После полудня 20 ноября в операции задействовано пять батальонов, четыре из которых сильно поредели, понеся большие потери. Два средних танка «М–4» наконец ввалились на берег; четыре других застряли в рытвинах. Танки помогают морским пехотинцам пробиться в глубь южного берега на 30 ярдов с пляжа «Ред–1», но их боевая жизнь коротка; один танк быстро выводят из строя, другой подбивают.

В 13:30 дня «Д», примерно через четыре часа после первой высадки, генерал Джулиан Смит с борта «Мэриленда» запрашивает по рации у генерала Голланда (Ужасного Сумасшедшего) Смита, находящегося на «Пенсильвании» недалеко от острова Макин, дальше к северу, возможность задействовать резервный корпус. Сообщение заканчивается словами: «Предприятие под сомнением».

В середине дня «Д» матч продолжается: солдат против солдата, морской пехотинец против дота и окопа. Запалы, ручные гранаты, огнеметы, динамит, ружейный и пулеметный огонь, выстрелы пушек и пятидюймовых орудий с эсминцев «Рингголд» и «Дэшиелл» – все это гремит в лагуне. Солдаты медленно продвигаются вперед. И это продвижение измеряется кровью. Бетио представляет собой сеть из более чем 200 укрепленных позиций, защищаемых 200 пушками; у самого берега находится баррикада из бревен кокосовых пальм, которая укрывает пулеметные точки; за ней стоят полевые пушки, укрытые в длинных бревенчатых дотах, покрытых песком, с бронированными или бетонными башнями, врытые танки и бомбоубежища, разделенные на секции с толщиной стен шесть футов, и доты, сделанные из бревен кокосовых пальм, песка, гофрированного железа и бетона с сетью взаимосвязанных траншей. Японцы прячутся в норах, как крысы; каждая укрепленная позиция представляет собой проблему для наступающих; снайперы – повсюду: за иссеченными пальмами, за песчаными горками, под пирсом.

Все эти долгие, жаркие дневные часы морские пехотинцы выбираются на берег группами по двое, по трое, бредут по покрасневшей воде; подразделения разрозненны, офицеры исчезли. По всему замусоренному берегу карабкаются живые и лежат мертвые; бутылки с плазмой свисают с винтовок, воткнутых в песок; морские медики переправляют раненых к рифам на плотах…

На закате линия беспорядочных стрелковых ячеек по обе стороны пирса простирается на 700 ярдов вдоль берегов «Ред–2» и «Ред–3». Несколько храбрецов проникли вглубь на 100–300 ярдов. К западу, в конце берега «Ред–1» и на западной оконечности Бетио, называемой берегом «Грин», к ночи готовится еще один береговой плацдарм. С наступлением темноты артиллеристы несут по частям на своих спинах 75–мм гаубицы; чтобы достичь острова подкрепления пользуются бревенчатым пирсом.

К полуночи на берегу находятся 5 000 морских пехотинцев, 1 500 из них убиты или ранены. На закате дня «Д» «положение морских пехотинцев <…> стало опасным» [6].

День «Д» плюс 1 – 21 ноября – начинается ужасно, когда последний резерв дивизии, который провел 20 часов в катерах и только сейчас получает приказ высадиться, попадает под обстрел и несет большие потери, пытаясь пробиться к берегу. Ночью японцы вновь пробрались к пирсу, к искореженным десантным гусеничным транспортерам и катерам, к блокшиву старого, затонувшего поблизости корабля, который был очищен от противника накануне. Самолеты и минометы обстреливают старое судно; миномет уничтожает гальюн, приспособленный под пулеметное гнездо; но через пять часов последний резерв дивизии теряет почти столько же своих солдат, сколько потеряли атакующие батальоны в день «Д».

Командный пост полковника Шоупа, находящийся теперь под прикрытием японского бункера, представляет собой яму в песке; в бункере еще остаются десятки живых японцев, и стрелки морских пехотинцев стоят у выходов, чтобы не дать им высунуться.

Капитан Джон Б. Макговерн, офицер, контролирующий действия морских катеров, устраивает командный пост на «Персьюте», собирает 18 десантных гусеничных транспортеров, кричит в рупор и наводит некоторый порядок среди кружащихся катеров, до предела нагруженных солдатами и военным снаряжением, которое они не могут доставить на берег.

Остров Бетио, этот лоскуток кровавого песка в бескрайнем море, покрывается дымом, клубы которого исходят от «беснующихся языков пламени».

Морские пехотинцы обливаются потом; «вспышки жара подобны резкому удару по голове, и от него трескается кожа… Губы трескаются, покрываются коростой и вновь трескаются… носы в волдырях, с них слазит кожа, и они чернеют».

На борту транспортов и вспомогательных кораблей моряки и морские пехотинцы, ожидающие высадки, внезапно и остро осознают цену войны. Возвращаются раненые, их лица бледны от пережитого потрясения, у них течет кровь, они тяжело дышат и стонут от боли.

«Корабельный врач в тапочках и покрытых пятнами крови брюках ухаживает за ними своими нежными руками.

А капелланы хоронят мертвых:

«О, смерть, где твои муки? О, могила, где твоя победа?»

Вокруг обернутых флагами, покрытых саванами тел стоят бойцы; они «обнажены по пояс, небриты, одеты в свои измятые, грязные тропические костюмы; у них спутанные нечесаные волосы, их лица торжественны…

Разрывы сотрясают наши корабли; рядом плывут трупы, а море покрыто плавающим мусором – книги, бланки военных микрофотописем, куски кокосовых пальм, ящики из – под артиллерийских снарядов, бумага.

Тела качаются у борта. От звука трущейся о дерево ткани по телу пробегает дрожь», – вспоминает капитан Эрл Дж. Уилсон.

А солдаты продолжают погибать в смертельной схватке на этой квадратной полумили песка под названием Бетио…

В первые полтора дня сражение за Тараву ведут временные разрозненные группы; в этот период ни одно из подразделений морской пехоты «не достигло берега без потерь».

В это жаркое долгое утро сражение продолжается, а ситуация остается неясной. Полковник Шоуп, «приземистый, краснолицый человек с бычьей шеей» [7], несущий самое тяжелое бремя Таравы», утром дня «Д» плюс 1 все время передает по рации:

«Вы должны доставить боеприпасы, воду, продовольствие, медицинские средства на берег «Ред–2»…»

«Вы должны без промедления доставить все виды боеприпасов всем десантным группировкам…»

«Положение на берегу тяжелое…»

Но на Тараве исход дела решают Шоуп, «волевой офицер морской пехоты в лучших ее традициях», и его характер, который заставляет всегда быть на переднем крае сражения и выигрывать войны, когда уже нет сил.

Лейтенант Хокинс, получивший два ранения – в плечо и в грудь, – покрытый кровью, но продолжающий сражаться, забирается в гусеничную амфибию, как дикая валькирия в боевую колесницу. Затем со своими солдатами он продвигается, штурмуя дот за дотом, и погибает вместе со многими, кого он вел вперед.

«Нечасто можно рассчитывать на то, что лейтенант выиграет сражение, – сказал позже Шоуп, – но Хокинс подошел к этому настолько близко, насколько это возможно. Он был настоящим источником воодушевления» [8].

На берегу «Ред–3» находится рыжеволосый Кроув и тихий, похожий на учителя маленький человек со светлыми волосами и в очках – бывший профессор экономики майор Уильям Чемберлен, не похожий на воина, но настоящий морской пехотинец.

Он обхватывает руками парня, который от ужаса бросил свою винтовку и пустился бежать, и говорит: «Какой же ты морской пехотинец? Иди обратно».

И сам ведет солдат вперед, несмотря на то что его китель покрыт пятнами крови.

Есть и другие, настоящие сыны сражения, которые проявляют в нем свои лучшие качества; и есть много «даже хорошо обученных солдат с военным опытом, полученным на Гуадалканале», которые страшатся шквала огня, возрастающего количества убитых в этой бойне и взаимосвязанной системы укреплений японской обороны. В страхе они прячутся за баррикадами на берегу и ногтями роют себе окопы; офицеры и сержанты не могут заставить их идти вперед.

Военный корреспондент Роберт Шеррод вспоминает, как молодой майор жаловался Шоупу: «Полковник, на том берегу тысяча чертовых морских пехотинцев, и ни один из них не хочет идти за мной к взлетной полосе!»

Шоуп говорит устало: «Вам надо сказать, кто пойдет за мной? И если за вами пойдут лишь десять человек, это будет самое лучшее, что вы смогли сделать; но все же это лучше, чем совсем ничего».

Тьма сгущается к рассвету…

Между полуднем и сумерками в этот день волна сражения меняет направление.

Морские пехотинцы по обе стороны пирса пробивают себе дорогу через взлетно – посадочную полосу к южному берегу Бетио. Части резерва 5–го десантного корпуса 6–го полка морской пехоты высаживаются на берегу «Грин» на западной оконечности острова, после того как были уничтожены три 80–мм пушки береговой обороны. Дивизионная артиллерия размещается на соседнем островке Баирики, расположенном рядом с Бетио, и его пушки включаются в какофонию огня эсминцев и воздушных ударов. Теперь изменчивая фортуна улыбается морским пехотинцам. Обычный прилив с опозданием на 36 часов гонит глубокую воду на риф; некоторым катерам удается пройти к берегу; часть морских пехотинцев достигает берега на надувных плотах.

К 16:00 в день «Д» плюс 1 полковник Шоуп, изможденный и бородатый, но непоколебимый, почувствовав импульс перемены, говорит Шерроду: «Итак, я думаю, что мы одерживаем победу, но у этих выродков осталось еще много патронов».

Его сообщение о ситуации на 16:00 заканчивается словами:

«…Много потерь, процент убитых неизвестен, боевые действия ведутся эффективно, мы одерживаем победу. Шоуп».

Он прав. Остров рассечен надвое; береговые плацдармы расширяются; подкрепления продвигаются в боевом порядке; убитых и раненых эвакуируют.

К первым утренним часам дня «Д» плюс 2 – 22 ноября – противник понимает, что это конец. Японское радио на Тараве передает свое последнее сообщение:

«Наше оружие разбито, и с этого момента каждый попытается выполнить свой последний долг… Да будет жить Япония десять тысяч лет».

Но японцы погибают сражаясь, забирая с собой много морских пехотинцев. В течение всего дня «Д» плюс 2 под обжигающими лучами тропического солнца продолжается медленное продвижение, несущее неумолимую смерть. На берег выходят новые танки. Под прикрытием танков и артиллерии уничтожается дот за дотом, одна за другой падают позиции противника; в отверстия бросают тринитротолуоловые шашки, а вслед за ними гранаты; огнеметы обжигают кричащего врага. В сумерках морские пехотинцы достигают восточного края аэродрома.

Остров представляет собой сцену нескончаемого и неописуемого кровопролития; а по песку нелепо бегут, как в детском стишке, «рыжий маленький японский цыпленок, свинка, собачка и серенький котенок». Морской пехотинец останавливается около сгоревшего японского танка и дает котенку драгоценную воду из фляги.

А утенок «Сержант Сивош», талисман гаубичного подразделения, выигранный по лотерее в Новой Зеландии, переваливаясь и встревоженно крякая, спешит мимо пушек и огнеметов.

В темноте 22 ноября генерал Джулиан Смит «совсем не надеется на быструю очистку острова» от противника. Некоторые огневые позиции японцев еще целы, несмотря на непрекращающийся огонь с кораблей и самолетов; «потери среди офицеров велики, и они продолжают расти».

Но в ту ночь животные крики людей, которые должны умереть, эхом раздаются над Бетио. В ту ночь – с опозданием на две ночи – японцы с «ужасным криком» идут в контратаку разрозненными группами с гранатами, мечами и штыками; они прыгают на морских пехотинцев, находящихся в окопах, с криками «банзай!».

«Морской пехотинец, ты умрешь!»

«Японцы пьют кровь морского пехотинца!»

Рота Б 1–го батальона 5–го полка морских пехотинцев, усиленная минометным взводом и частью другой стрелковой роты, несет на себе основную тяжесть атак. Артиллерийский огонь, минометы, пятидюймовые орудия эсминцев, пулеметный и винтовочный огонь уничтожают идущего в атаку врага; но его солдаты все же проходят к позиции морских пехотинцев, чтобы колоть и быть заколотыми в темноте… Винтовочные приклады и штыки, ножи и удары ногой в пах, глухие звуки падающих тел, резкие проклятия и предсмертный крик… Более 300 японцев погибают в фанатичном исступлении. Когда где – то среди развалин раздается крик петуха, утренний свет очерчивает контуры их тел, которые образуют ковер, разостланный от восточной оконечности Бетио до позиции морских пехотинцев.

В 13:12 дня «Д» плюс 3 – 23 ноября – Бетио объявляется «взятым». 3–й батальон 6–го полка пробирается на оконечность Бетио; а за пляжем «Ред–1» идет атака на последнее крупное бомбоубежище, которому не страшны снаряды. Днем на взлетно – посадочную полосу приземляется самолет с авианосца, который уже отремонтировали под огнем техники, «морские пчелы».

Еще предстоит убивать японцев и уничтожать несколько пулеметных гнезд. Патруль морских пехотинцев чуть было не убивает по ошибке «морскую пчелу», укрывшуюся в окопе. Техник поднимается, подняв руки навстречу наставленным на него винтовкам; на голове у него фуражка японского капитана, а язык плохо ворочается: «Послушайте, я здесь нашел немного саке».

В следующие несколько дней ружья еще будут стрелять, а несущие смерть пушечные выстрелы продолжат эхом отражаться по всему острову; на бойне Бетио и соседних островках атолла остатки когда – то могущественного гарнизона будут уничтожаться и преследоваться.

Но в день «Д» плюс 3, через 75 часов и 42 минуты после «самого ожесточенного сражения в истории корпуса морских пехотинцев», Бетио и Тарава «взяты». Взяты ценой смерти отважных солдат: 1 115 морских пехотинцев, 25 моряков убиты в бою или позже скончались от ран; 2 309 человек ранено. Из 125 десантных гусеничных транспортеров, доставленных на Тараву, – этих амфибий, которые взбирались на рифы и решали исход сражения, – 90 затонули или были подбиты, а 323 из 500 солдат, которые в них находились, погибли, получили ранения или пропали без вести.

Взяты ценой островка, «замусоренного, разрушенного, опустошенного, разорванного на куски», «неистребимое зловоние» тлена и смерти которого стало оскорблением чувств тех, кто еще был жив. Песок и вода Бетио были покрыты «массой изувеченных, раздувшихся и обгоревших тел японцев». Они находились в руинах своих укрытий, под бревнами кокосовых пальм, которые их не спасли. Почти 4 700 врагов погибло; из них лишь один офицер, 16 завербованных на военную службу и 129 корейских пленных рабочих.

Сражение угасло, оставив после себя пейзаж, «напоминающий живую картину Дантова ада – огонь еще бушует, боеприпасы взрываются, по песку разбросан мусор войны: гранаты, пули, патронташи, оружие, бумага, снаряды, обувь, кимоно, книги и везде «тела»…

Они уничтожены на «пыльном, изувеченном берегу, на котором сражались так ожесточенно»; а в живых на Тараве остались «дикари» со спутанными бородами и застывшей на лицах серостью от потрясения и усталости; их форма изорвана и источает запах пота и крови.

И там, где они ожидают погрузки, на берегу возле них лежат тела их приятелей, лица которых обращены к противнику. Один мертвый морской пехотинец лежит у береговой баррикады; его рука, сжатая в кулак, возвышается над бревнами кокосовых пальм и над полем битвы. У его ног лежит опознавательный флаг, который он должен был установить и который выпал у него из рук в момент смерти. А в воде лагуны плавно дрейфуют в открытое море лицом вниз мертвецы, которые пытались достичь берега, перебираясь через смертельный риф…

«Я ждал, что они поднимут головы, чтобы вдохнуть воздуха, но этого не произошло», – сказал один из очевидцев.

Тарава оказалась сильным потрясением для американского народа, частично из – за живости сообщений, частично потому, что первые из них были неполными и неточными, частично оттого, что народ узнал: на войне нет легких побед и за все надо платить кровью. Последовали взаимные обвинения и сожаления, восхваления и упреки, слезы родных и долгие страдания тех, кто ухаживал за ранеными.

Постепенно, по прошествии времени, перспектива ясно обозначилась: потери морской пехоты в некоторых подразделениях были, вероятно, такими же, как и везде во время войны в Тихом океане, но общее количество погибших во 2–й дивизии морской пехоты на Тараве едва превышало число военных моряков, которые погибли, когда легкий авианосец «Лиском – Бэй» был торпедирован и потоплен японской подводной лодкой севернее острова Макин.

Существовавшие перед вторжением предчувствия, что японские подводные лодки и самолеты могут напасть, оправдались. В результате потопления авианосца сопровождения «Лиском – Бэй» японской подводной лодкой I–175 военно – морские силы потеряли 53 морских офицера и 591 солдата, еще десятки получили ужасные ранения. 165–я боевая часть полка и другие подразделения из 27–й дивизии сухопутной армии, которые захватили Макин, встретив лишь слабое сопротивление противника – 290 японских солдат, 271 военного рабочего, – отделались довольно легко (было убито всего 64 солдата и 150 ранены), но удар по «Лиском – Бэй» и некоторые небольшие потери в воздушных баталиях обошлись военно – морским силам намного дороже. Сэмюэль Элиот Морисон верно заметил, что «Соединенные Штаты заплатили относительно больше за Макин, чем за Тараву, если учесть величину противостоящих им сил» [9].

Однако потери могли быть больше, если бы верховное японское командование точно смогло определить намерения США. Но адмирал Минеити Кога, главнокомандующий японским объединенным флотом, ошибся примерно на три недели. Основываясь на данных радиоперехвата и других источниках, в сентябре, а затем и в октябре он считал, что американцы собирались осуществить вторжение на Маршалловы острова, и соответствующим образом распределял свои самолеты и корабли. Но когда в конце октября ничего не произошло, Кога отплыл обратно на японскую базу в Труке, отменил боевую готовность на Маршалловых островах и в соответствии с приказами Токио направил 173 самолета с трех авианосцев для укрепления обороны Рабаула [10]. Когда вторжение фактически началось, Кога и его самолеты и корабли были безнадежно далеки от нужной позиции. Это произошло частично из – за неверной оценки японцами разведывательных данных и частично из – за американской методики дезинформации через средства связи.

Но хотя диспозиция противника облегчила задачу нападающего флота, фанатичное сопротивление японцев, маленькие размеры острова и неопытность и ошибки американцев стали причиной тяжелых потерь среди морских пехотинцев.

Вторжение в Тараву пришлось готовить в спешке; было много недостатков, но, как позже заметил адмирал Спрюэнс, «война – это суровое занятие, и часто мы завоевываем больше, чем теряем, штурмуя врага, когда еще не все для этого готово».

«Это, – добавил он, – было так во время действий японцев в Тихом океане».

Генерал Голланд М. Смит с этим не согласен; он написал в 1949 году в своей книге «Коралл и медь», что «Тарава была ошибкой», а Бетио слишком маленьким островом, чтобы совершать на него фронтальную атаку. Требовалось больше артиллерийской поддержки и бомбардировок и необходимо было «лучшее взаимодействие между всеми подразделениями». Ужасный Сумасшедший, несгибаемая личность, был одним из немногих профессионалов, которые придерживались такой нетрадиционной точки зрения. Но даже он признал, что «доктрина десантной атаки морской пехоты выдержала испытание» [11].

Со временем историки, пишущие историю морских пехотинцев, вынуждены были признать: «Тарава была неизбежна. И непроверенная доктрина наконец была проверена в тяжелом сражении».

Военные историки позже вынуждены были написать, что большие потери среди морских пехотинцев стали «высокой ценой, заплаченной за несколько сотен акров кораллов». «Однако в умах большинства американских разработчиков военных планов и стратегов цена захвата островов Гилберта оправдывалась как стратегическими завоеваниями, так и полученными тактическими уроками» [12].

Тарава преподала много уроков и, прежде всего, заявила о необходимости строительства большего числа плавающих гусеничных транспортеров, которые впоследствии заводы Америки стали производить в огромных количествах. Тарава заставила также улучшить сбор разведывательных данных. Для участия в операции «Гальваник» была создана специальная подводная группа, однако она не сыграла оперативной роли перед вторжением, хотя и породила «людей – лягушек», обученных уничтожению береговых преград и ведению разведки на берегах и в местах высадки десанта.

Были улучшены процедуры снабжения.

Радиопередатчики, многие из которых вышли из строя на Тараве, попав в соленую воду, стали делать водозащитными.

Была улучшена связь между кораблями и катерами. Десантные командные корабли, имеющие хорошие средства связи, специально предназначенные для десантных операций, пришли на смену линейным кораблям, чтобы выполнять специальную работу по руководству нападением с моря на берег. Улучшились действия катеров и тыловая поддержка. Корабли огневой поддержки пересмотрели свои планы с учетом того, что оборонительные сооружения на Бетио не были «стерты», и в последующих операциях предварительные бомбардировки и орудийная поддержка военно – морских сил были намного эффективнее. Короче говоря, Тарава «революционизировала концепцию корабельного огня». Бронебойные снаряды и другие средства разрушения хорошо укрепленных позиций в последующих операциях использовались более широко. Большое значение имели интенсивность, точность и более плотная огневая поддержка.

Ночная воздушная защита самолетами с авианосцев, впервые испробованная в операциях на островах Гилберта, стала частью доктрины флота; она была более тщательно разработана и улучшена. Защита военного флота и тонкостенных транспортных судов от воздушных и подводных атак противника на большой площади с помощью авианосцев и эсминцев прикрытия оказалась не только возможной, но и чрезвычайно эффективной, несмотря на потерю «Лиском – Бэй» и поражение торпедой авианосца «Индепенденс». А фактор времени, который является главным в десантных операциях, стал на Марианских островах и Окинаве чудом координации действий [13].

Американские самолеты вскоре стали подниматься с аэродрома Хокинса на Тараве; Макин и Апамама (которые были легко захвачены при слабом сопротивлении противника) также были превращены в базы США, а следующими были Маршалловы острова.

«В тактическом отношении Бетио стал учебником по будущим десантным высадкам и атакам», – отметили после войны Джетер А. Айсли и Филип А. Кроул.

«Потери в 3 300 человек (включая тех, кто участвовал в захвате Макина и Апамамы) малы по сравнению с общими потерями в каком – либо другом наступлении в центральной области Тихого океана, за исключением операции по захвату Кваджалейна и Энниветока на Маршалловых островах. Атаки на Марианских островах, Палау и Иводзима обошлись дорого не только морскими потерями – можно с уверенностью сказать, что эти более поздние победы стали вообще возможны только благодаря урокам, полученным на Тараве» [14].

Однако самым важным стал старейший военный урок – проявление отваги. Тарава была завоевана отважными сердцами, бившимися под «хаки», солдатами, которые решились погибнуть. Война и сама жизнь не знают замены красному значку отваги.

Главнокомандующий 5–м флотом отдал должное 2–й дивизии морской пехоты, «бесстрашно идущей вперед, несмотря на тяжелые потери», принявшей «самый ожесточенный бой в истории морских пехотинцев», Дэйву Шоупу, и Хокинсу, и рыжему Кроуву, и их товарищам, покоящимся под крестами в песке.

«Изумительная отвага и стойкость [морских пехотинцев] при проведении атаки <…> после тяжелейших потерь – это часть американской истории, которую будут помнить дольше всего. Ничто в истории корпуса морской пехоты не может быть выше героизма, проявленного на Тараве офицерами и солдатами 2–й дивизии морских пехотинцев и военно – морскими частями, которые сопровождали их во время высадки» [15].

Глава 8

Нормандия – начало конца

6 июня 1944 г

Желтый утесник цвел в живых изгородях, а зеленые холмы Англии никогда не были красивее, чем в тот летний день кризиса, развития и кульминации в июне 1944 года.

На станции Ватерлоо молча стоял капрал Королевских ВВС, обняв рукой девушку, уткнувшуюся лицом ему в грудь. Их лица были неописуемо печальны.

Во всех пабах южных городов Англии царила необычная тишина, а улицы были пустынны. Солдаты не спали. Казалось, что в Англии и во всем западном мире время остановилось; все застыло в напряженном ожидании. Люди молились за миллионы солдат накануне сражения.

Ибо это был день и был час; в древних портах царило столпотворение, воды Ла – Манша побелели от величайшей в истории морской армады, направляющейся на дальний берег к кровавым пляжам Нормандии, где от гомеровских столкновений армий зависела судьба империй.

Высадка сил союзников во Францию 6 июня 1944 года стала как эмоциональной, так и стратегической кульминацией Второй мировой войны. Для Великобритании и Соединенных Штатов она стала началом конца – окончанием почти пяти лет поражений и борьбы, крушений надежд и лишений, завоеванных дорогой ценой побед вдали от своей земли, стратегических споров, дискуссий и компромиссов; началом осуществления принятого решения, рассветом надежды. Для Франции она стала надеждой на возвращение свободы; для большинства же немцев означала – победить или погибнуть: либо выбить врага из Франции, либо отправиться по дороге к Gotterdammerung[6] – к закату власти нацистских богов и к неизбежной катастрофе.

Об атаке через Ла – Манш мечтали почти с самого начала войны. Ее планировали и разрабатывали. Она стала порождением многих умов и ничьим ребенком. Она представляла собой кульминацию главной стратегической концепции американцев: сначала Европа и прямой массированный удар в сердце Германии. Генерал Эйзенхауэр был назначен верховным главнокомандующим за шесть месяцев до вторжения в Нормандию. К этому дню и к этому часу напряженно готовились штабы; солдаты, обливаясь потом, проходили обучение.

Концепция завоевания была внушительной, впечатляющей и грандиозной. Союзники должны были двинуться из разных морских портов Великобритании через неспокойные воды Ла – Манша на 5 300 кораблях. Это был крупнейший за всю историю флот! [1]. Величайшие за всю историю воздушные армады – около 12 000 самолетов – должны были перебросить крупные группировки трех воздушно – десантных дивизий в Нормандию, обеспечить защиту сухопутных войск, разгромить оборону немцев, разрушить мосты и железные дороги, ведущие в Нормандию, изолировать береговые оборонительные укрепления. Шесть пехотных дивизий – три американские, две английские и одна канадская – должны были атаковать с моря 60–мильный участок германской западной стены между Каном и Шербурским полуостровом; 107 000 солдат, 14 000 военных машин, 14 500 тонн грузов нужно было доставить на открытые берега в первые 48 часов. Импровизированные порты, затонувшие корабли и бомбардоны, импровизированные доки, гибкие подводные трубопроводы, плавающие танки и грохочущие пушки, множество воинов – все это было частью системы поддержки операции.

Немцы знали, что кризис неизбежен: 3 июня германская разведка предупреждала, что «вторжение может произойти в ближайшие две недели». Адмирал Вильгельм Канарис, шеф немецкой разведки, нашел доступ к сети связи между союзниками и французским подпольем. Он отдал распоряжение немецким разведчикам в области радиоперехвата тщательно прослушивать радиопередачи из Англии. Оперативное кодированное сообщение, которое должно было сначала предупредить подпольщиков, а затем, с передачей во второй раз, сообщить им о высадке в течение 48 часов, было взято из «Chanson de l'Automne» («Осенней песни») Поля Верлена:

Les sanglots longs des violins de l'automne

Blessent mon cour d'une langueur monotone…[7] [2]

Германская служба слежения в штабе 15–й армии возле бельгийской границы осуществила перехват первого сообщения 1 июня и верно его расшифровала. Второе сообщение было перехвачено и верно истолковано около 9:15 вечера 5 июня. На берегах Па – де – Кале 15–я армия была приведена в готовность, но не 7–я армия в Нормандии.

В течение многих месяцев подстегиваемые энергичным Эрвином Роммелем, который завоевал себе неувядаемую славу, будучи командующим Африканского корпуса, солдаты и военные рабочие укрепляли Атлантическую стену, заливая бетон, устанавливая пушки, минируя подходы к берегу, высаживая на открытых полях Rommelspargel («спаржу Роммеля» – высокие заминированные колья, которые должны были препятствовать приземлению планеров и парашютистов), «засеивая» террасные отмели подводными преградами всевозможных видов – тарельчатыми минами, «ежами» и пирамидами, «бельгийскими воротами», «элементом С» и кольями.

Однако в германском командовании был раскол. Фельдмаршал Карл Герд фон Рундштедт, верховный немецкий командующий во Франции и Нидерландах, придерживал свои мобильные резервы далеко от побережья, считая, что он сможет быстро мобилизовать их, после того как обозначится главная высадка союзнических сил. Под командованием Рундштедта находились две группы армий. Группа армий «Б» Роммеля состояла из 88–го корпуса, дислоцированного в Голландии; сильной 15–й армии, размещенной вдоль Па – де – Кале от Антверпена до Орна; и 7–й армии, которая была разбросана от Орна до Луары и защищала берега Нормандии, Котантена и Бретани. Роммель, долгое время имевший дело с превосходящими воздушными силами союзников в Северной Африке, понимал, что немцы обязательно должны одержать победу на берегу, иначе они проиграют; в тени союзнических самолетов мобильные резервы из тыла вступят в сражение слишком поздно и слишком малыми силами.

К 6 июня вдоль побережья Франции и Бельгии размещалось 547 морских береговых орудий (47 в Нормандии), около половины из них находились под бетонными укрытиями; сотни других, более мелких полевых пушек были размещены на берегу или поблизости от берега. Но Роммель планировал создать глубокий барьер из 50 миллионов мин, а стальной пояс был тонким; у Роммеля не было возможности сделать его толще.

Морские силы Германии, за исключением подводных лодок и быстроходных торпедных катеров, были израсходованы, военно – воздушные силы малы и слабы; морской, воздушной и наземной мощи союзников противостояли только сухопутные силы Германии.

Но это была уже не та германская армия, что в годы «блицкрига» и триумфа. Только в 1943 году потери немцев в кровавых сражениях на Восточном фронте составили 2 086 000 человек, и еще десятки тысяч были потеряны в Северной Африке и в Италии.

Как и на Юге в 1865 году, замены погибшим молодым солдатам почти не было; у рейхсвера, который завоевал континент, теперь многие части были многоязычными: в его рядах служили хорваты, венгры, поляки, русские, французы, негры, арабы, туркмены, казахи и даже индийцы. Многие береговые дивизии постоянного дислоцирования, сооружавшие Атлантическую стену, состояли из стариков или очень молодых и иностранных «добровольцев» – русских «батальонов Ост», вызывавших сомнение в их надежности. Но их поддерживали многочисленные высококлассные подразделения, ядро которых составляли ветераны русского фронта.

На береговых укреплениях и в нескольких милях от берега размещалось восемь немецких дивизий, которые прикрывали 60 миль побережья от Кана на востоке до Шербура. Неизвестные разведке союзников сильные части 352–й дивизии образовали оборонительный пояс на берегу, известный под названием «Омаха».

Операция «Оверлорд» подготовлена – солдаты на борту, конвои отправились в путь из Портленда, Веймута, Пула и Плимута, отходят из маленьких портов Корнуолла и Девона…

Погода стоит ненадежная; день «Д» уже был отложен на сутки, но по крайней мере сейчас принято решение. И верховный командующий экспедиционными силами союзников отдает распоряжение: «Проникнуть на Европейский континент и вместе с другими объединенными нациями осуществить операции, нацеленные в сердце Германии».

В кармане полевого кителя Эйзенхауэра в этот июньский вечер лежит написанное от руки коммюнике без даты (которое никогда не будет использовано) – уступка богам войны, чтобы не дать случаю решать судьбу людей. Сам Айк написал его где – то 5 июня после того, как привел в действие все механизмы, сказав простые слова: «О'кей, мы пошли».

Коммюнике гласило: «Наши высадки в районе Шербур– Гавр не смогли обеспечить создание плацдарма, и я отвел свои войска. Мое решение атаковать в это время и в этом месте было основано на самой лучшей информации. Сухопутные, воздушные и морские силы проявили максимальную степень храбрости и долга. Вся ответственность за неудавшуюся попытку должна лежать только на мне» [3].

Ощущение неотвратимости судьбы и храбрость, но с оттенком страха, овладевают солдатами и гражданами. Грандиозность задачи поражает воображение многих; «Festung Europa» («крепость Европа») была выстроена как предостережениями союзников, так и пропагандой Геббельса; широко обсуждались прогнозы, предсказывающие большие потери.

В Германии и Франции припев новой песни «Die Wacht auf Kanal»[8] эхом разносится из казарм и ресторанов:

Мы стоим на западе, мы совершенно готовы;

Пусть враг придет сегодня.

Мы на страже, кулаки наши сжаты,

Мы будем стоять на западе, мы ждем.

5–я армия захватывает Рим, Вечный город, 4 июня; радостные заголовки сообщают эту новость, но сердца солдат бьются в такт Нормандии, а прилив Ла – Манша, по которому медленно идет великая армада, поднимается и катится к побережью Франции.

5 июня. 18:30

До первого касания песчаных пляжей остается еще 12 часов; парашютисты должны начать прыгать вскоре после полуночи.

Это затишье перед бурей, но это и первая кровь. Минный тральщик «Оспрей» из 10–й противоминной эскадры цепляет мину в Ла – Манше; море устремляется в его переднее машинное отделение; он загорается и тонет с шестью американскими моряками – первыми из тех, кому предстоит погибнуть.

Но за маленькими минными тральщиками на «Пикадилли – Серкус», большой площади продуваемого ветрами моря к юго – востоку от острова Уайт, теперь собираются и дымят большие и маленькие корабли, которые затем возьмут курс на юг по пяти очищенным от мин проходов, пересекающих Ла – Манш. На протяжении бесконечных миль морской пейзаж, растворяющийся в закате на западе, заполнен кораблями; наблюдатели на мысах южного побережья видят в уходящем дне вооруженные траулеры и линейные корабли, буксирные и десантные суда, крейсеры и эсминцы, ко многим из которых привязаны аэростаты заграждения. Ветер стихает, волны успокаиваются, но маленькие суда все равно качаются и движутся тяжело…

В мелких водах залива Сены, напротив мест запланированной высадки, на дне лежат две маленькие подводные лодки в ожидании полной темноты. Перед ними стоит задача подняться на поверхность и обозначить закрытыми в сторону берега огнями границы атаки англичан.

Далеко к северу от Кале и в проливе осуществляются отвлекающие маневры на Булонь; ложные десантные суда заполняют Темзу, а в Дувре генерал – лейтенант Джордж (Кровь и Отвага) Паттон занимает несуществующий штаб; а в пустых лагерях продолжает гореть огонь кухонных костров и ездят грузовики.

В Англии аскетичный генерал, который процитировал своим солдатам слова:

Он или слишком боится судьбы,

Или его заслуги слишком малы,

Но кто посмеет это не проверить,

Чтобы выиграть или все потерять,

– «занят по горло в тот вечер». Ему нужно сделать «последние распоряжения» относительно своего сына Дэвида, у которого нет матери, и спрятать в шкаф свое «гражданское платье». Его зовут Бернард Л. Монтгомери, который командует всеми сухопутными силами вторжения.

«Когда союзнические силы вторжения пересекают Ла – Манш, немцы во Франции, которых так долго готовили к этому моменту, не знают, что он уже совсем близок. Противник ничего не видит.

В первые пять дней июня не проводилось никакой воздушной рекогносцировки. Морское патрулирование в ночь с 5–го на 6 июня, а также операции по установке мин были отложены из – за плохой погоды.

Фельдмаршал Роммель, отправившийся к Гитлеру, в ту ночь находится в Геррингене (Германия) со своей семьей» [4].

В Англии готовятся военно – воздушные силы. У каждого американского парашютиста в кармане лежат недавно отпечатанные французские деньги, равные примерно десяти долларам; у каждого на правом рукаве пришит маленький флаг США; у каждого медный компас и металлические пищалки – сверчки из дешевой лавки для опознавательных целей – на одно нажатие («клик – клак») отвечают двумя («клик – клак», «клик – клак»). В сетки на касках вплетены коричневые и зеленые камуфляжные ленты; одни солдаты обрили головы, оставив только чуб, как на скальпе индейца – могаука; другие придали лицам боевую окраску «свирепых индейцев»; а третьи намалевали черные пятна под глазами. Генерал Максвелл Д. Тэйлор, командир «Кричащих орлов» 101–й воздушно – десантной дивизии, просит своих солдат прыгать во французскую темноту с криком «Билл Ли!», чтобы таким образом отдать должное «отцу американских парашютистов» генерал – майору Уильяму Ли из Данна, штат Северная Каролина, который недавно был госпитализирован с сердечным приступом.

Солдаты едят тушенку и маршируют к соседним аэродромам. «Никто не поет, никто не веселится. Это походило на марш смерти» [5].

«Летние дни в Англии – долгие. В июне солнце заходит после девяти часов. Можно сидеть часами, наблюдая, как большие мягкие холмы меняют свой цвет, и думая, как там в Штатах сейчас. Под грузом своего снаряжения и одиночества вы смотрите на долину, спускающуюся к морю по извилистому пути. А о чем думают сейчас немцы? Возможно, о доме и лучших днях? Когда станет темно? Почему я продолжаю это делать? Какие шансы у парашютиста? Пусть будет светло всегда и мы никогда не отправимся в Нормандию» [6].

5 июня. 22:15

Вся Юго – Восточная Англия слышит – в Лондоне, Портленде и Кенте – гул моторов. Устойчивый рев крупнейших во все времена воздушных флотов час за часом возникает над головой и уносится на юг к дальнему берегу.

«Вот оно». Люди становятся на колени и молятся.

На аэродромах С–47, заполненные парашютистами, взлетают в облачное небо.

Потемневшая морская армада движется под прикрытием темноты на встречу с историей. День окончился вспышкой солнечного света, а неспокойный пролив еще раскачивает волны, когда лунный свет пробивается через неплотные облака, а «Техас» и «Таскалуза», «Чикази» и «Натхэтч», «Блэк Принс», и «Монткалм», и «Жорж Леги», и их тысяча собратьев движутся тихо на юг. Десантные суда и «малыши» обливаются водой; солдаты устали, они напряжены и страдают от морской болезни. Молодой парень вполголоса цитирует Шекспира:

Ваш сын, милорд, исполнил долг солдата;

Он просто жил, но был мужчиной,

Который доблесть проявил свою

На поле боя

И умер как мужчина…

В Англии возле Ньюбери верховный главнокомандующий союзными экспедиционными силами проходится между группами «сотен парашютистов с почерневшими гротескными лицами», «заговаривая то с одним, то с другим», поддерживая своих солдат словами. Один джи – ай предлагает Айку после войны работу в Техасе по выращиванию скота [7]. Солдаты садятся в самолеты – 13 000 американцев и 5 300 англичан; ревут моторы, планеры поднимаются на буксире, судьба людей и стран предоставлена Небесам.

Во Франции ярко горит свет в Пуанте – Барфлер; немцы спят. Адмирал Теодор Кранке, командующий немецкими военно – морскими силами, думает, что приливы и погода «не годятся» для вторжения. Но Британская радиовещательная компания передает закодированное сообщение: «Стрела пробивает сталь».

А на затененных лугах и в крошечных деревенских рощах собираются крестьяне; французские подпольщики взрывают мост, рельсы; время пришло.

Немцы разгадали шифрованное сообщение; 15–я немецкая армия, которая охраняет берег от Орна до Антверпена, находится в полной боевой готовности. Группа армий «Б» не предпринимает никаких действий. «Основываясь на прошлом опыте, штаб Роммеля считает, что вряд ли перехваченное сообщение предупреждает о скорейшем вторжении».

А «офицер разведки Рундштедта считает, что со стороны союзников было бы абсурдно объявлять заранее о своем вторжении по радио Би – би – си» [8].

5 июня. От 23:00 до полуночи

В Нью – Йорке время опускать занавес на спектакле «Жизнь с отцом», который уже пятый сезон идет при полном аншлаге.

В заливе Сены первые корабли продвигаются к прячущимся очертаниям суши; за ними, растянувшись до самых мысов Англии, внушительная процессия проходит мимо светящихся буев, которые отмечают разминированные проходы.

Над маяком на Портланд – Билл, когда приближается полночь, сотни транспортных самолетов с опознавательными полосами на крыльях и фюзеляжах с ревом идут на юг на высоте 500 футов, неся западному миру «Цезаря и его судьбу».

На борту американского крейсера «Аугуста» – флагманского корабля контр – адмирала Алана Кирка, командующего Западными специальными морскими силами, генерал – лейтенант Омар Брэдли выглядит как канзасский фермер. Он лежит на койке в ботинках. Брэдли, который командует всеми американскими сухопутными силами при вторжении – 1–й армией США, – прислушивается к приглушенному шуму идущего корабля, думает о свадьбе дочери, о которой он очень скучает, размышляет, пока на его заботы не опускается сон…

Над Ла – Маншем в планерах «Хорса», привязанных к бомбардировщикам «Галифакс» три взвода «окс и бакс» («быки и олени») (легкая пехота Оксфорда и Букингемшира) пере – брасываюся остротами с выговором кокни и поют «Эби, мой мальчик», приближаясь к своей цели – мостам через реку Орн возле Кана.

В 50 милях к западу, совершая полет к полуострову Котантен, группы следопытов американских парашютистов проверяют свое снаряжение, «испускают возглас при виде французского побережья» и кричат: «Черт! Да!» – когда парашютный инструктор орет внутри С–47: «Все счастливы?» [9].

На фермах и в деревнях полуострова Котантен 709–я немецкая пехотная дивизия, средний возраст солдат в которой равен 36 годам, освеженная русскими и польскими пленными – добровольцами, охраняет около 30 миль побережья Ла – Манша. В полночь раздается: «Ахтунг!» – воздушная тревога. Но все нормально – нет нужды тревожиться.

6 июня. День «Д». 0:15

Начинается фейерверк. Наблюдатель на борту «Аугусты» отмечает: «С полуночи далеко на горизонте начинают появляться редкие вспышки от пушечных выстрелов и взрывов бомб. Но ничего больше. Интересно, было ли это неожиданностью для противника?»

1 333 ночных бомбардировщика Королевских военно – воздушных сил сбрасывают на батареи противника, расположенные на берегу от Сены до Шербура, более 5 000 тонн бомб.

Следопыты «Кричащих орлов», солдаты, которые должны обозначить и осветить зоны высадки для основного контингента, летят возле островов пролива; их приветствует беспорядочный зенитный огонь; они вываливаются из самолета с криком «Билл Ли!», садятся на побережье Франции с западной стороны полуострова Котантен и начинают собирать парашюты. «Глупые птицы» С–47 – рабочие лошадки войны – пересекают линию побережья на высоте 1 500 футов, снижаются до 700 футов, чтобы сбросить парашютистов, уменьшая скорость до 110 миль в час, а в это время красивая многоцветная стая огней поднимается в ночное небо, приветствуя их появление.

Но солдаты сильно разбросаны, много оружия потеряно; хорошо обозначена только зона высадки парашютистов…

6 июня. 0:20

Далеко к востоку следопыты из 6–й британской воздушно – десантной дивизии прыгают в ночь, а планеры «Хорса» отцепляют свои буксирные тросы и совершают посадку, разбивая себе крылья и фюзеляжи возле реки Орн и пролива Кана.

«Сотрясение разрушающее. Планер врезается в землю на крошечном поле на скорости 90 миль в час с громоподобным шумом, подобным треску ломающегося дерева…

Удивленный немецкий солдат Гельмут Ромер, один из тех, что караулили на мосту через реку Орн, прыгает в траншею, когда люди с зачерненными лицами, говорящие на кокни, кричат и бегут за ним» [10].

6 июня. 1:30

Миниатюрные подводные лодки всплыли на поверхность, их затененные сигнальные огни направлены в сторону моря. Корабли приближаются к району высадки и находятся в 7 милях от британского сектора; в 11 милях от американского корабли артиллерийской поддержки занимают огневые позиции; тральщики медленно плывут по назначенным районам; неспящая армада приближается, молится, готовится…

Над Нормандией в полную силу развертывается воздушно – десантная операция – «крупнейшая в истории и самая сложная из когда – либо предпринятых». 1 087 транспортных самолетов летают в ночном небе туда – сюда между Портланд – Биллом и Нормандией все темные часы по точно обозначенным маршрутам.

Первая партия над Шербурским полуостровом попадает в каскад зенитного огня; самолеты «подпрыгивают и качаются», как «мячик в струе воды».

Инструкторы по прыжкам стоят, согнувшись, в проемах люков; парашютные укладки готовы.

«Встать!»

«Пристегнуться!»

«Проверить снаряжение!»

Самолеты гудят, зажигаются зеленые лампочки; солдаты прыгают в неизвестность, в ночную тьму. Один парашютист забывает отсчитать время до открытия люка и кричит: «Открывай, ублюдок!»

Часть самолетов, летящих клином, попадают в густое облако над местом, назначенным для прыжка; генерал – бригадир Джеймс М. Гейвин в ведущем самолете эскадрильи, перевозящей три парашютных полка 82–й воздушно – десантной дивизии, прыгает, когда туман начинает рассеиваться, а «зенитный и винтовочный огонь становится плотнее».

Командир дивизии генерал – майор Мэтью Б. Риджуэй приземляется на «красивом, мягком травянистом поле»; он «гасит», отстегивает и сворачивает свой парашют, теряет оружие в траве, слышит, как «что – то движется», узнает «в неясном лунном свете расплывчатые очертания коровы».

«Я готов был ее расцеловать».

Но летчики, сбитые с толку зенитным огнем и туманом, а также в связи с тем, что большинство зон высадки парашютистов не обозначено, разбрасывают парашютистов по обширной территории. Одно отделение опускается в море; другие падают в болото или на затопленные водой участки; парашюты, еще надуваемые ветром, тянут солдат по черной воде и грязи; многие тонут, не успев отстегнуться; другие, захлебываясь, достигают суши. Солдаты 82–й и 101–й дивизий разбросаны тут и там; многие приземляются в 25 милях от цели.

Но широкий разброс приводит противника в замешательство. В военный дневник 7–й немецкой армии, которая удерживает полуостров Котантен, вносятся сообщения о приземлении парашютистов союзников возле Кана, в Монтебуре, по обоим берегам реки Вир и по всему восточному побережью полуострова. Подполковник Гоффман, командир батальона 709–й дивизии, слышит шум приближающихся самолетов, и через несколько минут штаб его батальона и караул вступают в перестрелку. От Шербура до Сен – Ло и Кана слышны сигналы тревоги; немцы берутся за оружие.

6 июня. 1:40—3:00

Морская армада появляется на выходе разминированных проходов и рассеивается в некотором смятении по назначенным позициям на протяжении 60 миль вдоль берега. Залив Сены оживает с появлением кораблей. Транспорты бросают якорь («Якорь закреплен, сэр»); приближаются танководе – сантные плавучие средства и амфибии; медленно продвигаются к берегу катера управления.

Экипажи и солдаты завтракают, многие из них в последний раз; два батальона рейнджеров с железной волей, которые должны атаковать отвесные утесы Пуант – дю – Хок, глотают горячие булочки, кофе и таблетки от морской болезни.

Над темным низким побережьем быстро сгорают и падают на землю подбитые самолеты; бомбы разрываются огненными вспышками; в облаках рвутся зенитные снаряды; трассирующие снаряды и пули очерчивают в ночи огненные дуги.

На полуострове Котантен и вдоль Орна чернолицые солдаты отчаянно сражаются малыми группами, по двое и по трое, соединяются с другими, а пищалки – сверчки поют «клик – клак», «клик – клак», «клик – клак». В темноте идет борьба, беспорядочная, как драка кошки с собакой, без фронта, без тыла, без флангов. А в это время в ночном небе нескончаемыми волнами опускаются парашютисты, а отчаянные солдаты ползут через рытвины, отыскивая свое оружие и снаряжение.

В 3:00 начальник штаба 7–й немецкой армии, наконец, определяет намерения союзнических сил. Он сообщает, что идет большое представление, главные действия предпринимаются близ Карентана и Кана. Но его начальники, включая Ганса Шпайделя, начальника штаба Роммеля, все же проявляют осторожность. В Нормандии может проводиться отвлекающий маневр, поэтому следует держать ворота Па – де – Кале. Отвлекающие действия в Дувре и несуществующая армия Паттона сделали свое дело. В течение нескольких дней немцы находятся в ожидании, держат свою 15–ю армию в резерве, чтобы охранять пролив, и – упускают время.

6 июня. От 3:30 до восхода солнца

В 3:09, час или немногим больше после того, как первые корабли достигли районов переброски, немецкий радар обнаруживает несколько кораблей наступающего флота. Адмирал Кранке «сразу отдает приказы отбить попытку вторжения».

Стоит душная ночь. Тяжелые облака закрывают небо, и лишь иногда через них пробивается лунный свет. Ветер со скоростью 18–20 узлов гонит волны по заливу Сены. Транспортные и вспомогательные суда с трудом выдерживают волнение.

Сигналы из генерального штаба, находящегося на корабле, распространяются по морю между судами огромного молчаливого флота. С борта «Аугусты» наблюдатель видит, как вдали ведется артиллерийский огонь, а затем несколько ракет одна за другой освещают море, вычерчивая силуэты кораблей, сильно кренящихся на правый борт.

В 4:50 из какофонии, царящей над сушей, вырывается яркий огонь, очерчивающий гигантскую арку над наступающим флотом. Это американский Б–52, охваченный пламенем. Его моторы еще работают. Он грациозно описывает дугу и падает в море. Парашютов не видно.

В 4:48 продолжается гроза – летят бомбардировщики, предшествующие вторжению. Подбивают еще один самолет. Он горит и погибает на суше в огненной вспышке.

«Все шлюпки на воду!» На востоке медленно светает, когда тяжело нагруженные солдаты карабкаются вниз по загрузочным сетям в качающиеся на волнах лодки.

Р–38 «Молния» на полной скорости мчатся к дальнему берегу. На гаффелях военных кораблей развеваются боевые флаги.

Но волнение на море усиливается. Маленькие суда подпрыгивают и клюют носом. Многие солдаты страдают морской болезнью. Они промокли и замерзли. А лодки движутся к берегу, до которого осталось еще несколько последних долгих миль.

На берегу сражение застревает в рядах «ежей», во рвах, на избитых коровьими копытами полях, в болотах и городах.

Крапива обжигает колени и запястья ползущих солдат. Шум сражения несколько затихает. Разрывы снарядов, треск пулеметов, брошенная граната, «постепенно стихающий долгий крик из ночи, как будто человека ударили штыком», пение сверчка, торопливые слова пароля: «Молния» – «Гром» – это «самый радостный в жизни звук».

Полковник Роберт Ф. Синк, командир 506–го парашютного полка (101–я дивизия) стучит в дверь французского дома в Сен – Мари – дю – Монт, чтобы укрепить свою позицию. Из окна второго этажа выглядывает француз.

«Вторжение началось», – объявляет полковник Синк, стараясь говорить по – французски как можно лучше.

«Тре бьен», – отвечает француз и только после продолжительного стука в дверь спускается вниз, «дрожа от страха».

Мертвые лежат забытыми в полях Нормандии – американцы, и немцы, и англичане; мертвые и те, кто вскоре умрет, стонущие в агонии от полученных ран, ползущие через рвы. Рядом с ними лежат мертвые нормандские коровы, их животы раздулись, и они уже разлагаются. А перед самым восходом солнца в этот судьбоносный день умрут еще многие. Описывая дуги, подлетают планеры «Вако» и «Хорса», чтобы потом совершить посадку, врезавшись в землю на лугах, дорогах и болотах. Почти все получают повреждения от заградительных «ежей», бревен, других преград; некоторые разлетаются на куски; их пассажиры изувечены. Так погибнет бригадный генерал Дон Ф. Пратт, заместитель командира 101–й дивизии…

Немцы открывают бал. В 5:05 береговая батарея – одна из 28, защищающих берег «Юта», – открывает огонь по эсминцам «Фитч» и «Корри», находящимся в трех милях от берега. Затем крупные орудия «Сент – Вааст» присоединяются к хору и обстреливают маленькие минные тральщики недалеко от берега, а около 5:30 на британском военном корабле «Блэк Принс» раздается громоподобный взрыв. Вскоре начинается всеобщая дуэль. Линейный корабль «Невада», монитор «Эребус», «Соэмба», «Куинси» и «Таскалуза», и корабли ее величества «Хокинс» и «Энтерпрайз» вместе с двумя дивизиями «малышей» яростно обстреливают берег.

И вновь первыми вкус крови почувствовали немцы. Перед самым восходом солнца патрульное судно РС–1261, направляющее продвижение танкодесантных плавучих средств к берегу, наскакивает на мину и тонет.

От восхода солнца до часа «Эйч»

Солнце всходит над побережьем Франции в 5:58; к береговой 60–мильной полосе, беспорядочно двигаясь, подходят десантные плавучие средства; пушки гремят на величайшей в этой или любой другой войне дуэли между берегом и морем. Незаметный ранее подход теперь сопровождается «нестихающим шумом». Облачное небо отражает рев бомбардировщиков; за берегами, где происходит высадка, сады расцветают огнем.

Начинает светать. Три немецких торпедных катера Т–28, «Ягуар» и «Меве» из Гавра, идущие со скоростью 28 узлов, пробиваются через дымовую завесу, защищающую Восточные специальные силы близ британского сектора, и выпускают 18 торпед. Две проходят рядом с британскими линкорами «Уоспайт» и «Рамийе»; одна наносит смертельный удар норвежскому эсминцу «Свеннер». Но это комариный укус для слона и – единственный удар, который немецкие военно – морские силы, истощенные и прореженные годами войны, наносят в тот день.

Адмирал Кранке, немецкий командующий военно – морскими силами, записывает в своем дневнике: «Следовало ожидать, что нельзя будет нанести эффективный удар по столь превосходящим силам противника».

Тяжелые и средние бомбардировщики проходят нескончаемой процессией над головой; их цели – береговые оборонные укрепления и районы высадки десанта. Средним бомбардировщикам, летящим под облаками, везет больше. Около трети из 4 404 бомб, которые они сбрасывают, попадают на мелководье плацдарма «Юта». Но летящие над облаками тяжелые бомбардировщики проходят за линию намечавшейся бомбардировки, чтобы не угодить в наступающих солдат. Часть из 13 000 бомб с 329 «Либерейторов» падает на расстоянии от нескольких сотен ярдов до трех миль от берега. Участок «Омаха» не страдает от воздушной атаки.

Начинающийся день сер и зловещ; ветер усиливается, и покрытые белой зыбью воды залива Сены поднимаются четырехфутовыми волнами. В море западнее участка «Юта» малые катера приближаются к берегу под прикрытием полуострова, но дальше к востоку, у побережья «Омаха» и на берегах британского сектора, десантные суда болтаются, поднимаясь и опускаясь на зеленой воде, а беспомощные солдаты вновь и вновь пользуются частью общего снаряжения, которую военное министерство Великобритании без обиняков называет «мешками для рвоты». Суда идут ко дну; люди тонут в морской пучине.

Небольшие катера и сигнальные корабли подходят близко к берегу, а над десантными плавсредствами ракеты очерчивают огненные дуги.

От часа «Эйч» до полудня

Первое касание земли в тот день к западу на участке «Юта» происходит в 6:30; 600 джи – ай цепи десанта 4–й дивизии выпрыгивают из десантных средств в воду, «кричат как индейцы» и бредут по пояс в воде к берегу, размахивая своими винтовками». «Черт возьми, мы на французской земле!»

Первое сопротивление – слабое; парашютисты сделали свою работу и отвлекли внимание немцев. По счастливому стечению обстоятельств, которое боги войны предоставляют с произвольным непостоянством, солдаты высаживаются на необозначенном для высадки, но гораздо менее укрепленном берегу. Бригадный генерал Теодор Рузвельт – младший, возглавляющий атаки, со своей тростью и знаменитой усмешкой отца сам проводит рекогносцировку выходов на берег в покрытых водой участках и меняет направление атаки.

Капитан Роберт Крессон, командующий ротой С 8–го пехотного полка (под командованием полковника Джеймса Ван Флита) 4–й дивизии с трудом передвигает ноги.

«К нему на берег в сильном возбуждении выбегает один из его солдат и говорит: У меня там две женщины!»

«Где?»

«Во рву».

«Какого черта ты делаешь во рву с двумя женщинами?»

«Я не хочу, чтобы их подстрелили».

Стоящий рядом сержант поддерживает разговор: «Какого они возраста?»

Капитан Крессон отводит женщин в безопасное место, и война продолжается».

Американский эсминец «Корри», обстреливаемый с нескольких немецких батарей, идет с большой скоростью, изрыгая из пушек огонь. Мины, самое эффективное морское оружие немцев в то время, – это его погибель. Одна разрывается под его килем, и он раскалывается на две части, а в оба пушечных отсека и в переднее машинное отделение врывается вода. Около 7:00 с капитанского мостика отдается приказ: «Всем покинуть корабль». «Хобсон» и «Фитч» вылавливают оставшихся в живых из моря. Погибли 13 человек и 33 получили ранения.

Далеко в Англии в продвинутом командном пункте штаба верховного командования союзных экспедиционных сил близ Портсмута маршал авиации сэр Трэддфорд Ли – Мэлло – ри «звонит» верховному командующему в 6:40. Ли – Мэллори, командующий авиацией вторжения, всегда выступал против парашютных и планерных операций и предсказывал катастрофу. Сейчас он с этим смирился и сообщает помощнику Эйзенхауэра о потерях: 21 из 850 американских С–47; 8 из 400 британских.

Около 7:30 на британских береговых участках «Голд», «Джуно» и «Суорд» – между Порт – ан – Бессин и рекой Орн —

2– я британская армия под командованием генерал – лейтенанта М. Демпси ведет наступление своих трех дивизий на сушу. Плавающие танки – впереди. Они «плывут» по неспокойному морю с помощью раскладывающегося гармошкой брезентового «костюма», который удерживает танк на плаву. Истребители союзников роятся над головой, ныряют и опускаются к берегу, когда первые цепи 3–й канадской дивизии и 3– й и 50–й британских ступают на обстреливаемые берега.

Вместе с британцами в 4–й дивизии командос 171 французский морской пехотинец, они первыми возвращаются на родную землю.

На участках «Голд» и «Суорд» прибрежные преграды повреждают десантный корабль, но томми движутся вперед к более слабым районам сопротивления. Защищающихся ошеломила двухчасовая бомбардировка; и оказалось, что 716–я немецкая дивизия, четверть которой составляли поляки и украинцы, не очень рвется в бой.

Укрепленная твердыня Ле – Хамель, гарнизон которой составляет батальон ветеранов 352–й немецкой дивизии, фактически не страдает от бомб и снарядов. Она ведет «точный и интенсивный» огонь по правому флангу 50–й британской дивизии, и ее упорное сопротивление делает западный край участка «Голд» почти непроходимым до тех пор, пока гемпширцы за несколько часов боя не уничтожают наконец последних защитников.

На «Джуно» канадцы выходят на берег с опозданием в начале девятого. С укрепленных позиций продолжается обстрел британского монитора, а 88–мм снаряды подбивают несколько английских танков. Но парашютисты преодолевают сопротивление немцев, а английские танки пробивают себе дорогу через минные поля.

В 9:30 над участками «Джуно», «Суорд» и «Омаха» ранее невидимое нацистское люфтваффе проводит единственную атаку в светлые часы дня «Д». Два ФВ–190 совершают полет над заполненными людьми берегами, неточно сбрасывают бомбы и возвращаются назад. Посмотрите, как ослабла мощь! [11].

Атакующие солдаты разбивают передовые наблюдательные посты противника на берегу.

Немцы на батарее в отдалении от берега слышат последний тревожный возглас своего командира: «Они идут прямо на нашу позицию». Он неистово кричит: «Lebt wohl, Kameraden!»[9]

Хваленый Атлантический вал дает трещину. Если не считать нескольких укрепленных точек, оказывающих упорное сопротивление, он не представляет проблем.

Теперь немцы поднялись по тревоге по всей Франции; резервные силы продвигаются вперед, а в Париже фон Рундштедт по – прежнему опасается обмана; он думает, что готовится другая десантная высадка на берегах Па – де – Кале.

На участке «Омаха» сражение достигает кульминации.

Залив Сены загрязнен плавающими обломками, мусором войны. Спасательные жилеты, матрацы, тела увлекаются приливом; десантные «утки», тяжело нагруженные и прикрытые от мин мешками с песком, с трудом проходят между ними. Некоторые «утки» тонут вместе с грузом, когда их трюмная помпа забивается песком; артиллерия поддержки наступления никогда не достигнет берега.

Сражение теперь разворачивается в полном масштабе. От Шербура до Гавра побережье, где происходит высадка, покрыто дымом и туманом раннего утра, через которые, как гигантские звезды, появляются вспышки разрывов. Красное солнце, восходящее на востоке, глядит на ужасную сцену: неспокойная вода, покрытая белой пеной и усеянная мусором сражения; песок, на котором когда – то резвились купающиеся, изрыт бомбами и снарядами; защищаемые казематы и доты; и над всем этим дикий шум человеческого конфликта, свистящий рев снарядов, разрывы бомб, треск пулеметов и крики людей.

На берегу «Омаха» ничто не идет по плану…

Рейнджеры захватывают Пуант – дю – Хок, но немецкие батареи, их непосредственная цель, отведены. Рейнджеры бредут по местности, испещренной кратерами от бомб и снарядов союзников, напоминающей поверхность Луны.

«Сражающаяся первая» дивизия с приписанными к ней одним полком из 29–й дивизии и другими подразделениями твердо держится на ногах и возглавляет сражение.

Но море вздымается высоко трех – четырехфутовыми волнами, а в восточном направлении вдоль побережья возникает сильное течение поднимающегося прилива. «Большинство десантных плавучих средств первой линии» подходит к берегу восточнее, иногда на расстоянии 1 000 ярдов от секторов назначения; подразделения перемешиваются в суматошном беспорядке.

Английские наступательные десантные плавучие средства LCT и LCVP, движущиеся к берегу, проходят мимо солдат в спасательных жилетах, солдат на плотах – тех, кто остался в живых из неудачливых плавающих танков ДД, которых поглотило море. Из 32 танков два плывут к берегу, три других пристали к десантному кораблю, остальные лежат на дне залива Сены. Даже малые суда не могут справиться с сильным волнением, а солдаты вычерпывают воду своими касками.

Наступающих встречает тяжелый прицельный огонь; части 352–й немецкой дивизии – этого неподвижного, апатичного подразделения, но тем не менее «наступательной дивизии хорошего качества, ядро которой составляют ветераны» русского фронта, заполняют многие оборонительные позиции.

Пули, как град, стучат по стальным трапам еще до того, как десантные амфибии достигают берега. От целой десантной группы остается лишь один солдат. Когда трапы опускаются, солдаты прыгают и оказываются по пояс в воде; одни теряют равновесие и тонут; других подстреливают, и они падают; третьи бредут по горло в воде в канавах в направлении ужасных песков; они падают на землю, чтобы укрыться от безжалостного огня.

«В течение семи – десяти минут после опускания трапов 1–я рота 116–го пехотного полка представляет собой инертное подразделение без командиров, почти неспособное к действиям». Большинство ее офицеров убиты или ранены. У лейтенанта Эдварда Тидрика прострелено горло, и он падает с трапа в воду, где получает еще одно ранение, когда пытается выбраться на песок. Рядовой Лео Дж. Нэш слышит на расстоянии 15 футов, как он хрипит, отдавая свою последнюю команду под огнем противника: «Вперед те, у кого проволочные кусачки!»

Но кусачки лежат на дне залива.

Через несколько минут участок «Омаха» представляет собой ужасное зрелище. Маленькие группы солдат прижимаются к песку, сжавшись под истребляющим огнем, ищут убежища за береговыми преградами немцев, чтобы затем, когда усилится прилив, медленно приблизиться к берегу или утонуть.

Прибрежная полоса и неспокойная вода усеяны мертвыми, умирающими и теми, кто скоро умрет, но лодки все же идут, чтобы высадить свой парализованный страхом груз…

В центре всего этого хаоса под обстрелом пушек 16 диверсионных отделений – в каждом по семь моряков и по пять армейских саперов, – которыми командует приземистый и воодушевленный офицер резерва капитан – лейтенант Джозеф Гиббонс, пытаются взрывами пробить проходы для шлюпок через прибрежные преграды, вступив в соперничество со смертью и усиливающимся приливом. Они выполняют самоубийственную работу. Почти треть людей погибает; более половины – ранены. Одно отделение сосредоточило свои усилия на взрыве большой преграды. От прямого попадания взрывчатка детонирует раньше времени. В живых остается лишь один. Целое отделение уничтожено батарейным залпом при выходе на берег. «Морской офицер, собирающийся вынуть воспламенители, чтобы взорвать заряд, поражен шрапнелью, которая отрывает ему палец и перерезает два запала».

Но на мокром песке, когда неумолимый прилив поднимается на один фут каждые восемь минут, моряк становится на плечи моряку, чтобы обезвредить тарельчатые мины на прибрежных заграждениях, а вражеский огонь убивает их. Солдаты, прячущиеся за некоторыми преградами, парализованы страхом, они уже глухи к призывам саперов; только шипение запалов вынуждает их вылезать на берег.

Статистика Армагеддона уплотняется. Рота Е 116–го полка теряет своего капитана и еще 104 человек.

Восточнее 16–я боевая полковая часть 1–й дивизии ведет тяжелейший бой за свою жизнь. Ее солдаты пригвождены к земле и представляют собой «ковер из людей».

Капитан Джон Финке, командующий ротой Ф 16–го пехотного полка, выбирается на берег с разорванной лодыжкой, опираясь на палку. Вскоре он уже подгоняет своей палкой солдат, пытаясь заставить их выйти из – за прибрежных заграждений и подняться наверх, на песчаную полосу смерти. Элемент безжалостности должен быть частью вооружения любого хорошего командира на поле боя. Финке с ужасом отдает приказ оставить раненых на волю прилива. Каждый раз, когда двое солдат пытаются помочь третьему, погибают все.

В районах высадки на участке «Омаха» есть некоторая защита от безжалостного огня. Ширина песчаной полосы, выходящей из прибоя, составляет от 50 до 300 ярдов; она упирается в поднимающуюся ступеньками полосу гальки, ограниченную песчаными дюнами или прибрежным откосом высотой от 2 до 12 футов, а в некоторых местах смотровой площадкой. И все это усеяно минами и опутано колючей проволокой, и над всем этим возвышаются крутые берега, с которых немецкие пушки «пробивают нам горло». Наверх от пляжа ведут всего пять проходов, все они заминированы и хорошо защищаются.

«Все вдоль участка «Омаха» представляет собой разъединенную, обескураженную и частично потерявшую командиров пехоту без связи, без артиллерийской поддержки, прячущейся под береговыми откосами или пригвожденной к земле. На двух протяженных участках берега никто не высаживается. Только две роты из восьми находятся на тех берегах, где они должны быть. Немецкие артиллеристы сосредоточивают стрельбу на каждом танке, который выходит на берег, и выводят из строя или подбивают много танков, прежде чем они сами могут открыть огонь» [12].

Здесь на «Омахе» решается исход гигантской игры. Операция по высадке встречает свою судьбу. Здесь нет преобладающего «наступления материальной части, управляемой человеком»; бомбардировки и обстрелы не нанесли значительного ущерба укреплениям береговой обороны. Здесь нет неподвижного апатичного противника, а есть первоклассная немецкая дивизия. Здесь общий судья всех сражений и всех войн – железная воля человека – держит ключ к истории.

В час «Эйч» плюс 80 минут – без десяти восемь – капитан Роберт Эллис, помощник дивизионного инженера 29–й дивизии, видит, как десантное средство LCI № 91 береговой охраны США пытается пробиться к берегу у выхода из Виервилля. Немецкий снаряд попадает прямо на палубу, заполненную людьми, и поражает унтер – офицера с огнеметом за спиной.

«Конвульсивная реакция его отвердевшего тела была настолько велика, что его выбросило с палубы, он смел переборку по правому борту и свалился в воду. Горящее топливо его огнемета покрывает верхнюю палубу и надстройки; большинство солдат и экипаж корабля прыгают в море». LCI № 91 пристал к берегу и горит, он гибнет в усиливающемся пламени в течение 18 часов, забрызгивая берег свинцом, когда взрываются снаряды от его пушек «Орликон».

Дымовые снаряды, минометный огонь и «кричащие мими» роют песок и настигают солдат, скрючившихся за стеной набережной. Куски шрапнели «размером с лезвие лопаты» практически «режут тела надвое»; врачи тщетно пытаются справиться с пробитыми головами и ранами в живот. Полковнику Чарльзу Кэнхэму, командующему 116–м полком, пробивает запястье. Он отказывается эвакуироваться и в 8:30 устраивает свой первый командный пункт у подножия обрывистого берега.

Один рядовой берет на себя командование танком, когда его сержант, бледный от страха, прячется в окопе.

Другой танк с надписью «Всегда в моем сердце», неуместной среди этой бойни, горит возле дота и бункера на берегу.

Солдат из роты Л 116–го полка, которому прострелили голову, «бегает по кругу, как цыпленок».

Капитан, которому шрапнель пробила обе щеки, кричит, отплевываясь кровью, и возглавляет атаку.

Парализованные страхом солдаты ползут по песку. Рота Е 16–го пехотного полка тратит целый час для того, чтобы перебросить оставшихся в живых на 300 ярдов по песку к подножию обрывистого берега; рота Ц теряет 63 человек между трапом и берегом. Большинство полковых дивизий «выведены из строя или оказываются бесполезны»; подразделения разрозненны, и у них нет командиров.

Несмотря на тяжелые испытания, несколько солдат достигают вершины. Так проходит этот день на «Омахе», когда мир застыл в ожидании.

Бригадир – генерал Норман Д. Кота, заместитель дивизионного командира 29–й дивизии, возглавляет атаку на одном участке побережья. Этот невозмутимый генерал размахивает своим 0,45–м, упрашивает, увещевает и ведет вперед. Перед ним проход, пробитый удлиненным подрывным зарядом в колючей проволоке – двойном заборе у края обрыва. Первый солдат, бросившийся в него, попадает под «сильный пулеметный огонь».

«Врача, врача, – кричит он. – Я ранен, помогите мне». Он «стонет и плачет несколько минут и умирает, несколько раз простонав «мама».

Солдаты остановились. Никто не отваживается идти в эту брешь. Кота идет вперед, пробираясь по болотной траве к возвышающемуся отвесному берегу. Когда солдаты приближаются к вершине берега, они видят внизу на тропинке американского солдата, который один ведет пятерых немецких пленных. Пулеметная очередь сбивает с ног двух немцев. Американский стрелок и один пленный прыгают в безопасное место. Двое оставшихся опускаются на колени. «Кажется, они умоляют пулеметчика, который расположился восточнее на скалах, не стрелять по ним. Следующая очередь попадает в грудь одному из стоящих на коленях немцев».

В секторе 16–го усиленного пехотного полка полковник Джордж А. Тэйлор высаживается около 8:15 и обнаруживает, что его солдаты «все еще держатся за набережную; они неорганизованны и несут потери от минометного и артиллерийского огня».

«На этом берегу остаются два вида солдат, – кричит он, – мертвые и те, кто собирается умереть. Давайте убираться отсюда к чертовой матери» [13].

Он ведет своих солдат через прорывы в проволочном заграждении по ровному участку, а затем вверх по крутому берегу.

Кота захватывает отвесный берег около 9 часов.

В Нью – Йорке, где еще стоит ночь, на опустевшем Бродвее внезапно раздается голос из прошлого. Запись колоколов знаменитой лондонской церкви Бау, разрушенной в 1940 году во время «блицкрига», звучит через усилитель лютеранской церкви Святого Луки на Сорок шестой улице неподалеку от Таймс – сквер.

Но на «Омахе» колокола не звучат.

Умирающий офицер говорит на последнем издыхании: «Старший унтер – офицер, возьмите командование на себя и уведите людей с пляжа!»

С пляжа, несущего смерть, который обстреливается огнем противника. Но солдаты сжимаются и льнут к стене набережной. Офицеры и унтер – офицеры гневаются и ругаются, ведут вперед, угрожают и увещевают.

«Поднимай свою задницу!»

«Пошли, пошли!»

«Вот что отличает мужчин от мальчиков».

«Посмотрим, из чего вы сделаны».

Медленно проходит утро. Часть выходов на берег захвачена, пройдены минные поля, перерезана колючая проволока, там и тут небольшие группы отважных солдат захватывают высоты.

Но «Омаха» погружена в кровавый хаос, огонь противника еще силен, а многие прибрежные преграды не подорваны, последующие волны атаки перекатываются через пляжи; горящие и искореженные десантные машины засоряют мелководье; море почернело, заполненное мусором сражения.

На пляжах становится тесно. Командующий высадкой приостанавливает выход на берег машин до тех пор, пока не будет отвоеван крутой берег.

111–й батальон полевой артиллерии терпит «полную катастрофу». Его командир подполковник Торнтон Л. Маллинс высаживается в полной неразберихе и быстро берет в руки бразды командования: «К черту нашу артиллерийскую миссию. Сейчас мы должны быть «пехотой».

Дважды раненный, он организует маленькие группы пехотинцев для наступления, ведет вперед танк и погибает от пули снайпера. За ним в море тонет его батальон. На дно залива Сены уходят все пушки, кроме одной, когда зеленая вода поглощает плавающих «уток».

К 11:30 лицо генерала Брэдли, находящегося на борту «Аугусты», становится мрачным. Море волнуется, дует резкий ветер вест – норд – вест; и Брэдли говорит военным корреспондентам: «Ну что, вы знаете, что будет дальше? Я не знаю».

Завеса войны, как всегда в первые часы сражения, отрезала командование от передовых частей. Докладов об обстановке мало, только аура ужаса доносится с пляжей…

Днем Уинстон Черчилль берет слово в палате общин. С безумной решительностью и напускным воодушевлением в течение десяти минут он рассказывает о падении Рима 4 июня, а затем говорит серьезным членам палаты:

«Я также должен сообщить, что сегодня ночью и в первые утренние часы осуществлена первая серия высадки на Европейский континент… Пока участвующие в операции командиры сообщают, что все идет по плану. И какому плану!..»

«По плану…»

Но только не на участке «Омаха». В полдень майор Стэнли Бач, офицер связи 1–й пехотной дивизии, соединенной с 29–й, кратко отмечает: «Высокий прилив. Плавают тела – много мертвых американцев… при высоком уровне воды».

От полудня до 18:30

В Нью – Йорке закрылись магазины, в Великобритании женщины, ожидающие известий от мужей, плачут над фабричными станками. Церкви заполнены; в этот день молятся многие мужчины и женщины, которые раньше не молились.

На участке «Омаха» медленно, дюйм за дюймом, продолжается наступление, оставляющее позади кровавый след.

К 12:30 в роте Ф 16–го пехотного батальона осталось 95 человек из 200, которые штурмовали берег всего несколькими часами раньше. Командир роты Финке – последний действующий офицер из семи – продвигается со своими людьми вглубь на 1 000 ярдов, когда минометный снаряд разбивает ему локоть и разрывает ногу.

Эсминцы и малые корабли огневой поддержки подбираются близко к суше, почти касаясь килем песка, обстреливают немецкие казематы и пушки прямой наводкой. «Большие парни» издалека посылают 12–и 14–дюймовые снаряды на оборонительные укрепления немцев.

«Что теперь? – говорит британский томми. – Ведь они совершенные новички».

На протяжении долгого, насыщенного кровью дня атака усиливается. Одни солдаты погибают на скошенных полях, а другие идут с моря. LCT наскакивает на мину и разваливается на части. Два моряка взлетают в воздух и падают в воду. «Они никогда больше не вернутся».

В 13:20 в дневнике майора Бача появляется запись о прямом попадании в десантное судно LCM, приставшее к берегу: «Везде пламя, люди сгорают заживо». В 15:30 другое несчастье: «Прямое попадание в автоцистерну с двумя с половиной тоннами бензина. Другая цистерна загорается, затем все это взрывается. На площади 100 квадратных ярдов – солдаты, на которых горит одежда. Они катаются по песку, чтобы сбить пламя. Одним это удается, другие погибают».

Но внешние фланги грандиозной атаки теперь прочны; парашютисты и 4–я дивизия удерживают проходы от «Юты» до полуострова Котантен через болота и затопленные участки; над Сен – Мер – Эглис развевается флаг; британцы утвердились на берегу по обе стороны Орна и прорываются вглубь возле Байо. А на «Омахе» в 15:40 майор Бач отмечает: «Пехота продвигается рядом с нами по дороге через гребень… Мы вышли в открытое поле и идем по дороге. Вижу, как один солдат наступил на мину; от его тела ниже пояса не осталось ничего».

Немцы не прекращают сопротивления; в 16:30 майор вносит новую запись: «Кажется, что везде колючая проволока, мины, минометный огонь, пулеметные очереди, стрельба из винтовок и 88–мм пушек. Молился несколько раз – почему люди вынуждены переносить все это?»

К 16:50 майор Бач выходит к городу Сен – Лоран в трех четвертях мили от моря. «Коллевилль наш, и Виервилльсур – Мер. Немецкая артиллерия продолжает обстреливать пляжи продольным огнем; плацдарм «Омаха» слаб и тонок, но плоть и кровь, мужество и отвага разбили Атлантическую стену…»

Далеко отсюда, в Зальцбурге, Гитлер узнает о высадке непосредственно перед приемом в честь нового венгерского премьер – министра. У Гитлера на приеме «светящееся лицо». «Наконец, началось», – говорит он, уверенный в том, что береговые плацдармы будут уничтожены в ходе контратаки.

Но союзники останутся в Нормандии, а нацистский рейх, который должен был просуществовать тысячу лет, оказался перед лицом катастрофы.

Когда на западе солнце садится в сторону окутанного дымом Ла – Манша, по прошествии этого долгого – долгого дня атаки усиливаются. Мосту от Англии из кораблей и самолетов нет конца. К дню «Д» плюс 26, когда пройдет менее месяца после 6 июня, на французской земле будет уже 6 929 000 солдат, 177 000 военных машин, 586 000 тонн военных грузов. Контратаке немцев суждено захлебнуться и быть разбитой корабельным огнем, воздушными атаками и стойким сопротивлением на суше. Это – начало конца.

Ближе к вечеру в этот день в Нью – Йорке на Мэдисон – Сквер у Вечного огня 50 000 человек склонились в молитве, а священники и раввин просят «божьей милости для союзников – завоевателей».

А с английского трона в тот июньский вечер король Георг VI медленным срывающимся голосом призывает империю к молитве. «Господь, – цитирует он стих 11 из псалма 29, – даст силу своему народу, Господь благословит свой народ миром».

итоги

День «Д» в Нормандии, названный Уинстоном Черчиллем «самой тяжелой и сложной военной операцией из когда – либо осуществленных» был полной неожиданностью для Германии.

Для Третьего рейха он был началом конца; после осуществления высадки у Берлина не было стратегического выбора, как это хорошо понимали многие немецкие генералы, кроме как довести войну до конца как можно скорее на лучших условиях. Но Адольф Гитлер все же оставался непреклонным диктатором судьбы Германии.

С точки зрения союзников, высадка была самым быстрым, хотя и самым тяжелым и кровавым способом проникнуть в сердце Германии [14]. Нормандия означала конец «эксцентричных» операций на окраинах находящейся в руках Германии Европы, которым так благоволил Уинстон Черчилль. Она со временем положила конец его мечте о трансатлантической операции через Люблянский коридор на Австрийскую равнину. Стратегические концепции Черчилля, так часто критиковавшиеся в Америке и Англии, тем не менее были хорошей смесью реальности и воображения, политических и военных факторов. Он не хотел кровавой бани для английской молодежи, какая была во время Первой мировой войны, когда целое поколение отправилось во Францию «жевать колючую проволоку во Фландрии». Он предвидел опасность русского коммунистического империализма в Восточной Европе и надеялся опередить его, первым завоевав области Дуная. Он хотел изнурить Германию рядом операций на ее менее укрепленных флангах, нанося при этом удары с воздуха по ее центру.

Эта стратегия в случае ее реализации могла бы отсрочить высадку в Нормандии и, вероятно, продлила бы войну, хотя общие людские потери Соединенных Штатов и Великобритании при этом были бы меньше. Однако очень сомнительно, что она могла бы отсрочить советское завоевание Восточной Германии, хотя, почти наверняка, ограничила бы послевоенную сферу влияния Советского Союза в Центральной Европе и на Балканах.

Вторжение в Южную Францию американских и французских солдат, носившее кодовое название «Энвил» («наковальня»), первоначально планировалось одновременно с атакой в Нормандии. Эта концепция наковальни и молота первоначально была разумной (хотя, как показали события, не обязательной), особенно когда эксперты тыловой поддержки подсчитали, что Марсель и порты Южной Франции понадобятся для поддержки наших армий. Но когда недостаток десантных средств вынудил отложить операцию «Энвил» (которая позже была переименована в операцию «Дракон») до 15 августа (после прорыва в Нормандии), даже само название операции не имело смысла, как с горечью отметил в своих мемуарах фельдмаршал Александр граф Тунисский, командовавший в то время войсками в Италии [15]. Это было «неразумное распыление силы».

Вывод войск с итальянского фронта и из трансатлантической операции, на которую возлагал надежды Черчилль, ввергло армии союзников в Италии в кровавую медленную кампанию на хребте Апеннинского полуострова. Она лишила англичан надежды на оккупацию Балкан и Дунайской равнины до того, как коммунистические молот и серп перелетят в эту область. Как отметил генерал Марк Кларк, командующий 5–й армией США в Италии: «Если бы не грубая ошибка на высшем уровне, которая отвернула нас от Балканских стран и позволила Красной армии взять над ними контроль, Средиземноморская кампания могла бы стать решающей для послевоенной истории».

Высадка в Нормандии была в перспективе разумной военной концепцией, но американские разработчики планов придавали слишком малое значение послевоенным политическим факторам. Стратегию Черчилля – наступление на Дунайскую равнину – можно было бы заменить вторжением в Южную Францию (которое потеряло свою основную стратегическую цель отвлечь противника после того, как оно было отложено более чем на два месяца после дня «Д» в Нормандии). Двухмесячная задержка означала, что рассеяние немецких армий и возможность окружения их сил в Европе между молотом Нормандии и наковальней наступления с юга были отменены. Действительно, отход Германии из Франции начался до высадки в Южной Франции, а многие боевые ее части на юге успешно вернулись в Германию. Порты Средиземноморского побережья также не играли решающей роли в достижении победы.

Генерал Кларк постоянно отмечает в своей книге «Просчитанный риск»: «Ослабление кампании в Италии с целью вторгнуться в Южную Францию вместо наступления на Балканах явилось одной из значительных политических ошибок войны. Если бы мы оказались там [на Балканах] раньше Красной армии, это не только ускорило бы разгром Германии, но и значительно уменьшило бы влияние Советской России» [16].

Даже если не учитывать свидетельства генерала Кларка и многих других великих и почти великих лидеров Второй мировой войны, историческая действительность ясна: вторжение в Южную Францию через два месяца после высадки в Нормандии имело мало военного и уж совсем не имело политического значения; главные силы в Средиземном море следовало бы перебросить из Франции и Италии через Адриатику. Черчилль был прав, а Рузвельт ошибался. Мы забыли, что выигрыш в виде мира так же важен, как выигрыш войны; мы забыли, что «политико – военный» – это составное слово.

Поэтому Нормандия не привела к политическому триумфу, какого заслуживала эта великая победа. Высадка означала начало конца Германии. Это была разумная, если не впечатляющая, военная стратегия, сражение, которое, с точки зрения союзников, оказалось в целом разумным как при планировании, так и при исполнении. Настоятельное требование генерала Макартура, которого воодушевленно поддерживали генерал Эйзенхауэр и начальник его штаба генерал – лейтенант Уолтер Беделл Смит в начале 1944 года, увеличить фронт высадки с 25 до почти 60 миль, количество наступательных дивизий на побережье с трех до шести, по всей вероятности, обеспечило успех высадки. Монтгомери, несмотря на свой сложный характер, был скрупулезным, хотя и осторожным, разработчиком военных планов; он всегда должен был быть уверен, прежде чем начать действовать, что у него достаточно сил.

В то же время немецкая оборона была расколота двумя непримиримыми концепциями и личностями: Рундштедтом с его планом контратаки и Роммелем с его планом уничтожения противника на берегу. Результатом стал неудачный компромисс.

Тем не менее к разгрому Германии привели и другие факторы. Германия была ослаблена четырьмя с лишним годами войны, а ее воздушная мощь, которая является ключом к победе в современной войне, оказалась ослаблена. Без контроля в воздухе или на море рейх не мог удержать Европу. Союзники могли высадиться где угодно и когда угодно.

Дурные предчувствия союзников перед нападением – ожидание огромных потерь и, возможно, как при рейде на Дьеп, дорогостоящий отпор – не подтвердились. Воздушно – десантные войска и атакующие цепи на участке «Омаха» понесли большие потери, но потери на «Юте» были незначительными. Вся 1–я армия США, включая занятые в операции американские сухопутные силы (но исключая военно – морские силы армии, понесшие меньшие потери), потеряла 6 июня 6 603 человека: 1 465 были убиты, 3 184 – ранены, 1 928 – пропали без вести, 26 – взяты в плен. 2–я британская армия не вела такой сравнительной статистики, однако Честер Вилмот в «Сражении за Европу» считает, что ее общие потери за весь день «Д» «едва ли превышали 4 000 человек». Потери немцев в день «Д» – только по подсчетам – составили от 4 000 до 9 000 человек [17].

Наступление 6 июня пробило брешь в Атлантической стене, но оно не было проведено в глубь Франции быстро, на что надеялись разработчики военных планов».

«Медленное продвижение вперед, – комментирует Дж. А. Харрисон в «Атаке через пролив», – и особенно неудачная попытка прорваться на открытое пространство к югу и юго – востоку от Кана означала задержку запланированного строительства аэропорта», которое, однако, оказалось «менее сложным, чем думали разработчики планов» [18].

Тем не менее, несмотря на отчаянное сопротивление немцев в лесах, плохую погоду и дорого обошедшийся пожар на крупном складе боеприпасов, союзники с помощью своей воздушной силы выиграли сражение.

«В первые семь недель, – пишет Честер Вилмот, – полтора миллиона человек было переправлено через Ла – Манш вместе с их оружием, снаряжением и обеспечением, что явилось несравненным достижением». (Союзные силы, высадившиеся на дальнем берегу, к 29 июля включали в себя 903 061 американца, 176 620 единиц американской военной техники, 858 436 тонн военных американских грузов; 663 295 британских солдат, 156 025 единиц британской военной техники и 744 540 тонн британских грузов.) «В то время как немцы укрепляли Нормандию двадцатью дивизиями, союзники высадили тридцать шесть и еще большое количество поддерживающих их подразделений, воздушных эскадрилий и вспомогательных служб» [19].

Атака через Ла – Манш шла не «по плану». Но война никогда не идет по плану.

3–я армия Джорджа Паттона, которая, как планировалось первоначально, должна была высадиться в Бретани и захватить ее порты, вместо этого пришла к берегам Нормандии и наращивала свою силу в садах Котантена, пока не был сформирован широкий правый фланг для наступления на Париж.

Отчетливо проявились неточность и недостаточность воздушных бомбардировок по береговым укреплениям и укрепленным позициям. Однако воздушные бомбардировки перед высадкой способствовали как тактической неожиданности, так и успеху отвлекающих маневров союзных сил. Немецкие радары и радиостанции от Булони до Шербура «подвергались тяжелым и точным атакам Королевских военно – воздушных сил» в течение недели до дня «Д»; и в ночь перед часом «Эйч» многие радары не работали, но «достаточное количество устройств осталось к северу от Сены, и они могли обнаружить ложные конвои», направляющиеся в район Па – де – Кале. Как говорит маршал авиации Ли – Мэллори: «В жизненно важный отрезок времени между 1:00 и 4:00, когда наступление приближалось к берегам, работало лишь девять радиолокационных станций противника, а на протяжении всей ночи в районе высадки действовало только 18 из обычно работавших 92» [20].

Воздушные бомбардировки, как говорится в «Атаке через Ла – Манш», также были, «возможно, самым большим и самым важным сюрпризом вторжения; с дополнительной помощью французских диверсантов они вывели из строя транспортную систему противника. Было бы трудно переоценить препятствия и трудности, с которыми столкнулся противник при недостатке мобильности. Это – главная причина того, что крупная контратака, которая фигурировала в расчетах союзников, так никогда и не была осуществлена» [21].

Роммель, который был лучшим и самым энергичным немецким командующим на западе, был прав: союзные силы надо было остановить на берегу и там нанести им поражение, иначе все будет проиграно. Его энергия и воображение значительно укрепили Атлантический вал за время его недолгого командования группой армий «Б»; участок «Омаха», в частности, показал прочность немецкой обороны. Если бы у Роммеля было в распоряжении еще несколько месяцев, вся атака союзных сил стала бы такой же кровавой, как это было на плацдарме «Омаха». Но во время нападения немецкое командование находилось в смятении и было введено в заблуждение, что частично явилось побочным результатом воздушного превосходства союзных сил. И даже перед нападением немецкая разведка очень сильно переоценила десантные возможности союзных сил и мощность их дивизий, что стало результатом скрытности и отвлекающих маневров союзников.

Корабельный огонь не дал предполагаемых результатов при недолговременном обстреле, предшествующем высадке. Только на участках британского сектора, где обстрел был более длительным (частично потому, что высадка там проходила позже из – за прилива), он оправдал некоторые надежды. Весь опыт действий на Тихом океане показал, что по укрепленным позициям надо вести длительный, тяжелый, уничтожающий и хорошо подготовленный огонь. Но во время кампаний на островах в Тихом океане, где японцы были изолированы и где у защищавшихся не было возможности получать подкрепления, длительный подготовительный обстрел был возможен. При наступлении же на Европейский континент считали, что неожиданность нападения, что к всеобщему удивлению удалось осуществить, была важнее длительного предварительного обстрела, который позволил бы немцам сконцентрировать резервы на участках намечаемой высадки.

Однако ключом к победе артиллерийская поддержка оказалась после начала высадки и, в частности, во время отчаянного сражения на участке «Омаха». Обстрел прямой наводкой немецких артиллерийских позиций и казематов помог американским солдатам пробить брешь в Атлантической стене, а огонь из крупнокалиберных орудий по дальним артиллерийским позициям противника расстроил готовящиеся контратаки. Его моральное значение было также большим: он ослабил стойкость противника и воодушевил наших солдат. Полковник С.Б. Мэсон, начальник штаба 1–й пехотной дивизии, написал контр – адмиралу Джону Л. Холлу (который командовал Специальными силами–124 – наступательными силами О на участке «Омаха»): «Я сейчас твердо уверен в том, что корабельная огневая поддержка позволила нам высадиться; без этого орудийного огня мы не смогли бы пересечь береговую линию».

Использование воздушно – десантных войск, несмотря на неточную навигацию многих транспортных самолетов, несмотря на то, что следопыты не смогли должным образом обозначить зоны высадки парашютистов, несмотря на трагические результаты при посадке планеров и на сильный разброс парашютистов, было решающим фактором для относительно легкой высадки на участке «Юта» и на берегах британского сектора. Воздушно – десантные силы понесли большие потери. Их дивизионная организация оказалась нарушена в первый день после парашютной высадки (рации были потеряны, солдаты сильно разбросаны), и к концу дня «Д» только 2 500 солдат из 6 600 101–й дивизии, которых сбросили на парашютах в то утро, «работали вместе» в «смешанных подразделениях различного состава». Тем не менее неожиданность и сам разброс атаки «фактически обеспечили полный тактический успех» за участком «Юта». «Пехоте, доставленной по морю, не оставалось ничего другого, как только идти на берег».

Таким же образом воздушно – десантные действия англичан, несмотря на потерю многих планеров над Ла – Маншем при обрыве буксировочных тросов, широкий разброс и приземление многих парашютистов в болоте, помогли отвлечь немцев и ослабить их оборону перед нападением с моря.

На участке «Омаха» ряд различных факторов стал причиной тяжелых кровавых боев. Это – плохая навигация десантных средств и катеров, которые высаживали подразделения в беспорядочной массе не на тех берегах, где надо; затопление перегруженных «уток» огнем поддержки в неспокойном море; недостаточное количество бронемашин в цепях атаки. Британские историки критиковали американское планирование для «Омахи»; незначительная часть этой критики справедлива, хотя мало кто из историков отметил, как это отмечено в «Атаке через Ла – Манш», что 1–я дивизия действовала на одном секторе побережья Нормандии, где существовал оборонительный кордон, что, по мнению фельдмаршала Роммеля, должно было «остановить и разбить силы союзников на берегу. Необнаруженное присутствие 352–й немецкой дивизии на участке «Омаха» стоило нам дорого» [22].

Применение танков с бойковым тралом для прохода через береговые минные поля, как это имело место в британском секторе, облегчило бы работу американским солдатам. Но неудачные действия разработанного Великобританией танка ДД с неуклюжим уязвимым механизмом, который должен был обеспечить рискованное удержание танка на плаву во время приближения к берегу, объясняется главным образом его непригодностью для действий на море. В результате много этих машин затонуло. Виновато здесь и плохое управление танками во время операции. Большие расстояния до берегов американского сектора и более открытые стоянки у побережья участка «Омаха» также стали причиной больших потерь танков ДД, которые так сильно расхваливали.

Более важным отрицательным фактором на участке «Омаха» и в ходе высадки в целом была неспособность штаба верховного командования союзных экспедиционных сил и подчинявшихся ему эшелонов руководства приспособиться и сделать правильные выводы из многих тактических уроков, полученных во время тяжелых боев при десантных высадках с моря во время операций в Тихом океане. Во время высадки в Нормандии плавающие гусеничные машины, бронированные и небронированные, использовались в регионе Тихого океана в течение нескольких месяцев для доставки солдат на берег и для обеспечения тесной огневой поддержки во время самой атаки. Кровавая эпическая битва за Тараву выявила необходимость применения машины, которая могла бы плыть от корабля к берегу, выбираться из моря по песку и маневрировать на суше, как танк. Плавающие гусеничные машины намного превосходили другие десантные наступательные средства; они могли высаживать своих солдат прямо на сушу и оказались много лучше британских танков ДД при использовании на море.

Генерал – майор Чарльз Корлетт, командовавший 19–м американским корпусом, который шел во второй волне наступления и вступил в действие в Нормандии 13 июня, имел опыт сражения на Тихом океане и, когда его перевели в Англию для подготовки к вторжению, призывал использовать плавучие гусеничные машины во время атаки. Его соображения не были приняты во внимание. Возможно, в этом сыграла роль нехватка этих машин или недостаток времени для их производства. Важнее два других фактора. Одним из них было разделение между Европейским и Тихоокеанским театрами военных действий. Командиры сухопутных войск на Европейском театре военных действий считали, что они знают все ответы, что Европе нечему учиться у тихоокеанцев. Вторым фактором было английское планирование. Даже в мелких деталях оно сильно повлияло на концепции атак; танки ДД были английскими разработками и поэтому на переднем краю соперничали с машиной, которую в Европе мало кто видел. (Это влияние англичан наблюдалось на протяжении всей фазы высадки; подготовка сообщений для прессы и связь с общественностью – результат английского планирования и английского контроля. Они больше подходили для эпохи Нельсона, чем для эпохи Эйзенхауэра.)

Таким образом, были допущены ошибки в детальном планировании и при осуществлении планов на участке «Омаха» при сражении против Атлантического вала.

Но их исправило мужество солдат.

Гордость, энергия и сражающееся сердце дивизий, разбивших Атлантическую стену, лучше всего описаны в докладе 82–й военно – воздушной дивизии после того, как ее людей, оставшихся в живых, вывезли из Франции после месяца боевых действий.

Два слова этого доклада говорят за всех храбрых солдат, живых и мертвых, которые спустились с неба на поля Нормандии или штурмовали берега от Орна до «Юты»:

«33 дня боевых действий без помощи, без подкреплений. Все задачи выполнены. Завоеванная земля никогда больше не сдавалась. Боевая эффективность отличная; потеряно 60 процентов пехоты, 90 процентов артиллерии».

Глава 9

Величайшее морское сражение – залив Лейте

23–26 октября 1944 г

В октябре 1944 года величайшая в истории морская битва – возможно, последнее в мире сражение великого флота – стала причиной поражения морской мощи Японии и ознаменовала начало конца войны в Тихом океане. Сражение в заливе Лейте, которое велось у берегов Филиппинского архипелага, распространилось по площади почти 500 000 квадратных миль, что почти в два раза превышает территорию штата Техас. В отличие от большинства боевых операций Второй мировой войны, в нем присутствовали все элементы военно – морских сил, от подводных лодок до самолетов. Оно играло такую же решающую роль, как и Саламис, и во многом превзошло сражение в Ютландии по расстояниям, тоннажу и потерям. Но в отличие от Ютландии, споров относительно исхода сражения не было. После сражения в заливе Лейте с японским флотом было покончено. И все же это было противоречивое сражение…

Японская империя погибала, и были те, кто это понимал. Долгое отступление завершилось. Огромные пространства Тихого океана связали бесчисленные корабли американских «варваров», и противник прорвался к внутренним укреплениям самураев. Для Японии это была отчаянная игра, на карту было поставлено все: завоевание или смерть.

Таким образом, были разработаны планы «Со» («завоевать»), если во внутреннюю цитадель – на Филиппины, Формозу, Рюкю, главные острова, – проникнет флот США. Все оставшиеся военно – морские силы Японии, которые могут плавать или летать, будут мобилизованы на отчаянную атаку.

Четыре отдельных плана «Со» были разработаны для разных случаев, но, как отмечает Морисон, «японская разведка делала ставку на Филиппины. Верховное японское командование получало очень мало точных данных от разведки и рекогносцировки, но много от других источников и путем умозаключений. Одна наводка пришла из Москвы».

Министерство иностранных дел Советского Союза информировало посла Японии – представителя «врага его союзника» – о том, что по дипломатическим источникам оно узнало: воздушные силы 14–й и 20–й американских армий, базировавшиеся тогда в Китае, получили приказ осуществить атаки с целью изолировать Филиппины. Нападение на Лейте началось раньше, чем ожидали японцы, но примерно там, где они его ожидали.

Разведка США была менее проницательна. Действительно, ее данные были слишком оптимистичны, как и оценки сил островных гарнизонов Японии во всем Тихом океане. Генерал – лейтенант Дж. Кенни, командующий союзными воздушными силами в юго – западной части Тихого океана, описал цель (Лейте) как «относительно незащищенную» и сделал прогноз, что японцы не окажут сильного сопротивления и вряд ли понадобится задействовать флот[10].

Запомните эти последние слова!

В октябре 1944 года, когда солдаты США в Европе прорывались в германский Аахен, занимая улицу за улицей, а противостоящие армии столкнулись с холодной зимой, когда завоевания оказались незначительными, пришло время для «Со–1» – обороны Филиппин. Тарава со своим кровавым рифом была страницей гордости союзников; и такими же были острова Гилберта, Маршалловы и Марианские острова, Новая Гвинея, Биак, Палау и Моротай. Б–29 слетались на новые аэродромы на Гуаме, Сайпане и Тиниане, чтобы бомбить Японию; подводные лодки США охотились за грузовыми кораблями противника; американский флаг развевался над обрамленными пальмами островами, которые некогда были отдаленными оплотами императорской власти.

С 31 августа по 24 сентября быстрые авианосцы адмирала Уильяма Ф. Халси, поддерживаемые линейными кораблями, беспокоили японские базы от Минданао до Лусона, и 21 сентября, когда радио Манилы передавало «Музыку для вашего утреннего настроения» [а], пилоты морской авиации прочесывали Манильский залив. Добыча на всех островах в целом была крупной, сопротивление противника удивительно слабым, и адмирал Халси сообщил адмиралу Честеру У. Нимицу, главнокомандующему в области Тихого океана: «У наших надводных сил потерь нет, и ничего нет на экране, кроме Хеди Ламарра».

Слабая ответная реакция японцев привела к изменению стратегии американцев[11]. Планируемый захват Япа и постепенное продвижение к Минданао на юге Филиппин, а затем на север были отменены; десантная атака на остров Лейте в центре Филиппин перенесена на два месяца и назначена на 20 октября 1944 года.

Она началась по плану. Великая армада из более чем 700 американских кораблей вошла в залив Лейте на рассвете 20 октября; в небе летал лишь одинокий японский самолет. Первое сопротивление японцев оказалось слабым; крупная американская армада – величайшая в войне на Тихом океане, в которую входили 15 танкодесантных кораблей (LST), 58 транспортов, 221 танкодесантное плавучее средство (LCT), 79 пехотно – десантных плавучих средств (LCI) и сотни других судов, – могла напугать оборонявшихся. К концу дня «А» плюс 2 – 21 октября – тысячи американских солдат были высажены на Лейте с малыми потерями, и лишь три военных корабля получили повреждения.

Через четыре часа после первой высадки в Лейте генерал Дуглас Макартур брел по воде к берегу; позднее полковник Карлос Ромуло, маленький филиппинец, который был вместе с ним, вынужден был с иронией заметить: «Высокому Макартуру вода достигала колен, а за ним шел маленький Ромуло, пытавшийся удержать голову над водой».

Выступая в здании сигнального корпуса на только что завоеванном берегу под дождливым небом, Макартур вспомнил кровавую эпическую поэму Батаана: «Это Голос Свободы, – сказал он. – Люди Филиппин, я вернулся…[12]»

Легкий крейсер «Гонолулу» был первой потерей американцев. В день высадки японский торпедный самолет «пустил рыбу» в его левый борт. Взрывом разворотило дыру в борту «Гонолулу», в результате чего крейсер сильно накренился; погибло 60 человек, и первый из многих кораблей вышел из строя.

В 8:09 17 октября, всего через девять минут после того, как военный корабль США «Денвер» открыл огонь при освобождении Филиппинских островов, японские силы были переброшены на осуществление плана «Со–1»[13]. Адмирал Соему Тоёда, главнокомандующий японским объединенным флотом и «лидер утерянной надежды», о чем он не знал, получил последнюю возможность «разбить врага, который пользуется роскошью материальных благ». Из своей штаб – квартиры в военно – морском колледже близ Токио он направил приказ: «Завоевать» своим сильно разбросанным частям.

План «Со» был смелым и отчаянным, пригодным для последних месяцев империи, напрягшейся на пределе своих возможностей. Японский флот не оправился от своих общих потерь, в частности от тяжелого удара, который он пережил четырьмя месяцами раньше в сражении на Филиппинском море, когда адмирал Рэймонд У. Спрюэнс, руководивший нашей высадкой на Марианских островах, разбил более 400 японских самолетов, потопил три японских авианосца и помог переломить хребет японской морской авиации [b]. В середине октября, когда Хасли в преддверии высадки в заливе Лейте нанес тяжелый удар по Формозе, Тоёда использовал свои самолеты наземного базирования и также бросил в бой своих новых, в спешке обученных пилотов авианосцев. Игра была проиграна. Но «патология страха» и странная склонность японцев превращать поражения в победы в своих официальных сообщениях увеличили обычно и так слишком хвастливые притязания японских авиаторов. Токио объявил, что 3–й флот «перестал быть организованной ударной силой».

Вражеский самолет разбрасывал листовки над недавно захваченным Пелелиу:

БЕЗРАССУДНОМУ ЯНКИ – БОЛВАНУ

Ты знаешь о морском сражении, которое вел американский 58–й флот в море возле Тайваня [Формозы] и Филиппин? Могущественные воздушные силы Японии потопили 19 его авианосцев, 4 линкора, 10 различных крейсеров и эсминцев, а также отправили в море 1 261 корабельный самолет…

В действительности только два крейсера «Канберра» и «Хьюстон» получили повреждения, было потеряно менее 100 американских самолетов; когда великая армада приблизилась к заливу Лейте, японцам пришлось проститься [1].

Но что касается Тоёды, сражение в Филиппинском море и его тщетная игра при защите Формозы оставили японский флот беззащитным перед воздушными атаками. У Тоёды были авианосцы, но с малым числом самолетов и полуобученными пилотами [с]. «Со–1» поэтому должен был зависеть от скрытности и хитрости, от ночных операций и от того, какое будет обеспечено прикрытие с воздуха, главным образом самолетами наземного базирования с филиппинских баз, действующими в тесном взаимодействии с флотом.

Тоёда столкнулся с другой проблемой – флот был разделен большими расстояниями. Он осуществлял командование из своей штаб – квартиры над теоретически «объединенным флотом», но вице – адмирал Джисабуро Озава, флаг которого развевался на авианосце «Дзуйкаку» и который командовал повреженными авианосцами и несколькими крейсерами и эсминцами, базировался во Внутреннем море родных японских вод. Ядро сильных флотских подразделений – 1–е диверсионно – наступательные силы вице – адмирала Такео Куриты из 7 линкоров, 13 крейсеров и 19 эсминцев – базировалось на стоянке Лингга возле Сингапура, близко к источникам топлива. Японский флот оказался разделенным перед лицом угрозы превосходящих военно – морских сил; он не мог быть собран до начала сражения.

Эти недостатки, а также географическое положение Филиппин определяли план противника, который был спешно пересмотрен в последний момент частично из – за слабости японской авиации на авианосцах. Два главных пролива – Сан – Бернардино, расположенный к северу от острова Самар, и Суригао, находящийся между Минданао и Динагатом и Лейте и Панайе – вели из Южно – Китайского моря в залив Лейте, где великая армада Макартура собралась для вторжения. Японские корабли, базировавшиеся возле Сингапура – так называемые 1–е диверсионно – наступательные силы, – должны были плыть на север к Лейте с остановкой в Брунейском заливе Борнео для дозаправки. Там их предполагалось разделить. Центральная группа под командованием вице – адмирала Такео Куриты на тяжелом крейсере «Атаго» с 5 линейными кораблями, 10 тяжелыми крейсерами, 2 легкими крейсерами и 15 эсминцами должна была пройти пролив Сан – Бернардино ночью; южная группа вице – адмирала Шодзи Нишимуры [2] с двумя линкорами, одним тяжелым крейсером и четырьмя эсминцами должна была быть усилена в проливе Суригао вспомогательными силами еще из трех крейсеров и четырех эсминцев под командованием вице – адмирала Кийохидо Шимы, которые предполагали пройти через пролив Формоза с остановкой в Пескадоросе. Все эти силы должны были нанести сильный удар по американской армаде в заливе Лейте почти одновременно на рассвете 21 октября и провести опустошение среди тонкостенных десантных кораблей, как ястребы среди кур.

Однако ключевыми в этой операции были ослабленные японские авианосцы под командованием вице – адмирала Джисабуро Озавы, действующие со своих баз во Внутреннем Японском море. Эти корабли – один тяжелый и три легких авианосца со 116 самолетами на борту («все, что осталось от когда – то мощных авианесущих сил противника») – должны были идти на юг к Лусону и действовать в качестве приманок или самоубийственных «вабиков» для крупного 3–го флота адмирала Халси, который «прикрывал» десантное вторжение на Лейте. Северные отвлекающие силы сопровождали два «гермафродита» – линкора – авианосца «Изе» и «Хюга», на которых кормовые башни были заменены короткими взлетными палубами, но без самолетов, – и три крейсера и девять эсминцев. Озава должен был заманить 3–й флот Халси на север, подальше от Лейте, и открыть проход для Куриты и Нишимуры в залив Лейте.

В то же время всем трем группировкам предполагалось оказывать помощь не путем прямого прикрытия с воздуха, а интенсивными атаками японских самолетов наземного базирования на американские авианосцы и корабли. В последний момент было принято решение использовать японские специальные штурмовые группы, а летчики – камикадзе («божественный ветер») начали свои самоубийственные атаки на американские корабли. Уже 15 октября контр – адмирал Масабуми Арима, командир морской авиации, летящий с аэродрома на Филиппинах, совершил самоубийственное пикирование и «зажег запал пылких желаний своих солдат» [d]. Когда вице – адмирал Такидзиро Ониши 17 октября принял командование 1–м воздушным флотом, на всем Филиппинском архипелаге было всего лишь 100 действующих японских самолетов (впоследствии воздушный флот усилили). Поблизости находилось, и адмирал Ониши знал это, по меньшей мере 20–30 американских авианосцев. Чтобы решить это уравнение, появились камикадзе. Адмирал Ониши объяснил задачу в обращении к командирам японской воздушной группировки на Филиппинах 19 октября: «Судьба империи зависит от этой операции … Наши надводные силы уже продвигаются … Задача 1–го воздушного флота заключается в обеспечении прикрытия с сухопутных баз продвижению адмирала Куриты…. Чтобы выполнить ее, мы должны поразить авианосцы противника и нейтрализовать их по крайней мере на одну неделю.

По моему мнению, существует лишь один способ обеспечить максимальную эффективность наших недостаточных сил, который заключается в том, что груженные бомбами истребители должны падать на палубы вражеских авианосцев[14].

Все эти далеко разбросанные силы находились под командованием адмирала Тоёды, который осуществлял свое руководство далеко в Токио.

Таков был отчаянный план «Со–1» – возможно, величайшей игры, самый смелый и необычный план в истории морских войн.

Он предусматривал использование практически всего, что осталось от действующих военно – морских сил Японии на море и в воздухе: 4 авианосца, 2 линкора – авианосца, 7 линкоров, 19 крейсеров, 33 эсминца и, вероятно, от 500 до 700 самолетов, большинство из которых базировались на суше.

Но противостоящие им американские силы были намного мощнее. Подобно японцам, у которых не было общего командира ближе Токио, флот США действовал под раздельным командованием. Генерал Макартур, как командующий на театре военных действий в юго – западной части Тихого океана, нес общую ответственность за операцию по высадке в Лейте и через адмирала Томаса Кинкайда командовал 7–м флотом, который непосредственно отвечал за десант. Но мощные силы прикрытия крупнейшего в мире 3–го флота адмирала Халси не были под командованием Макартура; это была часть тихоокеанских сил адмирала Честера Нимица, а штаб – квартира Нимица находилась на Гавайях. А над Нимицем и Макартуром единственным оставалось объединенное командование в Вашингтоне.

Артиллерийскую мощь 7–го флота Кинкайда образовывали 6 старых линкоров, 5 из которых были подняты с ила Пёрл – Харбора. Но у Кинкайда было еще 16 авианосцев сопровождения [3] (небольших малоскоростных судов, переделанных из торговых кораблей), 8 крейсеров и десятки эсминцев и их сопровождение: фрегаты, моторные торпедные катера и прочие суда. Кинкайд должен был обеспечить обстрел берега и тесную поддержку с воздуха сухопутной армии, а также защиту десантных сил от подводных лодок и самолетов.

Халси, который имел в своем подчинении 8 крупных атакующих авианосцев, 8 легких авианосцев, 6 быстроходных новых линкоров, 15 крейсеров и 58 эсминцев, получил приказ «прикрывать и поддерживать силы юго – западной части Тихого океана (под командованием Макартура), чтобы помочь захватить и оккупировать цели в центре Филиппин» [e]. Он должен был уничтожить морские и воздушные силы противника, которые угрожали высадке. И «при возможности уничтожить большую часть вражеского флота, такое действие должно стать главной задачей». Он должен был оставаться подчиненным адмиралу Нимицу, но считал, что «необходимые меры по детальной координации операций между [3–м флотом] <…> и <…> [7–м флотом] будут организованы <…> командующими» [f].

Объединенные 3–й и 7–й флоты могли собрать от 1 000 до 1 400 корабельных самолетов, 32 авианосца, 12 линкоров, 23 крейсера и более 100 эсминцев и эсминцев сопровождения, а также большое количество малых кораблей и сотни вспомогательных судов. 7–й флот также имел несколько патрульных самолетов (летающих лодок) на плавучих базах [g]. Но не все эти силы участвовали в дальних воздушных атаках и трех крупных раздельных операциях, которые позже стали называть сражением за залив Лейте.

Такой была сцена, такими были актеры, и таким был сюжет самого драматичного и самого масштабного в истории морского сражения.

Он начинается первой кровью, которая досталась подводным лодкам. На рассвете 23 октября американские подводные лодки «Дартер» и «Дейс», патрулировавшие проход Палаван, перехватывают адмирала Куриту. «Дартер» пускает пять торпед во флагманский корабль Куриты, тяжелый крейсер «Атаго», с расстояния менее 1 000 ярдов и наносит удар крейсеру «Такао». «Дейс» подбивает крейсер «Майя» четырьмя торпедами. «Атаго» тонет примерно через 20 минут, когда Курита переносит свой флаг на эсминец «Кишинани», а позже на линкор «Ямато» [4]. «Майя» взрывается и тонет через несколько минут; «Такао», горящий и низко сидящий в воде, посылают обратно на Бруней в сопровождении двух эсминцев. Курита плывет дальше, потрясенный, но не сломленный, к проливу Сан – Бернардино.

24 октября

На борту линкора «Нью – Джерси», флагмане Быка Халси, когда солнце сжигает утреннюю дымку, самолеты готовятся к вылету. На авианосцах, качающихся на волнах, на взлетных палубах звучат команды: «Пилотам занять кабины».

В 6:00 3–й флот запускает поисковые самолеты, чтобы прочесать обширную область моря, охватывающую подходы к проливам Сан – Бернардино и Суригао. Сообщения с подводных лодок «Дартер», «Дейс» и «Гитарро» встревожили американцев, но было уже поздно, чтобы остановить отряд крупнейшей оперативной группы 3–го флота – оперативной группы 381 под командованием вице – адмирала Джона Маккейна, которая получила приказы отойти на Улити для отдыха и пополнения припасов. Три другие оперативные группы растянуты на 300 миль океана к востоку от Филиппин и Лусона в центре до Самара на юге; одну из них, находящуюся севернее, всю ночь преследовали надоедливые самолеты противника. Когда самолеты взлетают для осмотра испещренных рифами вод морей Сибиян и Сулу и подходов к Сан – Бернардино и Суригао, старые линкоры Кинкайда и малые авианосцы недалеко от Лейте поддерживают джи – ай на берегу.

В 7:46 лейтенант (младшего разряда) Макс Адамс, пролетающий в «Хеллдайвере» над величественными вулканическими утесами, поросшими пальмами, и поразительно голубым морем архипелага, сообщает о радиолокационном контакте, и через несколько минут он видит 1–е диверсионно – наступательные силы адмирала Куриты, которые усеивают живописное море, как игрушечные кораблики. В свете солнца отчетливо вырисовываются мачты.

Напряженность передается в радиорубку «Нью – Джерси», когда поступают сообщения о контакте. Рация передает сообщения: «Срочно», «Совершенно секретно» в Вашингтон, Нимицу, Кинкайду, всем командующим оперативными группами. Маккейна, который находится в 600 милях восточнее на пути к Улити, отзывают, а 3–му флоту отдается приказ собраться у Бернардино, чтобы наносить удары по противнику.

Но в 8:20, далеко к югу, впервые обнаруживают южную часть японских клещей. Вице – адмирал Нишимура с линкорами «Фузо» и «Ямаширо», тяжелым крейсером «Могами» и четырьмя эсминцами плывет к Суригао. Поисковые самолеты «Энтерпрайза» атакуют, встречая тяжелый зенитный огонь; катапульта для запуска самолетов на «Фузо» выведена из строя, его самолеты разбиты, и на корабле начинается пожар; на эсминце «Шигуре» разбита орудийная башня, но Нишимура продолжает плыть на восток с прежней скоростью [5]. А Халси продолжает собирать свой флот возле Сан – Бернардино, чтобы нанести удар по японским центральным силам.

К северу и северо – востоку утренний поиск не производился, и отвлекающие авианосцы Озавы, плывущие на юг к Лусону, еще не обнаружены.

План «Со» теперь подходит к своему драматическому заключению. Японские самолеты, летящие с авианосцев Озавы и филиппинских баз, начинают самую яростную после высадки атаку на 7–й и 3–й флоты. К северу от Лусона авианосцы «Лэнгли», «Принстон», «Эссекс» и «Лексингтон» испытывают на себе главные удары авиации японцев. Восемь «Хеллкэтс» с «Эссекса», возглавляемые командующим Дэвидом Маккэмпбеллом, перехватывают 60 японских самолетов (половина из них истребители), и после схватки в течение 1 часа 35 минут американцы сбивают 24 японских самолета, а сами при этом потерь не несут. «Принстон» сообщает о гибели 34 самолетов противника, совершавших другой массированный налет; для летчиков «Лексингтона» и «Лэнгли» также нашлось дело; с воздуха от пилотов приходят ликующие «ату!»: «в воду упал один «Бетти» и два «Зика».

Но и японцы наносят удары. Около 9:38, когда 3–й флот начинает стягиваться к Сан – Бернардино, а авианосцы готовятся поднять в воздух свой палубный груз, чтобы нанести удар по центральным силам противника, японский «Джуди» (пикирующий бомбардировщик или истребитель – бомбардировщик) пикирует из – за облаков, невидимый и незамеченный на экране радара. Японский самолет сбрасывает 550–фунтовую бомбу прямо на взлетную палубу «Принстона»; бомба проникает на ангарную палубу, воспламеняет топливо в шести торпедных самолетах и вызывает сильный пожар. Начинается борьба за спасение корабля, но в 10:02 от серии взрывов взлетная палуба раскалывается, как корка упавшего арбуза, и выбрасывает самолетный подъемник высоко вверх, а к 10:20 выходит из строя система пожаротушения. Корабль застывает на воде, а над ним на 1 000 футов вздымается столб дыма. Сотни людей команды оказываются в воде. Оперативная группа плывет на юг в Сан – Бернар – дино, а крейсеры «Бирмингем» и «Рено» и эсминцы «Гатлинг», «Ирвин» и «Кассин Янг» целый день вертятся вокруг подбитого «Принстона», пытаясь его спасти.

Но «Принстон» горит. Главные силы Куриты из пяти линкоров, сопровождаемых крейсерами и эсминцами, проходят сквозь строй. Авианосец начинает наносить удары по 1–м диверсионно – атакующим силам около 10:25, а возбужденные американские летчики концентрируют свои действия на целях, которые никто из них никогда раньше не видел – крупнейших в мире линкорах. «Ямато» и «Мусаши», давние и загадочные цели морской разведки, оказались под крыльями морской авиации. На фоне их грузоподъемности в 669 500 тонн, пушек калибра 18,1 дюйма, скорости 27,5 узла их «братья» кажутся карликами. «Мусаши» уже раньше получил повреждение; нефть оставляет след на синей воде, вытекая из разорванного борта, в который попала торпеда. Но он еще силен; скорость его не уменьшилась. Не так обстоят дела у «Миоко». Этот тяжелый крейсер получил сильное повреждение во время первой атаки; его скорость упала до 15 узлов, он поворачивает и в одиночку плетется в порт; Курита потерял четыре из десяти тяжелых крейсеров, которые так красиво вышли из Брунея.

И «Миоко» не дают передышки. Через три минуты после полудня еще один удар приходится с солнечной стороны. Зенитные снаряды японцев расцветают в небе розовыми и пурпурными цветами; стреляют даже главные батареи линкоров. Несколько американских самолетов подбито; один падает, объятый пламенем; но в «Мусаши» попадают две бомбы и две торпеды; он теряет скорость и медленно отстает от строя.

Полтора часа спустя «Ямато» получает два заряда в переднюю башню № 1, начавшую стрелять. Однако ее толстое ограждение спасает от повреждений; пожар потушен. Но «Мусаши» сильно ранен; во время атаки в него попадает четыре бомбы и еще три торпеды; его верхние надстройки искорежены, нос почти находится в воде, скорость снижается сначала до 16, а затем до 12 узлов.

Медленная агония Куриты продолжается весь этот долгий солнечный день. Он напрасно надеется на воздушное прикрытие. «Ямато» получает новое повреждение во время четвертой атаки, и более старый линкор «Нагато» также подбит.

Днем, когда отбивает шесть склянок (в 15:00), Курита приказывает искалеченному «Мусаши» выйти из боя. Но уже поздно. Последняя, самая крупная атака настигает его, когда он тяжело разворачивается в надежде на спасение. Через 15 минут «Мусаши» получает смертельный удар – еще 10 бомб и четыре торпеды; его скорость снизилась до шести узлов, нос ушел в воду, и он медленно ползет в порт, как умирающий гладиатор.

Курита потрясен. У него нет прикрытия с воздуха. Он подвергся интенсивной атаке. Его первоначальные силы, включавшие в себя 5 линкоров, 12 крейсеров и 15 эсминцев, сократились до 4 линкоров, 8 крейсеров и 11 эсминцев; все оставшиеся военные корабли получили повреждения; скорость флотилии ограничена 22 узлами. Нет признака того, что северным отвлекающим силам Озавы удастся заманить противника и отвлечь 3–й флот от Сан – Бернардино. В 15:30 Курита меняет курс и уходит на запад. Американские летчики сообщают об этом «отходе» адмиралу Халси, находящемуся на борту «Нью – Джерси»: «В мозаике отсутствует одна часть – [японские] авианосцы».

Северная оперативная группа 3–го флота подверглась атаке самолетов противника, похожих на самолеты с авианосцев. Но возможно, что они базировались на суше, так как никаких сообщений об авианосцах союзник не получал. Где они?..

В 14:05, когда главные силы Куриты с трудом пробираются по морю Сибуян, самолеты «Лексингтон» взлетают, чтобы найти их. Им отдан приказ искать на севере и северо – востоке, в тех районах, которые не затронул утренний поиск.

Поисковые самолеты летят в испещренном тучами небе сквозь прекращающийся по временам дождь, оставляя за собой оперативную группу, которая подвергается яростным, хотя и не постоянным воздушным атакам японцев.

Горящий «Принстон», весь в огне и клубах дыма, еще держится на плаву, а вокруг него роятся спасательные корабли. Несмотря на разрывы и палящий жар, крейсеры «Бирмингем» и «Рено» и эсминцы «Моррисон», «Ирвин», «Кассин Янг» подходят к его борту и качают воду своими помпами на горящий авианосец. Подводные лодки и воздушные атаки прерывают операцию: спасательные корабли отходят. В 15:23, когда Курита, находясь на расстоянии 300 миль, изменяет курс и направляется на запад в море Сибуян, крейсер «Бирмингем» вновь подходит к горящему левому борту «Принстона». Открытые палубы крейсера заполнены солдатами – пожарными, связистами, зенитчиками, врачами, спасателями, наблюдателями. Между «Принстоном» и «Бирмингемом» 50 футов открытой воды.

Внезапно «чудовищный взрыв» разрушает корму «Принстона» и заднюю часть взлетной палубы; стальные пластины «величиной с дом» летят по воздуху, изжеванные куски стали, разбитые орудийные стволы, осколки, каски, обломки сыпятся на мостик «Бирмингема». Его верхние надстройки и заполненные людьми палубы в доли секунды превращаются в склеп, истекая кровью, – 229 убитых, 420 изувеченных и раненых; верхняя часть корабля превращена в решето.

На борту «Принстона» все пожарные ранены. Капитан Джон Хоскинс, который вскоре должен принять командование «Принстоном», остается на его борту со шкипером, которому он помогал, затягивает жгут вокруг ноги: его левая ступня оторвана и висит на сухожилии и лоскутке мяса. Оставшийся в живых военный врач отрезает ему ступню скальпелем, прижигает рану сульфамидной пудрой, впрыскивает морфий… Хоскинс остается жив, он станет первым современным адмиралом с деревянной ногой.

Но «Принстон» продолжает оставаться на плаву. Он весь объят пламенем, как вулкан, а его палубы заполнены окровавленной командой.

В 16:40 дает результаты поиск на севере. Американские самолеты находят отвлекающие авианосные силы Озавы. Доклады о контакте с противником будоражат и вводят в смятение 3–й флот. Северная группировка кораблей Озавы, которая была обнаружена в 130 милях к востоку от северной оконечности Лусона, включает в себя два «гермафродита» – линкора, но наши летчики по ошибке сообщают о четырех [7]. Летчики не знают, что на авианосцах Озавы почти нет самолетов.

Рапорты о контактах определяют судьбу «Принстона». Его уставшая пожарная команда прекращает работу, длившаяся целый день борьба заканчивается; и в 16:49 «Рено» пускает две торпеды по горящему корпусу, авианосец взрывается, разламывается на две части и тонет. Искалеченный «Бирмингем», который потерял людей больше, чем погибло их на «Принстоне», который он пытался спасти, выходит из боя и плывет со своими мертвыми и умирающими к Улити…

Двумя часами позже возле острова Сибуян гигантский «Масаши», гордость центральной группы Куриты, проигрывает свой долгий бой. Смертельно раненный, он медленно погружается в спокойное море, а ближе к вечеру крупнейший в мире линкор заваливается и забирает с собой в пучину половину своей команды. Но ни один американец не видит, как он гибнет… И ни один американец не видел, как Курита вновь изменил курс и в 17:14 вновь направился вместе со своими потрепанными, но еще мощными силами обратно в пролив Сан – Бернардино…

В 19:50, с наступлением тропических сумерек, Бык Халси принимает решение и информирует об этом командующего 7–м флотом Кинкайда:

«Центральным силам нанесен тяжелый урон. Я иду на север с тремя группами, чтобы атаковать авианосцы на рассвете» [8].

Третий флот собирается и тяжело идет на север; непочтительные историки позже назовут это «рывком Быка». Ночные самолеты с «Индепенденс» летают над северными силами японцев, а на авианосцы поступают приказы запустить самолеты на рассвете [h]. Пролив Сан – Бернардино не прикрыт; в его водах нет даже дозорных подводных лодок [i]. Кинкайд и 7–й флот, защищающий высадку на Лейте, считают, что его перекрывает Халси; Халси же, который слишком доверяет преувеличенным докладам своих летчиков о понесенных противником потерях [j], думает, что силы Куриты остановлены дневными воздушными атаками и оставшиеся в живых ослабленные японцы могут идти лишь к Кинкайду. На таком непонимании основан ход истории и судьба наций [к].

Под прикрытием суши темнеет пролив Суригао. С утра не было обнаружено северных сил японцев; даже их точный состав неизвестен. Но Кинкайд и 7–й флот не сомневаются: японцы попытаются пробиться ночью. Кинкайд и контрадмирал Джесс Б. Ольдендорф, его офицер тактического командования, определили диспозицию ночного морского сражения. Они образовали «комитет по приему», включая торпедные катера, которые в проливе прикрывали южные подходы, три эскадры эсминцев возле центра и в устье, где пролив врывается в залив Лейте, шесть старых линкоров и восемь авианосцев [9].

В эту ловушку южные силы японцев попадают двумя группами по отдельности. Нишимура с линкорами «Фузо» и «Ямаширо», крейсером «Могами» и четырьмя эсминцами возглавляет шествие. В 20 милях за Нишимурой идет вице – адмирал Шима с тремя крейсерами и четырьмя эсминцами с внутренних японских баз. Две японские группировки нападают урывками и несогласованно, один не знает точно о планах другого. Шима и Нишимура были сокурсниками в Японской военно – морской академии; их карьера породила соперничество. Нишимура, который раньше был старше по рангу, был обойден при продвижениях, осуществляемых Шимой, который теперь командует меньшими силами, но на шесть месяцев раньше получил звание. Но Нишимура, морской адмирал, видел войну больше. Ни один из них не может служить с другим. Поэтому нет общего командования.

Радары на торпедных катерах засекают противника около 23:00, когда «вспышка зарницы заставляет потускнеть расплывшееся пятно садящейся луны, а в горах эхом разносится гром».

Тридцать девять торпедных катеров с приглушенными моторами направляются к Нишимуре и атакуют последовательными ударами идущего вперед противника. Но японцы открывают счет первыми. Вражеские эсминцы освещают маленькие катера РТ своими прожекторами задолго до того, как торпедные катера подошли на расстояние атаки; в результате попадания начинает гореть РТ–152; всплеск от попавшего рядом снаряда тушит пожар; РТ–130 и РТ–132 также подбиты [10]. Но Нишимура обнаружен. О его курсе, скорости и составе сообщают флотилии Кинкайда, и атаки РТ продолжаются[15].

На борту эсминца «Реми», флагманского корабля 54–й истребительной эскадры, командир Р.П. Фиала подходит к рупору, чтобы поговорить с командой:

«Говорит капитан. Сегодня ночью было решено, что наш корабль нанесет первый торпедный удар по японским оперативным силам, которые стоят на нашем пути, чтобы остановить нас и не дать высадиться в районе залива Лейте. Наша задача – предупредить японцев. Да будет с нами Бог в эту ночь».

Эсминцы атакуют с обеих сторон узкого пролива; их силуэты сливаются с сушей; японцы едва могут различить темные очертания корабля на фоне земли; экран радара покрывается зерном, и светящиеся на нем точки сливаются в сплошное пятно.

Стоит глубокая ночь, когда в 3:01 25 октября первые торпеды, выпущенные эсминцами, мчатся через пролив. Менее чем за полчаса Нишимура получает тяжелые удары. Его медленно идущий, кренящийся флагман линкор «Ямаширо» подбит. Эсминец «Ямагуто» потоплен; два других потеряли управление. Нишимура отдает свою последнюю команду: «По нам нанесли торпедный удар. Вы должны держаться и атаковать все корабли».

Линкор «Фузо», крейсер «Могами», эсминец «Шигуре» идут к заливу Лейте.

Но около 4:00 на «Ямаширо» вспыхивает огонь и затем возникает пламя: еще одна американская торпеда попадает в склад боеприпасов. Линкор раскалывается на две части и тонет вместе с флагманом Нишимуры.

«Фузо» не надолго переживает своего «брата». Поднявшись из грязи Пёрл – Харбора, мстители ждут – шесть старых линкоров патрулируют устье пролива. Это мечта адмирала. Как Того при Цусиме и Желлико в Ютландии, Кинкайд и Олдендорф ставят точку над i: оставшиеся японские корабли идут одним тяжелым строем на колонну американских кораблей под прямым углом. Сконцентрированные бортовые залпы шести линкоров ведутся по ведущему японскому кораблю, и только его передние башни могут оказывать американцам сопротивление.

Кульминация сражения. Когда последняя и самая мощная атака эсминцев достигает цели после команды: «Достаньте этих больших парней», ночь окрашивается малиновым цветом.

«Фузо» и «Могами» горят и трясутся, когда по ним стучит «дождь из снарядов». «Фузо» беспомощно дрейфует, пораженный мощными взрывами и окруженный покровом ярости. Он погибает перед рассветом, а «Могами» в огне умирает позже вместе с другими калеками. Только эсминцу «Шигуре» удается скрыться на скорости 30 узлов.

В эту безумную мясорубку с умирающими остатками флота его сокурсника вплывает вице – адмирал Шима – «тяжелый, глупый и счастливый». Он ничего не знает о том, что произошло; у него нет четкого плана сражения. «Абукума», единственный легкий линкор Шимы, подбит торпедой, выпущенной с торпедного катера [11] еще до того, как он проник далеко в пролив; «Абукума» остается позади, замедляя скорость, а два тяжелых крейсера и четыре эсминца плывут дальше в направлении орудийных вспышек на горизонте. Около 4:00 Шима встречает эсминец «Шигуре», единственный выживший из флота Нишимуры и отходящий по проливу.

«Шигуре» ничего не сообщает Шиме о разгроме; он просто сигнализирует: «Я «Шигуре». У меня проблемы с управлением».

Дальше происходит комический спад представления. Шима идет в пролив, видит группу темных теней, пускает торпеды и умудряется затеять схватку между своим флагманом «Начи» и подбитым и горящим «Могами», который на фоне темной воды пролива похож на Эмпайр – Стейт – Билдинг. И это конец для бесполезного Шимы; благоразумие – лучшая часть доблести; о смерти за императора забыто; и Шима меняет курс, направляясь обратно в море Минданао, в тень истории.

Сражение в проливе Суригао заканчивается на рассвете разгромом японцев. У американцев погибает один торпедный катер, поврежден один эсминец. Южная часть клещей у залива Лейте уничтожена [1].

25 октября

К этому дню более 114 000 солдат и почти 200 000 тонн грузов было доставлено на берега Лейте, и большая часть величайшего десантного флота очистила залив. Но когда начинается день сражения, там на якоре стоят еще более 50 тонкостенных «Либертис», танкодесантных плавучих средств и десантных судов.

Рассвет 25 октября застает адмирала Озаву с его приманивающими силами [m] восточнее мыса Энгано (испанское слово «энгано» означает «приманку» или «обман»). Они готовы погибнуть за императора. В 7:12, когда первые американские самолеты появляются с юго – восточной стороны, Озава знает, что ему, по крайней мере, удалась отвлекающая миссия. Накануне он временами был в отчаянии: более 100 самолетов его авианосцев – все, что у него было, если не считать небольшое количество патрульных самолетов, – присоединились к японским самолетам наземного базирования и совершали атаки на северную оперативную группу Халси. Но его самолеты не вернулись; одни были подбиты, другие улетели на филиппинские базы. В этот день менее 30 самолетов – знаковые остатки некогда великого летающего флота Японии – это все, чем командует Озава. Некоторые из них в воздухе. Они быстро погибнут под огнем американских пушек, когда начнутся первые тяжелые атаки с авианосцев Халси.

Летчики с американских авианосцев в этот день находятся на поле боя; воздух заполнен треском переговоров между пилотами.

«Одного сбил, парни. Пусть они получат».

Японская группировка выбрасывает в небо ковер защитного огня; разноцветные разрывы и трассирующие снаряды окрашивают границы сражения в небе и на море. Корабли крутятся и вертятся, совершая замысловатые маневры, чтобы уйти от бомб и торпед, но пришло их время. Около 8:30 около 150 американских самолетов с авианосцев наносят удар. Подбит авианосец «Чиёда», смертельно раненный авианосец «Читозе», испуская клубы дыма, останавливается, получив тяжелый крен; торпедированный легкий крейсер «Тама» идет назад; эсминец «Акицуки» подорван, легкий авианосец «Цуихо» подбит, а флагманский корабль Озавы «Цуйкаку» получил в корму торпеду, которая искорежила рулевой мотор – он управляется вручную.

Второй удар в 10:00 калечит «Чиёду», который умирает медленной смертью. С ним позднее покончат американские надводные корабли. Ранним днем третий удар топит авианосец «Цуйкаку», последний из оставшихся со времени атаки японцев на Пёрл – Харбор. Он медленно кружится и тонет с «боевым флагом огромных размеров». В 15:27 авианосец «Цуихо» «следует за ним». Линкоры – «гермафродиты» с взлетными палубами на корме – «Хиуга» и «Изе», «самые жирные из оставшейся добычи», – подвергаются постоянному обстрелу, их днища пробиты, палубы залиты тоннами воды от близких разрывов. Левая катапульта «Изе» выведена из строя. Но они продолжают жить. Адмирал Озава, перенесший флаг на крейсер «Оедо» и выполнивший свою «отвлекающую миссию», пробивается на север со своими искалеченными в битве у мыса Энгано кораблями. Весь день он подвергается нескончаемым воздушным атакам, и к концу дня и ночью 25 октября американские крейсеры и эсминцы 3–го флота кончают с калеками.

«Цена успеха отвлекающих сил адмирала Озавы высока: все четыре авианосца, один из трех крейсеров и два из восьми эсминцев потеряны. Но он выполнил свою задачу: отвлек Халси, пролив Сан – Бернардино остался без охраны, а ястреб Курита оказался среди цыплят».

У побережья Самара в то утро 25 октября море на рассвете было спокойным, дул легкий ветер, небо покрыто кучевыми облаками, на воду падают капли дождя. На борту 16 авианосцев сопровождения 7–го флота и сопровождающих их «малышей» (эсминцы и их сопровождение) дан отбой утренней тревоге. Предыдущие задачи отменены (хотя не для поисковых самолетов в северных секторах). Многие самолеты авианосцев уже над Лейте поддерживают сухопутные силы, действуют боевые воздушные и противолодочные патрули, а на мостике авианосца «Фаншо – Бэй» адмирал Спрейг выпивает вторую чашку кофе.

Наступающий день заполнен работой; маленькие авианосцы сопровождения получили задание оказывать поддержку и летят к солдатам на берегу залива Лейте. Они также должны оказывать поддержку противовоздушной обороне и противолодочным патрулям и наносить удар по подбитым и убегающим остаткам японских сил, разбитых в ночном сражении в проливе Суригао. Группы авианосного сопровождения расходятся от восточного побережья Филиппин: от Минданао до Самара. Северная группировка Спрейга из шести авианосцев, трех эсминцев и четырех кораблей сопровождения авианосцев плывет на север со скоростью 15 узлов в 50 милях от Самара напротив центральной части побережья острова.

Авианосцы сопровождения, обозначаемые в ВМС CVE, обиты жестью, без брони. Это медленные корабли, переделанные из торговых или танкеров, и на них находится от 18 до 36 самолетов. У них много нелестных прозвищ – «маленькие аэродромы», «консервные банки», «перевозчики джипов», а новобранцам, впервые взошедшим на борт, старослужащие рассказывали, что CVE расшифровывается как Combustible, Vulnerable, Eхpendable («горящие, уязвимые, одноразовые»). Их максимальная скорость в 18 узлов слишком мала, чтобы обеспечить безопасность в бою; тонкие борта и пушки калибром 5 и менее дюймов не годятся для ведения надводного боя; это корабли с ограниченными возможностями, предназначенные для воздушной поддержки сухопутных операций, действий против подводных лодок и противовоздушной обороны, но не в составе флота.

Однако в это утро им придется вести бои в сражении новобранцев и гигантов.

Едва адмирал Спрейг успел допить свой кофе, по межкорабельной связи приходит сообщение о сражении с противником. Пилот группы обнаружения подводных лодок сообщает, что вражеские линкоры, крейсеры и эсминцы находятся в 20 милях и быстро приближаются.

«Проверьте эту информацию», – говорит адмирал, считая, что какой – то неопытный пилот принял по ошибке быстрые линкоры Халси за корабли противника.

Ответ резкий, с явным раздражением. «Сообщение подтверждается, – доходит раздраженный голос пилота. – На кораблях пагодообразные мачты».

Почти одновременно радисты слышат переговоры японцев; северная группировка CVE видит зенитные разрывы в небе к северу; на экранах радаров появляются точки неопознанных кораблей; а около 7:00 сигнальщик с длинной подзорной трубой обнаруживает многоярусные надстройки и пагодообразные мачты японских кораблей.

Чувствуется недоверие, удивление и испуг. Авианосцы сопровождения, сам адмирал Кинкайд, фактически большая часть 7–го флота, были уверены, что главные силы японцев все еще находятся западнее Филиппин [12] и что в любом случае быстроходные линкоры Халси (находящиеся сейчас далеко к северу, где авианосцы ведут сражение у мыса Энгано) охраняют пролив Сан – Бернардино. Но Курита пришел. И почти все, что находится между ним и транспортными судами, грузовыми кораблями, десантными судами в заливе Лейте, штабом сухопутной армии и складами снабжения на берегу, – это «маленькие аэродромы» и сопровождающие их «малыши».

Нет времени разрабатывать планы; за пять минут визуального наблюдения японские тяжелые снаряды из орудий калибра 18,1 дюйма с «Ямато», корабля того же типа, что и ушедший на дно «Мусаши», начинают свистеть над головой. Спрейг, отдающий приказы через радиорупор, поворачивает свои корабли на восток против ветра, максимально увеличивает скорость, отдает приказы поднять в воздух все самолеты. К 7:05 авианосец сопровождения «Уайт – Плэйнс», запускающий самолеты, получает несколько ударов, когда красные, желтые, зеленые и синие струи воды от снарядов с красителями вздымаются над его мостиком, сильно раскачивая корабль. Они повреждают машинное отделение по правому борту, размыкают прерыватели электрической цепи, срывают истребитель с башмаков и бросают его на взлетную палубу.

«Уайт – Плэйнс» дымит, и японцы переносят огонь на «Сент – Ло», который страдает от близких разрывов и несет людские потери от осколков. «Малыши» тоже дымят, а авианосцы, котлы которых задыхаются от напряжения, пускают из труб клубы черного маслянистого дыма, который затягивает море. Наступает момент передышки; самолеты – в воздухе. Большинство их вооружены небольшими или противопехотными бомбами, бомбами общего назначения или глубинными, которые не годятся для сражения против бронированных кораблей. Но для перевооружения нет времени…

По радиосвязи звучит сигнал тревоги. Спрейг радирует об опасности на обычном языке в 7:01; в 7:07 адмирал Кинкайд на борту флагманского корабля «Уосатч» в заливе Лейте узнает о самом худшем, что произошло: японский флот – в трех часах хода от берегового плацдарма; маленькие авианосцы сопровождения могут быть разбиты. Пятью минутами раньше Кинкайд узнал, что его предположение о том, что пробка 3–го флота забита в горлышко бутылки пролива Сан – Бернардино, было неверным. В ответ на переданный в 4:12 по рации запрос Халси сообщает ему, что оперативные силы–34 – современные быстрые линкоры – находятся вместе с авианосцами 3–го флота у берегов мыса Энгано, далеко к северу.

Кинкайд «срочно и без промедления» просит помощи быстроходных линкоров, ударов с воздуха, немедленного действия. Даже адмирал Нимиц на далеких Гавайях отправляет сообщение Халси: «Где оперативные силы–34 – это интересует всех» [13, n].

Но в заливе Лейте и в проливе Суригао набат тревоги, передаваемый по радиоволнам, приводит в действие 7–й флот, уставший от нескольких дней обстрелов и ночей сражения [o].

Некоторые старые линкоры и крейсеры отзываются из пролива Суригао. Из них формируют оперативное подразделение, и они лихорадочно готовятся к вооружению и дозаправке. Тяжелые корабли находятся не в очень хорошей форме для ведения надводного боя; у них не хватает вооружения после пятидневного обстрела берега. Некоторая часть бронебойных снарядов была израсходована в ночном сражении. У эсминцев недостаточно торпед, у многих кораблей мало топлива [р].

А в сражении близ Самара Спрейг бьется за свою жизнь.

В течение 20 минут, когда маленькие авианосцы плывут на восток и пускают в воздух самолеты, расстояние до противника сократилось до 25 000 ярдов. Это на руку крупным дальнобойным орудиям японцев, но расстояние слишком велико, чтобы американские пятидюймовки могли вести эффективный огонь.

Эсминец «Джонстон» под командованием командора Эрнеста Эванса понимает свой долг и выполняет его. Предвосхищая приказы (которые были отданы адмиралом Спрейгом в 7:16), он увеличивает скорость почти до 30 узлов и выпускает десяток торпед по тяжелому крейсеру противника «Кумано», который находится на фланге авианосцев. Эсминец выпускает дым и огонь, а его пятидюймовые пушки непрерывно стреляют, когда расстояние до противника сокращается. Он избегает ударов, а затем поворачивает, чтобы отойти. Залп трех 14–дюймовых орудий вслед за шестидюймовыми снарядами пробивает эсминец. Капитан ранен, рулевой мотор, задний орудийный отсек и машинное отделение повреждены, выбиты кормовые орудия и гирокомпас. Разрывы настигают многих членов команды и заставляют эсминец снизить скорость до 16 узлов.

Спрейг и его авианосцы, наполовину закрытые дымом, находят временное убежище за стеной дождя; водная завеса спасает на некоторое время раненый «Джонстон». Но задолго до 8:00 Курита отправил несколько своих быстрых кораблей вперед и на фланги авианосцев сопровождения; постепенно Спрейг поворачивает к югу, противник давит на оба его фланга и сзади.

«Малым кораблям провести торпедную атаку», – отдает приказ Спрейг по сети межкорабельной связи.

Эсминцы «Хеерманн» и «Хоэл» и подбитый «Джонстон» уже с израсходованным запасом торпед, но еще со стреляющими орудиями, следуют приказу. Три эсминца в дневной атаке против тяжело вооруженных кораблей японского флота, три корабля с жестяными бортами против четырех линкоров, восьми крейсеров и одиннадцати эсминцев [14].

«Дружище» командор Амос Т. Хатауэй, шкипер «Хеерманна» хладнокровно говорит своему палубному офицеру: «Что нам надо – так это горниста для звукового сопровождения».

«Хоэл» и «Хеерманн» вслед за плетущимся «Джонстоном» плывут к своему морскому бессмертию.

В шквале дождя, покрытые черным маслянистым дымом труб и белым химическим дымом дымогенераторов, пятятся назад эсминцы, чтобы избежать столкновений. Они слышат, как сверху, словно шум железнодорожного экспресса, раздается грохот 14–дюймовых орудий; эсминцы ведут огонь по тяжелому крейсеру, калечат верхнюю надстройку линкора своими пятидюймовыми снарядами, выпускают последние торпеды на расстоянии 4 400 ярдов. Затем Хатауэй на «Хеерманне» спокойно заходит в свою рубку, вызывает адмирала Спрейга по межкорабельной связи и сообщает: «Упражнение закончено».

Но эсминцам приходит конец. У «Хоэла» вышел из строя правый двигатель, он управляется вручную, его палубы представляют собой ужасную сцену крови и разрушений. Контроль за ведением огня и электропитание выведены из строя. Орудие № 3 покрыто белым горячим паром из разбитых паровых труб, № 5 заклинило от близкого разрыва, половину ствола № 4 оторвало, а орудия № 1 и № 2 продолжают вести огонь.

К 8:30 выходит из строя левый двигатель, все инженерные помещения затоплены. Корабль снижает ход и останавливается, и его, горящего, решетят вражеские орудия. В 8:40 при 20–градусном крене поступает приказ: «Покинуть корабль». Через 15 минут он заваливается на правый борт и тонет носом вперед, получив еще несколько пробоин от крупнокалиберных снарядов.

На «Хеерманне» малиновая краска вражеских снарядов смешивается с кровью и окрашивает мостик и надстройки в красноватые тона. Снаряд попадает в холодильник и разбрызгивает бурую массу по палубе. «Хеерманн» принимает удары, но, несмотря на огонь, продолжает жить.

Не так обстоят дела у «Джонстона». Он до самого конца отплевывается огнем, окруженный фактически всем японским флотом. Его забивает лавина снарядов, и он тонет через час после «Хоэла».

Четыре маленьких и более медленных эсминца проводят вторую торпедную атаку. «Рэймонд» и «Джон Батлер» остались целы. У «Денниса» выбило пушки. Но «Сэмюэль Б. Робертс», весь в дыму, окруженный всплесками разрывов, погибает в сумасшедшей схватке. В него попадает много крупных бронебойных снарядов, скорость его падает и к 9:00 залп 14–дюймовых орудий, как консервный нож, вскрывает его правый борт, корежит машинное отделение, вызывает сильный пожар. «Робертс» от носа до кормы выглядит как «инертная масса искореженного металла». У него не осталось сил, и он без движения застывает на воде.

Но расчет орудия № 2 заряжает, досылает, целится и стреляет в ручном режиме. Он знает, чем рискует: без сжатого воздуха для очистки ствола от горящих остатков предыдущего снаряда мягкие пороховые мешки могут «подгореть» и взорваться до того, как будет закрыт затвор. Но, несмотря на опасность, выпускают шесть снарядов. Седьмой «подгорает» и убивает почти весь расчет. Но артиллерийский капитан Поль Генри Карр, у которого тело разорвано от шеи до паха, еще держит 54–фунтовый снаряд в руках, а его последними прерывающимися словами перед смертью были слова с просьбой помочь зарядить орудие.

Дым заволакивает небо, стучит дождь. Торпедные атаки не спасают медленные, неуклюжие, маленькие авианосцы. Курита направил свои корабли в сторону открытого моря. Медленно бои перемещаются с юга на юго – запад. Авианосцы Спрейга, растянутые на мили океанского пространства, плывут, раненые, в залив Лейте, а вражеские эсминцы подходят близко к их левому флангу: линкоры – сзади, а крейсеры – впереди.

Авианосцы увертываются и идут между столбами воды высотой в 150 футов, которые вздымаются от разрывов крупнокалиберных японских снарядов. Они дают залпы из пятидюймовых пушек. В «Фаншоу – Бэй» попадает пять снарядов и один восьмидюймовый разрывается рядом, повреждая катапульту и пробивая корпус. Начинается пожар. В «Калинин – Бэй» попадает 15 снарядов. «Уайт – Плэйнс» изрешечен от кормы до носа; большинство огромных бронебойных снарядов проходит насквозь через небронированные авианосцы и не разрывается. «Гэмбиер – Бэй», незащищенный с подветренной стороны, где дымовая завеса его не скрывает, получает удар по взлетной палубе. Рядом взрывается еще один снаряд, который выводит из строя машину. Скорость его снижается до 11 узлов, прерывается электроснабжение – он обречен. В течение часа, далеко от поля боя, «Гэмбиер – Бэй» погибает в агонии, получая от противника каждую минуту по снаряду. Он тонет около 9:00. Пламя вспыхивает при взрывах топлива, а японский крейсер все еще преследует его, находясь от корабля всего лишь в 2 000 ярдах.

К 9:30 сражение все больше приближается к заливу Лейте, где ведутся неистовые приготовления. Оно захватывает северную группу авианосцев сопровождения; центральная группа находится под огнем, а 16 малых авианосцев уже потеряли 105 самолетов.

Наблюдатели считали, что поражение двух групп – лишь «вопрос времени».

Два эсминца, эсминец сопровождения и авианосец потоплены или тонут; два авианосца, один эсминец и корабль сопровождения получили сильные повреждения.

На борту «Киткан – Бэй» офицер саркастически отмечает: «Осталось немного, парни. Мы втягиваем их в досягаемость наших 40–миллиметровок».

Внезапно в 9:11 вице – адмирал Курита выходит из боя, поворачивает корабли на север и завершает надводную фазу сражения у Самара.

«Черт возьми, – говорит моряк. – Они ушли».

Действия Куриты, неожиданные для того момента, имели, хотя и не полное, оправдание. Атаки американских «малышей», которые стали одним из самых волнующих эпизодов в длинной истории морской войны, и отчаянная отвага летчиков авианосцев сопровождения, наносивших импровизированные и нескоординированные воздушные атаки, возымели свое действие. У побережья Самара американские летчики с авианосцев CVE постоянно надоедали Курите, сбили более 100 самолетов противника, базировавшихся на суше, сбросили 191 тонну бомб и 83 торпеды. Корабли противника поворачивали и совершали отчаянные маневры, чтобы избежать попадания торпед. Эффективная дымовая завеса смутила японцев. Интенсивность и эффективность воздушных атак нарастала, когда взлетали самолеты с авианосцев сопровождения центральной и южной группировок и когда изменили задачу самолетов поддержки сухопутных сил и перебросили на новое срочное задание. Летчики храбро атаковали японские корабли, сбрасывали глубинные и противопехотные бомбы, жужжали над японскими мачтами без боеприпасов и без оружия, чтобы выиграть время и отогнать японцев.

Торпедные атаки надводных кораблей и самолетов нанесли урон японским кораблям; и флот Куриты, состоящий из кораблей, имеющих различную скорость, растянулся на мили океанского пространства. Торпедированный крейсер «Кумано» сбавляет скорость до 16 узлов, крейсеры «Чикума» и «Чокай» подбиты, палубные надстройки, штурманские рубки и оборудование связи на других кораблях повреждены пятидюймовыми корабельными снарядами и огнем с воздуха. Японцы потрясены. Курита, который потерял тесный тактический контроль над командованием [15], не осознал свою близость к победе. Он посчитал, что столкнулся с несколькими крупными быстроходными авианосцами 3–го флота, а не с авианосцами сопровождения 7–го флота. Радиоперехват американских сообщений убеждает его, хотя это не так, что взлетные полосы Лейте действуют [q]. Он считает, что остальные мощные силы Халси где – то рядом. Курита знает, что южная часть клещей Нишимуры разбита в проливе Суригао. Он не получил ни одного сообщения от Озавы, который был намного севернее, об успехах его отвлекающей миссии. Поэтому Курита отзывает свои корабли и собирает разбросанные силы – и шанс упущен.

Адмирал Спрейг отмечает (в рапорте после сражения) в благодарном замешательстве: «То, что противник… не уничтожил полностью все суда оперативного подразделения, произошло благодаря эффективности нашей дымовой завесы, нашим торпедным контратакам и, частично, Всемогущему Богу».

Результаты

Далее был спад.

Решение Куриты сопровождалось усилением американских атак. Находясь лишь в двух часах хода от мест десантных высадок в заливе Лейте, что было его первоначальной целью, Курита потерял время, собирая свои разбросанные силы и оказывая помощь подбитым кораблям. Его флот долго стоял почти на одном месте. Крейсер «Судзуйя» получил смертельные повреждения после воздушной атаки, и в 10:30, в двух – трех часах полета восточнее, оперативная группа–38,1 адмирала Маккейна (которая была отправлена на Улити для отдыха и дозаправки, а затем спешно отозвана и поспешила на помощь) нанесла сильный удар[16]. Колокол звонил по Курите, а японское солнце прошло зенит. А далеко к северу Бык Халси, нанося удары по отвлекающим силам Озавы, наконец был встревожен неистовыми призывами Кинкайда о помощи и, в частности, запросом от Нимица. Большая часть его флота переменила курс, находясь в 40 милях от решительных надводных действий, и Халси отпустил несколько своих быстроходных линкоров на юг, но было уже поздно, и они не могли вмешаться [16].

Остаток дня 25 октября и весь день 26–го был тяжелым. Остатки японцев бежали, но японские самолеты наземного базирования наносили сильные удары. Самолеты японских камикадзе атаковали и подбивали авианосцы сопротивления, повредили три из них и разбили корму у «Сен – Ло», выжившего после стрельбы 18,1–дюймовых пушек «Ямато». Но Курита, который так близко подошел к славе, дорого заплатил за роскошь быть нерешительным. По нему вновь и вновь наносились воздушные атаки днем 25 октября. Три его подбитых и горящих крейсера пришлось затопить. «Тоне», один из двух оставшихся тяжелых крейсеров, получил попадание в корму; и ночью 25 октября, когда Курита вел свои побитые суда через пролив Сан – Бернардино, американские надводные силы поймали и потопили эсминец «Новаки». В полночь 25 октября лишь один из кораблей Куриты – эсминец – остался невредимым.

26 октября продолжалась медленная гибель кораблей Куриты. Летчики Халси и Кинкайда при поддержке нескольких бомбардировщиков сухопутной армии, совершали нападения на отходящих японцев. А 1–е диверсионно – атакующие силы, «которые вынесли больше воздушных атак, чем какие – либо другие силы в морской истории, вновь приготовились к окончательной катастрофе». Эсминец «Ноширо» был потоплен. «Ямато» с гигантскими, но бесполезными 18,1–дюймовыми орудиями подбит дважды, а его надпалубные сооружения изрешечены осколками. С другими «калеками» сражения у Самара и битвы в проливе Суригао, включая крейсер «Абукума» и эсминец «Хаяшимо», было покончено. И еще оставался строй американских подводных лодок.

В 21:30 28 октября «все, что осталось от японского флота, вновь вошло в Брунейский залив».

План великой игры «Со» полностью провалился. В растянувшемся морском сражении в заливе Лейте Япония потеряла один тяжелый и три легких авианосца, три линкора, включая два крупнейших в мире военных корабля, два тяжелых крейсера, четыре легких крейсера и 12 эсминцев. Большинство оставшихся кораблей были в разной степени повреждены. Сотни самолетов сбиты. Погибло от 7 475 до 10 000 японских моряков. Японские военно – морские силы прекратили свое существование как боевой флот. Залив Лейте стал для противника ударом, от которого он так никогда и не оправился.

Однако для Соединенных Штатов, которые могли выиграть игру, это не было полной победой. Разделенное командование, неспособность «определить зоны ответственности» и неточные предположения Кинкайда и Халси [17, r] стали пагубными для наших малых авианосцев и привели к побегу Куриты вместе с его оставшимися кораблями, включая 4 линкора, и Озавы с 10 из 17 кораблей, которые были у него вначале[17].

Адмирал Халси побежал на север, оставив позади 7–й флот, силу, не соответствующую по своей мощности и скорости задаче разбить Куриту, а затем, когда он был готов разбить Озаву, развернулся и устремился на юг в ответ на призывы Кинкайда о срочной помощи [s]. Японская приманка сработала, но план «Со», который главным образом зависел от хорошей связи, быстрой координации действий и смелого лидерства, пришел к полному и губительному провалу.

Для Соединенных Штатов победа обошлась в 2 803 жизни; они потеряли несколько сотен самолетов, один легкий крейсер, два авианосца сопровождения и «малышей», которые помогли изменить направление сражения, – эсминцы «Джонстон» и «Хоэл» и эсминец сопровождения «Сэмюэль Б. Робертс». Они сражались «хорошо обученными командами, воодушевленно, в соответствии с лучшими традициями военно – морских сил»[18].

Анализ

Сражение в заливе Лейте всегда будет источником противоречий (сравнимых, но конечно же не таких горьких) с разногласиями Сэмпсона и Шлея после испано – американской войны или между Желлико и Битти после Ютландии [18]. Адмирал Халси и адмирал Кинкайд считали, что их суждения были справедливыми. Каждый из них считал, что другой мог и должен был прикрыть пролив Сан – Бернардино [t].

Залив Лейте показал, какое значение имеет связь для одержания победы. Ее плохое качество сделало невозможным координацию действий японцев и, следовательно, обеспечить им успех. Курита, например, не получал сообщения Озавы [19]. Но и в силах США было получено слишком много сообщений, неверно построенных [20], которые сделали возможным неожиданное появление Куриты перед легкими авианосцами Спрейга.

24 октября, когда 3–й флот проводил воздушные атаки на силы Куриты, который в то время находился в море Сибуян, Халси отправил «подготовительную депешу» [u] высшим командирам 3–го флота, назвав четыре из шести быстроходных линкоров с подразделениями поддержки в качестве оперативной силы–34 [8]. Эта оперативная группа должна была отсоединиться от главного флота и использоваться в качестве линии надводного сражения против надводных японских кораблей при определенном развитии событий. Халси не сформировал такие силы; он просто проинформировал командиров о том, что это был «план сражения», который следует исполнять в случае отдельного распоряжения. Однако Кинкайд, Нимиц и вице – адмирал Марк Митшер перехватили это послание, хотя оно не было направлено ни одному из них, и позже, во время сражения, частично благодаря последующим указаниям, все они неправильно его истолковали.

Когда поздно вечером 24 октября Халси принял решение идти на север со всем своим флотом и атаковать Озаву, он сообщил Кинкайду, что «продвигается на север тремя группами». Кинкайд, перехвативший более раннее сообщение об оперативных силах–34, думал, что Халси взял свои три группы авианосцев на север и оставил четыре из шести быстроходных линкоров охранять пролив Сан – Бернардино. Но Кинкайд, занятый подготовкой к ночным действиям в проливе Суригао, не спросил Халси до 4:12 25 октября: охраняют ли оперативные силы–34 пролив Сан – Бернардино?

Он не получал от Халси отрицательного ответа до тех пор, пока Курита не набросился из утреннего тумана на удивленного Спрейга.

Если бы Кинкайд попытался прояснить ситуацию раньше, если бы не перехватил сообщение об оперативных силах–34, или Халси сообщил бы ему, что он «продвигается на север со всеми своими силами» вместо «продвигается на север тремя группами», неожиданности не произошло бы [v].

Был еще один фактор, который повлиял на неожиданное появление Куриты. Кинкайд не послал ни одного поискового самолета на юг от пролива Сан – Бернардино вдоль побережья Самара в ночь на 25 октября и утром 25 октября. Не было сообщений от самолета ночного поиска PBY («Черного кота»), а утренний не начинался до того времени, пока на горизонте не появились мачты Куриты [21]. Флот Халси также посылал ночных «ищеек», и в сообщении одного из них, которое получил 3–й флот ночью 24 октября, говорилось, что Курита вновь повернул на восток в сторону Сан – Бернар – дино.

Однако остается фактом: между 3–м и 7–м флотами не было хорошего понимания относительно Сан – Бернардино. «Координация», которую требовали приказы адмирала Халси, оказалась плохой, и он сам написал (в материалах Военно – морского института США [22]), что бои в заливе Лейте «говорят о необходимости одного военно – морского командования в районе боевых действий, которое отвечало бы за все задействованные боевые части и за полное управление ими [w]. Разделение оперативного управления в области боевых действий ведет, по крайней мере, к непониманию, недостатку согласованности и перенасыщению связи (ошибка американцев, которую часто отмечали во время сражения) и может привести к катастрофе».

В отчете 3–го флота после сражения 25 января 1945 года указаны соображения адмирала Халси, по которым он увел все свои силы на север, клюнув на приманку Озавы: «У адмирала Кинкайда было преимущество в положении и силе, чтобы справиться с северными (японскими) силами. Главные силы могли идти через пролив Сан – Бернардино к заливу Лейте, однако тщательно оцененные сообщения о сильных повреждениях противника убедили командующего 3–м флотом в том, что даже если бы главные силы вышли из пролива Сан – Бернардино, их боевая эффективность была бы не настолько велика, чтобы выиграть бой у Лейте (7–й флот). Северные силы [Озавы] были мощными, опасными, неповрежденными и пока свободными в своих действиях. Командующий 3–м флотом решил а) ударить по Озаве внезапно и всеми силами, б) держать все их вместе и с) доверять предположению о безнадежно ослабленном состоянии главных сил – предположению, которое подразумевало неспособность японцев справиться с CVA и остальной мелочью, стоявшей рядом с ними и останавливавшей их на пути» [23].

Положение адмирала Кинкайда, каким оно отмечено в отчете о сражении, очевидно, не согласуется со следующим выводом адмирала: «Следует помнить о задачах сил».

«Ключ к сражению в заливе Лейте кроется в задачах двух флотов, – пишет Кинкайд. – Их следует отчетливо понимать. Задача 7–го флота заключалась в высадке и поддержке сил вторжения. Я был командующим главных филиппинских наступательных сил. Наша работа заключалась в высадке солдат и поддержке их на берегу. Корабли были вооружены соответствующим образом, и у них оставалось мало бронебойных снарядов [х]. На CVE были противопехотные бомбы вместо торпед и тяжелых бомб. Мы оказались не подготовлены для морского боя…

Единственное, как я думаю, можно было бы сделать по – другому. Если бы я знал, что Курита определенно шел через Сан – Бернардино, не встречая сопротивления, передвигая северную группу CVE дальше на юг, я бы создал ударный отряд из авианосцев сопротивления, чтобы искать его на рассвете.

Ошибки, допущенные во время сражения, не следует относить к недостаткам планов. Все они оказались ошибками умозаключений, а не организации. Две сопредельные области – центральная Тихого океана и юго – западная Тихого океана – представляли собой сложную проблему командования, но один ум не исправил бы положения» [24, у].

В ретроспективе кажется очевидным, что: 1) Сан – Бернардино следовало бы тщательно патрулировать 7–м флотом, силами Халси или и тем и другим; 2) что Халси был «выманен» на север и пролив стал открытым для Куриты; 3) что нерешительность и неэффективность действий Куриты и смелые действия авианосцев сопровождения по задержке противника не дали японским главным силам пройти в залив Лейте; 4) что только задержка, а не поражение стало бы результатом успешного обстрела силами Куриты берегового плацдарма Лейте и входа в залив Лейте. Адмирал Халси мертв, и суждения легко делать теперь, обладая информацией, которой не было в то время. Но кажется вероятным, что три основных соображения привели к решению забрать весь флот на север, когда он узнал, что были обнаружены авианосцы Озавы.

Концентрация силы – древний принцип войны; каждого командира учили с молодых лет, что опасно делить их перед встречей с врагом.

Во – первых, Халси, должно быть, знал, что на этом этапе войны в Тихом океане один 3–й флот Соединенных Штатов (даже без сил Кинкайда) имел преимущество над японскими главными и северными силами и мог легко позволить разделить свой флот, чтобы встретить угрозу японцев с разных сторон. Но принципы, которым когда – то учили, трудно нарушать.

Во – вторых, Халси был адмиралом воздушно – морских сил и одним из самых удачливых во время Второй мировой войны. Он лучше других верил в то, что японские авианосцы, наиболее страшные и опасные корабли, – это верная цель для его флота. Он знал, что у главных сил Куриты нет авианосцев; судя по его собственным словам, он не знал, что на авианосцах Озавы было слишком мало самолетов.

В – третьих, приказы Халси, которые он хорошо умел формулировать, ставили главной его целью, при возможности, уничтожить большую часть японского флота. Эта фраза, как отмечает Морисон, контрастирует с иными приказами о других крупных десантных высадках в районе Тихого океана. Подобная ситуация, с которой столкнулся Халси, сложилась во время высадки на Марианских островах, когда адмирал Рэймонд Спрюэнс был атакован самолетами с японских авианосцев. Тогда их уничтожили в так называемой «марианской стрельбе по индейкам», но Спрюэнс, который прервал свою главную миссию прикрытия десантного вторжения, боролся с соблазном отвести свой флот от островов и погнаться за японским.

Халси, имеющий иной темперамент и, в отличие от Спрюэнса, бывший адмиралом авиации, не мог устоять перед открывшейся возможностью, тем более этого требовали приказы. Халси был агрессивным, с налетом традиций Нельсона, и имел большое желание руководить. Его Южно – Тихоокеанская кампания носила оттенок величия. Но он не обладал холодной расчетливостью и тщательностью Спрюэнса. Спрюэнс же не обладал качествами динамичного и яркого лидера Халси и не был известен ни военно – морским силам, ни общественности. Но, судя по действиям, это – великий боевой адмирал. Как написал адмирал Роберт Б. Карни, «каждый был по – своему замечательным человеком».

Если бы Курита дошел до залива Лейте, ввиду предшествующего поражения в проливе Суригао, маловероятно, что он мог бы достичь решающего успеха. Большинство десантных кораблей шли без груза. Он столкнулся бы с шестью американскими линкорами, на каждом из которых было по 13–24 бронебойных снаряда на орудие, и без собственной сильной воздушной поддержки он постоянно подвергался бы нападениям американских самолетов. Потери военно – морских сил обеих сторон оказались бы, вероятно, более тяжелыми. Курита, например, обнаружил бы, что пролив Сан – Бернардино охраняют линкоры Халси, если бы он отложил смену курса еще часа на два. Но он не смог бы уничтожить береговой плацдарм или перерезать пуповину морских перевозок. Как отметил Халси в примечаниях к этой главе, стремительные японские силы, часть которых фактически не встречала сопротивления, постоянно обстреливали береговой плацдарм США на Гуадалканале и иногда наши грузовые суда, однако американцы держались там, несмотря на превосходство в то время японцев на море, а иногда и в воздухе. В заливе Лейте японцы допустили много ошибок, и было маловероятно, что их план «Со» увенчается успехом. После поражения в проливе Суригао лучшее, на что мог надеяться Курита, – это потопить много американских кораблей и отсрочить завоевание Лейте.

Несмотря на ошибки и первоначальные преувеличенные сообщения наших летчиков о потерях противника, сражение в заливе Лейте несомненно является крупной победой американцев. Но японцы, у которых был шанс в этой игре хотя бы продлить войну, нанеся значительные потери американцам, сами внесли вклад в свое решающее поражение, не справившись со связью (z), не обеспечив достаточного воздушного прикрытия, не согласовав характер воздушных и надводных операций. У них была удивительная неспособность рассчитывать время действий, неверные суждения и нерешительность, а порой и глупость трех из четырех основных командиров. Только адмирал Озава справился со своей задачей.

Японцы хотели осуществить один из самых сложных планов в истории морских сражений – план, требовавший отличной согласованности и связи и жертвенной храбрости. Он был слишком сложен, смело задуман, но бездарно исполнен.

Везение, как и суждение, очевидно, сыграло важную роль в сражении. Но удача, как оказывается, сопутствует хорошим командирам. Японцы упустили свой шанс, оставив свою главную цель – тонкостенные десантные корабли в заливе Лейте – в разгар сражения, тем самым нарушив важный военный принцип.

А американские 3–й и 7–й флоты, как передал по рации на Гавайи и в Вашингтон адмирал Халси, перебили хребет японскому флоту, «оказывая поддержку нашим солдатам, высаживавшимся на Лейте».

Лейте стал великолепной прощальной речью линкора и, вероятно, последним морским сражением, в котором главную роль играл корабль, вооруженный крупными орудиями.

Сражение обрекло японцев на дальнейшее поражение и стало последней главой истории войны на Тихом океане.

Глава 10

Сражение в Бельгии

Эпизод в истории разведки

Декабрь 1944 – январь 1945

Верховный штаб союзных экспедиционных сил, 17 декабря 1944 г. – Коммюнике 253: союзные силы вчера отразили ряд контратак местного значения…

Так началось сражение в Бельгии для американской общественности – тихо, незаметно, искаженное цензурой и завуалированное по соображениям безопасности. Но «контратаки местного значения» на самом деле были крупным прорывом, а в сыром Арденнском лесу и по узким грязным дорогам Бельгии в смятении стремительно отступали изумленные американские солдаты.

От Моншау до Люксембурга, где живописные горы Шнее – Эйфель возвышаются на фоне дождливого неба, шатающийся колосс собрался с последними силами на 70 милях фронта, где сражались армии. Там не было «обычной сумятицы сражения», там не было спланированного отступления, там не было напора и отпора книжной тактики, но там была отчаянная попытка сильного удара и запоздалый ответ разбитых частей…

Между Эйпеном и Мальмеди патруль 1–й армии останавливал офицеров и солдат, задавая им странные вопросы:

«Кто подружка Микки Мауса?»

«Кто такие «Дем Бамс»?»

Дорога на Сен – Вит была забита от обочины до обочины кричащими солдатами и воющими машинами; у многих солдат на плече красовалась нашивка новой дивизии – голова свирепого льва. Они не останавливались на командные окрики и угрозы; они перекрыли дорогу и двигались бесконечными колоннами на запад, все время на запад, подальше от неумолимой уничтожающей силы, от Армагеддона… Кричащий майор, нарушающий субординацию и традиции, и испуганные полковники стремятся назад, бранясь и толкаясь, и своими танками пытаются пробить путь к фронту через сопротивляющееся им движение на дороге.

Там, в этом районе, было много людей с отважными сердцами и сильными духом, но от Сен – Вита до Бастони дороги оказались забиты извивающимися колоннами военных автомашин, беспорядочно смешивающихся в общей сумятице. А леса кишели раздавленными и побитыми частями, солдатами с безумными лицами, серыми от истощения и потрясений, солдатами без оружия, без пушек, отступающими и разбитыми подразделениями. За отходящей американской армией, наступающей себе на пятки, в беспорядочном смятении идущей по петляющим дорогам через открыточные городки, за разбитыми подразделениями двигались танки и пушки нацистов, вставших на старый путь завоевания, на старую дорогу к победе. Они пробирались через Арденны в последней гигантской попытке во имя Фюрера и Фатерланда…

Так, смертью и отступлением, начиналось сражение при Шнее – Эйфель, которое также называют Арденнским сражением или сражением за Выступ. Это была кампания, породившая много дискуссий. В ней американские солдаты представали как разбитыми и паникующими, так и одержавшими великолепную победу. Эта кампания изменила облик войны. Битва в Бельгии была, вероятно, величайшим одиночным сражением, с которым сталкивались американские солдаты, и в нем джи – ай Джо проявил всю презренную человеческую слабость и поднялся до беспрецедентных высот. Это было сражение, которое дорого обошлось Соединенным Штатам – большой кровью и временем, но от поражения маятник качнулся к победе…

Крупная атака нацистов в Арденнах стала ошеломляющей неожиданностью. Думали, что с Германией уже почти покончено. Армии союзников захватила психология атаки. Наступательная сила противника игнорировалась.

Несколькими месяцами раньше грохочущая волна, прокатившаяся через Францию, разбилась в крови и огне о границы Германии. Теперь волны завоевания больше не катились по земле быстрыми фалангами. Надежды союзников на победу в 1944 году не оправдались, но поднимающийся прилив союзной мощи медленно, но неизбежно переливался через рифы к останкам рейха.

Еще была свежа память о Арнхеме, а Антверпен, осевший под бомбами, стал крупным портом снабжения.

От покрытых снегом гор Воуж до моря, вдоль фронта протяженностью около 500 миль, три крупнейшие армейские группировки, насчитывавшие почти 70 дивизий, стучались в ворота Германии. 6–я армейская группа генерала Джекоба Л. Деверса (включавшая в себя также французских солдат) удерживала юго – восточные фланги. 12–й армейский корпус генерала Омара Н. Брэдли (9–я, 1–я и 3–я американские армии – крупнейшая группа армий, которую Соединенные Штаты когда – либо выводили на поле боя) вел сражение от Саара до Роера. А англичане Монти и канадская 21–я армейская группа, поддерживаемые американскими частями, продвигались к Рейну на севере.

Впервые со времени «обманной войны» зимой 1939/40 года война велась на немецкой земле на западе, а на Восточном фронте русские армии прошли половину Польши и остановились на Висле, чтобы перегруппироваться для крупного наступления. «Крепость Германия» была под угрозой прямого нападения, а в начале декабря союзники дорабатывали планы крупного зимнего наступления на Рейн.

1–я армия США под командованием генерал – лейтенанта Кортни Ходжеса удерживала около 120 миль фронта от Аахена до Люксембурга. 3–я армия генерал – лейтенанта Джорджа Паттона находилась на ее южном фланге, а 9–я армия генерал – лейтенанта Уильяма Симпсона – на севере. В декабре 1944 года три корпуса соединились вместе под командованием Ходжеса: 7–й корпус на севере пробирался к Роеру; 5–й находился в центре, двигаясь к дамбам, контролирующим уровень Роера; а 8–й, сильно растянутый, оставался на юге. Менее четырех дивизий удерживали 85 миль фронта в тихом секторе Арденн. Костяк американских сил сконцентрировался севернее и южнее Арденн для поддержки основных планировавшихся операций, а сектор Арденн с труднопроходимой местностью и ограниченной сетью дорог считался областью «спокойного отдыха» и удерживался подразделениями и дивизиями, изможденными и потерявшими много крови в «самой кровавой битве» под иссеченными соснами Хюртгенского леса. Это был слабо удерживаемый фронт, «лечебный санаторий американского командования» [1]. Но противник не мог атаковать, он зализывал раны, и ему нужно было время.

Немцы были ранены, в этом не было сомнения. Их потери в ноябре по всему протяженному фронту от Голландии до Швейцарии составляли по численности четыре дивизии. Линию фронта заполняли продовольственные батальоны, тюремные части, пожилые и нестроевые солдаты, а также вновь созданные дивизии фольксгренадеров. Американская пропаганда в некоторой степени оказала свое воздействие. Судя по захваченным немецким документам, чувствовалось, что солдаты находятся в стрессовом состоянии. В конце ноября один немецкий полковник в 18–й фольксгренадерской дивизии разразился гневом в связи с тем, что шестеро его солдат дезертировали и сдались в плен.

Он писал: «Предатели из наших рядов сдались врагу… Эти ублюдки выдали важные военные секреты… Лживые еврейские писаки грязно насмехаются над вами в своих брошюрах и пытаются переманить вас, чтобы вы тоже стали ублюдками. Пусть они плюются ядом! Мы стоим на защите границ Германии. Смерть и уничтожение всем врагам, кто ступит на немецкую землю. Что касается презренных предателей, которые забыли о чести, то вся остальная дивизия заверяет, что позаботится о том, чтобы они больше никогда не увидели свой дом и своих любимых. Их семьям придется искупить предательство. Судьба народа никогда не зависела от предателей и ублюдков. Истинный германский солдат был и остается лучшим в мире. За ним лежит недрогнувшая родина.

Все окончится нашей победой.

Да здравствует Германия! Хайль фюрер!» [2].

В этих словах чувствуется нота безумного отчаяния загнанного в угол народа. Действительно, противник собрался, восстановился и геркулесовскими усилиями держался несколько месяцев до этого за «чудом Западного вала», как говорили немцы. И сейчас они сражались упорно, как почти всегда сражались немецкие солдаты.

Но приближалось Рождество, и союзники атаковали. В 1–й американской армии «вся атмосфера была наполнена сердитым замешательством» в связи с продолжающимся сопротивлением немцев и нарушением планов; некоторые «кажется, серьезно считали, что немцам осталось нанести только один, последний удар».

Но война редко идет по плану. Недаром Клаузевиц предупреждал: «Когда диспропорция силы настолько велика, что никакое ограничение нашей собственной цели не может обеспечить нам безопасность от поражения, или если вероятная длительность опасности такова, что крупнейшая экономия сил не может больше довести нас до цели, тогда все силы будут и должны быть сконцентрированы на одном отчаянном ударе… Тот, на кого сильно давят… будет считать величайшую отвагу проявлением величайшей мудрости и, возможно, призывать на помощь военную хитрость». Совет Клаузевица отчаявшимся хорошо сочетался с вагнеровской концепцией Гитлера, и первый акт сражения за Бельгию начался за несколько месяцев до великого наступления. Еще до наступления сентября, когда побитые армии рейха отступали через Францию, верховное командование Германии решило сгруппировать все вновь сформированные танковые и пехотные дивизии в новую наступательную армию. Процесс был остановлен, чтобы «забить бреши» в Западной стене, но 6–я танковая армия осенью медленно наращивала силы и численность.

В конце октября офицер оперативного отдела верховного командования появился в расположении немецкой 7–й армии и тщательно изучил местность Шнее – Эйфель. Решение было принято. Удар «величайшей силы» и «военной хитрости» должен быть нанесен из западной провинции Рейнланд, где, как часовые, на границе Германии и Бельгии, стояли еловые, березовые и вечнозеленые леса и изрезанные горы Хое – Венн, Шнее – Эйфель и Арденны.

А 6 ноября начальники штабов 7–й армии, 6–й танковой армии и 5–й танковой армии были созваны в штаб группы армий «Б» (под командованием фельдмаршала Вальтера Моделя), где получили кодированное распоряжение, которое гласило: «Военный потенциал Германии позволяет нам собрать все наши организационные силы и напрячь все усилия для формирования наступательных сил путем восстановления и полного переформирования 12–й танковой и танково – гренадерской дивизии, которые в настоящее время находятся на Западном фронте, а также около двадцати фольксгренадерских и двух воздушных дивизий. С помощью этих сил – последних, которые может собрать Германия, – фюрер намерен осуществить решающее наступление. Поскольку такая операция не привела бы к решающему успеху на Восточном фронте и поскольку подобная операция на итальянском фронте не может иметь решающего стратегического значения, он решил начать свою атаку от Западного вала. Успех этой операции будет зависеть главным образом от неожиданности; поэтому время и место этого наступления будет таким, чтобы полностью перехитрить врага. Учитывая ситуацию, время и погодные условия, противник вряд ли ожидает такого наступления незадолго до Рождества со стороны Эйфеля на фронте, который удерживается им очень слабо. Целью наступления станет Антверпен. Это лишит союзников очень важного пункта снабжения и вобьет клин между английскими и американскими силами. После достижения этой цели мы уничтожим британские и американские силы, окружив их в районе Аахен – Льеж к северу от Брюсселя. С воздуха операцию будут поддерживать несколько тысяч лучших и самых современных немецких истребителей, которые смогут обеспечить, по крайней мере временно, превосходство в воздухе. Первым, самым важным фактором будет НЕОЖИДАННОСТЬ, а затем СКОРОСТЬ…» [3].

Немцы затеяли большую игру, и они это знали. Там, в Арденнах, открывался путь к великим завоеваниям 1940 года. К югу – Седан – Гэп, дорога в Париж и порты Ла – Манша. На севере и к западу – река Маас с ключевыми мостами, крупные склады и коммуникационные центры Льеж, Брюссель и, на туманном побережье, порт Антверпен [4]. Лесистая и холмистая местность, которая ограничивала мобильность, и погода – туманы, холодные дожди, снег и зимние морозы – должны были способствовать неожиданному наступлению. В области сохранялись только три главные боковые дорожные системы между севером и югом: Эйпен – Мальмеди – Сен – Вит – Арлон, Льеж – Айвайль – Хоуффалице и Айвайль – Хоттон – Марше – Жемей. Их блокирование помешало бы передвижению американцев, а ряд хороших дорог с востока на запад способствовали молниеносному продвижению немцев.

Приготовления проходили под маской величайшей секретности, какой не было в военной истории. До последнего момента только нескольким высшим офицерам был раскрыт секрет, и каждый из них дал несколько клятв хранить его и принять казнь в случае нарушения клятвы. Из прифронтовых районов эвакуировали всех жителей с сомнительным прошлым. Солдаты эльзасской или другой ненадежной линии были выведены из передовых наступательных подразделений. Армии и корпуса меняли кодовые названия своих штабов (7–я немецкая армия называлась «Зимняя буря»). Все передвижения войск к району сбора осуществлялись по ночам, бесшумно. Передвижение машин запретили на расстоянии пяти километров от арденнского фронта. Большинство нацистских солдат не перебрасывали на позиции атаки до последних часов. Была подготовлена тщательно разработанная программа обмана противника. К середине ноября концентрация частей шла полным ходом, но первоначальную дату наступления – последний день ноября – пришлось отложить, поскольку 5–я танковая армия, которая должна была пробраться в стороне к югу и обогнуть сектор Аахена 15–й армии, застряла в тяжелых боях у Аахена и не успела подготовить солдат и транспорт.

К концу ноября весь район между Западной стеной, Рейном и Мозелем был забит нацистскими солдатами, которые прятались в сосновых лесах, сторонились дорог, выведывали артиллерийские позиции американцев в Арденнах, готовились к сражению, которое должно было принести победу в войне.

День «Х» или «О – Tag» был назначен на 12 декабря, но потом перенесен, так как не было необходимой плохой погоды. 11–12 декабря люди, предназначенные командовать окончательным наступлением Германии – командиры армий, корпусов и дивизий – собрались в Цигенберге возле Бад – Наухайма, в штабе верховного командования «Запад» фельдмаршала Карла Герда фон Рундштедта. Но выступал перед ними не фон Рундштедт, а сам фюрер. Он говорил бессвязно и напыщенно, но в его речи слышались холодная ярость и расчет, и он оставил у них чувство последней, безумной и отчаянной вагнеровской силы.

Когда командующие выходили друг за другом, генерал Эрих Бранденбергер, седовласый, немного лысоватый, с круглым животом и «с роговыми очками, которые нарушали округлость его лица», провел короткий разговор с генерал – полковником Йодлем, шефом оперативного отдела верховного командования вермахта. Бранденбергер высказал свои сомнения относительно успеха наступления, если 7–я армия не получит снабжения, о котором она давно просила, – инженерное оборудование, материалы для наведения мостов, боеприпасы.

«Йодль обещал оказать содействие, как это и сделала группа армий «Б», – объяснил Бранденбергер офицерам американской разведки после войны. – Но фактически в день начала атаки катастрофическое положение с инженерной техникой в 7–й армии не было улучшено ни на йоту».

Меры секретности немцы соблюдали скрупулезно, однако некоторые признаки надвигающейся бури все же проявились.

8–й корпус под командованием генерала Троя Миддлтона удерживал протяженную линию арденнского фронта. Немцы использовали район Эйфель – Арденны для испытания кровью и для обучения фольксгренадерских дивизий. Американцы знали, что число вражеских дивизий увеличилось с трех, которые обычно противостояли 8–му корпусу, до шести, и Миддлтону нужно было подкрепление. Генерал Омар Брэдли, командующий 12–й армейской группой, обсуждал возможность немецкого наступления в Арденнах с Миддлтоном, бригадным генералом Эдвином Л. Зибертом, начальником разведывательного отдела штаба 12–й группы, и с генералом Эйзенхауэром. Начальники разведывательных отделов по всему фронту следили за 6–й танковой армией Германии, о существовании которой было известно и которая, по последним сообщениям, находилась около Колони.

Фоторекогносцировка также выявила активность противника позади фронта 8–го корпуса, включая размещение пушек, концентрацию войск, движение по железной и по обычным дорогам, некоторую концентрацию самолетов.

За фронтом были замечены две моторизованные немецкие дивизии.

Но в начале декабря закончилось планирование крупного наступления 12–й армейской группы на Рейн, и область Арденн очистили от всех возможных войск, чтобы усилить наши удары в другом месте. Ведь Арденны были не единственным слабо удерживаемым районом, союзники больше опасались того, что немцы могут двинуться через Эльзас в направлении Митца, а не в Арденны.

Поэтому Брэдли и Эйзенхауэр преднамеренно согласились со знаменитым «просчитанным риском». Но его не рассматривали как крупную опасность. Американский фронт, хотя и потрепанный, и усталый, рассматривался как наступательный; «в умах как низших чинов на линии фронта, так и высшего командования в штабах было только наступление».

Те, кто смутно предчувствовал грядущий ход событий, имели мало влияния. Для разведки подсчеты разных эшелонов командования создавали неразбериху, а столкновение характеров мешало согласованной работе в 1–й армии и между 1–й армией и 12–й армейской группой.

16 декабря

День, который должен был изменить облик войны, начинался мрачно после прерывавшегося «моросящего, пронизывающего до костей холодного дождя вперемешку со снегом и туманом».

1–я армия США с тремя корпусами по фронту – 8–м – на севере, 5–м – в центре и сильно растянутым 8–м – на юге – удерживала около 120 миль фронта. 2–я и 99–я пехотные дивизии 5–го корпуса, последняя из которых была почти не знакома с войной, удерживали южный фланг рядом с 8–м корпусом, а 14–я кавалерийская группа (моторизованная) под управлением 8–го корпуса занимала промежуток между двумя корпусами.

В секторе 8–го корпуса, где фронт удерживали солдаты, прошедшие через катастрофу Хюртгенского леса и до смерти уставшие от войны, или новые подразделения, которые еще не пролили кровь в сражении, ночь на 16 декабря прошла спокойно. На северном фланге корпуса, к востоку от Сен – Вита, 106–я дивизия, которая высадилась в Гавре 6 декабря и помогала 2–й дивизии, беспокоилась о своей артиллерии; только одна батарея занимала позицию с прикрытыми путями отхода.

Но дивизия не принимала участия в боях, она заняла позиции, на которых два месяца находились ветераны 2–й дивизии; часть их оборудования была оставлена в вязкой грязи между фронтом и Гавром. Она получила «все в хорошем состоянии для ожидаемого наступления», но не подготовила позиции для передислокации. Было мало или совсем не было мин и дорожных блоков, и не хватало проволочных заграждений.

К югу 28–я дивизия, истощенная и побитая в Хюртгенском лесу, «отдыхала» в «спокойном секторе». Ее три полка сильно растянулись на 27 миль перед Бастонью. 9–я бронетанковая дивизия, относительный новичок в войне, имела боевую группу на линии к северу от Эхтернаха и на крайнем южном фланге фронта 8–го корпуса, где фланг 3–й армии соединялся с 1–й армией около Люксембурга; 4–я дивизия, потери которой в боях среди сосен Хюртгена составили 4 053 человека [5], зализывала свои раны, пытаясь осуществить замены и забыть об ужасных мыслях, с которыми жили оставшиеся в живых. «Общим состоянием» на фронте 8–го корпуса было нечто вроде «шаткого перемирия» в духе «не тронь меня, и я не трону тебя». А измученные в сражениях солдаты были благодарны и такой короткой передышке.

В 5:30 утра 16 декабря «вылезли все черти ада». Тяжелый сконцентрированный артиллерийский огонь обрушился на задние ряды 106–й и 28–й дивизий; 5–й корпус сообщил о сильном обстреле и «контратаках» противника. Сражение началось.

Тревога прошла по километровым проводам к заспанному караульному офицеру в гостинице «Британик» в Спа, где находился штаб 1–й армии. Это было просторное, богато украшенное здание в стиле рококо. Раньше здесь размещался имперский штаб, из которого кайзер Вильгельм II и Гинденбург руководили кампаниями 1918 года.

Около 8:00 десятки сообщений, передаваемых из всех частей фронтов 8–го и 5–го корпусов, показали, что «где – то что – то происходило, и, когда наступило утро и пришли другие сообщения, уже не было сомнений – это произошло».

Командир 1–й армии генерал Кортни Ходжес, спокойный, обходительный, с мягким голосом, наладил связь со штабом верховного командования союзных экспедиционных сил в Версале и 16 декабря разговаривал с генералом Омаром Брэдли. Ходжес изложил Брэду ситуацию, сказал, что у него нет резерва, и попросил о передаче ему 82–й и 101–й военно – воздушных дивизий. Брэд согласился, но сказал, что об этом надо спросить Айка, поскольку дивизии оставались в резерве штаба верховного командования союзных экспедиционных сил.

В Версале, куда генерал Брэдли прибыл из своего штаба в Люксембурге для участия в совещании насчет замен и для уточнения деталей предстоящего американского наступления, первые сообщения об атаке немцев повергли Айка, Брэда и их штабы в полное смятение.

Реакция Эйзенхауэра была быстрой.

Как только сообщения дали представление о силе и масштабах немецкого наступления, верховный командующий одобрил передачу двух военно – воздушных дивизий под управление Брэдли. Эйзенхауэр также распорядился о передаче 10–й бронетанковой дивизии от Паттона и 7–й бронетанковой дивизии от 9–й армии на фланги.

Но в Шнее – Эйфель, где снег покрывал зелень сосновых лесов, тонкая линия американцев оказалась разорвана, и потрясенные солдаты частично стали отступать. Они знали только то, что немецкие серо – зеленые легионы широким потоком устремились на запад.

Один из первых прорывов произошел на северном фланге 106–й дивизии, где механизированная 14–я кавалерийская группа удерживала отрезок фронта. Один эскадрон направлялся на помощь другому, когда ударили немцы. Противник быстро прошел через слабоукрепленную линию. В секторе царило смятение, и командующий офицер 14–й группы, действовавший без приказов, начал спешный отход. Позже ему пришли на помощь, однако ущерб был уже нанесен; северный фланг 106–й дивизии оказался широко раскрыт, и бушующая волна людей и машин хлынула на запад.

Другой мощный прорыв произошел к юго – востоку от Сен – Вита. К ночи 16 декабря две полковые боевые части, 442–я и 432–я 106–й дивизии, были почти полностью окружены. Дивизионный командир генерал – майор Ален У. Джоунс, «размышляя вслух», пытался решить, стоит ли отводить полки дальше к Сен – Виту. Его сын был командиром батальона в 432–м полку, ставшем островом на пути германской агрессии, но на войне нельзя быть отцом. Генерал отвечал за 15 000 других солдат своей дивизии и за всю растянутую армию. Он медлил с приказами об отступлении.

Весь фронт охватил дым войны; связь с передовыми частями прервался при быстром продвижении немцев. На дивизионных и полковых командных пунктах царила неразбериха. Вся армия действовала вслепую. В комнату оперативного отдела на командном пункте 28–й дивизии в Вильце выбежал генерал – майор Норман Д. Кота, командир дивизии. Он быстро переговорил с офицером авиации, посмотрел на военную карту и сказал: «Посмотрите, эти выродки пытаются прорваться в Валлендорф и создать плацдарм». Кота спросил о возможности произвести бомбардировку, но офицер авиации сказал, что уже поздно в этот день поднимать самолеты. Кота вышел из комнаты возбужденный и расстроенный.

В ту ночь в Клевро командование, «усталое и встревоженное», уже пыталось сформировать дополнительную группу из отдыхающих солдат, отрезанных от своих частей. Немцы наступали быстро и большими силами, и за несколько часов командный пункт 110–го полка, размещавшийся в деревне, подвергся прямой атаке. Бельгийские женщины «плакали, кричали, стонали… Обстрел становился сильнее. <…> А ночь как бы разрывалась на части».

Нацисты атаковали тремя армиями, в которые входили 19 дивизий, и еще по крайней мере 5 дивизий оставалось в резерве.

Один корпус 7–й армии на юге атаковал в направлении Люксембурга, чтобы защитить южный фланг; а на севере фанатичная 6–я танковая армия СС под командованием Зеппа Дитриха продвигалась к Мальмеди, Спа, Вервье, Льежу и Антверпену, в то время как 5–я танковая армия ударила в центре в направлении Сен – Вита, Бастони, Намюра, Брюсселя и Антверпена [6].

К ночи 16 декабря фронт 8–го корпуса был прорван, и противник глубоко проник за линию фронта между 5–м и 8–м корпусами. На 99–ю дивизию 5–го корпуса оказывалось сильное давление, а 2–я дивизия отражала атаки на флангах и с тыла.

Немцы полностью выполнили первое из своих требований для достижения победы – «неожиданность». Она оказалась полной, как в тактическом, так и стратегическом отношении. Как выразился позже ветеран другой войны генерал Пэйтон Марч, противник прошел силами, равными населению Ричмонда в штате Вирджиния, на десятки миль, а мы об этом не знали.

17 декабря

Рассвет принес новые испытания; Рейнланд, Бельгия и дороги Франции сотрясались от боев гигантского сражения. На бесконечных милях за фронтами обеих сторон армии смешались в бешеном движении. За прибоем отходящих солдат и машин хлынула грохочущая волна немцев. Гитлер вновь был на марше, и от Моншау до Люксембурга жители маленьких городов и селений смотрели отчаявшимися, безнадежными глазами на отступающих американцев, опустивших свои усыпанные звездами знамена. Они плакали и рыдали или же в открытую радовались.

Но повсюду в Сен – Вите и на других перекрестках дорог широкий прилив отступления встречали американские резервы, рвущиеся к фронту. Противоположные потоки движения, один из которых беспорядочно двигался на восток, а другой – решительно на запад, вносили неразбериху; движение путалось, застревало и переливалось на обочины дорог.

Вверху через серое небо, дождь и туман прорывался рев машин. Роботы V–1 шли в небе к Вервье, Брюсселю, Льежу и Антверпену. Уверенный гул их моторов царил в небесах. Невидимые за облаками «всепогодные воздушные силы» наращивали усилия на флангах и в тылу армии. Внизу солдаты, позади которых раздавались разрывы снарядов и быстрые хлопки пулеметов, считали секунды, пока падали бомбы; затишье наверху в небе означало чью – нибудь смерть на земле.

Солдаты бежали, не доверяя своим соседям. Несколько сотен немецких парашютистов «Kampfgruppe von der Heydte» (наступательной группы) приземлились ночью в районе Эйпен – Мальмеди. Перед ними была поставлена задача перерезать дорогу Эйпен – Мальмеди. Другие группы парашютистов были разбросаны по разным районам. Иногда пулеметы, стрелявшие из густых лесов, далеко за перемещающимся фронтом, поражали джи – ай за рулями их джипов [7].

Неумолимая мощь немецкого наступления, многочисленные дивизии противника, высадка парашютистов и приказы, ставшие известными от взятых в плен немцев, рассеяли все сомнения: это произошло. Сражение стало местью.

В приказе своим солдатам в тот день фон Рундштедт провозгласил: «Мы рискуем всем. Нам нельзя проиграть».

Фельдмаршал Модель, командующий группой армий «Б», подтвердил: «Мы не разочаруем фюрера и фатерланд, которые подняли меч возмездия. Вперед, в духе Лейтхена (победа Фридриха Великого над австрийцами в Силезии в 1757 году)…»

А генерал Хассо фон Мантойфель, командующий 5–й танковой армией, сказал: «Мы будем идти и днем и ночью, если нужно, сражаться все время… Вперед на врага и через него».

Ответом стала крупнейшая и самая быстрая в военной истории США концентрация сил. 82–я и 101–я военно – воздушные дивизии были взяты из резерва союзных экспедиционных сил, и по всем нервным центрам и клеткам огромной машины пошли импульсы, которые должны были оживить весь Западный фронт. Атаки американцев прекратились по всему фронту, от затопленных равнин Голландии до покрытых снегом гор Восже. Паттон приготовился развернуться к северу; дивизии перестроились и двинулись к новым местам дислокации; военные инженеры строили дорожные преграды и создавали противопехотные и противотанковые минные заграждения. Войска во Франции и Англии из стратегического резерва начали продвигаться к воюющему фронту, а в Англии склады перешли на быстрый режим доставки снаряжения войскам. 17–й воздушно – десантной и 11–й бронетанковой дивизиям приказали отправиться во Францию. Даже некоторые службы Зоны коммуникации («с мягкими ногами»), которые никогда не слышали выстрелов, были отправлены на главные пересечения Мааса для защиты мостов от диверсий и против быстро продвигающегося противника.

Фронт был бесформенным, таким же, как и тыл.

Генерал Брэдли покинул верховный штаб союзных экспедиционных сил утром 17 декабря и отправился в передовой штаб 12–й армейской группы в Люксембурге. За собой в Версале он оставил обломки зимнего плана, но не отчаяние или страх. Война была шахматной доской; Айк и Брэд надеялись, что есть возможность обратить отвагу противника в его поражение.

Но солдатам, которые сражались в своих окопах или брели, отступая по истоптанному снегу, об этом было неизвестно. Они жили в кошмаре хаоса.

Возле Бюллингена танки и парашютисты противника глубоко проникли в район ответственности 99–й дивизии; Бутгенбах находился под обстрелом, и существовала опасность захвата противником крупного склада боеприпасов. В Вирцфельде 2–й дивизии пришлось быстро перейти от атаки к обороне. Штабные отделы командного пункта дивизии, почти полностью окруженные, сжигали документы, а клерки и штабной персонал организовали круговую оборону. Зенитные позиции в этом северном районе, которые составляли часть полка зенитной обороны против V–1, были разбиты противником. Некоторые орудия и оборудование оставлены артиллеристами. Смельчаки опустили стволы зениток и использовали их в качестве противотанковых и противопехотных орудий. Но в основном батареи отходили вместе с другими различными частями.

«Пробка из людей и машин вокруг Хюннингена – Бюллингена усиливала сумятицу и препятствовала быстрым контрмерам».

99–я дивизия, сравнительно новая в войне, «быстро ретировавшаяся в беспорядке», но собравшаяся с силами, и опытная 2–я усиленная дивизия, части которой смешались с 99–й, «провели одну из великолепных дивизионных военных акций» и, упорно сопротивляясь, отходили или стояли и погибали [8].

Возле Мальмеди «Kampfgruppe Peiper», часть 1–й танковой дивизии СС, разбила охрану из 200 солдат батареи «Б» 285–го наблюдательного батальона полевой артиллерии. Американцев, среди которых был первый лейтенант Верджил П. Лэри – младший, согнали на поле у дороги. У них вывернули карманы и отобрали оружие. Небо затянули облака. Над головой пленных раздавался вой бомб, падающих на Льеж.

Лэри и другие, раненные, но выжившие, позже вспоминали, что немецкий солдат в «командирском автомобиле поднялся и два раза выстрелил в группу невооруженных американских пленных. Пулеметы начали стрелять прямой наводкой, сначала убивая тех, кто не сразу упал на землю, а затем открыли беспорядочную стрельбу… Постепенно стоны прекратились».

Но немцы были аккуратными. Несколько нацистских унтер – офицеров карательного взвода инженерного батальона 1–й танковой дивизии СС ходили среди тел, «стреляя в голову тем, кто проявлял признаки жизни. Если они сомневались, то пинали человека в лицо и смотрели, не исказится ли оно от боли» [9].

«Сверхлюди» были на марше, и их не должны были заботить пленные…

В результате наступления противник захватил склады, госпитали и все разнообразное имущество армии, втянутой в водоворот отступления. Госпитали были переполнены, врачи работали, не покладая рук, над окровавленными ранеными. Длинные ряды носилок ждали своей очереди.

Сражение достигло кульминации возле Сен – Вита. Там находился командный пункт 106–й дивизии, точка концентрации всего движения людей и машин, отходящих оттуда, где некогда был фронт. Севернее 14–я кавалерийская группа, отходящая по приказу своего командования, почти полностью бездействовала. Ее части оказались разбросанными и разрозненными, но не противником, а в результате отхода; 87 из 99 офицеров и унтер – офицеров «никогда не стали жертвами сражения».

В семи – восьми милях к востоку от Сен – Вита 442–й и 423–й полки 106–й дивизии – две трети боевой силы дивизии, от 8 000 до 9 000 американцев – были обойдены с флангов и фактически окружены возле Шенберга. «Радиосвязь с ними прерывалась. Еще дальше к югу ситуация оставалась «неясной». Преобладали слухи о танках «Тигр»; сохранилось ощущение неизбежной катастрофы».

«СС – Б» (тактическая группа «Б») 7–й бронетанковой дивизии под командованием бригадного генерала Брюса Кларка с трудом продвигалась к Сен – Виту с севера на запад, чтобы заполнить брешь, удержать город, провести контратаку на Шонберг и оказать помощь осажденным и отрезанным полкам 106–й дивизии. Группа пробивалась с трудом. Время означало жизнь. Чтобы спасти окруженные полки, контратаку надо было осуществить до вечера 17 декабря.

Но дороги из Визалма в Сен – Вит заняли отступавшие. Очевидец сообщал: «Там идет пустой 2,5–тонный грузовик, там другой 2,5–тонный, но с двумя – тремя солдатами (большинство из них без головных уборов и полуодеты), затем, возможно, инженерный крановый грузовик или бронемашины, потом несколько артиллерийских тягачей, один из которых тащит пушку, затем несколько командирских машин с офицерами (до полковников включительно). Двигалось все, что можно было увезти с фронта. И водители, и те, кого они могли с собой взять.

Порядка в этом не было, и это не было похоже на военных. Неприятное зрелище – мы видели, как бегут американские солдаты» [10].

Танки и грузовики тактической группы «Б», двигавшиеся к Сен – Виту, попали в пробку, замедлили ход и, в конце концов, остановились совсем.

«Безумствующий майор использовал свои 30–тонные танки, чтобы очистить дорогу для продвигающихся вперед резервных сил, но это была почти бесполезная попытка. Сидевшие в машинах бежали с фронта, обезумев от страха, совершенно потеряв рассудок. Майор приказал командиру группы прокладывать дорогу, даже если придется разбить или переехать через отступающие машины и их водителей, и не обращать внимания на звание любого бегущего, кто может помешать» [11].

Но одна группа продвинулась только на три мили за два с половиной часа. Из – за перекрытой дороги были обречены на смерть два изолированных полка 106–й дивизии.

«Там, в Сен – Вите, произошла одна из крупнейших трагедий; американские солдаты бежали и, убегая, заполонили дороги, по которым шли подкрепления, не дав этим подкреплениям вовремя прибыть на место и провести контратаку, чтобы спасти 422–й и 423–й пехотные полки» [12].

Но не все было так катастрофично. Во многих районах отважные солдаты стояли на своих позициях и погибали. Возле Сен – Вита старший сержант из артиллерийской части, отступающей на запад, увидел двигающиеся в обратном направлении танки группы «СС – Б», выпрыгнул из своего джипа, забрался на башню танка и закричал: «Я пойду с этими проклятыми танками. Они знают, как воевать, и, черт возьми, я пошел в армию, чтобы воевать, а не бежать!» [13].

Оказалось и много других, кто вступил в армию, «чтобы воевать, а не бежать». Небольшая группа военных инженеров, солдат 291–го инженерно – саперного батальона, упорно держалась у дорожных преград возле Мальмеди. 2–я дивизия с помощью подкреплений крепко схватила противника. Немецкие парашютисты, сброшенные между Эйпеном и Мальмеди, были разбросаны по обширной территории сильным ветром, потеряли много оружия, не смогли удержать важную дорогу и были уничтожены или взяты в плен. Хорошая погода на некоторых участках фронта помогала наблюдательным пунктам нашей артиллерии и воздушным силам.

Но более важно оказалось то, что немцы уже запаздывали [14]. Они выполнили одно требование для достижения успеха – «неожиданность», но вторым важным фактором была «скорость». Задержки там и тут, вызванные волей и храбростью солдата, могли сорвать весь план нацистов.

А задержки были – в Моншау, в Мальмеди, в Бутгенбахе, в Сен – Вите. Парашютисты напрасно ожидали, что части 2– го танкового корпуса СС прорвутся и соединятся с ними до 17:00 17 декабря. А 7–я немецкая армия на юге, которая должна была удерживать южное крыло, уже сообщала о значительном американском сопротивлении в различных укрепленных районах (особенно в секторе 4–й дивизии, чьи солдаты произвели «неизгладимое впечатление» на противника) и о задержках из – за недостатка оборудования для наведения мостов. «Ценное время, драгоценный момент неожиданности были упущены».

К полуночи этого дня 60 000 солдат и 11 000 машин 3– й армии двинулись на поддержку 1–й армии США.

18 декабря

Американский джип, управляемый англоговорящими, захватил далеко за линией фронта патруль 1–й армии. Захваченные немецкие документы раскрыли весь масштаб операции «Грайф» («захват») – части немецкого плана наступления, в которой использовались немецкие солдаты, переодетые в английскую форму, с американскими знаками отличия и военными удостоверениями.

Специальная тактическая группа противника, используя захваченные американские машины, оружие и знаки отличия, была сформирована как 150–я танковая бригада, с целью действовать после прорыва в качестве передовой части 6–й танковой армии СС. Захваченные документы подтвердили расчеты полковника Монка Диксона (1–я армия) в том, что эти подразделения – часть новой попытки, призванной способствовать неожиданности и быстроте нападения.

Но крепкая американская оборона от Моншау до Мальмеди и в Сен – Вите предотвратила прорыв на этом важном северном секторе, а начальник отдела тыла и квартирмейстер 1–й армии, напряженно работая, проявили чудеса снабжения, организовав передвижение грузовиков, складов продовольствия и боеприпасов к западу от Мааса. Группы снабженцев иногда отходили с последними грузами, когда немецкие танки оказались уже в нескольких сотнях ярдов от них, а часть складов разрушили немцы.

Солдаты «Einheit Stielau» из 15–й танковой бригады, используя от 30 до 50 американских джипов, перерезали провода за американскими линиями, распространяли слухи, направляли движение американцев по неверному пути, вели разведку для передовых танковых отрядов. Одна или две такие группы достигли Мааса и проникли на окраины Льежа. Удостоверения личности «Einheit Stielau» были безупречными, знаки отличия и форма – отличными. Неординарная защита против неординарного нападения оказалась импровизированной. Некоторые нервные военные полицейские на бензохранилищах и складах сначала действовали, а потом уж задавали вопросы; фосфорная бомба, обнаруженная в топливном баке подозрительной машины, стала абсолютной преградой для ее дальнейшего продвижения. Но кое – кто из них не терял головы и вместо пароля спрашивал, например, имя последнего чемпиона мира или столицу Рой – Айленда.

Инфекция страха, которую все люди ощущают в моменты сильнейшего напряжения, распространилась по Парижу и начала растекаться по миру. Отто Скорцени, «шпион, саботажник, убийца», пресловутый похититель Муссолини и Хорти, спланировал операцию «Грайф», а теперь командовал ею. Его портрет со шрамом от сабли вскоре появился на плакатах в сотнях бельгийских городов и деревень и в Париже, где ходили слухи о вражеском заговоре с целью убийства Эйзенхауэра. Усиленная военная полиция была начеку…

В верховном штабе в Версале французская делегация, зараженная вирусом страха, выразила недоумение тем, что верховный штаб союзных экспедиционных сил еще «не упаковался».

Этот день стал днем кризиса. Нацисты упорно наступали.

Но мобилизация продолжалась. Англичане прекратили концентрацию сил для наступления на Рейнланд, часть дивизий перебросили к западу от Мааса, британский корпус находился к югу от Брюсселя. Эйзенхауэр приказал Деверсу расширить фронт, удерживаемый его армейской группой, и перейти к обороне. Паттон принял командование войсками 8–го корпуса севернее Выступа и подготовил свою армию к продвижению на север. Корпуса и дивизии перебрасывались в новые области, линии снабжения пересекались друг с другом. Более 11 000 машин 3–й армии бесконечным потоком шли в Бельгию; 57 тонн карт арденнского сектора отпечатали и распределили среди 13 дивизий. И, подобно молодому Локинвару, 82–я и 101–я воздушные дивизии, тяжело идущие после ночных маршей из своих лагерей отдыха с запада, находящихся в 100 милях, достигли соответственно Вербомонта и Бастони.

На севере, где Люксембург сотрясался от выстрелов орудий, город спасло упорство 4–й дивизии и подкрепления 10–й бронетанковой дивизии; южное «плечо» не дрогнуло.

Вдоль северного плеча Выступа 2–я и 99–я дивизии отбивали настойчивые атаки противника; 30–я дивизия двинулась на позиции Мальмеди – Ставелот; сплоченная группировка оперативных сил заполнила бреши.

В Спа «дворцовая охрана» в штабе 1–й армии вышла на поле боя, когда танки с ревом шли по долине Амблев и стучались в ворота 1–й армии. Цензоры, клерки, военная полиция, повара, булочники и штабной персонал, вооруженные автоматическими винтовками, карабинами, противотанковыми ружьями и гранатами, дали последний бой. Одни погибли, других ранили, но по счастливому случаю, который так часто перевешивает чашу весов на войне, офицер воздушной артиллерии, летевший в самолете связи над переполненными дорогами, заметил бронетанковую колонну немцев, идущую от Ля – Гляйце. Над ним в низкой облачности с видимостью всего несколько сотен футов летел истребитель Р–47. Майор в своем самолете «навел» истребители – бомбардировщики на цель. Самолеты вынырнули из низких облаков. Поврежденная колонна нацистов, в которой горело несколько машин, в замешательстве повернула у пригорода Спа и направилась к Стоумонту. Но в Стоумонте в спешке собранный из различных машин танковый полк нанес им новый удар. Самолеты выныривали с небес в Стоумонте и Ставелоте, и, когда на землю опустилась темнота, петляющие дороги в долине Амблев были заполнены сгоревшими остовами нацистских грузовиков и танков и искореженными телами людей, попавших в жестокую бойню.

Это была проверка, но проверки было мало. В Амблеве, Спа, Сен – Вите и в ряде других городов ночь разорвалась диким ревом. Небеса стали красными от горящего топлива и фейерверка рвущихся снарядов. Это горели склады, подожженные отходящими войсками.

В штабе 1–й армии уныние было таким же сильным, как туман. Утром в этот критический день большинство штабов переместилось в сторону от танков, подальше от неумолимой силы – в Шодфонтен на Маасе, недалеко от Льежа. Когда американцы отходили, бельгийцы плакали. Исчезли портреты Рузвельта из витрин магазинов. В ту ночь оставшиеся солдаты 1–й армии несли караул смерти, ожидая сообщения из Шодфонтена о завершении перемещения. Генерал Ходжес, выглядевший постаревшим, измученным и серьезным, ожидал в Спа вместе с генерал – майором Уильямом Б. Кином, начальником его штаба, усталым, но очень крепким и хладнокровным. Рев бомб, падающих на Льеж, моторы немецких самолетов, которые шли низко в темноте, качали шторы затемнения в гостинице «Британик», а гулкие хлопки полевых орудий и более звучные выстрелы пулеметов доносились с воюющего фронта, теперь уже на подступах к Спа.

В помещении начальника отдела разведки, где, вернувшись из Парижа, сидел и ждал полковник Диксон, зазвонил телефон полевой связи. Это был (подполковник) Боб Эванс, начальник отдела разведки «Сражающейся первой» дивизии. Он докладывал с позиций возле «горячего угла» в Бутгенбахе, который дивизия заняла после форсированного марша.

«Генерал хочет, чтобы вы знали, что мы на месте, – весело сказал Эванс, – наша артиллерия находится там, где мы хотели, мы вгрызаемся. И если вы направите нам в ближайшие четыре или пять часов 50 копий карты области масштабом 1:50 000, то мы получим их к утру. Завтра мы дадим этим выродкам из СС хороший урок».

Это сообщение не было слишком значительным, но оно поддержало штаб: «Сражающаяся первая» была на своих позициях, северное плечо Выступа укреплялось. Быстро возведенная дамба из американских тел и машин заставила отступить немецкие силы с севера и северо – запада от жизненно важных Льежа и Антверпена и направить их узким каналом на запад. Поэтому Ходжес, Кин, Диксон и верхние эшелоны штаба 1–й армии обрезали телефонные провода, вышли в темную ночь к воющим бомбам и плачущим бельгийцам и направились по дороге отступления в Шодфонтен. Их мрачные мысли немного рассеялись…

Но только на время.

Фронт был бесформенным. Там и тут нацисты обходили преграды и рвались на запад.

В Бастони генерал – майор Трой Миддлтон, командующий 8–м корпусом, говорил бригадному генералу Тони Маколиффу, временному командующему 101–й воздушно – десантной дивизией: «Были крупные прорывы… определенно, что некоторые мои части, в частности 106–я и 28–я дивизии, разбиты».

…Погибли люди, разбиты части…

Вокруг Сен – Вита 7–я бронированная дивизия с частями 9–й пыталась наступать, но это была смешанная часть, стоявшая на пути немцев. Часть 7–й артиллерийской дивизии уже увязла в дорожной пробке возле Визалма, другие части перемешаны и состояли из многих разрозненных подразделений. В одном небольшом полку у полковника оказались солдаты из 14 разных частей. Начался тяжелый бой, но сейчас не было и мысли о контратаке. Янки с трудом удерживали Сен – Вит, важный город на пересечении дорог. Стратегия была целесообразной и простой: надо заткнуть там, затем в другом месте, удержать и погибнуть. Для маленьких людей и маленьких подразделений такая стратегия, основанная главным образом на готовности сражаться, не могла принести успеха. Но генерал Кларк из «СС – Б» знал своих людей. Это были крепкие «танки» крепких подразделений; и их, и 100 000 других джи – ай вскоре охватила ярость гнева, когда узнали о кровавой бойне в Мальмеди.

Но это была оборона, а не нападение, и далеко отсюда, где – то в Шнее – Эйфель, два или три полка 106–й дивизии, отрезанные и окруженные, погибали медленной смертью.

Рано утром 18 декабря два полка – 422–й и 423–й – получили по рации приказы из штаба 106–й дивизии атаковать и «уничтожить» вражеские силы, находившиеся за ними в Шонберге, и отойти на запад по дороге Шонберг – Сен – Вит. Приказ был смелым, но запоздалым и нереальным. 16 декабря или даже утром 17–го это казалось еще возможным, но сейчас стало слишком поздно. 106–я дивизия в последние два дня подвергалась атакам 19–й фольксгренадерской дивизии, 62–й фольксгренадерской дивизии, частей 116–й танковой и других подразделений. 106–я сейчас была рассеяна и потрясена, а окружение 422–го и 423–го полков почти завершено. Они находились под тяжелым, но прерывающимся огнем артиллерии, сдерживали атаки и даже провели несколько контратак местного значения. В ночь на 17 декабря 2–й батальон и 422–й полк обернулись на север, чтобы встретить угрозу с фланга. Солдаты замерзли, промокли и хотели спать, у них не хватало боеприпасов и продовольствия, а рядом с ними на земле стонали раненые.

Транспортные самолеты направлялись к ним с грузами в течение двух дней, но вскоре этому помешала погода. (Странное, однако, «алиби» для отрезанных солдат, поскольку над Шенбергом и осажденными полками погода оставалась ясной. 17–го, 18–го и 19 декабря в небе находились как немецкие, так и американские самолеты [15]).

Два обреченных полка вышли в поход по бездорожью утром 18 декабря, избегая встречи с идущими вперед немцами в лесах и на пересеченной местности Эйфель. Но все пошло не так, как надо, с самого начала. Командный пункт 106–й дивизии, находившийся в нескольких милях от изолированных полков и имевший с ними плохую связь, только по рации пытался восстановить дистанционный контроль над отступлением. Кроме того, ни Кавендеру (полковник Чарльз Кавендер, командующий 423–м полком), ни Дешено (полковник Джордж Дешено – младший, командующий 422–м полком) не было передано командование на поле боя.

«Кавендер не хотел брать на себя командование без приказа, а Дешено, очевидно, не собирался добровольно встать под начало Кавендера, что привело к несогласованности. Оба командира лишь в общих чертах знали о планах друг друга, а позже днем связь между двумя колоннами стала плохой или совсем отсутствовала» [16].

Полковые подразделения смешивались друг с другом или отрывались от основной массы, и лишь отдельные группы сделали той ночью привал в лесу. А 423–й полк уже натолкнулся на сильное сопротивление, его 3–й батальон, сошедший с нечеткого маршрута, потерял контакт и связь с полковым командным пунктом. Атака на Шонберг и отход к Сен – Виту были дважды обречены на неуспех еще до их начала.

Фронт продолжал двигаться к западу перед отходящими солдатами, так как немцы не остановили свой марш, а час кризиса уже бросал тень на весь мир.

19–е и 20 декабря

Кризис продолжался. Удар нацистского наступления не прошел даром.

19 декабря в «Игл мэйн» (штабе 12–й армейской группы) в Вердене прошла торжественная встреча высших чинов. Там были Айк, и Брэд, и главный маршал авиации сэр Артур Уильям Теддер, заместитель верховного командующего, а также Деверс и Паттон, главные офицеры их штабов. Паттон был тогда главным человеком, и он это знал. Он и его сотрудники прибыли к зданию штаба в трех джипах. Паттон быстро вошел, медленно отдал честь, снял свою шинель со спокойной решительностью, чтобы показать всем свою великолепную форму, и сел с края длинного стола. Остальные собрались вокруг него, а затем пристально стали вглядываться в военную карту. Генерал Брэдли спросил офицера отдела разведки: «Что это такое, черт возьми?!»

Он указал на красную стрелку с надписью «20 немецких танков», приколотую на карте в 10–12 милях от Намюра, намного дальше к западу, чем об этом сообщалось в предыдущих рапортах о перемещениях нацистов.

Офицер отдела разведки не знал, что ответить; пока он докладывал, напряжение в конференц – зале возрастало. Когда офицер снял красную стрелку с карты и сказал, что это была ошибка, генерал Брэдли глубоко вздохнул, обернулся к одному из своих офицеров, лукаво улыбнулся и сказал: «Вот так так».

Генерал Айк посмотрел на хмурых людей, стоявших перед ним, и открыл совещание, объявив: «Я хочу видеть только радостные лица».

Эйзенхауэр предложил свой план: Деверс должен расширить фронт на запад и взять часть войск у 3–й армии Саара; 3–я армия должна перебросить два корпуса на север и двинуться на южный фланг немецкого Выступа; позже Выступ необходимо атаковать с севера 1–й армией; в других местах фронта союзники должны держать оборону.

«Сколько времени тебе понадобится, Джордж, чтобы повернуть эти дивизии на север и атаковать?» – спросил Айк, отметив, что подходящей датой для контрудара было бы 23 декабря.

Паттон, который уже подготовил некоторые планы и передвинул часть солдат, приосанился и сказал: «Я могу сделать это к 22–му, Айк».

«Это было бы хорошо. Я не хочу, однако, чтобы атака была разрозненной. И, Брэд, я надеюсь, что правый фланг станет крепким».

Совещание в Вердене подтвердило и осуществило самое быстрое в истории американской армии изменение главных планов и, следовательно, перемещения войск. Эти несколько слов привели в действие миллионы людей, горы военных грузов, породили чудеса тылового обеспечения…

В ту ночь в верховном штабе союзных экспедиционных сил генерал Эйзенхауэр позвонил по телефону в штаб 21–й армейской группы в Бельгии. Он поднял фельдмаршала Монтгомери с постели и сказал: «Монти, я хочу, чтобы вы приняли командование всем, что здесь есть».

«Вы хотите, чтобы я командовал всем?»

«Да, всем к югу от Живе».

«Хорошо, очень хорошо, я возьмусь за это».

Эйзенхауэр рассказал Монтгомери о планах атаки 3–й армии и сказал, что смена командования окажется эффективной, а позже, в этот же день, подтвердил свои слова в письменной форме.

Позднее Айк вызвал Брэдли и рассказал ему о своем решении поставить всю 1–ю армию, находящуюся к северу от прорыва немцев, и 9–ю американскую под начало Монтгомери. Брэдли это не понравилось, но Эйзенхауэр указал на то, что тактический штаб 12–й армейской группы Брэдли находился не в центре, а в Люксембурге, возле одного плеча немецкого Выступа. Он отметил, что Брэдли правильно решил, оценив политическую и психологическую ситуацию, не отправлять штаб на запад, а оставить его на месте. Телефонная связь между Люксембургом и штабом 1–й армии в Шодфонтене в Бельгии была нарушена в результате наступления немцев и стала обходной и затрудненной из – за немецкого Выступа. Айк заверил Брэда в том, что его решение – временная и чрезвычайная мера, вызванная прежде всего проблемами связи.

Лишь на следующее утро 20 декабря премьер – министр Черчилль позвонил Эйзенхауэру по телефону и спросил: «Зачем вся эта смена командования?»

Премьер – министр был обеспокоен и встревожен, не столько оттого, что узнал о сложившейся ситуации, а из – за смены командования. Он рассматривал это как признак серьезности положения. Эйзенхауэр, однако, разубедил его, и беседа закончилась одобрением его действий Черчиллем.

В 13:00 20 декабря Монти, обернутый медвежьей шкурой, с собственной продуктовой коробкой и термосом, появился в своем зеленом «роллс – ройсе» в расположении штаба 1–й армии в Шодфонтене. «Великий человек» уже приказал 30–му британскому корпусу, расположенному западнее Мосса, удерживать центральную линию фронта от Льежа до Лувена с переправами через реку. Он также послал предыдущей ночью около полдюжины молодых офицеров штаба для сбора точной информации о положении на дезорганизованном фронте. У генерала Ходжеса был завтрак, приготовленный для Монти, но генерал отказался от него и (как вспоминает Ирис Карпентер в книге «Не женский мир») сжевал свои бутерброды и выпил свой чай, в то время как штабные офицеры 1–й армии стояли вокруг и испытывали неудобство. Затем Монти вытащил мелкомасштабную карту района и, игнорируя хорошо обозначенные крупномасштабные американские настенные карты, изложил свои соображения.

Первым желанием Монти было привести в порядок поле боя, и он предложил отвести войска от «горячей точки» в Бутгенбахе к северному плечу для укрепления линий между Моншау и Мальмеди. Лица штабистов 1–й армии нахмурились, а Ходжес стал вежливо возражать. Такой отход расширил бы основание немецкого Выступа и свел на нет жертвы 1–й, 2–й и 99–й дивизий, которые удерживали район. Кроме того, была только одна дорога на севере через болота к Эйпену, и отход в таких условиях мог стать катастрофой. Монти не стал в тот день настаивать на своем, но позже вернулся к своему плану и даже предложил (но вновь безрезультатно), чтобы 5–й корпус отошел назад до Вервье.

Американской 9–й армии на севере было приказано расширить свой фланг и взять на себя часть фронта 1–й армии, как это сделал Деверс с 3–й армией на юге, а 7–й корпус Сражающегося Джо Коллинса был освобожден для возможного контрнаступления в направлении угла Выступа.

101–я воздушная дивизия окапывалась вокруг Бастони и хорошо воевала. Восемнадцатый воздушный корпус под командованием Мэтта Риджуэя передвигал войска для блокирования северной части реки Амблев, а 82–я воздушная дивизия действовала вокруг Вербомонта. Сен – Вит удерживали «сражающиеся шуты» 7–й бронетанковой дивизии при поддержке различных подразделений, перемешанных так, как вряд ли еще когда было на войне. Крупнейшая мобилизация шла полным ходом. Северное и южное плечи Выступа были прочно привязаны к району Моншау – Бутгенбах и к Эхтернаху. Немецкое наступление шло по узкому каналу на запад в направлении Мосса, но дальше от Льежа и Антверпена.

От Сен – Вита до Бастони фронт все еще был «жидким»; Сен – Вит лежал на дне кармана, Бастонь фактически окружена, а дороги заполнены измученными, шатающимися солдатами, уходившими от своих разбитых частей.

А вдали отсюда, в Эйфеле, где в лесах лежали застывшие тела, два потерянных полка 106–й дивизии вели свой последний бой. Попытка 19 декабря выбить противника из Шенберга и прорваться к американским линиям через дорогу Шенберг – Сен – Вит провалилась. Атаку не скоординировали; части двух полков стреляли друг в друга. Некоторые роты 422–го полка держались некоторое время возле Шенберга, но у стрелков осталось всего по несколько патронов, большинство пулеметов замолчали, а артиллерийская поддержка отсутствовала.

«[Мы] не могли идти ни вперед, ни назад.

Немцы медленно приближались, спереди и слева от нас стреляли тяжелые пулеметы, а справа – пушки. У нас ничего не осталось, кроме ручного оружия; не было продовольствия, лекарств, одеял. С последними дело обстояло совсем плохо, потому что к востоку от нас из оврага постоянно раздавались крики раненых, а без бинтов и одеял мы ничего не могли поделать. Мы только могли оставить их лежать в крови и лихорадке с чертовски жалобным взглядом в глазах. Я накрыл одного из них своей шинелью. Когда все закончилось, я вернулся туда, чувствуя себя подлецом, но ему уже было ничего не нужно. Положение казалось безнадежным» [17].

Полковник Дешено сдался с большей частью 422–го полка 19 декабря. Основная часть 423–го полка попала в плен в тот же день. Одни держались до ночи следующего дня, другие дольше. Но там, в Эйфеле, два полка были разбиты. Многие погибли или пропали навсегда [18]. Немцы объявили о тысяче взятых в плен и о том, что они разбили 106–ю дивизию, а немецкий лейтенант возле Сен – Вита восторженно записал в своем дневнике: «Идут бесконечные колонны пленных; сначала – около сотни. Половина из них – негры. Позже – еще тысяча человек. Наш автомобиль застрял на дороге. Я вышел и пошел пешком. Фельдмаршал Модель сам управляет движением. (Он – незначительного вида маленький человек с моноклем.) Вот что происходит. Дороги запружены разбитыми американскими машинами, автомобилями и танками. Проходит еще одна колонна пленных. Я насчитал более тысячи человек».

А лейтенант Мартин Опиц из 1–й роты 295–го фолькс – гренадерского полка отметил:

«Все наши наступающие части подбирают американские машины и становятся моторизированными. Это подобно громадному потоку, который доказывает силу Германии и силу немецкой организации. Кто бы мог ожидать такой немецкой атаки перед Рождеством? Все в приподнятом настроении, особенно пехотинцы» [19].

21 декабря

День и ночь, ночь и день продолжается жестокое сражение.

Склады снабжения передвигаются бесконечными потоками в тыл. Мосты Мосса подготовлены к уничтожению. Седьмой корпус снят с линии реки Рур. Он начал двигаться в направлении Выступа, когда командующий корпусом генерал Коллинс приказал быть готовым к «наступлению на юг, юго – восток, восток или северо – восток».

Нацистов постепенно оградили, но фронт оставался «жидким» на западе, наступление продолжалось, немецкие танки пробирались к Моссу, и противник с яростью ударил по северному плечу.

Первая дивизия отбила тяжелые и длительные атаки возле Бутгенбаха, предпринятые силами 12–й танковой дивизии СС; жизненно важное «плечо» оставалось крепким.

Восемьдесят четвертая дивизия, прекрасное боевое подразделение, которое первым заткнуло горлышко Выступа, двинулась в «пустоту» возле реки Урт с широко раскрытыми флангами, но получила приказ удерживать линию Марше – Хоттон – 12–мильный фронт с окопами «в 150 ярдах друг от друга» – «любой ценой».

На южном плече Выступа немецкая 7–я армия вывела из строя в первые пять дней 2 000 человек, но сопротивление американцев оставалось в большинстве случаев упорным и решительным. Американцы защищали города и не давали немцам пользоваться дорогами.

«Немецкие дивизии обладали силой, достаточной для быстрого, ограниченного прорыва, до тех пор, пока не остановились, чтобы подавить сопротивление в деревнях и городах, – комментирует Коул. – Сила для точечного проникновения исчезла, когда немцы обошли центры сопротивления в деревнях» [20].

Атака Паттона созревала; 3–й корпус 3–й армии после резкого поворота на север уже обосновал свой командный пункт возле Арлона. Потрепанные части 8–го корпуса теперь находились под командованием Паттона; шесть новых пунктов снабжения с 235 000 продовольственных пайков и 300 000 галлонов бензина были созданы возле Лонгви; дороги вокруг южного плеча от Люксембурга до Арлона и на десятки миль от портов снабжения во Франции кишели тысячами машин. Молниеносные переброски Джексона Каменной Стены и чудеса снабжения теперь отошли в век бензина.

Старый Кровь и Отвага чувствовал себя очень уверенно. «Я собираюсь бросить 3–ю армию к 1–й армии», – объявил он, и новости о его предстоящем наступлении воодушевили усталых защитников Сен – Вита. Один старший сержант сказал: «Черт возьми, мы должны это сделать, если идет Джорджи!» [21].

Но другие язвительно замечали: «Ну да, его отвага и наша кровь!»

Генерал Ходжес отправил секретное письмо с инструкциями для всех корпусов 5–й армии, оптимистично заявив: «Атака противника притупилась и замедлилась…

Противник дорого заплатил за победы местного значения, которые он одержал в последние несколько дней, планы его главных атак были расстроены. <…> Ему не удалось захватить крупных складов, чтобы продолжать наступление. Своей игрой – «все или ничего» – он подарил нам возможность разбить его и завершить войну в кратчайшие сроки».

Но оптимизм оказался преждевременным для джи – ай на фронте, на которых сильно давили.

Сен – Вит и Бастонь были лишь островами, окруженными поднимающимся приливом вражеского наступления.

В Бастони последнюю дорогу к Нойфшато отрезали нацистские танки. Тони Маколифф и его солдаты из 101–й воздушно – десантной дивизии, а также боевая группа 10–й бронетанковой из странной смеси солдат, отставших от своих подразделений, были готовы к историческому моменту. В этот день они получили приказ из 8–го корпуса «удержать линию Бастони любой ценой».

В Сен – Вите узкий коридор в тыл был еще открыт, ему не давали закрыться тела и храбрость парашютистов 82–й воздушно – десантной дивизии молодого Джима Гейвина. Но бои носили беспрецедентно жестокий характер; в Шено на плавной реке Амблев, вода которой была белой от снега и красной от крови, парашютисты в рукопашном бою взбирались на немецкие полугусеничные машины и ножами убивали нацистов.

В Сен – Вите дела обстояли плохо. Там 7–я бронетанковая дивизия с частями 106–й, 9–й бронетанковой и другими подразделениями стояли как скалы с 17 декабря, но маршруты снабжения оказались прерваны, боеприпасы истощались, а число потерь росло.

Рота Б 87–го кавалерийского разведывательного батальона была отрезана ночью восточнее Сен – Вита, когда немцы упорно рвались вперед, чтобы захватить этот важный город на пересечении дорог. Старший сержант Л.Х. Ладд вернулся назад с 50 солдатами роты, которая «пересекла линию фронта 17 декабря в составе шести офицеров и 136 солдат».

Это был день Сен – Вита.

Это был план «великого удара» фон Рундштедта по захвату Сен – Вита, перед которым он застрял более чем на четыре дня; это была его «всеобщая» атака с целью разбить силы, которые мешали его танковым передовым отрядам (они уже были в Ставелоте, почти подошли к реке Салм на севере, оставаясь на значительном расстоянии за Хойффальце на юге) соединиться с широким фронтом [22].

Фон Рундштедт задал 7–й бронетанковой дивизии «работу», и 38–й пехотный батальон дивизии принял на себя всю ее тяжесть в день распятия Сен – Вита.

«Немцы продолжали наступать, несмотря на то, что мы быстро уничтожили их передовые отряды.

Были использованы все пулеметы, которые выпускали длинные очереди и увеличивали число жертв. Но то там, то здесь вспыхивали огонь и дым (разрыв не был слышен из – за общего шума), когда какой – то немец подбирался близко и бросал гранату в расчет пулемета или выпускал ужасный фаустпатрон (противотанковый реактивный снаряд). Один пулеметный расчет, который осыпал смертельным градом фронт, был разбит противотанковым фаустпатроном, который попал в ствол между затвором и дульным срезом. Пулеметчик с оторванным наполовину лицом упал на пулемет, у заряжающего оторвало руку по плечо и практически снесло голову, а командира расчета отбросило в сторону на 15 футов, и он лежал без движения.

Солдаты проявили себя великолепно, их огонь не прекращался… [но] всегда были другие немцы, и другие, и еще больше других немцев» [23].

Танки «Тигр» наконец прорвались, и к ночи 21 декабря 38–й батальон нашел своего Вагалла. «Из 670 человек, которые утром заполняли линию фронта справа от Шонбергской дороги, к 23:00 осталось примерно 185. Остальные убиты или тяжело ранены» [24].

Сен – Вит оставили, но западнее города была восстановлена линия фронта, и пушки янки контролировали перекрестки дорог. Гитлеровские легионы проливали кровь и встречали смерть у бастионов американской отваги.

Так было на многих участках фронта. В развалинах поражения и катастрофы зарождалась сила духа.

Солдаты, отставшие от своих подразделений, продолжали продвижение в тыл. Они шли усталые, с серыми лицами, но там и тут в десятках, в сотнях мест солдаты из разнообразных подразделений спонтанно или под руководством какого – нибудь паладина в хаки формировались в мрачные боевые группы, которые сражались с оружием, попавшим им под руку.

История всех этих подразделений никогда не будет написана. Некоторые из их лидеров никогда не будут прославлены, так как картина происходившего была слишком обширной, чтобы выделить отдельный кровавый бой. Там были такие – и вероятно многие, прижатые мощью нацистского наступления, – кто сражался до конца и остался неизвестным, без почестей и славы.

Из таких людей сформировалась «Команда Снафу», куда вошли 600 отставших солдат из 9–й бронетанковой и 28–й дивизий, сражавшихся у Бастони.

Из такого же героического материала создались «Оперативные силы Джонс» и подразделение «Команда Стоун», которая вошла в эти силы.

Подполковник Стоун «находился в Гуви с 250 солдатами разных частей, включая артиллеристов, интендантов, инженеров и сигнальщиков, которых ему удалось собрать. Он организовал оборонительную позицию и сказал: «Ради Бога, другие могут бежать, но я остаюсь здесь и буду держаться любой ценой».

«Оперативные силы Джонс» 7–й бронетанковой дивизии, названные так по имени их командира, приняли группу бесстрашного подполковника Стоуна и за несколько дней стали удивительно сплоченным подразделением, которое умело и успешно, что не всегда бывает в специальных силах, охраняли южный фланг 7–й бронетанковой дивизии [25].

Из таких людей, стойких и решительных, с мрачным юмором, которые могли напевать: «Это армия, мистер Джонс, здесь нет личных комнат и телефона», из таких людей в этот и последующие дни складывался дух победы.

И он распространялся и проникал в армию…

22 декабря

С этого дня настоящая битва переместилась на запад. В ходе сражения фронт постоянно растягивался к Моссу, когда противник, сдерживаемый в попытке прорваться из Выступа к северо – западу в направлении Вервье, Спа и Льежа, намеревался обойти 1–ю армию с запада.

В эти последние дни фон Рундштедт бросил лучшую часть четырех немецких дивизий в район Моншау – Бутгенбах и к Элзенборн – Ридж и убедился, как они в смятении отошли, оставив за собой изувеченные тела погибших, которые отметили максимальный уровень прилива немецкого наступления. Германский генерал теперь перешел от бессмысленной атаки на «плечо» к военным хитростям и уловкам. Он двинул 2–й танковый корпус СС, бывший до этого в резерве, на запад для наращивания немецкого наступления между долинами рек Урт и Амблев.

Но Сен – Вит, находившийся далеко за волной немецкого наступления, еще был под защитой американских пушек. Он стоял как скала на пути быстрой атаки немцев. Оборонявшиеся солдаты отступили, но организовали круговую оборону, которую разбивала лишь одна второстепенная дорога для отхода на запад.

К северу от них немецкие части попали в карман у Ля – Гляйце; к западу 8–й корпус быстро собирал свои силы возле Марше с целью провести контратаку и заткнуть горлышко бутылки пробкой.

И в этот день покинутый и грязный немецкий герой, ковыляя на замерзших ногах, был захвачен южнее Эйпена. Полковник фон дер Гейдте, ветеран Крита, некогда принадлежавший к обществу Карнеги и командовавший парашютистами, которые были сброшены 17 декабря, признал провал своей миссии.

Покрывавший землю туман немного поднялся, и американские самолеты начали прокладывать воздушные маршруты. Несмотря на применение нацистами новых реактивных самолетов, охота американцев над переполненными дорогами Эйфеля и Арденн оказалась удачной.

На суше танки использовали «башмаки», но все же скользили и буксовали на ледяных дорогах. Джи – ай, у которых не было зимних маскировочных костюмов, стали надевать одежду в обратном порядке: сверху было белое нижнее белье. Обувь и галоши пропускали снег, началось обморожение стоп. Американская армия плохо подготовилась к ведению зимней войны.

Но в тот день уже наметилось дыхание победы. Джорджи начал свою атаку с юга, а 3–й корпус вонзил нож в живот немецкого Выступа. На флангах немецкого проникновения действовала артиллерия; сконцентрированный огонь разбил несколько немецких атак; благодаря новым взрывателям неконтактного действия снаряды разрывались прямо над окопами противника со сверхъестественной точностью [26].

А в Бастони горстка людей, которой был отдан приказ удержать город «любой ценой», стояла насмерть.

В тот день в 11:30 четыре немца вышли с белым флагом к передовым позициям 326–го пехотно – планерного полка. Немецкий капитан сказал: «Мы – парламентеры».

Среди усталых отважных парашютистов, гордых своими прошлыми успехами, быстро распространился слух, что немцы получили сполна и хотят сдаться – загнанному в ловушку и окруженному гарнизону!

Но на самом деле все обстояло иначе. Немцы пришли требовать капитуляции американцев.

22 декабря 1944 г.

Американскому командующему в окруженном городе Бастони:

Удача на войне переменчива. Теперь силы США в Бастони и около города окружены сильными немецкими бронетанковыми войсками. Другие немецкие бронетанковые части пересекли реку Урт возле Уртвилля, выступили маршем и достигли Сен – Юбера, совершив обход через Хомпре – Сибре. Тилле – Либрамон находится в руках немцев.

Есть только одна возможность спасти американских солдат от полного уничтожения – достойная сдача окруженного города. Чтобы обдумать это предложение, вам предоставляется два часа начиная с момента вручения этого ультиматума… Приказ об обстреле будет отдан сразу по истечении двухчасового срока.

Все тяжелые потери среди гражданского населения в результате артиллерийского огня не соответствовали бы хорошо известной американской гуманности.

Германский командующий

Письменное требование немцев о капитуляции передали на командный пункт генерала Маколиффа в Бастони. Узнав о содержании послания, Тони Маколифф рассмеялся презрительным смехом и сказал: «О, идиоты».

Это стало ответом немцам.

Немецкие парламентеры не поняли.

Американский офицер перевел. «Черт, – сказал он презрительно. – Идите к черту.

И я скажу вам кое – что еще, – добавил он. – Если вы продолжите атаку, мы убьем каждого чертова немца, который попытается прорваться в этот город».

23 декабря

Этот день оказался очень холодным, сильный снег покрывал тела убитых.

На северном плече немецкие войска бездействовали. Кровавые попытки атаковать Элзенборн – Ридж и очистить путь на Льеж прекратились, и 5–я и 6–я танковые армии двинулись на запад.

Сен – Вит, «место пересечения пяти главных дорог и трех железнодорожных линий», еще защищали союзные пушки, но недолго. Мужественная оборона района уже на много дней задержала планы наступления нацистов. 21 000 солдат, побитых и дезорганизованных, удерживала натиск 87 000 немцев, сначала в городе, а затем на его западных высотах [27]. Но наступил конец. Немецкие танки прорвали круговую оборону. Мощная взрывчатка, которую подкладывали под гусеницы танков солдаты, идущие на верную смерть, гранаты, которые они бросали на башни танков, противотанковые ружья, стрелявшие в упор, – все это увеличило потери танковых сил противника, но не остановило его.

В послании фельдмаршала Монтгомери командующему 7–й бронетанковой дивизией и другими приписанными к дивизии частями генерал – майору Р.У. Хасброуку содержался приказ об отступлении:

«Вы выполнили свою задачу – и хорошо. Теперь пришло время отходить» [28].

Время пришло, пришло давно. Решение оказалось полностью оправданным. Потрепанные защитники Сен – Вита, у которых не осталось продовольствия и боеприпасов, в течение шести дней вели кровавые бои с частями восьми немецких дивизий, они были на самом краю – на дне глубокого кармана восточнее реки Салм, откуда оставался только один выход.

Но они вновь совершили невозможное, осуществив, вероятно, самый сложный маневр в военных операциях: дневной отход перед лицом сильно превосходящих сил противника. Отход, который был ограничен одной дорогой.

Дивизионный штаб находился под обстрелом немецких 88–миллиметровых орудий, а артиллеристы из 440–го батальона полевой артиллерии оказались вынуждены сражаться в рукопашной схватке, чтобы защитить свои пушки. Но вездесущие «Оперативные силы Джонс» прикрывали отход, и к полуночи этого дня защитники Сен – Вита были уже в безопасности.

7–я бронетанковая дивизия отходила, покрытая мрачной славой, ее лавры не закрывали пролитой крови и ее состояния, а в ушах звучали слова драматической телеграммы с поздравлениями 8–го британского корпуса: «A bas les Boches! A bas les Boches!»

В другом городе на пересечении ключевых дорог, в Бастони на юге, защитники преодолели кризис обороны. Испытывая нехватку боеприпасов, Тони Маколифф приказал своим батареям не стрелять до тех пор, «пока вы не будете различать белки глаз», но «не было ответа на вопрос, придет ли помощь до того, как кончатся боеприпасы».

Именно в этот день 3–й батальон 327–го пехотно – планер – ного полка, части 101–й дивизии, который осаждался противником, совершил свой последний отход. «Это наше последнее отступление, – сказал полковник. – Жизнь или смерть».

Но в течение всего дня по воздуху прибывали военные грузы; 144 тонны сбросили на парашютах защитникам, на которых сильно давил противник.

А далеко к югу Паттон совершал марш. Это радостное известие распространилось от Эхтернаха до Моншау.

Жители бельгийских деревень, обескураженные и испуганные отступлением, воспрянули духом и просветлели, когда американские танки, скользя и буксуя на ледяных дорогах, пошли к фронту.

«Паттон, – говорили они. – Три армия».

3–я армия совершила чудо тыловой поддержки: шесть дивизий были обращены на север и пришпорили немецкий фланг. С 17 декабря до этого дня 133 178 автомашин прошли через контрольные дорожные пункты 3–й армии. Они сновали между корпусами и дивизиями, объезжая всю армию. Грузовики наездили полмиллиона миль и перевезли 20 000 тонн грузов.

А погода становилась лучше. На некоторых участках фронта 23 декабря прояснилось и светило солнце. Самолеты поднялись в воздух, чтобы нападать на немцев. Нацистские истребители тоже рыскали в небе, как это они делали в предыдущие дни, когда небо было затянуто облаками. Но Паттон, в глазах которого это сражение было последним, не был удовлетворен. Он вызвал капеллана и приказал ему раздать в армии молитву следующего содержания:

«Всемогущий и милостивейший Отче, мы покорно просим Тебя, Твоей великой милости прекратить эти сильные дожди, с которыми нам приходится бороться. Пошли нам хорошую погоду для сражения. Милостиво выслушай нас, как солдат, взывающих к Тебе. Вооруженные Твоей силой, мы можем идти от победы к победе и раздавить сопротивление и зло наших врагов и установить Твою справедливость среди людей и народов.

Аминь» [29].

Далеко в Париже всем офицерам и солдатам союзных сил был отдан приказ покинуть улицы к 20:00. Саботажники Скорцени еще были сильны, и военная полиция приведена в готовность. Предполагалось, что немцы, переодетые в американскую форму, вооружены маленькими пузырьками с кислотой, чтобы ослеплять неосторожных.

А в Версале Эйзенхауэр, «заложник нашей политики безопасности», который боялся покушения, беспокойно ходил по снегу, размышлял над приливами и отливами сражения, схема которых в виде карты Арденн навсегда отпечаталась в его голове. Он был обеспокоен, но не ходом сражения. Далеко дома народ был встревожен немецким ударом. Монти настаивал на выплате старого пятифунтового проигрыша: Айк поспорил, что война будет завершена к Рождеству. Монти предположил, что высокопоставленного американского генерала могут отстранить от командования (впоследствии он взял эти слова обратно). Монти шумно критиковал политику верховного штаба союзных экспедиционных сил; британская пресса, которая почувствовала возможность смены командования, раздула кампанию по вытеснению Брэдли с тем, чтобы Монти назначили верховным командующим сухопутными войсками. Таковы испытания и несчастья войны союзников! [30].

Но войска Монти закрывали пересечения Мосса, а поле боя приводили в порядок.

24 декабря

Молитва Паттона возымела действие. Канун Рождества стал ясным и солнечным. Покрытые снегом леса блестели на солнце, дороги затвердели от мороза, а работающие джи – ай хлопали руками и дрожали от холода.

Ясное синее небо подернули следы самолетных моторов. Величайшие в мире военно – воздушные силы поднялись в воздух во всей их мощи, и немцы «получили свое» от 5 000 самолетов. Аэродромы далеко за линией фронта подвергались непрекращающимся бомбардировкам, но крупнейший урон был нанесен по маршрутам снабжения противника, где на протяжении многих миль через Выступ по нескольким дорогам бесконечными вереницами шли немецкие автомашины и гужевые повозки. У истребителей – бомбардировщиков был рабочий день, а горящие обломки танков и грузовиков и изувеченные тела, которые раньше были солдатами, говорили о скором конце.

Но в Бастони день был мрачным; в ту ночь город бомбили дважды. Двадцать раненых и бельгийская медсестра погибли в батальонном госпитале. Одинокая рождественская елка, поставленная в комнате связи, упала. Но несгибаемые джи – ай вновь поставили елку, а «на тщательно подготовленной церемонии один из сержантов приколол медаль «Пурпурное сердце» к порезанной кукле».

Плохо обстояли дела и на других участках фронта, поскольку волна нацистского наступления продолжала быстро катиться на запад. Получив приказы, 82–я воздушно – десантная дивизия отошла от Выступа, который она так упорно защищала. Джима Гейвина беспокоило только одно: «как к отступлению отнесутся солдаты, поскольку дивизия никогда не отступала за всю свою историю».

Наступление нацистов на запад шло так быстро, что 7–й корпус Сражающегося Джо Коллинса на правом (южном) фланге 1–й армии, который предназначался для контратаки, вынужден был спешно бросить многие свои части в оборону.

Сильная 3–я бронетанковая дивизия, в которой оказалось много танков, с переменным успехом проведших целую серию стремительных боев на всем пути от Ля – Гляйце до Хоуффалице, где они помогали прикрывать концентрацию корпуса, но которым пришлось туго в Хоттоне, Манэе и других местах, и «Оперативные силы Хоган» со всеми их танками были отрезаны у Маркоурея, а «попытки снабжения по воздуху оказались безуспешными».

А 2–я бронетанковая дивизия под командованием «громогласного» Хэрмона уже отправила одну свою боевую роту для очистки дороги Сине – Лейнон от частей немецкой 2–й танковой дивизии, которые просочились через позиции корпуса и встали вокруг «открытого» фланга 7–го корпуса. В этот день 2–я бронетанковая дивизия хорошо поохотилась и из засады при лунном свете подстрелила «несколько сотен» автомобилей противника. Сконцентрированный огонь артиллерии корпуса ослабил «почти невыносимое давление» 23–й на позиции 84–й дивизии.

Но немцы продолжали продвигаться вперед к Айвайлю на стыке 7–го и 8–го корпусов и вокруг открытого западного фланга 7–го корпуса.

Нацисты окружили Рошфор, достигли Марше и Селле и выдвинулись уступом глубиной 60 и шириной 45 миль у основания во фронт американцев. Их авангард оказался в четырех милях от Мосса.

Штаб 1–й армии был опять передвинут назад – на сей раз в Тонгре за рекой Мосс.

Но опасность подстерегала с запада. Правый фланг 7–го корпуса все еще «висел в воздухе». Он не соединился с 3–й армией на южном фланге Выступа, пробка оказалась в бутылке. На западе немецкие военные разведчики бродили вокруг окрестностей Живе, а английские танки из 29–й бронетанковой бригады – единственной британской силы к востоку от Мосса (в секторе Выступа) – вступали в бои, проверяя силы противника возле Динана.

Ситуация в устье Выступа оставалась «жидкой»: 7–й корпус теперь столкнулся с главным ударом наступления противника. Немецкие танки шли на север вокруг западного фланга корпуса.

Это был последний кризис.

Монти прибыл в Тонгре, в «ужасные, сильно разбомбленные казармы», которые теперь стали штабом 1–й армии. Он посмотрел на военную карту, сурово осудил «жидкий» правый фланг 1–й армии и сразу же отдал 51–ю шотландскую дивизию в распоряжение Ходжеса, который просил «собрать ее южнее Льежа».

Фельдмаршал Монтгомери, беззаботно оживленный, напыщенный, самоуверенный, «предписывает, если понадобится, отказаться [что на языке военных означает отойти] от правого фланга 1–й армии на линию от Анденна на Мосс до Хоттона», и «эту линию, – как он сказал, – надо удержать любой ценой».

Монти ушел, а Ходжес, хмурый и серьезный, изучил свои карты, не обращая внимания на пронзительный вой бомб, летящих на Антверпен. Он обсудил положение с генерал – майором Уильямом Б. Кином, начальником его штаба, и с офицерами оперативного отдела. После долгих колебаний к генералу Коллинсу был направлен курьером полковник Р.Ф. (Ред) Акерс – младший и «представил ему полную картину, как того желал маршал Монтгомери».

Был канун Рождества, и Акерсу, продрогшему от холода после долгой поездки на командный пункт 7–го корпуса возле Марше, налили горячего рома. Он описал «полную картину» Стремительному Джо Коллинсу. Перед его приездом и после отъезда велись долгие телефонные беседы по прямой телефонной связи. В одной из них 7–му корпусу отдали приказ: «Теперь возьмите… булочку с гвоздем».

Коллинс взял; Монти, очевидно, желал отхода к линии Анденн – Хоттон. 1–я армия прошла через нее и отдала всех солдат 7–го корпуса, часть которых до этого держали в резерве для наступательных целей 1–й армии, в пользование Коллинса.

Это было важным решением: отвести правый фланг корпуса на предложенную линию означало раскрыть весь западный берег Мосса и его переправы от Живе до Намюра и Анденна.

Но Коллинс не зря носил свое прозвище: он оставался стремительным и агрессивным.

Коллинс связался по телефону с генерал – майором Эрнестом Хэрмоном, командующим 2–й бронетанковой дивизией, находившейся на открытом правом фланге корпуса, и сказал Хэрмону, чтобы тот отдал приказ тактической роте Б: «Действовать».

«Эрни…» – сказал он.

В результате началась атака, а не отступление, атака с целью остаться с англичанами в Динане и «выбить» танки из 2–й танковой дивизии.

Старый «громогласный» Хэрмон восторженно рычал на другом конце провода: «Ублюдки попали в мешок!»

И это было так. Такое решение в канун Рождества означало кульминацию в оборонительной фазе сражения за Выступ; на следующее утро в день Рождества Эрни Хэрмон при поддержке истребителей – бомбардировщиков 9–х военно – воздушных сил разбил 2–ю танковую дивизию в Селле. У многих немецких самоходных орудий не оказалось топлива, их экипажи были изможденными от тяжелого перехода; боеприпасов не хватало, и к заходу солнца в Рождество высокая волна бесплодных усилий немцев отхлынула, оставив в Селле сгоревшие танки и распростертые тела как памятники тщетности усилий. Правый фланг 7–го корпуса и 1–й армии был укреплен; пробка вбита в бутылку, немцы остановлены около Мосса.

Рождество стало светлым, погода улучшалась. По всей длине и ширине Выступа противник подвергался ужасным ударам с воздуха.

На следующий день 26 декабря осада с Бастони была снята, 7–я немецкая армия признала, что наступление провалилось, и фон Рундштедт доложил Гитлеру: великая игра проиграна.

28 декабря Гитлер в обращении к своим генералам признал провал. Но он схватился за соломинку надежд – за его планы наступления восемью дивизиями в северном Эльзасе (которое должно было начаться 1 января, чтобы захватить ненадолго несколько ничего не решающих миль и умереть в агонии). У Гитлера и его Третьего рейха не осталось ничего, кроме «фанатизма».

«Никогда в моей жизни, – сказал фюрер, – я не знал значения слова «капитуляция» [31].

Это был вагнеровский финал.

Финал

Немцы не сдавались. Игра была проиграна, но еще предстояло уничтожить Выступ. В первый день нового года, когда немецкое наступление достигло своей верхней точки и отхлынуло в крови и разрушениях, люфтваффе нанесло яростный удар по аэродромам союзных сил в Нидерландах и Бельгии, в результате которого союзники потеряли 156 самолетов [32].

3 января Гитлер официально «отказался от целей наступления в Арденнах», а 8 января разрешил отойти 6–й танковой армии СС, чтобы создать резерв [33].

Нацисты отходили, оказывая яростное сопротивление. Им помогали снег и холод. Многие погибли, а многие сдались в плен. Когда небо прояснилось, союзники нанесли удар с воздуха и усеяли дороги обломками. Но только 23 января 1945 года Сен – Вит был вновь взят. 1–я и 3–я армии США, пробираясь с севера на юг, уничтожили последние остатки Выступа.

Но весь Западный фронт был искорежен. Немецкое наступление, несмотря на его провал, предотвратило одновременные атаки на нацистскую цитадель с востока и с запада; когда русские совершили бросок от Вислы 12 января, американцы еще продолжали болезненно отрезать Выступ. Наступление в Арденнах полностью изменило планы союзников, вполне вероятно, продлило войну на несколько недель [34] и оказало влияние на послевоенную политику. Концентрация немецкой силы на Западе и задержка западных союзников способствовали продвижению русских, дали основания для разговоров о том, что русские армии спасли Запад. Эта задержка будто бы помогла Советам захватить Берлин.

В ретроспективе сражение за Выступ для Соединенных Штатов и их западных союзников стало и поражением, и победой. Шатающийся противник внезапно собрался с силами и нанес удар по моральному духу союзников и их военным планам. История не может умалить значение этого удара.

Некоторые американские солдаты бежали в панике, а потери американцев были значительными: две дивизии разбиты, другие сильно потрепаны. Потери 3–й армии только за последние две недели декабря в сражении составили 20 000 человек, еще 13 778 вышли из строя по разным причинам (включая тысячи случаев обморожения). Потери 1–й армии в сражении составили 22 000, тысячи вышли из строя по болезни. Одна 106–я пехотная дивизия США фактически была уничтожена, две дивизии понесли тяжелые потери, а одна бронетанковая рота почти полностью погибла. Окончательное число потерь в сражении за Выступ составило 76 000 американцев (8 607 погибли, 47 139 ранены, 21 144 пропали без вести или взяты в плен). Противник захватил 1 284 пулемета, 542 миномета, 1 344 автомашины и 237 танков, а несколько складов уничтожили союзники, чтобы они не попали к противнику. (За последние две недели декабря 1–я и 3–я армии США потеряли в общей сложности 471 средний танк.)

Но за это противник дорого заплатил. К середине января 1945 года потери немцев в кампании в Бельгии составили от 100 000 до 120 000 человек. Они лишились техники, которую нечем было заменить, и даже не достигли своей минимальной цели – Льежа и линии Мосса. Их яростная оборона на своих границах и отчаянная игра в Арденнах ослабили последующую оборону на линии Рейна.

«Немецкое наступление в Арденнах, – как отмечается в «Командных решениях», – оказало на 12–ю армейскую группу США первое и единственное серьезное воздействие после ее переброски из Нормандии к Рейну.

Для немцев Арденны официально закончились только 28 января, когда армии фельдмаршала Моделя были отброшены назад к своим первоначальным позициям. Немцы могли сказать, что они нанесли тяжелые потери. Наступление дало временную отсрочку, хотя Гитлер и считал это «огромным облегчением положения». Союзники были вынуждены прекратить атаки на дамбы Рура и Саар и отложить свое окончательное наступление на Рейн на два месяца. Но даже Гитлер должен был признать, что «решительный успех, которого можно было бы ожидать», не был достигнут. За эти скромные, по сравнению с амбициозными целями, достижения Гитлер заплатил дорогой ценой… Потери немцев составили около 100 000 человек (около трети наступательной силы), по крайней мере 800 танков (из более 2 000 задействованных) и около 1 000 самолетов (около половины всех собранных истребителей).

Эти потери были невосполнимы» [35].

Противник потерпел поражение прежде всего из – за недостатка войск – солдат, дивизий, техники, самолетов и пушек. Он выполнил свою первую задачу – достиг «неожиданности», но не смог сохранить необходимую «скорость» запланированного наступления. Чрезмерная секретность подготовки, запрещавшая информировать младших офицеров и солдат, в определенной степени тормозила тактическое развитие наступления, а сложная топография Арденн, которые были «дорогой победы» летом, оказалась путем поражения в зимнем снегу, грязи и на морозе. Плохая погода, способствовавшая неожиданности наступления, затрудняла передвижение и, когда солнце схватило дороги морозом, превосходящие воздушные силы союзников перекрыли систему снабжения противника и остановили его передовые бронетанковые части. То, что противнику не удалось захватить крупные запасы бензина, было другим, менее значительным фактором его поражения; многие наши склады находились западнее Мосса, но 3 500 000 галлонов бензина и тонны боеприпасов были перевезены из Спа и других мест вне досягаемости противника.

6–я немецкая танковая армия не смогла расширить основание Выступа путем захвата района Моншау – Элзенборн – Ридж. В результате продвижение немцев было направлено по ограниченному каналу, а 5–я танковая армия стала передовой частью. Крепкая и успешная оборона на северном плече ограничила продвижение 6–й танковой армии двумя дорогами вместо четырех, а одна из двух находилась под огнем американской артиллерии. Таким же образом укрепление южного плеча Выступа ограничило и тормозило продвижение противника на запад.

В самом широком месте основание Выступа во фронт союзных сил никогда не было больше 47 миль, а глубина проникновения немцев достигала максимум 60. Старое важное военное правило, скорее инструкция, а не принцип, гласит, что ширина основания любого Выступа должна быть в два раза больше глубины проникновения. Опасность для немцев, находящихся в Выступе, стала очевидной. Контратакуя немцев на Выступе, американцы приняли простое решение: они не атаковали с боков и не брали в клещи весь Выступ, а ударяли в центр. Сеть дорог способствовала выполнению этого решения, однако яростно сражающимся немцам удалось отвести большую часть своих сил, хотя и ценой больших потерь.

Воздушные силы также стали победителями и побежденными. Дни величия люфтваффе прошли к моменту сражения за Выступ; 19 декабря немцы совершили самое большое число (849) вылетов; 24 декабря союзные военно – воздушные силы осуществили 1 138 тактических вылетов и 2 442 вылета бомбардировщиков. Воздушное превосходство США помогло одержать победу, однако сражение за Выступ фактически выиграли американские пехотинцы.

Зависимость американцев от линейной обороны дорого обошлась на ранней стадии сражения за Выступ. Но ее компенсировали превосходная мобильность американских войск и чудеса снабжения.

Основной причиной поражения немцев оказался недостаток военной мощи, которая отвечала впечатляющим, но экстраординарным целям Гитлера. И, как часто случается в тоталитарном обществе, немцы недооценили своего противника.

После того как американцы преодолели первое потрясение от неожиданного наступления, их войска, особенно опытные дивизии, собрались, сражались и погибали.

Как написал Алан Мурхэд в «Эклипсе», многие «американские части в середине немецкого наступления без информации и без приказов брали дела в свои руки и сопротивлялись».

На войне, вероятно, самое сложное – предсказать, когда солдаты внезапно, часто по своей воле, проявят безрассудное и отчаянное мужество. «Они держались очень долго, когда надежда уже должна была иссякнуть».

Уроки

Сражение за Выступ – это исторический случай действия и бездействия разведки. В анналах войны она – замечательный пример военной хитрости и неожиданности. Результаты, которых с ее помощью можно достичь, могут сокрушить даже более сильного противника за счет секретности.

«Американская армия, – написал один австралийский критик, – склонна сосредоточиваться вокруг действий собственных сил и, в отличие от британской, не использует слабость противника для достижения победы» [36].

«В области разведки [в начале войны] существовал шокирующий пробел, который мешал конструктивному планированию, – написал после войны Дуайт Эйзенхауэр. – Отдел разведки нашего генерального штаба находился на правах неродного ребенка, и это сразу же сказалось» [37].

Эта слабость в полную силу проявилась в сражении за Выступ.

Немецкие армии, с их чрезвычайной секретностью и тщательно подготовленными секретными планами обмана противника, конечно, сделали задачу офицера отдела разведки очень сложной.

Создание 5–й танковой армии удавалось скрывать благодаря активному использованию в операциях на фронте многих ее дивизий до середины ноября. Границы дислокации корпуса и армии постепенно и непредсказуемо менялись. Части, переброшенные с востока или откуда – нибудь еще или вновь созданные, скрывали под новыми названиями. Широко использовался радиообман, а 6–я танковая армия, ключевое подразделение, от которого зависел успех наступления, хранило радиомолчание по меньшей мере за три недели до начала операции.

Небольшие части дивизий оставались на линии фронта, чтобы союзники могли их постоянно наблюдать, в то время как их основная часть уже давно была переброшена (2–я танковая дивизия и 12–я танковая дивизия СС как раз те подразделения, которые пользовались этим обманом). Пехотные дивизии, предназначенные для наступления, перебросили к месту сбора лишь за несколько дней до атаки. Осуществлялась она только по ночам. Были сняты или закрыты все опознавательные знаки, а с машин сняли фары. Вдоль большей части фронта 1–й американской армии, включая спокойный сектор 8–го корпуса, широко использовался обман с имитацией шума машин. Каждую ночь в течение месяца перед наступлением через усилители передавался звук гусеничных машин. Когда же за несколько ночей до атаки началась действительная концентрация войск, шум танков и гусеничных грузовиков стал похож всего лишь на крик маленького мальчика: «Волк, волк».

Несмотря на все меры предосторожности, признаки наступления были заметны. Немцы не могли держать в секрете, например, существование 6–й танковой армии, которую начали формировать в начале осени. Союзники давно знали о ее существовании, а сообщения разведки за несколько недель до наступления обращали на это внимание и приводили данные о ее составе. Об опасности на Арденнах знали, к ней готовились и ее обсуждали, но, как отметил подполковник Вильбур Шоуолтер в «Милитари ревю», она не была точно определена [38]. Немцы, как и американцы, использовали арденнский фронт для того, чтобы «внедрить» новые дивизии и дать отдых уставшим. Союзники знали, что перед наступлением силы противника в этом секторе были увеличены с трех до шести дивизий.

«Генерал Эйзенхауэр и генерал Брэдли считали Арденны опасным районом, но не единственным, поскольку Эльзас тоже представлял опасность», – написал 28 июня 1946 года автору этой книги полковник Джеймс О. Кертис – младший, который в декабре 1944 года был заместителем начальника отдела оперативной разведки верховного штаба союзных экспедиционных сил.

Фактически, с нашей точки зрения, сектор Эльзаса был намного опаснее, чем Арденны, ибо гораздо большее действие произвел бы захват немцами Метца на французов и на нашу собственную 6–ю армейскую группу. То, что немцы в отчаянии могли задействовать свои последние стратегические резервы для достижения некоторого тактического и стратегического преимущества, также, я считаю, полностью учитывалось генералом Эйзенхауэром и генералом Брэдли на совещании верховного штаба союзных экспедиционных сил, которое прошло задолго до 16 декабря (начало немецкого наступления).

Бригадный генерал Эдвин Л. Зиберт, офицер разведки 12–й армейской группы, вспоминает (в письме от 2 января 1947 года): «Примерно за две с половиной недели до 16 декабря я обратил внимание генерала Брэдли на возможность немецкой атаки на Арденнах. После моего возвращения из 6–й группы армий я обратил внимание генерала Брэдли, в связи с упомянутым выше предположением, что два наступательных немецких корпуса были отведены с линии фронта. Однако я хочу обратить внимание на то, что только указал на возможность атаки через слабо укрепленные Арденны, но я никогда не говорил о том, что, говоря языком, принятым в нашей разведке, такое будет «внедрено».

«Также важно, – отмечает полковник Кертис, – что генерал Паттон предвидел опасность немецкого контрнаступления на Арденнах, а также в Эльзасе и подготовил предварительные планы для 3–й армии США, если события будут развиваться таким образом».

«Мы всегда учитывали возможность проведения немцами атаки здесь [в Арденнах], – (написал 29 мая 1946 года) генерал – лейтенант У. Симпсон, командующий 9–й армией США. – Мы поставили этот факт на первое место 5 декабря, когда, после возвращения с совещания с генералом Брэдли в Люксембурге, я остановился в Бастони, чтобы провести короткую встречу с генералом Троем Миддлтоном [командиром 8–го корпуса]. Он тогда сказал мне, что сильно обеспокоен немецкими силами на его фронте. Я должен сказать, что эта его обеспокоенность была очень сильной. Если немцы ранее перебрасывали свои войска из тыла – часть к линии фронта, а затем – в другие секторы, то сейчас он чувствовал: они пытались сохранить видимость этих своих действий, а на самом деле наращивали крупную силу в тыловых районах. Он также сказал, что сообщил о своих опасениях в штаб 1–й армии».

Хотя эта общая проницательность, как отмечалось, появилась уже после событий, в дневниках, документах разведки и в независимых воспоминаниях участников сражения говорится, что существование 6–й танковой армии и слабость арденнского сектора были факторами, о которых упоминалось на штабных совещаниях за дни и недели перед наступлением немцев.

Несмотря на секретность со стороны немцев, были более конкретные признаки, которые стали особенно очевидными после 1 декабря.

20 ноября французы взяли в плен немецкого генерала. На допросе он подтвердил существование 6–й танковой армии под командованием генерала СС Зеппа Дитриха и заявил, что эта армия должна была «использоваться для крупной контратаки на Западном фронте, запланированной на конец декабря».

В начале декабря была перехвачена копия письма за подписью «начальника штаба Висмана» из 86–го немецкого корпуса, в котором говорилось, что «фюрер отдал приказ сформировать специальное подразделение, равное по силе почти двум батальонам, для осуществления разведки и выполнения специальных заданий на Западном фронте». В письме говорилось, что батальоны должны были быть сформированы из добровольцев, которые знали английский язык и «американский диалект», а «захваченную американскую одежду, оружие и машины» следовало собрать и передать для использования этому специальному подразделению. Как известно, для этих солдат Отто Скорцени создал специальную школу в Фридентхале возле Берлина.

Военнопленные начали говорить о перемещении границ дислокации армий к югу и востоку (в частности, стало известно сообщение о перемещении 15–й армии и 5–й танковой к югу), а две танковые дивизии, 2–я и 116–я, исчезли с линии фронта. Позже сообщалось, что 2–я дивизия появилась (помимо других мест) возле Виттлиха, за арденнским фронтом.

Отмечалось о перемещениях солдат и техники в районы близ 8–го американского корпуса: «По приблизительным подсчетам [ежедневный доклад отдела разведки 1–й армии США от 12 декабря] по меньшей мере две фольксгренадерские и одна танковая гренадерская дивизии находятся в тыловом районе противника напротив 8–го американского корпуса».

13 декабря разные военнопленные говорили о перемещениях трех дивизий, а 14–го и 15 декабря (наступление немцев началось 16–го) 8–й корпус сообщил о показаниях немецкой женщины, которые «рассматривались как надежные». Она видела значительные перемещения оборудования, включая понтоны и материалы для наведения мостов «за немецкими линиями» (возле Битбурга, напротив фронта 8–го корпуса) и «заметила резкое изменение распорядка личного состава противника, стоящего против 9–й американской бронетанковой дивизии», что «предполагает возможность прибытия в район новых солдат».

В первые 15 дней декабря службы визуальной рекогносцировки с воздуха, которой, однако, временами препятствовала погода, осуществили в общей сложности 48 полетов вдоль фронта американской армии. Для каждого корпуса планировалось осуществлять в день пять рекогносцировочных полетов, но вдоль фронта 8–го корпуса в Арденнах с 1–го по 15 декабря включительно было сделано в общей сложности лишь восемь полетов. По всему фронту отмечалось (когда позволяла погода) передвижение по обычным и железным дорогам, в основном севернее районов размещения 5–го и 7–го корпусов.

«Значительная» активность отмечалась 14 декабря в районе Трира, к северо – западу от Люксембурга, напротив фронта 8–го корпуса.

В докладе о бронетанковых резервах противника, предоставленных «Отделением целей» отдела разведки 1–й американской армии (от 8 декабря), к возможным целям – районам концентрации войск или железнодорожных станций снабжения – относили Битбург и другие города, железнодорожные станции и стыки за фронтом 8–го корпуса, а также много городов за фронтами 5–го и 7–го корпусов.

11 декабря по телетайпу из штаба 9–х военно – воздушных сил США 9–м тактическим военно – воздушным силам и другим частям было передано предупреждение о том, что немецкие военно – воздушные силы нарастили свою мощь напротив фронта 1–й армии и могут проникать в глубь него на 60 миль. Попытки такого проникновения можно ожидать в течение следующих двух недель.

Возможно, самой важной подобной информацией стал перехват и расшифровка (отделом разведки 12–й армейской группы) немецкого сообщения за две недели перед наступлением с приказом некоторым частям военно – воздушных сил произвести воздушную разведку и выявить мосты через реку Мосс.

А в Англии агенты из лагерей для военнопленных сообщили, что 16 декабря – дата массированного прорыва [39].

Несмотря на все эти признаки, разведка в своих докладах того времени не смогла дать правильную оценку надвигающейся буре.

Британский генерал Кеннет Стронг, заместитель Эйзенхауэра по разведке в верховном штабе союзных экспедиционных сил, 26 ноября в еженедельном отчете разведки отметил, что «намерения противника в секторе Аахена (севернее Арденн) стали совершенно очевидны. Он ведет основное сражение своими пехотными частями и танковыми дивизиями и с их помощью надеется разрушить наше наступление». Как и большинство офицеров отдела разведки, Стронг считал, что 6–я танковая армия будет использоваться в этом секторе в качестве оборонительной силы или для контратаки, когда будет сделана попытка пересечь реку Роер. 3 декабря Стронг сообщил, что «долгосрочная проблема [противника] набрать достаточное количество солдат и техники для поддержания своих истощенных сил». Он считал, что для восполнения потерь противник «будет в основном перебрасывать силы из района Арденн и Голландии в секторы сражения».

Последний перед немецким наступлением еженедельный отчет разведки № 38 для верховного штаба союзных экспедиционных сил начинался словами: «На Западном фронте сохраняется неустойчивое равновесие». Отмечался отвод пехотных дивизий из «спокойного сектора для использования в районах сражения», было также сообщение о подобном отводе бронетехники «для ремонта». «Количество дивизий противника на западе увеличено на одну и доведено до 71. <…> Продолжение перемещения войск к сектору Эйфеля [Арденны] <…> предполагает, что процесс еще не [выделено Стронгом] завершился. Другое значительное перемещение по дороге <…> в направлении Голландии и в направлении сектора 1–й армии». В разделе «Возможности противника» в докладе отмечались тяжелые потери немцев; район Колонь – Дюссельдорф назывался «жизненно важным сектором» для противника; отмечалось, что нет признаков упадка морального духа немцев; говорилось, что пока «сражение идет для него [противника] лучше, чем он предполагал» и поэтому «мы не можем ожидать ничего, кроме продолжения наращивания сил [в секторе Колонь – Дюссельдорф, севернее Арденн], тяжелых кровопролитных боев, всевозможной обороны. <…> Для прорыва к Рейну придется вести тяжелые бои».

О возможном наступлении немцев ничего не говорилось, только отмечалось, что, пока не будет ясности относительно 6–й танковой армии, по словам Стронга, «мы не можем быть спокойны».

Оксфордский преподаватель фельдмаршала Монтгомери, бригадный генерал Билл Уильямс, офицер отдела разведки 12–й армейской группы, также сделал довольно оптимистический прогноз относительно слабости немцев, который понравился Монти так сильно, что он включил его главные части в подписанный им совершенно секретный приказ от 16 декабря, связанный с дальнейшими операциями союзников. В параграфе 3 приказа говорилось: «В настоящее время противник ведет оборонительную кампанию на всех фронтах. Его положение таково, что он не может начать крупное наступление [курсив мой. – Х.Б.]. Кроме того, он любой ценой стремится предотвратить переход войны в мобильную фазу. У него нет транспорта или бензина, который необходим для проведения мобильных операций, а его танки не могут конкурировать с нашими при ведении мобильного сражения».

В параграфе 4 говорилось: «Противник в плохом состоянии…»

Отчет 12–й группы армий США от 12 декабря, «Еженедельный отчет разведки № 18» (последний день недели 9 декабря) был почти таким же категоричным. Офицер отдела разведки бригадный генерал Зиберт использовал мастерство известного писателя Ральфа Ингерсолля, который в то время был в военной форме и служил в штабе 12–й армейской группы, для подготовки этого отчета, предоставив ему факты. К несчастью, этот прогноз, который поступил в дивизии на фронте непосредственно перед ударом немцев, начинался недвусмысленным предложением: «Сейчас стало очевидно, что изнурение постоянно отнимает силы немцев на Западном фронте и панцирь обороны истончился, стал более хрупким и уязвимым, чем это представлено на картах разведки или кажется солдатам на фронте».

Далее в отчете говорилось: «…смертельная слабость конкретной пехотной дивизии на фронте плюс неизбежность для противника продолжать замены определенно приведут к тому, что он скоро не только не сможет осуществить предпринимаемую им попытку отойти и дать отдых своему тактическому резерву, но и будет вынужден перекинуть по крайней мере часть своей танковой армии к линии фронта.

Главные возможности противника все также относятся к использованию 6–й танковой армии СС, но он не может свободно выбирать время и место ее использования. Ситуация становится похожей на ту, которая была в Каэне и Сен – Ло. Если положение сильно ухудшится на юге, он будет вынужден быстро перебросить туда часть своих бронетанковых сил. В то же время он должен сохранять сильный резерв на севере на случай возможного прорыва в этом районе».

Офицер отдела разведки 3–й армии США полковник Оскар Кос был ближе к правильной оценке ситуации. Он доложил, что передвижения противника по железной дороге в начале декабря «свидетельствуют об определенном наращивании сил противника и снабжении непосредственно напротив северного фланга 3–й армии [США] и южного фланга 1–й армии». 9 декабря он считал, что в области Эйфеля (Арденны) у врага было около шести с половиной дивизий. 10 декабря полковник Кос отметил: «Противник мог удерживать прочный фронт без использования резерва основной части пехоты и бронетанковых сил». Он заявил, что «массивные бронетанковые силы», которые противник наращивал в резерве, дают ему «определенную возможность начать выгодное наступление».

Полковник Б.А. (Монк) Диксон, офицер отдела разведки 1–й армии, был еще более категоричен. В его докладе № 36 от 20 ноября 1944 года чувствовался оптимизм. Он считал, что «возможность противника провести выгодное наступление теперь потеряна». Его «стратегический план, очевидно, будет основан на контратаке, а не на запланированном наступлении, начатом по его собственной инициативе».

2 декабря в своем регулярном докладе Диксон обратил внимание на создание специального немецкого подразделения из двух батальонов, сформированного из немецких солдат, говорящих на американском диалекте английского языка, которые будут надевать американскую форму. Этому подразделению, отметил он, отдан приказ направлять свои доклады в «штаб Скорцени» во Фридентхал возле Ораниенбурга. 4 декабря в докладе Диксона сообщалось о «вполне вероятном», а не «возможном» перемещении 15–й немецкой армии из Голландии на юг в район Аахена в поддержку 5–й танковой армии. 7 декабря он указал на перемещения солдат противника в направлении фронта 7–го корпуса.

К 8 декабря Диксон обнаружил то, что, как он чувствовал, было достаточно сильной концентрацией сил противника в Эйфеле, чтобы осуществить бомбардировку. Генерал Ходжес посоветовал осуществить массированные воздушные атаки, а генерал – майор Эдвуд Р. Квесада одобрил это предложение, однако высшее командование военно – воздушными силами посчитало эти цели «невыгодными» [40].

В известном «Прогнозе № 37» от 10 декабря Диксон резко сменил тональность. Признаки, которые он отметил в конце ноября и в начале декабря, убедили его в том, что «стратегия [противника] по защите рейха основана на изнурении нашей обороны, которое последует за всеобщей контратакой бронетанковых сил между Рурмонтом и Эрфтом при поддержке всех сил, которые он сможет собрать.

Следует обратить внимание на то, что среди новых военнопленных, как в военной тюрьме, так и в тюрьме Зоны связи, наблюдается подъем морального духа… Очевидно, что фон Рундштедт, который явно проводит военные операции, не полагаясь на интуицию, профессионально защитил и сберег свои силы и со своей стороны готовится применить все рода войск в конкретной точке и в подходящее время, чтобы обеспечить защиту рейха западнее Рейна и нанести союзникам как можно более сильное поражение. Точка возможного главного удара определяется районом между Рурмонтом и Шляйденом [в районе Аахена к северу от фронта 7–го корпуса, где немцы действительно осуществили атаку]».

В разделе «Возможности противника» Диксон перечислил:

«1) Противник способен продолжать осуществлять оборону линии Рурмонт к северу от Дюрена; в настоящее время линия его фронта западнее Роера охватывает дамбы и южную часть вдоль Западного вала.

2) Противник способен осуществить сконцентрированную контратаку с помощью воздушных, бронетанковых, пехотных войск и секретных подразделений в выбранной точке во время, которое он сам может выбрать.

3) Противник способен защищать линию Эрфта, а впоследствии отойти за Рейн.

4) Противник может потерпеть поражение и сдаться».

Диксон считал, что возможность № 1 существовала «для настоящего момента», а маневр № 2 «следует ожидать, когда наши основные сухопутные силы пересекут реку Рур и, если мы не возьмем под контроль дамбы, противник максимально использует возможность затопления водой Рура одновременно с его контратакой».

Но Диксон сделал знаменитый «прогноз № 3» с пророческим утверждением: «Постоянное наращивание сил к западу от Рейна все время указывает на то, что он поставит все на контрнаступление, как отмечено в возможности № 2».

Этот широко распространенный прогноз некоторых встревожил; в Англии командующий 18–м корпусом генерал – лейтенант Мэтью Б. Риджуэй прочитал его и использовал в качестве предупреждения вместе со своим рождественским посланием, которое он готовил своим войскам; в Бельгии 9–я бронетанковая дивизия – одна из дивизий в секторе Арденн – была встревожена, но впоследствии несколько успокоена прогнозом 12–й группы армий, который поступил позже.

В своем последнем докладе, перед тем как разразилась буря, в «периоде» от 16 декабря, Диксон сообщил свежую информацию, подготовленную до этой даты, и отметил: «Подкрепления для Западного вала между Дюреном и Триром (фронт 8–го корпуса) продолжают прибывать… Поскольку противник надеется своей агрессивной пропагандой поднять моральный дух солдат, вероятно, будет начато ограниченное по масштабу наступление для достижения рождественской моральной «победы».

Одни военнопленные теперь говорят о грядущей атаке в период между 17–м и 25 декабря, а другие рассматривают обещания «вновь захватить Аахен в качестве рождественского подарка фюреру».

Но еще до того, как был распространен этот прогноз, противник нанес удар.

То, что случилось потом, относится к истории. Немцам удалось достичь почти полной тактической неожиданности. Сила, натиск и ярость наступления были ошеломительными; а его время и место также стали неожиданными для американских сил. Фактически неожиданность стала главным фактором, определившим начальный успех противника.

«Для сражения в Арденнах 16 декабря противник направил 19 дивизий, еще около 10 оставалось в резерве, который впоследствии постепенно использовался до 4 января. В общей сложности от 240 000 до 300 000 человек было перекинуто на позицию для удара по самому слабому звену вдоль длинного фронта союзников – от Швейцарии до моря, а по нашим подсчетам, перед наступлением силы противника насчитывали максимум шесть с половиной дивизий! Десятки тысяч солдат были переброшены в этот район, а мы об этом не знали. Кроме того, сотни истребителей были переброшены с баз в Центральной Германии на аэродромы Западной Германии в поддержку сухопутного наступления. И вновь мы знали слишком мало о такой переброске» [41].

Начальник штаба верховного командования вермахта фельдмаршал Вильгельм Кейтель и генерал – полковник Йодль позже совершенно правильно сказали, что сражение в Бельгии было «главным образом неожиданным, в такой степени, что мы считаем его в этой части полностью успешным» [42].

Оценивая то, что произошло с нашей разведкой перед сражением за Бельгию, следует начинать со сложившегося общего мнения об обстановке. Американская армия была настроена на атаку. Это стало одновременно ее силой и ее слабостью. В США слишком мало перед Второй мировой войной обращали внимания в военных училищах на оборону, и все мышление направлялось на атаку, а преобладание наступательной психологии может стать причиной ошибок разведки.

Капитан Уильям Фокс, который во время Бельгийского сражения служил в 5–м корпусе, в переписке с автором этой книги описал состояние умов следующим образом:

«Вся атмосфера в зоне 1–й армии была пропитана некоторым замешательством, так как с начала ноября мы пытались пробиться на равнину Колони и достичь Рейна. Однако психология оставалась атакующей, и кажется, никто серьезно не рассматривал возможность нанесения немцами неожиданного удара. Все, от низших чинов на линии фронта до главных командиров в штабах, были настроены только на атаку. <…> Никто из нас не видел, что наши солдаты или командиры осознают возможность крупномасштабной немецкой контратаки».

Наряду с настроем на атаку царили апатия и бездействие и, как всегда, попытки в полной степени использовать, когда это возможно, любые небольшие радости, которые могут проявиться в полевых условиях. Это было и на фронте 8–го корпуса, где сильно побитые в Хюртгенском лесу ветераны 28–й и 4–й дивизий пытались восстановить дыхание, а новая 106–я дивизия была брошена на линию фронта.

Это также относится и к штабу 1–й армии в бельгийском городе Спа.

Штабной офицер того времени, который желает сохранить анонимность, пишет: «До того времени мы жили в палатках. Я упоминаю это потому, что нет сомнения в том, что после нашего переезда в здания мы стали чувствовать себя более цивилизованно, и в целом не думаю, что штаб был таким же деятельным в то время, когда люди находились в болотах или в полях. Спа, почти нетронутый город, является одним из крупных европейских курортов, а в зданиях, в которые мы переехали, осталось много роскоши. Мозг штаба – главнокомандующий, начальник штаба, отделы разведки и оперативной и боевой подготовки, а также несколько других разместились в отеле «Британик», находящемся в пяти минутах от главной площади Спа… В 1918 году он был имперским немецким штабом».

Такая обстановка оказывала отрицательное влияние на офицеров разведки, как британских, так и американских.

«Мы были совершенно одурачены», – пишет Роберт Мерриам в «Темном сентябре». – Общая самоуверенность и «соревнование» офицеров разведки в «словесном» разгроме немецкой армии были главным фактором неожиданного наступления немцев [43].

«Психология атаки» и доктрина наступления также оказали влияние на американскую армию: это почти повсюду привело к игнорированию результатов разведки. В теории, но редко в действительности офицеры отделов разведки и оперативной и боевой подготовки были равными и дополняющими друг друга партнерами.

Это происходит и сейчас. Большинство командующих генералов более благоволили офицерам отдела оперативной и боевой подготовки, а не разведки. Их хорошее взаимодействие – редкий случай для штабов.

Генерал Брэдли любил говорить: «Моя разведка говорит мне, что я должен делать; мой отдел тыла говорит мне, что я могу делать, а я говорю моему офицеру отдела оперативной и боевой подготовки, что я хочу делать». В то время командующий 12–й армейской группой принимал решения после подробного доклада офицера разведки и тщательного изучения местности на карте. Но это была общая практика; слишком часто напор и агрессивность американских командиров можно было выразить словами Фаррагута: «Черт с ними, с торпедами; полный вперед!»

Такая отвага заслуживает восхищения, но только если она ведет к победе и, как в случае с Фаррагутом, основана на знании противника. Правильная оценка противника – ключ к успеху на войне. Немецкие и японские армии были, пожалуй, самыми агрессивными, однако непонимание противника, который их разбил, часто являлось результатом презрительного отношения.

В штабе 1–й армии во время сражения в Бельгии такого счастливого взаимодействия между разведкой и оперативным отделом, что является ключом к успеху, не существовало. Полковник Диксон, офицер разведки, был младше по званию офицера отдела оперативной и боевой подготовки, который получил свое звание на более ранней стадии войны на континенте. Во время сражения в Бельгии Диксон резко возражал против сражения в Хюртгенском лесу, а разделение между ним и офицером оперативного отдела было сильнее обычного из – за того, что в штабе в Спа было две столовых для штабистов. Диксон, как полковник, питался в одной, а начальник штаба, офицер отдела разведки и офицер оперативного отдела, а также главы других отделов – в другой.

Такое принижение разведки, о котором говорили генерал Эйзенхауэр и много других американских офицеров, во время сражения в Бельгии еще более осложнялось личными разногласиями. Почти вся официальная история войн, включая нашу собственную, лишь затрагивает эти конфликты между людьми или совсем о них не упоминает, но люди, а не машины делают войну, и взаимоотношения личностей, которые неизбежны в любом коллективе, часто меняют ход военных кампаний.

«В штабе 1–й армии, – пишет офицер штаба, – личности играли большую роль».

Разногласия в нем между разведкой и оперативным отделом и в меньшей степени между разведкой и начальником штаба частично объясняются личными столкновениями. На ежедневных совещаниях некоторым офицерам Диксона казалось, что его разведывательные оценки, иногда оживляемые характерным сленгом (Диксон называл заключенных «клиентами»), не всегда воспринимались слишком серьезно.

В отношениях между начальниками отделов разведки 1–й армии и 12–й группой армий полковником Диксоном и бригадным генералом Зибертом установился холодок. При этом роль опять – таки играло звание. Диксон, ветеран, участвовавший в операциях 1–й армии, служивший в Северной Африке и на Сицилии, высадившийся в Нормандии, был еще полковником и всего лишь ведал разведкой 1–й армии, хотя его начальник, генерал Брэдли, продвинулся до командующего 12–й группой армий. Диксон и Зиберт оба выходцы из военных семей; их отцы знали друг друга по службе в Панаме. Диксон, выпускник Уэст – Пойнта, уволился из армии, но вернулся на службу во время Второй мировой войны; Зиберт, на год опередивший Диксона в Уэст – Пойнте, из армии не уходил.

Разница в званиях и положении, а также совершенно разные характеры оказали влияние на отношения этих двух людей, которые всегда были корректными и не враждебными, но определенно никогда сердечными. Один из них, Зиберт, который не принимал участия в боевых операциях Второй мировой войны до его назначения в 12–ю армейскую группу, чувствовал неуверенность, которую всегда испытывает новичок перед ветераном; другой, Диксон, чувствовал неуверенность перед званием и положением. Диксон был высоким, худым и артистичным, Зиберт – потяжелее, меньше ростом и флегматичный. Диксон – яркий, подвижный, с живым умом. С ним было не всегда просто, и он требовал к себе особого отношения. Зиберт был пунктуальным штабистом, приверженным правилам. Два противоположных характера не могли состыковаться друг с другом.

Чувства никогда не высказывались открыто ни одним из этих людей. В переписке с автором и в интервью оба они не придавали этому значения, но их штабы это чувствовали и выражали. Например, офицеры Управления стратегической разведки, которые, работая вне штаба 12–й группы, на своем командном пункте повесили портрет Гитлера с несправедливой надписью под ним: «Он иногда дурачит некоторых людей, но Диксона дурачит всегда».

Эта почти школярская проделка, однако, не стала результатом трений между 1–й армией и 12–й армейской группой. В случае с Управлением стратегической разведки она была результатом того, что Диксон при поддержке генерала Брэдли сильно ограничил деятельность управления в районе ответственности 1–й армии.

Трения, кажется, еще и усиливались из – за отсутствия чувства юмора офицера стратегической разведки 12–й армейской группы. Кто – то в 1–й армии написал юмористическую пародию на показания военнопленного, в которой в качестве допрашиваемого фигурировал уборщик туалета Гитлера. Один офицер стратегической разведки, возглавлявший подразделение (контрразведки и борьбы с подрывной деятельностью) в 1–й армии, отнес пародию «смеха ради» своему начальнику в 12–й группе. К сожалению, это сочинение восприняли серьезно, и, когда были сделаны разъяснения о том, что все это только шутка, между персоналом стратегической разведки 12–й армейской группы возникли трения [44].

Были и менее сильные разногласия – частично из – за характеров, частично из – за различной интерпретации национальных интересов, – царившие и в самом верховном штабе союзных экспедиционных сил. А генерал Стронг, британский офицер разведки верховного штаба, и один из его заместителей не ладили с британским оксфордским преподавателем бригадиром Вильямсом, способным офицером – разведчиком фельдмаршала Монтгомери.

Такие личностные трения усложнялись различными разведывательными концепциями американцев и англичан. Генерал Стронг, например, считал, в соответствии с английской практикой, что он занимал нечто вроде командной должности по отношению к отделам разведки армейской группы и сухопутной армии. Он фактически возложил на бригадного генерала Уильямса, британца, который понимал эту концепцию, и на полковника Диксона, американца, который не привык к ней, задачу осуществлять прогнозы сражения, которые, по мнению Стронга, стали ошибочными.

Между американскими офицерами разведки было сравнительно мало взаимодействия. Никакой истинной «встречи умов», а всего лишь редкие попытки согласовать различающиеся подсчеты. У них не было «концепции командования», которой придерживался генерал Стронг.

Было сильное ощущение, что прогнозы отделов разведки должны быть читаемы и «живыми», а многие из них изобиловали цитатами и историческими аналогиями, но в них обращалось слишком много внимания на литературную форму и недостаточно на фактическую суть дела [45].

Недостаток направленности и согласованности еще более усложнялся старой проблемой «возможностей» и «намерений». Англичане часто пытались в своих прогнозах определить намерения противника со всеми вытекающими из них опасностями; американцы перечисляли все, какие только можно было, возможности противника, часто очень сильно отличающиеся друг от друга – от всеобщего массированного наступления до «поражения и капитуляции», – что было, по большому счету, бесполезно для определения действий противника.

Другой, и более существенный недостаток – неполный сбор информации. Союзники просто не получали все собранные факты. Это объясняется различными причинами.

Говорит генерал Зиберт: «Мы, возможно, слишком много поставили на различные виды технической разведки, такие, например, как разведка через средства связи … и … слишком мало верили в преимущества разведки боем и разведывательных групп боевых частей. У нас также не было замены воздушной рекогносцировке на случай плохой погоды, а когда мы подошли к Линии Зигфрида, наши агенты испытали большие сложности и не смогли через нее пробраться, особенно зимой» [46].

Зависимость от «Магии», или перехвата зашифрованных сигналов, была сильной особенно в высших эшелонах. Когда немцы погрузились в радиомолчание, число наших источников информации сократилось почти вдвое.

Меры безопасности американцев оказались слабыми, а их система связи и привычки осуществлять ее на фронте методически, по установленному распорядку, помогли офицерам немецкой разведки определить (с необычайной точностью) силы американцев. Самым сильным провалом оказалась плохая фронтовая разведка. Этот занесенный в учебники недостаток, как постоянно отмечается, был характерен для всех последних военных операций и всех войн, в которых участвовали американцы. Неспособность проникнуть в глубину фронта противника, чтобы взять пленных и раскрыть его намерения, особенно ярко проявилась на фронте 8–го корпуса, где изнуренные солдаты оказались фактически выведены из кровавой бойни в «спокойный сектор». А в верховном штабе мало внимания уделялось немногочисленным сообщениям фронтовой наземной разведки.

Недостаточность донесений от агентов за линией фронта противника, вызванная жесткими мерами безопасности немцев, также свидетельствует о плохой координации действий между Управлением стратегической разведки, которое оказало мало пользы боевым частям, и армией. Кроме того, плохо использовались разведывательные источники, которыми располагали сухопутные войска.

Ограниченный успех воздушной рекогносцировки частично объясняется плохой погодой, однако воздушная разведка в ночных условиях была почти невозможна из – за сильной нехватки подходящих самолетов. Кроме того, ценность визуального наблюдения с воздуха не определялась, в отличие от аэрофотосъемки, количеством вылетов или сделанных отчетов (многие из них были ошибочны), поскольку летчиков и наблюдателей плохо учили определению наземных целей.

Мартин М. Филипсборн, майор и начальник разведывательного отделения штаба боевой роты Б 5–й бронетанковой дивизии в «Обзоре разведывательных операций с июля 1944 г. по май 1945 г. (27 мая 1945 г.)» говорит об «абсолютном и полном провале воздушной рекогносцировки. Военно – воздушным силам для проведения разведки были указаны завышенные маршруты движения танков и автомашин».

Организация связи между сухопутными и воздушными силами оставляла желать лучшего. Возможно, что главная вина ложится на плохую организацию, поскольку кажется, что штабам военно – воздушных и наземных сил недоставало координации, а их ответственность никто не определил [47].

Наконец, был провал в оценке фактов. Никто не смог точно предсказать немецкое наступление. Офицер отдела разведки армии полковник Диксон был близок к решению загадки. Его прогнозы незадолго до наступления содержали явное предупреждение о возможности сильного удара немцев еще до Рождества. Но относительно места он ошибался. Меры секретности немцев заставили союзников поверить, что атака начнется в направлении района Аахена, к северу от Выступа. Относительно времени он также был не совсем точен. Диксон ожидал «контратаки» или «контрнаступления» (он называл это по – разному) после того, как мы пересечем Рур или возьмем под контроль его дамбы. Но ни Диксон, ни кто другой не смогли правильно оценить силу удара противника. Кроме того, явное предупреждение Диксона несколько поблекло из – за того, что в доклад были включены многочисленные другие «возможности», как это делали и другие офицеры отделов разведки. Мы страховались на все случаи жизни.

Правильная оценка могла бы компенсировать слабость организации, различия концепций, личностные трения и недостаточный сбор информации. Но этого не произошло. Как показывает полковник Шоуолтер: «Фронтовая разведка со стороны немцев усилилась. Части крупнокалиберной артиллерии прибывают на линию фронта, в передовых районах находится оборудование для переправы через реку, из тыла отозваны солдаты, а там, где раньше был тихий сектор, наблюдается наращивание сил, включая бронетанковые дивизии. Несмотря на все эти косвенные признаки, прогнозы разведки не были пересмотрены. [Исключениями, как мы говорили, оказались прогнозы полковника Диксона и, в некоторой степени, доклады полковника Коча.] <…> Разведка не внушала большого доверия ее командирам [48].

Неспособность дать правильную оценку была в некотором роде одной из составляющих неудач действий союзников в Арденнах.

В отношениях офицеров разных отделов разведки было много того, что определяется фразой «почеши мне спину, а я почешу тебе». Каждый на своем уровне был рад раздуть и расширить действительные факты. Обрывки информации, часто сообщаемой в виде умозаключений или оцененной как возможное, а не как действительное более низкими чинами, наверху, в отделах разведки, вновь и вновь появляются в виде прогнозов, часто без упоминания определяющих факторов, а затем уже воспринимаются как факты, а не предположения.

Высшие чины разведки, получавшие поток информации от «Магии», британской разведки, Управления стратегической разведки и т. д., часто включали слишком много в свои отчеты, и части на линии фронта получали большое количество данных, которые им оказывались малополезными. Разведчики более низкого уровня с трудом могли отделить зерна от плевел.

Недостатки большей части этого «высокопоставленного материала», в котором, например, описывалось стратегическое положение на русском фронте или психология жителей земли Рейн, хорошо иллюстрируются официальным донесением майора Филипсборна: «Возможно, что это преувеличение, но тем не менее здесь содержится определенная доля правды, и мы очень хорошо знали, где в окружающих нас городах находятся мосты, броды и бордели, но понятия не имели, где находится противотанковая пушка противника» [49].

Коул называет провал разведки «общим, в котором нельзя обвинить конкретного человека или группу людей». Это был «крупный провал разведки сухопутных и военно – воздушных сил противника».

Один из величайших практических законов военного дела – это способность не поддаться естественной тяге к переоценке или недооценке противника… «Печально, но способность противника реагировать не только на непосредственное давление союзников явно недооценивалась.

Американцы и англичане смотрели на врага в зеркале, а видели только отражение собственных намерений» [50].

Такова история разведки в сражении в Бельгии.

История, скажут многие, – это просто «оценка задним умом». Но уроки разведки при сражении за Выступ имеют значение и сегодня, в эпоху, когда от нее зачастую зависит смерть или жизнь нации.

Уроки сражения за Выступ понятны: 1. Необходимо сохранение на всех уровнях объективного мышления; «психология атаки» может привести к поражению. 2. Начальники отделов разведки штабов должны быть равны начальникам других отделов. Ключом к победе является хорошее взаимодействие отделов разведки и оперативной подготовки; отделы должны работать как один; разведку принижать нельзя. 3. Командование должно устранять трения между штабами и личностями на всех уровнях. 4. Необходимо улучшение взаимодействия различных чинов разведки; сообщения, передаваемые более низким по званию офицерам, должны быть тщательно отобраны и не содержать лишней информации. 5. В качестве перестраховки американцы превратили прогнозы разведки в нечто среднее между британскими, с упором на «намерения» противника, и своими, с привычкой перечислять списком «возможности» противника. 6. Необходима фронтовая разведка в рядах противника в любое время и на всех участках фронта. 7. Следует наладить обучение подразделений воздушной разведки и улучшить методы ведения ночной рекогносцировки. 8. Необходимо полностью использовать все источники разведывательной информации. 9. Тщательно отбирать офицеров разведки по их а) аналитическим способностям и способностям отбирать и синтезировать факты, б) знанию противника и с) способностям работать в коллективе. 10. Подготовка профессиональных офицеров разведки и обучение специалистов, в частности для оценки фактов.

Агрессивный настрой – это бесценное наследие американских вооруженных служб. Без него не будет триумфа в войне. Но его избыток и принижение значения обороны и знания противника может привести к поражению, в частности в наше время, когда силы противника более близки нашим, чем когда – либо было в истории.

Сегодня в мозгу каждого командира должен быть отпечатан лозунг:

«Знай своего противника – или умри».

Глава 11

Величайшая в истории воздушно – морская битва – Окинава

1 апреля – 22 июня 1945 г

Это рассказ о «последнем сражении» Второй мировой войны, гигантском сражении у Окинавы в Восточно – Китайском море между «флотом, который пришел, чтобы остаться», и японскими камикадзе – сражении, которое Уинстон Черчилль верно назвал одним из «самых интенсивных и знаменитых в военной истории».

В пасхальное воскресенье 1 апреля 1945 года – время молитв и надежд в воюющем мире – в Восточно – Китайском море день был ясным. Океан – спокоен, погода – прохладная, видимость – хорошая, солнце – яркое; скалистые террасы Окинавы, неясного и отдаленного острова, который вскоре станет частью американской истории, смутно проглядываются на горизонте.

Крупнейшая в истории военно – морская армада – более 40 авианосцев, 18 линкоров, 200 эсминцев, сотни транспортов, крейсеры, грузовые суда, сетеукладчики, подводные лодки, минные тральщики, канонерские лодки, десантные суда, патрульные катера, спасательные корабли и ремонтные суда, более 1 500 кораблей, перевозящих 182 000 солдат, – плывет в глубине японских вод [1].

После месяцев интенсивной подготовки и месяцев напряженной боевой готовности, которые всегда предшествуют сражению, начало его кажется спокойным.

Далеко в море находится знаменитая оперативная группа–58 под командованием вице – адмирала Марка А. Пита Митшера, человека с лицом гнома, обрамленным бейсбольной кепкой с длинным козырьком. К югу, где волны Восточно – Китайского моря разбиваются о прибрежные скалы островов Сакисимы и Формозы, британская авианосная оперативная группа, которая впервые участвует в Тихоокеанской войне, совершает налеты на японские аэродромы. Напротив берегов «Блю» и «Перпл» транспортные, десантные и грузовые суда невероятно легко высаживают боевые подразделения армии и морской пехоты. Прозрачные воды покрыты следами маленьких катеров и плавучих десантных средств. Где – то вдали появляются вспышки и раздается грохот орудий линейных кораблей, но это американские орудия. В небе пикируют, кружатся и сбрасывают бомбы самолеты, но это американские самолеты.

Противник странно молчит. Пехотинец из 7–й дивизии, взобравшись на одну из окинавских гор, переводит дыхание, утирает пот со лба и говорит: «Я живу уже дольше, чем думал».

Аэродромы Ионтан и Кадена, оставленные японцами, захвачены до полудня в первый день высадки. Считалось, что для этого понадобится неделя.

Но после легкой высадки последует одно из самых кровавых и ожесточенных сражений в военной истории. Японцы подготовились к заключительному шоу.

Окинава, крупнейший остров из островной цепи Рюкю, простирающейся к югу от японского острова Кюсю, представляет собой окруженную коралловыми рифами массу суши в форме ящерицы длиной 60 и шириной от 2 до 18 миль. Его двухмильная перемычка отделяет северные две трети острова с горными нагромождениями и густыми лесами от холмистой земли южной части. Именно на юге, испещренном складками и оврагами, древними окинавскими могилами и известковыми пещерами, где каждый фут пахотной земли засажен сахарным тростником, сладким картофелем, рисом и соей, японцы создали главные оборонительные линии.

Атака на Окинаву представляет собой логическое развитие тихоокеанской стратегии Соединенных Штатов. Япония досягаема с острова бомбардировщиками среднего радиуса действия, и, по подсчетам, на нем можно разместить 780 бомбардировщиков для усиления атак, которые осуществляют Б–29 с Марианских островов. С Окинавы и ближайших к ней островов самолеты и корабли могут достигать практически всех японских морских маршрутов. Окинава также нужна как опорная позиция для операции «Олимпик» – завоевания японского острова Кюсю, находящегося в 350 милях, – которая запланирована на 1 ноября 1945 года.

Сейчас можно утверждать, что нападение на Окинаву не было обязательным для того, чтобы одержать окончательную победу. Менее чем через два месяца после ее захвата противник был готов заключить мир. Однако в то время в военных кругах преобладало мнение, что японцы будут продолжать сражаться неопределенно долго. Разгром японцев на Окинаве в значительной степени способствовал бы быстрой капитуляции противника. На Окинаве должна была умереть последняя, отчаянная надежда милитаристов заставить заключить мир путем переговоров.

Война в Европе подходила к концу, когда была предпринята атака на Окинаву. Большинство стратегов считали, что японцы, хотя и осажденные и находившиеся в безвыходном положении после сражения в заливе Лейте, станут сражаться до последнего издыхания, и многие боялись, что кровавая задача по вторжению на японские острова и уничтожению японских сил на материковой части Азии займет по крайней мере год. Атомная бомба еще не была испытана в Альмагордо, а отчаянное отступление японцев к родной земле ни в коей мере не ослабило боевого духа японского солдата.

Окинава и Рюкю были последним бастионом самой Японии. Задача переброски американских сил через тысячи миль моря в район, окруженный базами противника, была беспрецедентной в военной истории. Флот для вторжения собрали фактически со всего мира. Планирование поддержки гигантского вторжения началось летом 1944 года. «Важным фактором в операции «Айсберг» была система управления военно – морскими перевозками, которая после многих проб и ошибок почти достигла совершенства в 1945 году» [2]. Была отработана техника дозаправки и пополнения запасов прямо в море. Только по одним боеприпасам для военно – морских сил эта операция превосходила все предыдущие: 247 000 снарядов (до 20 мая) для пятидюймовых зенитных орудий, в общей сложности более 27 000 тонн боеприпасов для ведения зенитного огня и обстрелов суши, а также почти 35 000 тонн пятидюймовых реактивных снарядов и около 44 000 бомб [3]. На Окинаве проявился ум, мускулы, могущество и величие нации.

Надеялись, что завоевание станет «быстрой» операцией, затянется всего на месяц или меньше. По данным разведки, у противника на острове было около 55 000 солдат и 198 пушек крупного калибра. Но разведке вскоре придется сильно удивиться, а надежды на быструю победу угаснут. Более 110 000 солдат противника погибнут и 7 400 сдадутся в плен. Около 75 000 американцев будут убиты, ранены, пропадут без вести или заболеют до завершения «последней битвы» [4].

Японское верховное командование было полно решимости удержать Окинаву и задействовать большую часть оставшихся воздушных и морских сил империи для разгрома американской армады, от которой зависит успех вторжения. Разгром флота США – главная цель противника. При этом японцы рассчитывали главным образом на загруженные бомбами самолеты, которые летят до целей с пилотами – самоубийцами, солдатами специального штурмового корпуса японских военно – морских сил и добровольцами из числа летчиков сухопутной армии, которые лучше известны как корпус камикадзе («божественный ветер»).

Тень ужаса, нависшая над Окинавой, затронула флот вторжения еще до первой высадки. «Индианаполис», флагманский корабль армады адмирала Спрюэнса, командующего 5–м флотом, 31 марта был поражен в правую часть кормы самолетом камикадзе. Другой камикадзе подбил «Адама»; «Мюррей» был выведен из строя воздушной торпедой; «Скайларк» (странное уменьшительное название для тяжелого тральщика) подорвался на мине. К 3 апреля прикрытые стоянки в Керамо – Ретто уже начинают заполняться поврежденными кораблями.

6 апреля 1945 года – ясный день. Ветер гонит зыбкие волны по Восточно – Китайскому морю. На берегу, вокруг горы под названием Бельведер, на которой почти век тому назад Мэтью Перри водрузил американский флаг, разгорается отчаянное сражение – первое в болезненной, ужасной борьбе с целью пробить вражескую укрепленную линию Сури. Противник держится и сражается.

На море великая армада растекается вокруг острова.

Оперативная группа–58 уже совершила нападения на аэропорты Кюсю и военно – морские порты в ходе серии мартовских атак дальней авиации, предшествующих высадке, а Б–29 армейских воздушных сил, летящие с баз на Марианских островах, бомбили военно – воздушные базы противника. В то время как атакующий флот обстреливает вражеские позиции на Окинаве, быстрые авианосцы, находящиеся в открытом море в 70—100 милях к северо – востоку от острова, запускают в небо свои самолеты. Сегодня – и в течение многих бесконечных дней – оперативная группа–58 осуществляет патрульные полеты над атакующим флотом, а ее самолеты летят вглубь и вширь острова Кюсю, готовые перехватить камикадзе или самолеты, поднимающиеся с поверхности Внутреннего моря.

Юго – восточнее находятся 17 американских «джипоносцев», самолеты которых обеспечивают поддержку сухопутных войск на берегу и совершают патрулирование над надводными кораблями. Крейсеры и линкоры курсируют вблизи Окинавы и обстреливают позиции японцев. У берегов сгрудились десантные, транспортные и грузовые суда, от которых отходят потоки солдат и грузов, преодолевающие коралловые рифы и прибой и устремляющиеся к сражающимся солдатам на берегу. А вокруг всего острова и десантных сил большим кругом на расстоянии 100 миль от берега выстроились «консервные банки», «плевалки», «малыши», официально называемые «экраном 5–й десантной группы», но которых все называют радарным пикетом.

«Малыши», сгруппированные в 15 пикетов, первые обнаруживают противника. В виде световых точек камикадзе появляются на экранах радаров задолго до того, как будет слышен шум их моторов.

Ночная вахта обнаруживает вражеские самолеты 6 апреля и, еще затемно, сообщает о «тяжелой воздушной атаке». Девять самолетов противника под зенитным огнем падают в воду в районе транспортных судов. На небе появляются облака. К полудню оно уже затянулось, а «бандиты» с ревом появляются с разных сторон. Радиотелефон межкорабельной связи хрипит, когда атакуют японцы, а центры оперативной информации на борту эсминцев загружены различными сообщениями: «Педантик», я «Риверсайд». Я вижу пугало один восемь ноль. Жду подтверждения. Сообщение закончено».

«Это «Педантик». Подтверждаю. Три рейда … Выхожу».

Между 13:00 и 18:00 в этот серый и мрачный день 182 самолета противника совершают 22 атаки и достигают района Окинавы. Многие сбрасывают бомбы или торпеды, но более десятка самоубийц ныряют и врезаются в американские корабли. Их жертвами становятся в основном медленные тральщики, эсминцы, суда сопровождения и десантные на отдаленной линии радарных пикетов.

Жертвой становится военный корабль США «Родман». Около семи склянок дневной вахты море спокойно, а белый кильватер «Родмана», идущего со скоростью восемь узлов, лишь слегка волнует поверхность. «Родман» вместе со своим собратом эсминцем – тральщиком «Эммонс» обеспечивает радарное прикрытие группы тральщиков. Экипаж находится в боевой готовности, но радарный экран молчит. Внезапно три самолета вырываются из облаков близко к кораблю и начинают согласованную атаку. Один врезается в правую часть главной палубы, и над рубкой вздымается поток пламени, за которым следует другой, но уже водяной поток от близкого попадания торпеды рядом с левым бортом.

У «Родмана» весь нос оторван, как над водой, так и под водой. Начинается борьба за жизнь. Управление потеряно. «Родман» встает по ветру, чтобы подавить пламя, и мостик очищается от огня и дыма. Корабль сидит глубоко; главная палуба залита водой. За борт идет верхний груз. Сбрасывается якорь, помпа выбрасывает балласт. Моряки, работающие среди языков пламени, убирают боеприпасы с пути огня и выбрасывают их за борт. Облегчить корабль! Тушить пожар! Устранить течь!

К восьми склянкам пожар локализован, но японцы приходят вновь. Они идут со всех сторон, молодые солдаты Японии, которые погибнут за своего императора. И их желания исполняются, огненные стрелы самолетов проносятся в небе, как метеоры. Многие японские машины, сбитые воздушным патрулем, обрушиваются в воду рядом с «Родманом». Один камикадзе чуть было не перерезает его на две части, ударив в ватерлинию по правому борту; разрыв доходит почти до киля. Четыре пятидюймовых снаряда детонируют; множество других в носовом складе разлетаются в стороны, но склад чудом не взрывается. Другой камикадзе врезается в капитанскую рубку. Языки пламени охватывают палубные надстройки и вынуждают рулевого спуститься с капитанского мостика.

Одних моряков выбрасывает за борт, другие прыгают сами. 58 человек остаются на борту в качестве спасателей, остальные устремляются к спасательным шлюпкам. К наступлению сумерек пожары потушены, руль исправлен, корабль идет со скоростью шесть узлов и в 3:25 на следующее утро 7 апреля входит в Керама – Ретто. Обожженные и изувеченные тела все еще находятся на его борту. «Родман» выжил. Он – из «флота, который пришел, чтобы остаться».

Но «Эммонсу» не так везет. Он среди тех, которые погибают в этот день. Счет впечатляет: помимо ушедшего на дно «Эммонса», потоплены два эсминца, десантно – танковое средство LST–447 полностью сгорает; «Логан Виктори», корабль с боеприпасами, погибает после того, как в него врезались два камикадзе; еще один корабль с боеприпасами затонул, а девять кораблей сопротивления получили серьезные повреждения: один из них подорван глубинной миной, прицепленной к плавающей доске, которую толкали пловцы.

Но бреши в линии радарной защиты заполняются вновь; выгрузка продолжается, а потери японцев огромны – почти 400 самолетов 6 апреля и рано утром 7 апреля. Из них 300 самолетов остановлены у линии пикета ценой лишь двух американских машин. И в этот день во внезапном конвульсивном содрогании в пирамиде закручивающегося дыма погибает крупнейший в мире линейный корабль, последняя гордость японских военно – морских сил – «Ямато», вооруженный 18,1–дюймовыми орудиями. Выход «Ямато» из Внутреннего моря в отчаянной, но напрасной попытке атаковать американский наступающий флот у Окинавы запланирован как жертвенное сопровождение атак камикадзе. У «Ямато» топливо рассчитано лишь на один конец пути; его сопровождает легкий крейсер «Яхаги» и восемь эсминцев. Офицеры и команда готовы умереть за императора. Но… у него нет воздушного прикрытия.

Японскую надводную специальную тактическую группу рано обнаруживают американские подводные лодки. Адмирал Митшер и оперативная группа–58 готовят ей теплый прием. Самолет с «Эссекса» замечает «Ямато» и его сопровождение в 8:23 7 апреля западнее самой южной точки Кюсю, далеко от Окинавы. Первый крупный удар с быстрых авианосцев приходится по японской тактической группе около 12:32, и с тех пор – до затопления в 14:23 – продолжается смертельная агония «Ямато». Он погибает тяжело, приняв на себя удар пяти бомб и десяти торпед. Беспомощный линкор умирает и уходит под воду с большинством своей команды. (Из 2 767 членов команды в живых остались 23 офицера и 246 матросов.) Вслед за ним идут «Яхаги» и четыре из восьми эсминцев – жертвы тщетной попытки защитить Окинаву [5].

«Сыновья небес» вновь приходят из облаков в большом количестве 11–го и 12 апреля. Район Окинавы только иногда беспокоят японские самолеты; японцы концентрируют свои атаки на оперативной группе–58, находящейся в 100 милях восточнее. «Энтерпрайз» («Большой Э»), один из самых «сражающихся» авианосцев войны в Тихом океане, получает «значительные повреждения» от двух самоубийц, свалившихся рядом; «Эссекс» поврежден, эсминцы и эскортные корабли подбиты.

На берегу морские пехотинцы расчищают северную часть острова, встречая ограниченное сопротивление, но солдаты, продвигающиеся на юг, натыкаются на «железную оборону» противника на линии Сури.

Японская стратегия теперь до боли ясна. Армия на суше будет сражаться до конца, затягивая сражение как можно дольше, чтобы привязать американский флот к тесной поддержке сухопутных сил. Против американских кораблей поддержки, транспортных и военных кораблей милитаристская страна перед неизбежным разгромом в отчаянии использует все попытки – интенсивные обычные воздушные атаки, нападения камикадзе, самоубийственные атаки катеров, рейды надводных и подводных кораблей.

Оборона США – наступательная – опустошающие налеты оперативной группы–58 и армейских бомбардировщиков Б–29 на японские воздушные и морские базы. Оборона – это боевое воздушное патрулирование, ощутимое и беспрерывное, которое осуществляют самолеты с быстрых авианосцев оперативной группы–58, с маленьких авианосцев, находящихся ближе к Окинаве, и с захваченных аэродромов Ионтан и Кадена на Окинаве. (От 13 до 16 быстрых авианосцев оперативной группы–58 постоянно находились восточнее Окинавы с 23 марта по 27 апреля, позже их было меньше.) Кроме того, там было от 14 до 18 авианосцев сопровождения и британская оперативная группа–57 с четырьмя крупными и шестью переделанными из грузовых судов авианосцев. В дневное время боевое патрулирование осуществляли от 50 до 120 американских самолетов [6]. Обороной стала и линия радарного пикета, раскинувшаяся широко вокруг острова – эсминцы и суда типа эсминцев, которые после смертельных налетов камикадзе были усилены огневой поддержкой канонерских лодок. Оборона также включает в себя зенитные орудия на кораблях и на берегу калибром от 20 миллиметров до 5 дюймов.

Все это представляло внушительный кордон. Японцы заплатили большую цену, но продолжали идти.

12 апреля – день смерти президента Рузвельта, а также великой атаки. На родине страна скорбела; на Окинаве новость распространялась от окопа к окопу, от взлетной палубы до орудийной башни, но не было времени ни для скорби, ни для молитвы. В тот день погибают многие американцы. Ярким ясным днем около 175 самолетов достигают района Окинавы, совершив 17 отдельных рейдов. Их встречали сильные воздушные патрули и орудия самого мощного в истории флота, но они увеличили мрачный список жертв. Линии пикета несут эту тяжесть на себе.

В 13:58 «Кассин Янг» сбивает четыре самолета противника, но самоубийца наносит удар в переднее машинное отделение: 1 человек убит, 54 ранены. В 14:02 на «Джефферс» в пикете № 12 накатывает огненная волна от близкого попадания. Менее чем через час в новый эсминец «Маннерт Л. Абель» попадает нагруженный бомбами «Зеке», который разбивает ему корму и разрушает винт. Неподвижно стоящий на воде, несколькими секундами позже он становится целью для «управляемой человеком ракеты», которую Морисон называет «маленьким ужасом». Это так называемая бомба Бака, которая впервые была использована на войне в Тихом океане и представляет собой крошечный планер с реактивными ускорителями и боеголовкой весом 2,645 фунта, который запускается с бомбардировщика и направляется к цели со скоростью 500 узлов пилотом – самоубийцей. Бака врезается в «Абеля», погибающий корабль разваливается: 6 человек погибли, 34 ранены, 74 пропали без вести. Линкор «Теннесси» подбит; блистеры на «Айдахо» затоплены; снаряд береговой батареи делает пробоину в «Нью – Мексико».

Между тем на фронте еще не пробита линия Сури, а японские пропагандистские листовки гласят:

«Мы выражаем глубокое сожаление в связи с кончиной президента Рузвельта. «Американская трагедия» происходит сейчас, после его смерти, на Окинаве. Вы, должно быть, видели, как потоплено или подбито 70 процентов ваших авианосцев и 73 процента ваших линкоров; в результате число жертв составило 150 000 человек… Вокруг этого маленького острова создан великий «американский флот на морском дне» из 500 кораблей.

Если вы видели, как бежит ящерица с оторванным хвостом, то, как нам кажется, это состояние похоже на ваше. Нельзя ожидать даже появления капли крови из ее собственного сердца…»

Еще один плохой период – с 15–го по 17 апреля [7]. 17 апреля во время третьей крупной атаки кикусуи («плавающая хризантема» – специальная штурмовая группа) эсминец «Лэффи» на пикете № 1 переживает 80 минут неописуемого ужаса. На экране его радара одновременно появляются 50 самолетов; часть из них сбивают патрульные машины. «Лэффи» отражает двухотдельные атаки со всех сторон. В него врезаются шесть камикадзе и попадают четыре бомбы, но он сбивает девять самолетов и остается жить, чтобы поведать об этом, во многом благодаря великолепному мастерству шкипера. Корабль идет на якорную стоянку на буксире с 31 убитым, 72 ранеными и лишь с четырьмя действующими 2–мм пушками, однако с обоими работающими моторами и котлами. Авианосец «Интрепид» подбит, эсминец потоплен, многие «малыши» получили повреждения. «Горячие углы» радарной линии – пикеты 1, 2, 3 и 14 защищаются, каждый двумя патрульными самолетами, а с двух сторон каждого пикета стоит по эсминцу «для обеспечения противовоздушного прикрытия». Однако Спрюэнс сообщает главнокомандующему Тихоокеанского флота (Нимицу):

«Мастерство и эффективность самоубийственных атак противника и потери и повреждения кораблей таковы, что следует использовать все имеющиеся средства для предотвращения последующих атак. Рекомендую осуществить все возможные атаки всеми имеющимися самолетами, включая 12–ю военно – воздушную группу, на аэропорты Кюсю и Формозы».

Атаки проведены, японские аэропорты подвергаются бомбовым и ракетным ударам, но императорский специальный штурмовой корпус сильно разбросан и хорошо замаскирован; атаки самоубийц продолжаются. Поврежденные корабли заполняют якорную стоянку в Керама – Ретто; по всему Тихому океану плетутся искалеченные суда, а избитый снарядами авианосец «Франклин», поврежденный во время предварительного удара по Японии силами оперативной группы–58, даже пересекает Панамский канал, чтобы идти на ремонт в Нью – Йорк.

Но движение в Тихом океане двустороннее. Поврежденные корабли идут домой; замена их из плоти и стали непрерывно движется на запад; группам эсминцев из центральной и северной части Тихого океана и из Атлантики приказано отправиться на Окинаву, чтобы занять место в прореженных пикетах.

На берегу и на море пропали надежды на быструю победу. Линия Сури все еще цела. Звонки центров связи звучат днем и ночью. Флот готовится к длительному испытанию кровью и огнем. К концу месяца 20 американских кораблей было потоплено, 14 – самоубийцами – камикадзе.

Но флот стоит на пороге Японии. Линкоры, крейсеры, эсминцы, малые авианосцы невозмутимых и решительных контр – адмиралов М.Л. Дейо и У.Х.П. Блэнди подошли к скалистым берегам Окинавы и выполняют свою главную задачу – поддержку сухопутных сил. Днем и ночью, ночью и днем грохочут пушки, а самолеты тесной воздушной поддержки сбрасывают бомбы или напалм на линии противника. Часто дым заволакивает район транспортных и грузовых кораблей, где уязвимые тонкостенные корабли без перерыва продолжают выгрузку. Адмирал Тернер использует все оборонные уловки, чтобы ответить на впечатляющие, но отчаянные атаки противника.

На берегу, после того как десантный корпус морских пехотинцев очистил слабо укрепленную северную часть острова, Бакнер перебрасывает их на юг в помощь измученным американским пехотинцам, которые в крови и грязи ведут бои с противником, засевшим в дотах, пещерах и на укрепленных холмах неповрежденной линии Сури. Морские пехотинцы предполагают, встречая возражения, провести десантную атаку за линией противника или на его фланге; над ними довлеет сухопутная армия, а кровавая игра на фронте продолжается.

С окончанием апреля операции кикусуи не прекращаются; ужасное сражение продлится еще почти два месяца.

Многие «малыши» будут подбиты. Легкий миноукладчик «Аарон Уард», отважный корабль, 3 мая подвергается нападению 25 японских самолетов; несколько самолетов сбиты, но корабль получает удар за ударом – от бомб и камикадзе. Горящее топливо охватывает его палубы, боеприпасы взрываются ярким фейерверком, он теряет все силы и идет в портовую гавань, «объятый неконтролируемым огнем», но с развевающимся флагом.

Но после апреля потери и повреждения кораблей больше никогда не будут такими страшными. В мае и июне Окинава все меньше становится сражением бомб со сталью и все больше испытанием человеческой воли и терпения.

Сигналы тревоги не прекращаются. В течение 40 последующих дней, пока плохая погода не приносит короткой, но радостной передышки, воздушные налеты происходят каждую ночь и каждый день. О сне только мечтают. Головы склоняются над пушечным прицелом, нервы напряжены, настроение упало; у изможденных шкиперов красные глаза. «Магия» – система военно – морских сил по расшифровке шифров противника и разгадыванию его намерений – позволила флоту предсказать дни крупных атак. Громкоговорители иногда предупреждают экипажи кораблей заранее, и они успевают подготовиться. Но это вскоре прекратится. Напряжение ожидания, предвосхищаемый ужас подтверждает прошлый опыт, когда некоторые солдаты впадали в истерику, теряли рассудок и переживали нервный срыв. Только чувство юмора спасает американцев, удерживает их от провала в бездну ужаса. На одной пикетной станции крошечная канонерская лодка, команда которой устала от смертельной опасности, вывешивает огромный знак с указательной стрелкой и надписью «Японскому летчику – это дорога к оперативной группе–58».

На берегу ведутся кровавые бои на линии Сури, но японская оборона все еще цела, и 22 мая генерал, командующий 3–м десантным корпусом, докладывает, что морские пехотинцы сталкиваются с беспрецедентным в Тихоокеанской войне артиллерийским огнем. Сильные ливни обрушиваются на Окинаву в мае. Поля превращаются в болота, танки вязнут. Из – за грязи боеприпасы и топливо доставляют на фронт на машинах – амфибиях.

В тыловых районах американские морские пехотинцы прячутся в протекающих палатках, поднимают банки с пивом и декламируют одну из известных пародий на Макартура:

Сейчас величайший из генералов – Дуглас,

Гордый писатель изящно текущей прозы,

Он расшагивает по полу, а его приказы

Со звоном проходят через орлиный нос…

На море, как и на берегу, также продолжаются бои. Подводные лодки противника, миниатюрные субмарины и катера самоубийц присоединяются к самолетам камикадзе и совершают нападения на флот. Сообщается о многих контактах с подводными лодками, но некоторые из них – ошибочные; акустическое оборудование засекает косяк рыб или шум течения; моряки называют контакт «подводным призраком Рюкю». В ходе одной самоубийственной атаки японцы используют все: «от крейсеров с палубой, возвышающейся на 30 футов, до беспалубной каноэ с гребцами» [8].

Затем они пробуют новый прием. Они бомбят американские взлетно – посадочные полосы на берегу в Ионтане и Кадене, а затем проводят высадку с воздуха. Пять бомбардировщиков пытаются это сделать. Четырех сбивают в воздухе, пятый садится на брюхо на полосе Ионтана. Десять или одиннадцать японцев выпрыгивают из него и начинают обстреливать все вокруг. Перед тем как их простреленные тела полегли на взлетной полосе, они успели уничтожить 7 американских самолетов, повредить еще 26, поджечь 70 000 галлонов бензина и устроить всеобщий ад.

27 мая самоубийцы продолжают появляться. В тот день 115 вражеских самолетов обрушиваются на американские суда. 28 мая они возвращаются с меньшими силами. Эсминец «Дрекслер» присоединяется к компании кораблей, ушедших на дно. Суда с лирическими именами «Гайети», «Энтони», «Брайан», «Сэндовал» и «Форест», «Гиллигэн», «Лой», «Мэри Ливермор» и «Браун Виктори» получают повреждения.

В полночь 27 мая адмиралы Спрюэнс и Митшер, которые командовали в величайшем сухопутном, морском и воздушном сражении с участием американцев, передают командование лихому Дикому Быку Халси и Джону Сидни Маккейну, адмиралу, жующему табак.

К концу мая цвет японской 32–й армии, 50 000 солдат, лежит без движения в руинах и развалинах укреплений, а генерал – лейтенант Мицури Усидзима отводит остатки своих войск на последнюю прибрежную позицию на юге.

Флаг теперь развевается близ замка Сури, укрепленной позицией японской линии. У построенного древним, давно забытым царем замка толщина стен была 20 футов. Теперь они представляют собой развалины, из – под которых морские пехотинцы извлекают два поцарапанных и избитых осколками снарядов старинных колокола с надписью на китайском языке: «А как будет звучать колокол! Его звук распространится вдаль и вширь, подобно раскату грома, но он будет чрезвычайно чистым. И злые люди, услышав колокол, спасутся».

Рядом из воронок, где прятались солдаты, несся незабываемый смрад гниющей человеческой плоти.

Но это еще не конец. В военном дневнике 3–го флота вскоре появится запись: «…тревожные потери кораблей на радарных пикетах».

На Окинаве изможденные, лишенные всего выжившие солдаты 32–й имперской армии стоят вдоль скалистой линии гор и утесов от Иттомана до Ханагусуку. 3 июня 57 самолетов камикадзе вновь совершают 18 рейдов, а 4 июня природа встает на сторону злобного противника. Тайфун с гигантскими волнами разбрасывает флот, как щепки, отрывает нос крейсера «Питтсбург», повреждает авианосец «Хорнит» и много других кораблей. 5 июня «Миссисипи» и «Луисвиль» сотрясаются от врезавшихся в них самолетов самоубийц. Противник погибает тяжело.

Однако победа уже близка. Но многие до нее не доживут. На берегу среди погибших главные командиры обеих сторон. Генерал – лейтенант американской армии со звучным именем былого наследия – Симон Боливар Бакнер, который командует 10–й американской армией, – погибает 18 июня, когда японский снаряд разрывается над наблюдательным пунктом морских пехотинцев и кусок коралла попадает ему в грудь.

Утром 22 июня генерал Усидзима, командующий 32–й армией его императорского величества, и его начальник штаба генерал – лейтенант Исаму Чо умирают, совершив обряд харакири у входа в пещеру в скале, которая будет известна американцам позже как Гора–89. Это событие так описано в захваченном японском дневнике:

«Их [генералов] повар приготовил особенно обильный ужин, который должен был подаваться незадолго до полуночи. Когда пища была готова, два генерала и их штаб провозгласили много прощальных тостов, выпив бутылки оставшихся шотландских виски, которые были доставлены с Сури…

Увы! Звезды генералов упали с заходом ущербной луны над Мабуни» [9].

В эту же ночь миру сообщили об окончании организованного сопротивления на Окинаве. На следующее утро, когда оркестр играет государственный гимн США, знаменосец водружает американский флаг над пропитанным кровью островом. «Внезапный бриз развевает полотнище на фоне синего безоблачного неба».

По прошествии лет сражение за Окинаву можно описать только мрачными прилагательными в превосходной степени. По масштабу и ожесточенности оно превзошло сражение за Британию. Никогда раньше не было и, вероятно, никогда не будет такой ужасной битвы самолетов с самолетами и кораблей с самолетами. Никогда раньше на таком небольшом пространстве военно – морские силы не несли такие потери; никогда раньше в боях на суше не было пролито столько американской крови за такое короткое время на таком маленьком пространстве; вероятно, никогда раньше за любые три месяца противник не пострадал так сильно, а «общий список потерь американцев никогда не был столь длинным в какой – либо другой кампании против японцев» [10]. Конечно, были более крупные сухопутные сражения, более долгие кампании военно – воздушных сил, но операция на Окинаве – крупнейшая, которая происходила одновременно на суше, под водой и над водой.

«Последнее сражение» далось дорогой ценой. Кроме 110 000 убитых, Япония потеряла 16 военных кораблей, включая «Ямато». Десятки тысяч тонн грузов ушло на дно после атак патрульных самолетов, базировавшихся в Керама – Ретто, а вместе с ними 287 пушек. Из 12 000 погибших американцев более 4 000 были военными моряками [11].

Среди потерь военно – морских сил – 34 малых корабля, а более 300 получили повреждения (включая те, что вызваны штормом и столкновениями). Из них 26 потоплено, а 164 подбито летчиками – камикадзе. Два корабля были потоплены и 61 получил повреждения в результате обычных воздушных атак [12].

Но за три месяца было уничтожено 7 830 японских самолетов; 3 047 сбили самолеты военно – морских сил и морской пехоты и 409 – орудия флота. Еще 2 655 были потеряны в результате аварий во время операций; сотни уничтожены на земле; 558 стали жертвами армейских Б–29, сотни самолетов, управляемых летчиками – самоубийцами, сами выбрали смерть.

Наши потери, включая тяжелые бомбардировщики ВВС, которые нападали на японские аэродромы, составили 768 самолетов, и лишь 458 из них сбиты зенитным огнем противника или погибли в ходе воздушных боев. Остальные потери произошли в результате аварий. Самым большим кораблем из потопленных противником был эсминец. Более крупные корабли, получившие повреждения, быстро отремонтировали, за исключением одного. Японцам не удалось потопить ни один американский авианосец, линкор, крейсер или транспортный корабль.

«Флот, который пришел, чтобы остаться» и сделавший возможным завоевание Окинавы, дал намного больше, чем получил. Простая акколада, применимая к отважным морякам малых кораблей («Они продемонстрировали высокую доблесть»), также относится ко всем, кто был на Окинаве, живым и мертвым, кто сражался и выстоял в величайшей битве американского оружия. Но «малыши», «плевалки» и «консервные банки» – малые корабли радарного пикета – достойны особой славы. Они вынесли непосильную тяжесть смерти и разрушения. Они представляли собой тонкую, залитую кровью линию, которая проходила между «сыновьями небес» и доминионом Восточно – Китайского моря».

Окинава стала эпической поэмой человеческого терпения и отваги. Методы атак японцев отражали их крайнее отчаяние. Оборонительные действия американцев и последующий захват Окинавы стали возможны благодаря изумительной тыловой поддержке, оперативному планированию и решительному исполнению.

Окинава преподала много уроков. Стальные взлетные палубы британских авианосцев доказали свое преимущество. Броня свела до минимума последствия атак японских камикадзе. Американские авианосцы, такие, как «Франклин», получали сильные повреждения, когда бомбы пробивали взлетные палубы и вызывали пожары внутри кораблей. Легкие орудия не могли отразить решительные атаки камикадзе. Как оказалось, радар тоже имел свои ограничения. Он не предупреждал о многих атаках, а иногда на экранах появлялось слишком много объектов. Особое значение имел контроль за повреждениями кораблей, а ремонт кораблей на импровизированных передовых базах был сродни реставрации произведений искусства.

Атаки камикадзе на корабли у Окинавы можно назвать прелюдией к ракетной эпохе. Камикадзе и, в частности, бомба Бака были в каком – то смысле управляемыми ракетами, в которых механизмом наведения становился человек. Они представляли новую угрозу для надводных кораблей. Через двадцать лет появились самонаводящиеся ракеты.

Эту угрозу уже во Второй мировой войне хорошо осознавали военные моряки. После Окинавы с планами по захвату главных островов Японии перспективы виделись довольно мрачными. Вице – адмирал Уиллис А. Ли был отстранен от командования линкором, ему приказали организовать экспериментальное исследовательское подразделение для поиска средств борьбы с камикадзе. Адмирал Ли умер незадолго до конца войны. Лишь атомная бомба и неожиданная капитуляция Японии в августе 1945 года сняли напряжение того периода. А новые 3–дюймовые автоматические скорострельные пушки, разработка которых началась после атак камикадзе, заменили после войны легкие 22–мм и, даже в большей степени, 4–мм пушки, которые использовались в то время на флоте. Более легкие снаряды не обладали достаточной разрывной силой, чтобы остановить решительного пилота – самоубийцу.

Что произошло, если бы война продолжалась и захват Японии был осуществлен, остается одной из загадок истории. Но совершенно ясно следующее:

1. Большие потери понесли бы корабли радарного пикета и некоторые транспортные и грузовые суда. Эти корабли, в отличие от авианосцев и других крупных судов, были бы ограничены в своем передвижении относительно небольшими прибрежными зонами для того, чтобы поддерживать и защищать береговые плацдармы для высадки десанта. В результате мобильность, которая является основным фактором силы на воде, сильно сократилась бы.

2. Новые способы, новые вооружения и, возможно, новые типы кораблей разработали бы для того, чтобы обеспечить защиту от атак смертников. Возможно, трехдюймовые пушки еще не были бы готовы к тому времени, но, несомненно, стали бы использоваться более мощные средства ПВО.

3. Фактор воли, силы характера на войне является если не главным, то определяющим; именно он определяет такие понятия, как «победа» и «поражение». Японцы обладали волей к борьбе в большой степени, но она основывалась на негативной философии – на фатальном желании умереть. На Окинаве эти два желания, две воли – жить и умереть – столкнулись; в данном случае победило желание жить, поддержанное более высокими материями. Хотя следует помнить, что желание жить на войне должно иметь более высокое основание, чем просто эгоистические соображения. В противном случае люди, которые хотят умереть во имя какого – то дела, победят тех, кто ставит свою жизнь превыше этого дела. В случае с японцами камикадзе представляли собой больше, чем способ ведения боевых действий; их можно было бы назвать «побуждением к саморазрушению», желанием смерти. И на долгом пути исторического развития единственной причиной сохранения и выживания человечества было превосходство желания жить над желанием умереть.

Окинава, победа над которой досталась такой дорогой ценой, помогла сломить остатки вражеского сопротивления, хотя и так давно планировавшаяся оккупация главных японских островов стала ненужной. Создание военной авиабазы союзных сил на Окинаве только началось, когда Япония капитулировала. Несмотря ни на что, это была важная база в последние месяцы войны, с ее помощью удалось сузить кольцо блокады вокруг Японии. Самолеты ВВС, базировавшиеся на Окинаве, совершили 5 437 вылетов на Кюсю. Таким образом, последнее сражение не было напрасным.

Примечания

Использованная литература; благодарность помогавшим в написании книги

Общая признательность

Некоторые главы этой книги первоначально появились в более короткой и несколько иной форме в «Нью – Йорк таймс санди мэгэзин».

«Мэрайн корпс газетт» опубликовала в отдельных выпусках части клавы о Коррехидоре.

Главы о заливе Лейте и Окинаве появились в моей книге «Морские сражения и кораблекрушения» (Sea Fights and Shipwrecks. Garden City: Hanover House, 1955). Они были пересмотрены для этой книги.

Выражаю благодарность за общую помощь, критические замечания и подробную информацию, в частности, Управлению начальника отдела военной истории секции сухопутных войск (бригадному генералу Хэлу Пэттисону, начальнику отдела военной истории, и д – ру Стетсону Конну, главному историку) за предоставленную обширную информацию и помощь во многих вопросах. Толстые зеленые тома официальной истории вооруженных сил все вместе представляют собой модель исторического исследования, и для историков настоящего и будущего времени они являются основой для любого повествования о Второй мировой войне.

Контр – адмирал И.М. Эллер, директор отдела истории военно – морских сил, также оказал большую помощь при исследовании и в оценке написанного.

Я во многом также опирался, как это отмечено в отдельной главе с выражением благодарности, на британскую и, в частности, на новозеландскую официальную историю.

Г – жа Фрида Франклин из библиотеки «Нью – Йорк таймс», как всегда, была очень старательна при оказании помощи.

Глава 1

«Мы хотим войны…»

Примечания

1. William L. Shirer. The rise and Fall of the Third Reich, pp. 509, 532. Также Нюрнбергский документ 1014, PS Washington, 1956, ЕхЫЬй USA–30, и документы о внешней политике Германии. Соий Galeazzo Ciano. The Ciano Diaries, 1939–1943, pp. 118–119, John A. Lukacs. The Great Powers and Eastern Europe, p. 248.

2. Были опубликованы различные отчеты об инциденте в Глейвице. До недавнего времени многие руководители считали, что штурмовая группа Науджокса была в польской военной форме и что оставленное ими тело убитого принадлежит неизвестному заключенному концентрационного лагеря, которого безжалостно отдали в жертву для того, чтобы достичь убедительной «аутентичности». Возможно, эта версия справедлива, но есть факты, свидетельствующие против нее. Я в долгу перед Куртом Розенбаумом из отдела истории Университета Западной Вирджинии, который обратил мое внимание на большую статью по поводу инцидента в Глейвице Юргена Рунцхаймера, опубликованную в октябре 1962 года в Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte под названием «Der Uberfall auf den Sender Gleiwitz». Господин Рунцхаймер после тщательного изучения вопроса приходит к заключению, что налет был спланирован и осуществлен службой безопасности СС. В нем участвовало пять человек, возглавляемых Науджоксом. Все были одеты в гражданскую одежду. Одного из них, человека службы безопасности, застрелили, очевидно, случайно, когда он проходил мимо после того, как в эфир была передана подстроенная передача. Существование различных версий, касающихся инцидента в Глейвице, и окружающая его неразбериха объясняются несколькими причинами, включая недостаточную четкость нюрнбергских документов, связанных с этим делом. Ссылка, сделанная генералом Гальдером в его дневнике от 17 августа на требование Гиммлера у вермахта польской формы с целью осуществить «провокационный налет… на Глейвиц», и другие ссылки в различных публикациях на планы использования заключенных концентрационного лагеря в качестве «тел» польских налетчиков стали причиной некоторого искажения событий в Глейвице. Кажется вероятным, что налет был фактически спланирован таким образом, чтобы польская военная форма и оставленное тело заключенного концентрационного лагеря способствовали правдоподобности инцидента, но очевидно, дело обстояло по – другому. Статья Рунцхаймера и выводы г – на Розенбаума, майора Р.М. Кеннеди и г – на Герберта Шелленбергера из Олбани, штат Нью – Йорк, бывшего немецкого артиллерийского офицера и переводчика документов в Нюрнберге, свидетельствуют об обратном. Однако другие малоизвестные «инциденты» на польской границе осуществлялись нацистами со всеми уловками, упомянутыми во многих публикациях, включая, очевидно, тела заключенных концентрационных лагерей.

3. Лидеры Второй мировой войны представляют собой занимательный материал для изучения их психологии. Двумя великими протагонистами были Адольф Гитлер, злой гений, и Уинстон Черчилль, возвышенный, вдохновляющий лидер.

Разные персонажи 1939 года могли быть результатом только капризов генетики; драматурга, который бы ввел эти персонажи, назвали бы смешным.

Адольф Гитлер – глава Третьего рейха, ефрейтор Первой мировой войны, добрался до вершин власти. Вегетарианец, ненавидевший евреев, возвеличивающий себя и Германию. Человек, как и многие до него, с чувством своей исключительности, но безжалостный, решительный, с великим даром словесного убеждения толпы, учитывающим политический момент; с интуицией руководителя, прирожденный актер, неаккуратный администратор, с амбициями, порожденными манией величия, чрезвычайно страстный и (по словам Невилла Хендерсона) «чрезвычайно мстительный». Он был человеком, который «не верил ни в Бога, ни в совесть («еврейская выдумка, позор, подобный обрезанию»), <…> Зигфридом, который пришел, чтобы вернуть величие Германии, для которого мораль, страдания и «литания личных добродетелей» были неприемлемы». И к тому же извращенный гений, который, по словам Баллока, «любил кремовые пирожные и конфеты… цветы в своей комнате и собак… компанию красивых, но неумных женщин».

Герман Геринг – человек № 2 в иерархии национал – социалистов, летчик – ас Первой мировой войны, ставший толстым и распущенным; развращенный властью наркоман, коллекционер произведений искусства, оленьих рогов и украшений, любитель изысканной пищи и вина; с видом Фальстафа, самодовольный и мелочный, под тучной веселостью которого скрывался острый и хитрый ум и сильная воля политического борца.

Бенито Муссолини – диктатор Италии, образ фашизма, «спесивый Цезарь», который заставил поезда приходить вовремя.

Генерал Морис Гэмлин – начальник французского генерального штаба, который превозносил линию Мажино. Его бессмысленное замечание «Моя душа – за мир» стало олицетворением ошибок того времени.

Пьер Лаваль и многие оппортунистические французские политики, которые боялись левых больше, чем нацистов.

Невилл Чемберлен – премьер – министр Великобритании, который годом раньше вернулся из Мюнхена, размахивая зонтиком и предсказывая «мир в наше время».

Британские правящие круги, которые считали, что они могут вести дела с Гитлером, и согласились со словами Чемберлена (в радиопередаче 27 сентября 1938 года) о том, что британская кровь не должна проливаться «из – за ссоры в дальней стране (Чехословакия) между людьми, о которых мы ничего не знаем».

Уинстон Черчилль – почти одинокий голос, Овод, оппозиционер, Кассандра, предупреждающая о целях нацистов.

Иосиф Сталин, отеческое лицо которого маскировало беспощадную волю. Диктатор России, специалист по террору и репрессиям, лидер коммунистического заговора. Он не знал друзей, не терпел противников. Для Сталина результат оправдывал все средства. Он не уступал по циничности Гитлеру, но сдерживал свою манию величия проницательной крестьянской хитростью.

Президент Польши Игнаций Мосьцицкий; министр иностранных дел Юзеф Бек; маршал Эдвард Рыдз – Смиглы, генеральный инспектор вооруженных сил, – наследники мантий Падеревского и Пилсудского, авторитарные правители феодального государства, населенного национальными меньшинствами, зажатого между Москвой и Берлином.

И… за морем.

Ф.Д.Р – Франклин Делано Рузвельт – президент Соединенных Штатов, еще не отошедших от Великой депрессии, любимый и ненавидимый лидер, умелый политик, паралитик; амбициозный, идеалистичный мечтатель и прожектер, аристократ, который в радиопередачах «Беседы у камина» использовал обращение «мои друзья», ставшее обиходной фразой и объектом сатиры.

4. Г – н С. Нильсон из Осло (Норвегия) отмечает, что имя «Квислинг» и то, что за ним стоит, «не должны исчезнуть из истории», но он призывает к тому, чтобы роль Квислинга в Норвегии не была «неправильно понята». Он указывает на то, что «само существование ряда сторонников в границах другой страны никогда не было решающим для какой – нибудь страны». Хотя «никогда» слишком сильно сказано, справедливо и то, что у Квислинга было слишком мало последователей в Норвегии. Они стали значительными – в меньшей степени – только потому, что мощь немецкой военной машины подавляла защитников Норвегии. Но во время немецкой оккупации Квислинг и его сторонники никогда не могли «умиротворить» Норвегию или добиться политической лояльности, на которую надеялся Гитлер.

5. Историческое осуждение Чемберлена и, конечно, британского и французского поражения в Мюнхене имеет обратную сторону. Все британские начальники штабов перед Мюнхеном говорили Чемберлену, что Британия не в состоянии вступить в войну. Этот прогноз был тщательно обдуман и подготовлен в письменной форме. У несогласного с ним Чемберлена фактически не было выбора. Ему оставалось только стремиться обеспечить лучшие условия мира без войны. Кроме того, союзники, вероятно, выиграли, получив год нелегкого мира, который дал им Мюнхен. Отчасти завершилось создание британской системы радарного обнаружения; британские авиационные заводы увеличили производство, а Королевские ВВС получили некоторое количество новых истребителей «Харрикейн» и «Спитфайер». Кроме того, продолжавшееся возвеличивание Гитлера объединило британский народ. Нападение на Польшу стало таким очевидным актом агрессии (по сравнению с кризисом в Чехословакии, усложнившимся сомнительными, но благовидными притязаниями судетских немцев), что вылилось в призыв к войне, которого раньше не было. (См. Lukas, op. cit., pp. 169–172 и Lieutenant Commander P.K. Kemp, Key to Victory, pp. 26–28.) Кемп говорит, что в «категоричном» докладе начальников штабов говорилось: «Страна не готова к войне». Он добавляет, что это поставило Чемберлена «в ситуацию, из которой не было выхода: национальный престиж, честь нации, позор будущих поколений – ничто не могло перевесить выполнение главной обязанности перед страной – выиграть время».

6. Горькая, со смещенным акцентом полемика A.L. Rowse, Appeasement: A Study in Political Decline 1933–1939 дает некоторое представление о предкризисной атмосфере в британских влиятельных кругах, пока не были сняты шоры. Обязательно следует прочитать «Мюнхен: Пролог к трагедии» Джона У. Вилера – Беннетта (John W. Wheeler – Bennett. Munich: Prologue to Tragedy).

7. Shirer, op. cit., p. 454.

8. T.L. Jahrman. The Rise and Fall of Nazi Germany, p. 251. Цитируется из Hans B. Gisevius, To the Bitter End.

9. Shirer, op. cit., p. 468; Майор Robert M. Kennedy, The German Campaign in Poland (1939), p. 39; Walter Gorlitz, History of the German General Staff, p. 348.

10. Была организована тщательно разработанная «схема прикрытия» для того, чтобы замаскировать мобилизацию. Ежегодные осенние маневры должны были проводиться возле польской границы, а празднование 25–й годовщины сражения под Танненбергом (27–29 августа 1914 года) было назначено в Восточной Пруссии. Оперативный план вторжения был окончательно определен в середине лета после «тактического рейда генерального штаба» (фактическая рекогносцировка местности возле границы с добавлением карт и т. п.), возглавляемого самим генералом Францом Гальдером. (См. MSC № C–065c, Grenier Series, 1939, Washington: Управление начальника отдела военной истории, секция вооруженных сил. Гельмут Грайнер вел дневник в штабе Гитлера с августа 1939 г. по апрель 1943 г.)

11. Kennedy, op. cit., p. 36.

12. Ciano, op. cit., pp. 119, 121.

13. Генерал Franz Halder, The Halder Diaries. Vol. 1, Polish Campaign.

14. Ibid., Комментарий Колленберга. См. также Kennedy, op. cit., pp. 42–43.

15. Ibid., p. 43.

16. Shirer, op. cit., p. 532.

17. Lukacs, op. cit. (цитата p. 245). Три версии знаменитого монолога в Оберзальцберге, воспроизведенные с помощью участников, были представлены на заседаниях военного трибунала в Нюрнберге, а на четвертую ссылались, но она не была представлена в качестве свидетельства. Каждая версия несколько отличается формулировками, но не по существу, от остальных. Грайнер (op. cit., pp. 7 ff) предлагает несколько смазанную и пересказанную версию совещания, которое состоялось 22 августа до подписания советско – германского пакта.

18. Корни происхождения русско – германского пакта находятся в глубине советской и немецкой политики. Одна из точек зрения в Германии всегда была направлена на Восток и призывала к фактическому альянсу с Россией за счет Запада. Но сиюминутные интересы Гитлера, очевидно, берут свои корни (по Грайнеру; op. cit., рр. 6, 7) во встрече в апреле 1939 года представителей советского посольства и Германии в «берлинском Венском ресторане» во время переговоров между нацистами и коммунистами.

19. Haider, op. cit., August 24.

20. Ibid., August 28.

21. Sir Nevile Henderson, Failure of a Mission; Berlin 1937–1939, pp. 278, 280.

22. Ibid., pp. 284–285.

23. General Walter Warlimont, Inside Hitler's Headquarters 1939–1945, p. 31.

24. Shirer, op. cit., p. 588.

25. Ciano, op. cit., p. 134.

26. Shirer, op. cit., p. 591.

27. Warlimont, op. cit., pp. 3–5.

28. Henderson, op. cit., pp. 289–290.

29. Shirer, op. cit., p. 592.

30. Ibid., pp. 588–589; Henderson, op. cit., pp. 290–291; Alan Bullock, Hitler: A Study in Tyranny, p. 501; Jarman, op. cit., p. 263.

31. Ciano, op. cit., p. 134.

32. Bullock, op. cit., p. 500, по цитате из Paul Schmidt, Statist auf diplomatischer Buhne, 1923–1945.

33. Bullock, ibid., pp. 502, 505.

34. Henderson, op. cit., p. 294.

35. Shirer, op. cit., p. 608.

36. Ibid., p. 613.

37. Фредерик Л. Шуман, Europe on the Eve, отмечает (p. 496), что «в своих общих ответвлениях паника, которую вызвала русская революция в состоятельной и хорошо воспитанной Европе, является ключом к политике эпохи страха». Западный мир оказался между коммунизмом и фашизмом.

38. По подсчетам некоторых источников, польская армия в мирное время в 1939 году насчитывала 350 000 человек. (См. Die Gebirgstruppe, October, 1964, pp. 25 ff.) Но эти подсчеты преувеличены. Они верны только для экстренных случаев и особых маневров. В основном же численность составляла от 280 000 до 300 000 человек.

39. Грайнер (op. cit.) оценивает общий численный состав польских сухопутных сил в 45 пехотных дивизий, 12 кавалерийских бригад и 2 моторизованные бригады. В апреле 1964 года немецкий военный журнал Die Gebirgstruppe (Мюнхен, Планкенштайнштрассе, 7) дает сведения о силах польской армии в мирное время в 1939 году, в соответствии с которыми они насчитывали 300 000 человек в 28 пехотных дивизиях и двух горно – пехотных дивизиях, а также в одиннадцати кавалерийских бригадах и одной моторизованной. По данным Die Gebirgstruppe, в начале войны силы польской армии насчитывали 3 600 000 человек в 39 пехотных дивизиях, одной горно – пехотной дивизии и трех горных бригадах, 11 кавалерийских бригадах и одной моторизованной. Однако, как уже упоминалось, большинство из этих подразделений никогда не были полностью мобилизованы, и сотни тысяч резервистов никогда не дошли до своих призывных центров. В любом случае эти подсчеты завышены. Генерал – лейтенант Норвид – Нойгебауэр (The Defence of Poland, p. 33) оценивает общие силы с частично призванными резервистами в 2 200 000 человек.

40. См. Flight Lieutenant Poruczynick (псевдоним), Polish Wings over Europe.

41. F.B. Czarnomski, ed., They Fight for Poland, p. 33.

42. Lukacs, op. cit., p. 241.

43. Один из полков СС, которые сражались в Польше, по майору Кеннеди, был взят из личной охраны Гитлера – Leibstandarte Adolf Hitler. Затем он действовал как моторизованный полк, а позже, после окончания Польской кампании, получил статус дивизии. LAH, как его называли, возможно, предназначался для отправки в Польшу «для престижности», так как армия относилась критически и выражала неудовольствие по поводу растущего влияния СС и приоритетности в обеспечении их персоналом и оснащением. СС были политической армией, которая не находилась под командованием вермахта, за исключением тех случаев, когда они принимали участие в операциях на фронте.

44. «Der Feldzug in Polen, 1939», Die Gebirgstruppen, Munich, October, 1964.

45. F.S.Kurcz, The Black Brigade, pp. 4 ff.

46. General Heinz Guderian, Panzer Leader, pp. 70–71.

47. Lieutenant General W. Anders, An Army in Ех^, pp. 2–3.

48. Clare Hollingworth, The Three Week's War in Poland, pp. 25, 26, 29.

49. Czarnomski, op. cit., p. 79 ff. «Мои первые три дня» лейтенанта Дж. С., из районного отдела Быдгощи; рассказано Джерри Помэйну.

50. Kurcz, op. cit., p. 55.

51. Herbert, op. cit., pp. 33 ff. В этой книге дается описание польских самолетов и хроника воздушной кампании с точки зрения одного польского летчика.

52. Kennedy, op. cit., pp. 89–90. Эта работа – лучшая в английской литературе, связанной с Польской кампанией, в которой тщательно и целенаправленно изучен предмет. Я во многом опирался на эту работу. Среди других трудов на эту тему Gorlitz, op. cit., pp. 357–358; Bullock, op. cit., pp. 505 ff. и мой собственный отчет о Польской кампании в The New International Year Book, 1939, pp. 234 ff. Для ознакомления см. также: Wilhelm Pruller, Diary of a German Soldier, под редакцией Роббинса Лэндона и Себастьяна Лейтнера, со вступительным словом Роберта Леки.

53. Ataander Polonius, I saw the Seige of Warsow, p. 109.

54. Czarnomski, op. cit., pp. 90–91.

55. Но штаб верховного командования внимательно следил за наступлением. Его беспокоил слабый Западный фронт, и он пытался ограничить глубину немецкого наступления в Восточной Польше для того, чтобы можно было быстро перекинуть немецкие войска на Западный фронт.

Бронетанковый корпус Гудериана осуществил часть окружения с севера, которое Лидделл Харт описывает (The Other Side of the Hill, p. 70) как «глубокое наступление к Брест – Литовску, на юг через тыл польских армий – смертельный, великолепно исполненный удар».

56. Pruller, op. cit., pp. 22, 25.

57. Kennedy, op. cit., p. 102.

58. Czarnomski, op. cit., pp. 33 ff.

59. Polonius, op. cit., pp. 126–135.

60. Czarnomski, op. cit., pp. 92 ff.

61. Hollingworth, op. cit., p. 40.

62. Шернер, по малоизвестным воспоминаниям, был «также известен солдатам как Schreck или Страх, – утверждал майор Кеннеди в письме к автору. Ниже следует его комментарий: «Он имел обыкновение собирать офицеров и сержантов в столовых и на смотрах и отсылать их на фронт, и скорбь находила на любого, кто был в тылу, когда Шернер совершал один из своих налетов. Один раз на дороге он принял генерала Эдварда Дитля (который позже командовал немецкими силами в Северной России) за простого жандарма и назвал его деревенщиной. Генерал, который был скромным и популярным офицером, обычно ездил без присущих его рангу регалий, и очевидно, Шернер принял его за некоего младшего офицера, который воспользовался правительственной автомашиной для каких – то своих целей».

63. Shirer, op. cit., pp. 626 ff. Быстрое наступление немцев было сюрпризом для Москвы, и русские спешно передвинули дату «удара в спину». До 17–го немцы не знали, что Советская армия пересечет границу в этот день в 6 часов утра.

64. Некоторые польские официальные лица оставались в Кути возле румынской границы до конца сентября. Для многих поляков, которые пересекли нейтральные границы, этот побег означал не только конец определенного образа жизни, но и постоянную ссылку. Некоторые вернулись в Польшу после войны, но большое число непримиримых врагов коммунизма, которых ждала тюрьма или уничтожение, если бы они вернулись на родину, стали гражданами других стран или пытались сохранить форму правительства в изгнании. Только в 1963 году Ассошиэйтед Пресс сообщило из Лондона, что «девять пожилых изгнанников, находящихся за тысячу миль от родины и мечтающих о временах двадцатипятилетней давности, правят в Лондоне в качестве польского временного правительства в изгнании. Непризнанные правителями мира, они держатся за свои высокие звания и едва сводят концы с концами».

65. Czarnomski, op. cit. В этой книге в главе «In Beleagured Warsaw – The War Diary of Colonel L, Warsaw Defence Command», pp. 89 ff. приводится графическое изображение осады Варшавы.

66. Polonius, op. cit., p. 177.

67. Field Marshal Gerd von Rundstedt, Manuscript № B–847. Управление начальника отдела военной истории, секция вооруженных сил, «Notes on the 1939 Polish Campaign». (Пер. на англ.)

Бутылки с горючей смесью сейчас стали атрибутом уличных боев, оружием партизан и даже гарлемских бунтарей. Они носят название «коктейль Молотова» по имени В.М. Молотова, советского министра иностранных дел военного времени. Происхождение словосочетания не совсем понятно, но очевидно, «коктейли» впервые были широко использованы во время гражданской войны в Испании.

68. Polonius, op. cit., p. 199.

69. Czarnomski, op. cit., глава «In a Warsaw Hospital», со слов г – жи Ядвиги Соснконской.

70. Kennedy, op. cit., p. 113.

71. Czarnomski, op. cit., p. 95 ff.

72. Ibid., p. 119.

73. Деятельность «пятой колонны», о которой много говорили поляки, на самом деле не играла большой роли в достижении немцами быстрой победы. Главным фактором при этом было значительное военное превосходство. Некоторые члены «пятой колонны», хотя и считались формально гражданами Польши, были этническими немцами и гражданами Германии до Версальского соглашения, которое превратило их в поляков. Очевидно, мало этнических поляков помогало врагу.

74. Norwid – Neugebauer, op. cit., p. 225.

75. Цифры сильно различаются. Вероятно, точные потери поляков – убитых и раненых – никогда не станут известны. В «Der Feldzug in Polen, 1939», Die Gebirgstruppe, October, 1964, говорится, что 217 000 поляков попали в руки русских и около 100 000 бежали через границу в Венгрию и Румынию. Тогда число пленных, попавших в руки к немцам, составляет 694 000 человек.

76. Генерал – лейтенант Норвид – Нойгебауэр (op. cit.) заявляет в своей книге, опубликованной в 1942 г. (с. 199): «Секретные отчеты военного ведомства Германии» показали, что потери немцев были намного больше: 91 278 – убиты, 63 417 получили тяжелые ранения и 34 938 – легкие. Было также уничтожено 198 танков и 415 самолетов. Принято считать, что официальные цифры немцев были сильно занижены. Как в любых статистических отчетах о людских потерях, правда, вероятно, зависит от периода, для которого составляется отчет. Официальные цифры могли не включать в себя все потери на стадии очистки территории от противника, однако общая цифра в 49 000 человек кажется довольно правдивой, и мне не известны источники, которые бы подтверждали утверждения генерала Норвида – Нойгебауэра.

77. Winston S. Cherchill, The Gathering Storm, p. 447. В действительности лишь небольшое число парашютистов, исключая агентов разведки, использовалось в Польше и, хотя немцы без колебания бомбили города, их цели выбирались главным образом с учетом военной значимости – узлы коммуникаций, пункты мобилизации и т. п. Варшава была исключением. Ее безжалостно бомбили, потому что она была политической и психологической столицей Польши.

78. Liddell Hart, op. cit., p. 50.

79. Warlimont, op. cit., p. 98. См. также pp. 5, 30 ff., где содержится увлекательное обсуждение приготовлений немецкого командования.

80. Горлиц, op. cit. (p. 348) цитирует слова генерала Вальтера Варлимонта, заместителя начальника оперативного штаба вооруженных сил, который сказал: «Никогда потом германская армия не вступала в войну так плохо подготовленной». Это сильное преувеличение или, по крайней мере, отражает совершенно ошибочное впечатление, поскольку готовность – понятие относительное, а германская армия в 1939 году, несмотря на ее слабость, была подготовлена лучше, чем какая – либо другая. (Японцы в этом приближались к немцам.)

Любопытным недочетом, допущенным в Польской кампании, Кеннеди (op. cit., pp. 133–134) назвал «снабжение подковами [для немецкой армии], размер которых подходил для военных лошадей, но был слишком мал для широких копыт многих крестьянских лошадей, реквизированных во время мобилизации».

Рундштедт также сообщил позже (Rundstedt, op. cit.), что «повозки нашей полевой артиллерии и пехоты были слишком тяжелы для плохих дорог, особенно в больших лесах. К несчастью, это не было учтено перед Русской кампанией в 1941 году из – за спешности подготовки операций и стоявшей в Польше хорошей погоды. Для тяжелых повозок были нужны сильные лошади. Для таких лошадей требовалось больше корма, воды и времени для отдыха. В 1914–1917 гг., а также в 1941 г. мы предпочитали использовать маленьких выносливых лошадей, которых брали на месте. Мы потеряли огромное количество лошадей во время Русской кампании».

Фельдмаршал также сообщил, что боевая сила легких моторизованных дивизий была «крайне ограничена». После Польской кампании их преобразовали в танковые дивизии.

Некоторые слабые стороны немцев в Польской кампании, которые были очевидны специалистам, так и не были устранены – главным образом потому, что амбиции Гитлера превосходили возможности Германии. Проблема снабжения стала неразрешимой на обширных пространствах России. Полковник Джон К. Кулх («Mobility is an Endless Belt», Army Magazine, March, 1965) говорит, что немецкие разработчики планов «не учитывали требования, предъявляемые к мобильности. Возможности передвижения отдельных единиц вооружения перепутали с мобильностью… армия представляет собой единое целое, общая мобильность которого определяется передвижением всей массы, а не скоростью передвижения ее отдельных частей.

В Русской кампании немобильность системы поддержки разрушила немецкую армию… Советское продвижение было облегчено недальновидными разработчиками планов, которые переместили свое внимание на тактическую мобильность и не учли необходимости сбалансированной мобильности системы поддержки».

В этих замечаниях, хотя они и преувеличены, есть один важный элемент. Немцы основывали свою стратегическую подготовку во многом на железных дорогах, главным образом потому, что большая часть их армии перемещалась на лошадях. Ее, вероятно, нельзя было сделать полностью моторизованной и обеспечить моторизованными средствами из – за недостатка топлива, которым располагали немцы. У них было недостаточно грузовиков, бронемашин для пехоты, которая бы поспевала за танками, и т. п. Но в целом немцы проявили чудеса снабжения, которое часто было импровизированным.

Как пишет Роберт Леки в предисловии к Wilhelm Pruller, Diary of a German Soldier (op. cit., p. 9), «…военный профессионализм, привязанный к романтической, хотя и злой цели, представляет собой наиболее страшную силу… мы могли видеть, как лучшее в человеке можно направить на службу самому худшему».

81. Рундштедт (op. cit.) считал, что Польская кампания, несмотря на утверждавшую обратное пропаганду, была настоящей восемнадцатидневной войной. Он сообщил, что группа армий «Юг» «понесла больше потерь после первых 18 дней войны». Тем не менее очевидно, что кампания была выиграна за две недели. Поляки сражались отважно, но плохо. Как отмечает Рундштедт после похвальных слов в адрес польской кавалерии, «…в основном отвага и героизм польской армии заслуживают большого уважения. Но высшее командование не соответствовало требованиям ситуации».

Господин Курт Розенбаум из отдела истории Университета Западной Вирджинии отмечает, что «немцы – современники тех событий» описывают Польскую кампанию как Blumenkrieg («цветочная война»), чтобы протолкнуть мысль о том, что она была «пустяковым делом» или маневром.

82. Майор Кеннеди обращает внимание на фразу «Deutschland uber alles» («Германия превыше всего») из национального гимна Германии. Первоначально, как он отмечает, слова должны были подчеркивать единство и превосходство Германии в пределах собственных границ, «в пику сильной обособленности баварцев, швабов, пруссаков и других, кто сформировал германское государство, объединенное только в 1871 году». Сами слова гимна первоначально не были связаны с агрессией, но процитированная фраза, несомненно, была передернута союзниками в обеих мировых войнах в пропагандистских целях.

Однако нет сомнения, что во время гитлеровского режима нацисты фактически трактовали эту фразу в пользу превосходства расы германских сверхлюдей в Европе и завоевания мира.

83. См. приложение с подробностями о потерях.

84. Мало кто из главных действующих лиц 1939 года пережил катастрофу. Гитлер покончил жизнь самоубийством в берлинском бункере в 1945 году, ставшим сценой вагнеровского финала. Невилл Чемберлен умер с разбитым сердцем и телом 9 ноября 1940 года (он жил довольно долго, чтобы увидеть падение Франции), а гитлеровские планы вторжения через Ла – Манш обернулись сражением за Британию. Архиантагонист и критик Чемберлена Уинстон Черчилль возглавил силы свободы, как премьер – министр Великобритании, но даже он при жизни услышал, как неправильно трактуют его слова (произнесенные в его речи в Меншн – Хаус, в Лондоне, в ноябре 1942 года): «Я не стал первым министром короля, чтобы председательствовать на уничтожении Британской империи».

Вторая мировая война закрепила и завершила процесс, начатый Первой, – упадок и падение империи, над которой когда – то никогда не заходило солнце.

Германия и ее сателлиты были полностью разгромлены, Япония разбита. Союзники добились общей победы, но вновь, во второй раз за четверть века, мир и стабильность оставили их. Соединенные Штаты и Советская Россия вышли из Второй мировой войны «сверхдержавами». Коммунизм распространил свою гегемонию на Восточную Европу и даже на Берлин. Вместо «мира в наше время», Вторая мировая война привела к распаду империй, антиколониализму, расовым разногласиям, падению старого порядка, потрясениям на континентах. А после завоевания Китая марксистами глобальная угроза стала много опаснее, чем та, которую представлял собой Гитлер.

Человек вновь, как в великой войне 1914–1918 годов, был причиной и следствием, победителем и побежденным, жертвой собственной злой природы.

Первая мировая война и несовершенный мир неизбежно вели ко Второй мировой войне. Очевидная несправедливость и, что более важно, географическая и этническая нелепость положений Версальского договора, экономическая депрессия и ожесточенная борьба левых и правых способствовали возвышению Гитлера. Миротворцы, близорукие пацифисты и «делатели добра» с хорошими намерениями своей пассивностью и отрицанием способствовали расширению его влияния, а правое крыло во Франции и Англии, загипнотизированное опасностью коммунизма, просмотрело, недооценило или не хотело видеть опасность фашизма и нацизма. А коммунистическая Россия внесла огромный вклад в мировую катастрофу благодаря своей международной подрывной деятельности, заговору и циничной властной политики Иосифа Сталина.

Этот второй период тотальной войны привел к атомной эре со всеми ее ужасами, к разделению Германии, разделению Кореи, разделению Вьетнама и к нескончаемому «времени тревог», в которое мы живем.

Последствиями затронуто третье и четвертое поколение.

Кого винить?..

Если согласиться с исторической теорией Толстого, даже национальные лидеры – лишь щепки на приливных волнах великих событий. Вторая мировая война в этом смысле была частью эпохи катастрофы и революции, неизбежным ростком Первой мировой войны.

Однако, если кто – то должен нести главную и большую ответственность за Вторую мировую войну, то таким человеком является Адольф Гитлер, ефрейтор Первой мировой войны и вдохновитель Второй.

Это был тот, кто хотел войны – не той войны, которую он получил, но войны завоевания и триумфа, мести и агрессии. Это он повел нацию на сражение и подверг континент опустошению.

Вторая мировая война, война Гитлера, продолжалась почти шесть долгих лет. В конце войны нацистский рейх, который должен был существовать тысячу лет, превратился в пыль и пепел, бесформенную массу обломков на месте городов, когда – то населенных потрясенными мужчинами и женщинами с потухшими глазами – «главенствующей расой», которую привел к катастрофе главный Дудочник истории.

Примечания о системе немецкого командования

Немецкая командная система была объединена под командованием Гитлера – главнокомандующего или верховного командующего. Его главными помощниками в OKW (Oberkommando der Wehrmacht) или в верховном командовании вооруженных сил в начале и во время войны были фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба, и генерал Альфред Йодль, начальник оперативного штаба (в американской армии соответствует начальнику оперативного отдела объединенного штаба). Под OKW находились: OKH (Oberkommando der Heers) или верховное командование сухопутными силами с главнокомандующим фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем и начальником штаба генералом Францем Гальдером, OKL (Oberkommando der Luftwaffe) или верховное командование военно – воздушными силами с главнокомандующим рейхсмаршалом Германом Герингом и начальником штаба генералом Гансом Ешоннеком и OKM (Oberkommando des Kriegsmarine) или верховное командование военно – морскими силами с главнокомандующим адмиралом Эрихом Редером и начальником штаба Отто Шнивиндом.

Гитлер принял на себя личное командование сухопутными силами (вдобавок к обязанностям верховного командующего) после вторжения в Россию, и начальники штаба сухопутной армии часто бездействовали. Во время войны проходили замены высшего командования и в других родах войск (хотя Геринг до конца войны оставался главой люфтваффе), но они не сильно коснулись ВМС и ВВС, главным образом потому, что Гитлер меньше о них знал, проявлял к ним меньше интереса и больше им доверял в политическом плане.

Когда в сентябре 1939 года началась война, оборонительный фронт на западных границах Германии удерживали три армии – 5–я, 1–я и 7–я, входившие в группу армий «Запад» (генерал Вильгельм Риттер фон Лееб). Была сформирована группа армий «А», но только в виде основы для сил прикрытия бельгийской и голландской границ в сентябре ^м. Greiner, op. cit.)

Выражение признательности

Я во многом обязан отставному майору вооруженных сил США Роберту М. Кеннеди, бывшему военному историку, а ныне (1965) профессору Колледжа Сиены в Нью – Йорке, за его доброту, внимательность и терпение. Г – н Кеннеди предоставил некоторые материалы для этой главы, сделал много предложений и прочитал рукопись, однако все недочеты являются только авторскими.

Я также во многом обязан профессору Курту Розенбауму из отдела истории Университета Западной Вирджинии за сделанные им предположения, исправления и предоставленные источники.

Использованная литература

Книги

Anders, Lieutenant General W. An Army in Ех^. London: Macmillan, 1949.

Baldwin, Hanson W. The Caissons Roll. New York: Knopf, 1938.

Bloch, Leon Bryce, and Angoff, Charles, eds. The World Over: 1939. New York: Living Age Press, 1940.

Buchanan, Russel A. The U.S. and World War II, Vol. I. New York: Harper, 1964.

Bullock, Alan. Hitler: A Study in Tyranny. London: Odhams Press, 1952.

Churchill, Winston S. The Second World War, Vol. 1. The Gathering Storm. Boston: Houghton Mifflin, 1948.

Ciano, Count Galeazzo. The Ciano Diaries, 1939–1943. New York: Doubleday, 1946.

Czarnomski, F.B., ed. The West Point Atlas of American Wars. Vol. II, 1900–1953. New York: Praeger, 1959.

Falls, Cyrill. The Second World War. London: Methuen, 1949.

Gisevius, Hans B. To the Bitter End. New York: Houghton Mifflin, 1947.

Gorlitz, Walter. History of the German General Stuff. New York: Praeger, 1953.

Greiner, Helmut, Greiner Series. Poland, 1939, Manuscript No. C–065c (перевод на английский). Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army.

Guderian, General Heinz. Panzer Leader. London: Michael Joseph, 1952.

Halder, General Franz, The Halder Diaries, личный военный журнал начальника генерального штаба немецкой армии с комментарием генерала А.Д. Людвига Фрайхерра Рюдта фон Колленберга. Английский перевод в виде рукописи. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army. Vol. I. Polish Campaign.

Hart, B.H. Liddell. The Other Side of the Hill. London: Cassell, 1951.

Henderson, sir Neville, Failure of a Mission; Berlin 1937–1939. New York: Putnam, 1940.

Herbert, Flight Lieutenant Poruczynik (псевдоним). Polish Wings over Europe. Middleseх (England): Atlantis Publishing Co.

Hollingworth, Clare. The Three Week's War in Poland. London: Duckworth, 1940.

Jahrman, T.L. The Rise and Fall of Nazi Germany. New York: New York University Press, 1956.

Jong, Louis de. The German Fifth Column in the Second World War. Chicago: University of Chicago Press, 1956.

Keesing's Contemporary Archives, 1937–1940.

Kemp, Lieutenant Commander P.K. Key to Victory. Boston: Little Brown, 1958.

Kennedy, Major Robert M. The German Campaign in Poland (1939). Washington: Department of the Army Pamphlet No. 20—255, 1956.

Kurcz, F.S. The Black Brigade. Middleseх (England): Atlantis Publishing Co., 1943.

Lukacs, John A. The Great Powers and Eastern Europe. New York: American Book, 1953.

Norwid – Neugebauer, Lieutenant General Mieczyslaw. The Defense of Poland. London: Kolin, 1942.

Order of Battle of the German Army. Washington. Military Intelligence Division, War Department (March, 1945).

Papen, Franz von, Memoris. New York: Dutton, 1953.

Polonius, A^ander. I saw the Seige of Warsaw. London: William Hodge, 1941.

Pruller, Wilhelm. Diary of a German Soldier, ed. by H.C.Robbins Landon and Sebastian Leitner, introduction by Robert Leckie. New York: Coward – McCann, 1963.

Rowe, Vivian. The Great Wall of France. New York: Putnam, 1961.

Rowse, A.L., Appeasement: A Study in Political Decline 1933–1939. New York: Norton, 1961.

Schuman, Frederick L. Europe on the Eve. New York: Knopf, 1938.

Shirer, William L. Berlin Diary. New York: Knopf, 1941.

Shirer, William L. The Rise and Fall of the Third Reich. New York: Simon & Schuster, 1960.

Taylor, Telford. Sword and Swastika. New York: Simon & Schuster, 1952.

Warlimont, General Walter, Inside Hitler's Headquarters, 1939–1945. New York: Praeger, 1964.

Wheeler – Bennett, John W. Munich: Prologue to Tragedy. New York: Duell, Sloan & Pearce, 1948.

Общие ссылки

The British War Blue Book. Misc. No. 9. New York: Farrar & Rinehart, 1939.

The New International Yer Book. New York and London: Funk & Wagnalls, 1939.

Периодические издания

«Der Feldzug in Polen, 1939», Die Gebirgstruppe, Munich, October, 1964.

Geoffrey Bocca, «The Mystery Man Who Triggered World War II», True Magazine, August, 1963.

Colonel John C. Kulp, «Mobility Is an Endless Belt». Washington: Army magazine, March, 1964.

Jurgen Runzheimer, «Der Uberfall auf den Sender Gleiwitz», Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte, October, 1962.

Документы

Документы, касающиеся немецко – польских отношений и вспышки враждебности между Великобританией и Германией 3 сентября 1939 года. London: His Majesty's Stationery Office, 1939.

Документы, касающиеся последней фазы немецко – польского кризиса. Berlin: Reichsdruckerei, 1939.

Документы, касающиеся польско – советских отношений 1918–1943. Вашингтон, польское посольство.

Документы, касающиеся событий, предшествующих войне. Нью – Йорк: Немецкая библиотека информации, 1940.

Henderson, sir Neville, Final Report on the Circumstances Leading to the Termination of His Mission to Berlin. London: His Majesty's Stationery Office, 1939.

Нюрнбергский документ 1014 PS, Washington, 1956, ЕЛШй USA–30; и документы о внешней политике Германии.

Rundstedt, Field Marshal Gerd von, «Notes on the 1939 Polish Campaign», Manuscript No.B–847 (перевод на английский язык). Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army.

Глава 2

Сражение за Британию

Примечания

1. «Одним из немногих людей, кто понимал с самого начала, что в любой будущей войне технология будет играть важнейшую роль, был генерал Вефер, который, к несчастью, трагически погиб в аварии летом 1936 года, когда он был первым начальником штаба люфтваффе». Дорнье и Юнкерс создали прототипы дальних четырехмоторных бомбардировщиков во время правления Вефера в поддержку его убеждения, унаследованного от Доуэта (итальянского предтечи авиации), что бомбардировка промышленных городов, портов и коммуникаций противника будет играть главную роль в будущих войнах. Но эти разработки были отложены после смерти Вефера, и немцы вступили во Вторую мировую войну только с одним гражданским транспортным четырехмоторным самолетом «Фоккевульф» 20 °C «Кондор». После модификации он был использован для дальнего патрулирования в море и воздушной рекогносцировки. Это была импровизация, хотя и очень успешная». (Werner Baumbach, Broken Swastika, pp. 21, 22.)

См. также Dereck Wood and Dereck Dempster, The Narrow Margin, pp. 44, 45; William Green, Famous Bombers of the Second World War. Vol. II, p. 72.

Майор Рэймонд Фредетт считает, что «Удет, очевидно, несет больше ответственности за «сумасшествие» с пикирующими бомбардировщиками «Штука», чем конструкция одномоторного истребителя». Адольф Галланд, немецкий летчик – ас, написал в статье «Defeat of the Luftwaffe: Fundamental Causes» (Air University Quarterly Review; 6:18, Spring 1953): «Соотношение между бомбардировщиками и истребителями осенью 1939 года было примерно следующим: на 30 Bomber Gruppen (30 групп по 27–31 бомбардировщику) и 9 Stuka Gruppen (9 групп пикирующих бомбардировщиков) приходилось только 13 Fighter Gruppen (13 групп истребителей по 40 самолетов в каждой). Таким образом, с самого начала разработкам истребителей уделялось мало внимания…»

Серьезная обеспокоенность немцев проблемой запасов сырья в случае ведения затяжной войны объясняет причину того, почему концепция компании «Штук», поддерживаемая опытом Соединенных Штатов, стала для немецких стратегов камнем преткновения. Удет и другие наблюдатели, которых послали в Штаты, купились на эту концепцию. Вместо того чтобы направить усилия на создание крупных сил для участия в крупных воздушных операциях, внимание стали уделять малым силам, способным вести очень точный огонь. При характерной тщательности немцев этой концепции следовали до конца. Например, начиная с того времени ко всем средним и тяжелым бомбардировщикам предъявлялись все требования, связанные с возможностью пикирования… Последствием стало отрицание бомбардировки по участкам, снятие с разработки и производства четырехмоторных бомбардировщиков и замедление разработки остальных типов.

Немецкий истребитель Ме–109 не был результатом какой – то необходимости или официального требования, которое дало толчок к его внедрению, он просто появился и был изготовлен на авиационных заводах Мессершмитта. Люфтваффе нашло в нем, хотя с сильным запозданием, слишком много недостатков, а его превосходные технические качества признали далеко не все.

Любопытно, что как на немцев, так и на японцев оказали сильное влияние разработки пикирующего бомбардировщика для военно – морских сил как вспомогательного средства контроля на море. Пикирующий бомбардировщик был грозным оружием против кораблей, как это подтвердилось в Тихоокеанской, Критской и других кампаниях, но он не был оружием для так называемой «стратегической» бомбардировки или бомбардировки территорий. Его бомбовая загрузка была ограничена, дальность полета – слишком мала, возможности обороняться – слишком слабы.

2. Майор Фредетт в письме к автору отмечает, что «британская «одержимость бомбардировщиками» стала результатом: 1) убежденности Тренчарда в том, что самолет представляет собой наступательное, а не оборонительное оружие; 2) неудачи воздушных налетов Первой мировой войны и оставшееся ощущение опасности; 3) уверенности, по меньшей мере до 1936 года, в том, что «бомбардировщик всегда пробьется». Таким образом, контратака, или угроза ответных мер, была в своем роде единственной защитой.

Генерал П.Р. Гроувс, в 1918 году директор отдела воздушных операций министерства авиации Великобритании, подсчитал (в 1922 году), что из – за усиления угрозы с воздуха для обороны понадобятся «миллионы людей, тысячи пушек и сотни эскадронов». «Единственной альтернативой такому нелепому решению является наступательно – оборонная политика воздушных сил, оружием которых являются ударные силы дальнего радиуса действия, состоящие из бомбонесущих машин».

Стратегия Доуэта, без сомнения, была хорошо изучена немцами. Геринг был заинтригован его концепцией по психологическим соображениям, но ему не удалось разобраться в технических требованиях, которым должно отвечать такое оружие. Вефер, который разобрался, погиб. У Удета была собственная страсть – пикирующий бомбардировщик. Традиционно мыслящий генеральный штаб был заинтересован только в тех воздушных силах, которые бы могли оказывать поддержку сухопутным силам. Результатом стал политико – тактический гибрид военно – воздушных сил, который плохо подходил для сражения за Британию.

Маршал Королевских ВВС виконт Хаф Монтагю Тренчард был так называемым отцом независимых Королевских военно – воздушных сил и одним из первых, а в Великобритании, пожалуй, и самым влиятельным, теоретиком стратегии воздушной мощи.

3. Конечно же Роберт Уотсон – Уатт не был единственным «изобретателем» радара (сокращение для RAdio Direction And Range («радио, направление и дистанция»). Д – р А. Хойт Тэйлор и Лео Янг из исследовательской лаборатории ВМС США начали эксперименты уже в 1922 году, а к 1937 году у военно – морских сил США на борту эсминца «Лиари» был установлен опытный радар. Другие независимые разработки велись в США, Франции и Германии. Во время сражения за Британию немецкие радары Фрея использовались в небольшом количестве, но они не определяли высоту и не были привязаны к общей системе контроля земля– истребитель. Британия установила первую полезную для ведения боев систему радарного предупреждения на всех своих берегах, которая была связана с эффективной системой слежения за истребителями. (James Phinney Baхter, III. Scientists Against Time.)

4. Lieutenant Commander P.K. Kemp, RN (Ret.). Key to Victory, p. 26.

5. R.J. Minney, ed. The Private Papers of Hore – Belisha, p. 146.

6. H.R. Trevor – Roper. Blitzkrieg to Defeat, pp. 33–37.

7. Общее число эвакуированных из Франции и Норвегии составило 558 032 человека, из которых 368 491 были британцами, 25 000 поляками, 5 000 чехами, а остальные – французами. Из этого числа всего 366 162 человека было эвакуировано из района Дюнкерка; 338 226 человек – в течение девяти дней во время окончательной эвакуации операции «Динамо». Это было «морское дело»; вопреки общепринятому мнению именно Королевские ВМС, а не гражданские яхтсмены или летчики Королевских ВВС сделали возможной успешную эвакуацию.

8. Общие потери Королевских ВВС в сражении за Францию (включая группы истребителей) составили 1 526 человек убитыми, ранеными, взятыми в плен или пропавшими без вести. Также был уничтожен 931 самолет.

9. Речь Уинстона Черчилля в палате общин, переданная по радио 18 июня 1940 года. Цитируется по Victory; War Speeches by the Right Hon. Winston S. Cherchill, compiled by Charles Eade. Boston: Little Brown, 1946, Vol I, pp. 206–207.

10. Большинство из них – около 30 эскадрилий – были «Харрикейны» и еще больше – около 16 эскадрилий – «Спитфайеры».

11. Производство британских истребителей увеличилось со 157 в январе 1940 г. до 496 в июле.

12. В официальной британской истории 13–е число описано как «День орла», но атаки 15–го числа были намного крупнее, и «впервые была реализована спланированная схема скоординированных атак в дневное время силами трех воздушных флотов, переброшенных из Норвегии в Британию». (Basil Collier. History of the Second World War – The Defense of the United Kingdom, p. 191.)

13. Wood and Dempster, op., cit., p. 333.

14. Dennis Richards. Royal Air Force 1939–1945, Vol. I, p. 181.

15. Sir Charles Webster and Noble Frankland. The Strategic Air Offensive Agaist Germany – 1939–1945, Vol. 1, p. 140.

Более ранние рейды были направлены против немецких морских кораблей возле их баз, но, как это произошло во время немецкого рейда на Скапа – Флоу, некоторые бомбы упали на сушу.

16. До лета бомбардировщики Королевских ВВС осуществили множество относительно небольших рейдов. Первый довольно крупный налет, в котором участвовало 93 самолета, был предпринят на сортировочные станции Рура в мае во время немецкого нападения на Бельгию, Нидерланды и Францию.

Деннис Ричардс (Dennis Richards, op. cit., p. 122) отмечает, что «разрушение Роттердама (14 мая) решило не только вопрос о дальнейшем сопротивлении в Голландии, но и о том, насколько немецкие ВВС ценили человеческую жизнь и имущество. Когда 15 мая военный кабинет вновь рассмотрел уместность нападения на Рур, оставшиеся сомнения исчезли и штабу ВВС наконец был дан сигнал идти вперед. Среди многих преимуществ, которые должно было дать это решение, самым большим оказался бы ущерб, нанесенный немецким ВВС… Если бы Королевские ВВС совершили налет на Рур, разрушая нефтяные заводы своими более точно нацеленными бомбами и городскую собственность теми бомбами, которые отклонились от цели, призыв к возмездию против Великобритании мог бы оказаться настолько сильным, что немецкие генералы не смогли бы этому противиться. Гитлер сам, вероятно, возглавил бы шумиху. Атака на Рур, другими словами, была неформальным приглашением люфтваффе бомбить Лондон».

Однако основные усилия бомбардировщиков пришлось направить во время сухопутных кампаний на запад в попытке поддержать сухопутные силы союзников, испытывавших сильное давление со стороны противника, осуществляя бомбардировки дорог, дефиле, мостов, железных дорог и узлов коммуникаций. С 31 января 1940 года у группировки бомбардировщиков был план (министерства авиации) совершения ночной атаки на Германию «для немедленного вывода из строя немецкой промышленности». Но эта атака, из – за недостатка британских сил и переброски многих бомбардировщиков на узлы коммуникаций, порты, корабли и другие цели, началась, и то очень малыми силами, только в середине лета попыткой вывести из строя немецкие авиационные заводы. Ночные рейды достигли своего пика по количеству вылетов (в 1940 году) в сентябре, когда их число достигло 3 141.

17. С 28–го по 31 августа немецкие ВВС в ходе ночных налетов сбросили 114 тонн взрывчатки и канистры с зажигательной смесью на Ливерпуль и Биркенхед.

Британские атаки, вероятно, стали возмездием за налеты на эти города и Лондон, но возможно, это было мастерским ходом Черчилля для того, чтобы отвлечь германские бомбардировщики от британских аэродромов.

В августе главными целями немецких бомбардировщиков были аэродромы с группами истребителей… Эти атаки всей массой на 20 важнейших аэродромов нанесли значительный ущерб наземной организации группы истребителей. Было подсчитано, в конце августа, что еще три недели подобных налетов истощили бы британские резервы этих видов авиации.

В таких условиях премьер – министр решил сделать смелый шаг. В ночь 24 августа немцы сбросили несколько бомб на Лондон – впервые после 1918 года, и правительство приказало осуществить крупный налет на Берлин в качестве ответа.

Ночью 25 августа 81 самолет из группы бомбардировщиков провел успешную атаку на столицу Германии, хотя им не хватило ночи, чтобы самолеты успели вернуться затемно. Немцы переместили свои атаки на Лондон и другие города. Давление на аэродромы истребителей, представлявших угрозу британской системе обороны, ослабло. Хотя это и означало, что придется страдать гражданскому населению, налеты на города оказались поворотным моментом в сражении и значительно увеличили шансы англичан на победу.

Air Marshall Sir Robert Saundby, Air Bombardment, p. 96.

Тем не менее при бомбардировке Лондона была значительная поддержка со стороны немецких ВМС.

18. William L. Shirer. The Rise and Fall of the Third Reich, pp. 777 ff.

19. Существуют разные варианты этой речи Гитлера, с которой он выступил 4 сентября. Основное значение во всех вариантах одинаково, хотя есть разница в формулировках, очевидно из – за перевода. Эти цитаты взяты из Richards, op. cit., pp. 779, 780.

20. Благоприятная погода и начавшиеся приливы сделали возможной попытку вторжения между 8–м и 10–м числом. Концентрация самолетов возле проливов, а барж и кораблей в портах вторжения были длительными факторами, которые позволили британским начальникам штабов на совещании вечером 7 сентября прийти к заключению (ошибочному), что попытка вторжения неминуема. В ту ночь из генерального штаба сил местной обороны поступило предупреждение «Кромвель». Войска в восточной и южной части Англии привели в боевую готовность. Некоторые командиры войск местной обороны приказали звонить в церковные колокола, чтобы мобилизовать силы, и в результате сложилось впечатление, что вторжение уже началось. (Collier, op. cit., pp. 223–224.)

21. Shirer, op. cit., p. 770.

22. Число жертв бомбардировок среди гражданского населения Великобритании за всю войну составило 51 509 убитых и 61 423 тяжелораненых. Всего же число жертв среди гражданского населения, включая погибших и раненых от самолетов – снарядов и ракет (V–1 и V–2), а также в результате обстрелов дальнобойной артиллерии составило 146 777 человек (среди них 60 595 убитых). Более 80 000 из этого общего числа приходится на район Лондона (См. Collier, op. cit., p. 528.)

23. Anthony Martienssen. Hitler and His Admirals, p. 89. Также см. Office of Naval Intelligence, Fuehrer Conferences – On Matters Dealing with the German Navy, 1939–1945.

24. Дэвид М. Фигарт, ветеран Первой мировой войны, в письме автору, написанном 16 декабря 1964 года, рассказывает, откуда пошли так называемые стратегические бомбардировки. Он пишет: «В середине 1918 года я прибыл в отдел статистики генерального штаба – уже энтузиастом воздушной бомбардировки транспортных средств. Моим начальником был полковник Айрес, ставший известным позже благодаря бюллетеню кливлендского соглашения. Обустроившись, я попросил разрешения у полковника Айреса и моего непосредственного начальника майора Лутца разрабатывать мое предложение по налаживанию связей с представителями миссий ВВС Великобритании, Франции и Италии.

Два представителя британской миссии оказались очень полезны. Полковник Сигрейвс, автомобильный гонщик, был подбит и потерял ногу. Майор Райкес – инициатор серии испытательных бомбардировок на железной дороге в Англии, что полностью совпадало с моими собственными соображениями. У него было несколько впечатляющих фотографий повреждений железнодорожных путей, вызванных бомбами различного размера, сброшенными с различной высоты, и я использовал фотографии в моем отчете. В захваченном немецком документе говорилось, что германский генерал отмечает, что самолеты, летящие на определенной высоте, не попадают в область разрыва снарядов. Для иллюстрации этой общей идеи у меня была сделанная с самолета фотографии сортировочной железнодорожной станции в Вашингтоне и железнодорожных путей в Балтиморе, а также результаты английской бомбардировки района, которые показывали, что в случае попадания всех бомб на сортировочную станцию все же останутся обходные пути, по которым можно осуществлять перевозки. Но в случае попадания единственной бомбы на изолированную часть пути между Вашингтоном и Балтимором движение будет остановлено до тех пор, пока ремонтные бригады и необходимые для ремонта материалы не доберутся до поврежденного участка.

Поскольку наш статистический отдел занимался вопросами тылового обеспечения, я замаскировал доклад названием «Статистический анализ воздушных бомбардировок».

К сожалению, я должен сообщить, что ничего особенного после этого не произошло – отчет не был готов для опубликования до дня подписания перемирия. Когда перед Второй мировой войной ситуация в Европе стала сложной, я напомнил военным министерствам США и Великобритании об этом докладе, но не знаю, был ли он найден в те дни. Тем не менее я получил некоторое удовлетворение, когда узнал из обзора стратегических бомбардировок, что казавшийся таким очевидным план был наконец использован и сыграл такую решающую роль».

Доклад г – на Фигарта был найден майором Фредеттом почти полвека спустя. В нем содержатся статистические данные бомбовых атак британских и французских самолетов возле и за Западным фронтом в первой половине 1918 года.

25. Атака на Роттердам 14 мая 1940 года была проведена, когда велись переговоры о сдаче города. Немцы пытались остановить бомбардировку, но около 60 самолетов стали причиной гибели 980 человек. Результаты вначале были полностью искажены, частично военной пропагандой, а в первых отчетах сообщалось, что было убито 30 000 человек. См. David Irving, The Destruction of Dresden, pp. 21–25.

26. Это было после атаки на Роттердам и во время немецкой наземной кампании против Нидерландов, Бельгии и Франции. Я благодарен майору Фредетту за то, что он обратил мое внимание на следующую информацию, связанную с решением англичан подвергнуть бомбардировкам Германию, вице – маршала авиации Е. Кинчстона: «В то время у нас было десять эскадрилий истребителей во Франции. Французское правительство и наше военное министерство настаивали на подкреплении истребителями [из Соединенного Королевства]. В результате главному маршалу авиации, главнокомандующему истребительной авиацией Даудингу был отдан приказ из Уайтхолла предоставить дополнительные истребители. Он отказался и, как командующий, отвечающий за воздушную оборону Соединенного Королевства, потребовал встречи с кабинетом военного времени. Он встретился с министрами и изложил свою точку зрения, которая заключалась в том, что направление дополнительных истребителей во Францию привело бы к растрачиванию сил… Он настаивал на том, что нужно бомбить Германию, и говорил, что его силы способны оказать эффективный отпор в случае ответных атак немецких бомбардировщиков. Таким образом, в конце концов удалось получить политическое одобрение бомбардировок Германии. Операции были назначены на ту ночь, однако даже тогда нам пришлось держать это в секрете от французских властей». (The Direction of War, p. 102.)

Сэр Эдмунд Айронсайд (Time Unguarded, p. 309) отметил в своем дневнике 15 мая: «…Кабинет единогласно решил бомбить Рур. Это начнется ночью. <…> По крайней мере, у нас сейчас кабинет, обладающий некоторой смелостью. Я никогда не видел ничего, что вызвало такую радость на лицах летчиков Королевских ВВС, когда они услышали, что им будет разрешено бомбить рурские нефтеперерабатывающие заводы. Это надо было видеть. Они создали свои большие бомбардировщики для такой работы и с начала войны были готовы к этой работе. Сейчас им была предоставлена возможность. Интересно, каким будет результат ответных ударов. Может быть, это произойдет уже завтра…»

27. William R.Emerson, Operation Pointblank, The Harmon Memorial Lectures in Military History Number Four, United States Air Force Academy, Colorado, 1962, pp. 40–41.

28. Field Marshal Albert Kesselring. A Soldier's Record, p. 71. Фуллер (Major General J.F. Fuller, The Decisive Battles of the Western World. London: Eyre & Spottiswoode, 1956, Vol. 3, p. 471) отмечает: «Правда состоит в том, что никто, за исключением, возможно, Геринга, главнокомандующего люфтваффе, не верил в операцию «Морской лев». Определенно не верили в нее ни германские адмиралы, ни генералы, ни сам Гитлер, который, по словам генерала [Гюнтера] Блюментритта [позже начальника штаба Рундштедта], сказал в июле Рундштедту в частной беседе, что он «не намеревается осуществлять операцию «Морской лев».

29. Walter Ansel. Hitler Confronts England, pp. 316, 317.

30. Однако Ансель в своей тщательно подготовленной работе (op. cit.) придерживается мнения, что даже в сентябре вторжение было бы остановлено, главным образом мощным морским флотом Великобритании. Более раннее вторжение предполагало бы устранение слабых мест в планировании и исполнении, что позже стало совершенно очевидным. Однако ничего этого не произошло. Тем не менее моральные соображения преобладали над физической силой, а быстрая атака после поражения под Дюнкерком обошлась бы британцам дорого, если бы она была основана на тщательном и разумном планировании.

Но немецкое планирование было нерешительным и неполным. Воздушные рейды на малой высоте (чтобы радары не обнаружили самолеты), например направленные против аэродромов базирования истребителей британских военно – воздушных сил с единственной целью завоевать воздушное превосходство, ограниченное территорией планируемого вторжения, могли бы сломить британцев. См. Group Captain J.E. Johnson. Wing Leader, pp. 171–174.

Аэродромы Даудинга были слабо защищенными….Противовоздушные средства разбросаны настолько сильно, что для защиты Тангмера пришлось использовать пулеметы с захваченного пикирующего бомбардировщика «Штука», а на другом участке единственным тяжелым оружием была старая медная пушка.

Эффект неожиданности (атаки на низкой высоте) для радаров и прибрежных аэродромов несомненно был бы достигнут, если бы такие атаки были проведены. Истребительные силы могли бы уследить, самое большое, за тремя или четырьмя атаками…

Если бы немцы действовали по такому плану, сколько времени понадобилось бы люфтваффе для того, чтобы завоевать превосходство в воздухе над Южной Англией. Когда я задал такой вопрос К.Р. Парку (вице – маршалу авиации, командовавшему 11–й группировкой), он ответил: «Это единственное, чего я боялся, и если бы они шли очень низко, мы не могли бы их перехватить с земли и мне пришлось бы прибегнуть к постоянному патрулированию, что никак не заменяло перехвата»…

По моему мнению, люфтваффе могли бы завоевать превосходство в воздухе над Южной Англией в течение двух недель и в этом случае наметить следующий этап кампании – подготовку поля сражения на островах… Кроме того, встречаясь с сопротивлением только британских сухопутных сил, которые все еще находились в сложном положении после больших потерь вооружения в Дюнкерке, и Королевских ВМС, невыгодно сражающихся в узких пределах Ла – Манша, контролируемого люфтваффе, немецкие военно – воздушные силы могли бы легко захватить часть Кента и создать плацдарм для наращивания сил вторжения.

31. Kesselring, op. cit., p. 76.

32. Немецкие ВВС все же использовали так называемые лучи Knickebein (условное название, которое приблизительно можно перевести как «согнутая нога»). Эти электронные лучи были не радаром, а среднечастотными радиомаяками, которые использовались в качестве средств наведения немецких бомбардировщиков. При пересечении двух таких лучей немецкие навигаторы фиксировали их положение над целями даже в плохую погоду. Британцам удалось «согнуть» несколько таких лучей; некоторые были прижаты, другие уничтожены с помощью фальшивых маяков. Это стало началом войны электронных средств и контрсредств, которая продолжается и сейчас, спустя четверть века. (См. The Destruction of Dresden by David Irving, pp. 29–30).

33. Wood and Dempster, op. cit., p. 301.

34. Richards, op. cit., p. 190.

35. National Observer, September, 1965.

36. Коллер (op. cit., p. 250) отмечает, что «сражение было выиграно, но только в узких рамках, узость которых была очевидна только тем, кто изучил этот вопрос во всех аспектах и на всех этапах».

Основные типы самолетов, использовавшихся в сражении за Британию

Немецкие истребители

Мессершмитт (Ме) 109. Одномоторный. Максимальная скорость 354 мили в час на высоте 12 300 футов. (Основной моделью, использовавшейся в сражении за Британию был Бф 109–E–3.)

Мессершмитт (Ме) 110. Двухмоторный, двухместный, дальнего радиуса действия истребитель сопровождения. Также использовался в качестве истребителя – бомбардировщика. Максимальная скорость 350 миль в час на высоте 20 000 футов. (Главной использовавшейся моделью был Ме–11 °C–4.)

Немецкие бомбардировщики

Юнкерс (Ю) 87 («Штука»). Знаменитый двухместный одномоторный пикирующий бомбардировщик. Максимальная скорость 245 миль в час на высоте 15 000 футов.

Юнкерс (Ю) 88. Двухмоторный средний бомбардировщик. Также использовался в качестве дневного и ночного истребителя. Максимальная скорость 245 миль в час на высоте 15 000 футов.

Хейнкель (Хе) 111. Двухмоторный бомбардировщик. Также использовался для воздушной разведки. Максимальная скорость 240 миль в час на высоте 14 000 футов, 255 миль в час на высоте 16 000 футов. Бомбовая загрузка 2 200 фунтов (максимум 4 400 фунтов).

Дорнье (До) 17. Двухмоторный бомбардировщик. Также использовался для воздушной разведки. Максимальная скорость 265 миль в час на высоте 15 400 футов. Бомбовая загрузка 2 200 фунтов.

Британские истребители

Супермарин Спитфайер («Спит»). Одноместный, восьмипушечный истребитель (в более поздних моделях с четырьмя или шестью более тяжелыми пушками). Максимальная скорость 365 миль в час на высоте 19 000 футов (Mk II–370)

Хокер Харрикейн («Харри»). Одноместный, восьмипушечный истребитель. Максимальная скорость 320 миль в час на высоте 22 000 футов.

Выражение благодарности

Я выражаю благодарность майору Рэймонду Фредетту из ВВС США, автору солидной и оригинальной работы, опубликованной в 1966 году в США и Великобритании, в которой описано происхождение стратегической бомбардировки (The Sky on Fire. New York: Holt, Rinehart & Winston). Его скрупулезное прочтение моей книги и многочисленные замечания оказали большую помощь. Я широко использовал, в частности в примечаниях, его отличное знание истории военно – воздушных сил.

Выражаю благодарность подполковнику Жене Жерни из ВВС США, работающему в отделе журналов и книг директората информационной службы департамента обороны, за прочтение рукописи.

Библиография

Книги

Ansel, Rear Admiral Walter, USN (ret.). Hitler Confronts England. Durham: Duke University Press, 1960.

Baumbach, Werner. Broken Swastika: The Defeat of the Luftwaffe. London: Robert Hale, 1960.

Baхter, James Phinney, III, Scientists Against Time. New York: Little Brown, 1946.

Brickhill, Paul. Reach for the Sky. New York: Norton, 1954. Churchill, Winston S. The Second World War, Vol. 2, Their Finest Hour. Boston: Houghton Mifflin, 1949.

Collier, Basil. The Defense of the United Kingdom. London: Her Majesty's Stationery Office, 1957.

Craven, W.F., and Cate J.L., eds. The Army Air Force in World War II, Vol. 1, Plans and Early Operations, January 1939 to August 1942. Chicago: University of Chicago Press, 1948.

Fleming, Peter. Operation Sea Lion. New York: Simon & Schuster, 1957.

Galland, Adolf. The First and the Last – The Rise and Fall of the German Fighter Forces, 1938–1945. New York: Holt, 1954.

Green, William. Famous Bombers of the Second World War, Vol. II. New York: Doubleday, 1960.

Hillary, Richard. Falling Through Space. New York: Reynal & Hitchcock, 1942.

Ironside, Sir Edmund. Time Unguarded. New York: McKay, 1962. Irving, David. The Destruction of Dresden. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1964.

Johnson, Group Captain J.E. Wing Leader. New York: Ballantine Books, 1957.

Kemp, Lieutenant Commander P.K., RN (ret.). Key to Victory. Boston: Little Brown, 1958.

Kesselring, Field Marshal Albert. A Soldier's Record. New York: Morrow, 1954.

Kirk, John, and Young, Robert. Great Weapons of World War II. New York: Walker, 1961.

Langer, William L., and Gleason, S. Everett. The Undeclared War, 1940–1941. New York: Harper, 1953.

Lee, Asher. The German Air Force. New York: Harper, 1946. Martienssen, Anthony. Hitler and His Admirals. New York: Dutton, 1949.

McCloughry, Air Vice Marshal E.J. Kingston. The Direction of War. London: Jonathan Cape, 1955.

Middleton, Drew. The Sky Suspended – The Story of the Battle of Britain. New York: Longmans, Green, 1960.

Minney, R. J., ed. The Private Papers of Hore – Belisha. London: Collins, 1960.

Office of Naval Intelligence, Fuehrer Conferences – On Matters Dealing with the German Navy, 1939–1945. Washington: Navy Department, 1946–1947.

Richards, Dennis. Royal Air Force 1939–1945, Vol. I, II, III. London: Her Majesty's Stationery Office, 1953–1954.

Saundby, Air Marshal Sir Robert. Air Bombardment. New York: Harper, 1951.

Shirer, William L. The Rise and Fall of the Third Reich. New York: Simon & Schuster, 1960.

Trevor – Roper, H.R., ed. Blitzkrieg to Defeat: Hitler's War Directives, 1939–1945. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1965.

Webster, Sir Charles, and Frankland, Noble. The Strategic Air Offensive Against Germany – 1939–1945. London: Her Majesty's Stationery Office, 1961, Vol. 1–4.

Wheatley, Ronald. Operation Sea Lion. Toronto: Oхford University Press, 1958.

Wood, Derek, and Dempster, Derek. The Narrow Margin. New York: McGraw – Hill, 1961.

Глава 3

Крит – вторжение на крыльях

Примечания

1. General Walter Warlimont. Inside Hitler's Headquarters 1939–1945, p. 55.

2. Ibid., p. 111.

3. Ibid., p. 150. См. также Alan Clark. Barbarossa: The Russian – German Conflict, 1941–1945, pp. 24–25 ff.

4. Major General I.S.O. Playfair, with Captain F.C. Flynn, Brigadier C.J.C. Molony, Air Vice Marshal S.E. Toomer. The Mediterranean and Middle East, Vol. 2. The Germans Come to the Help of Their Ally (1941) (History of the Second World War), p. 14.

5. Иден, которого сопровождал генерал сэр Джон Дил, начальник имперского генерального штаба, надеялся, что сможет привлечь Турцию, Югославию, Грецию на сторону союзников и сформировать Балканский фронт.

6. Admiral of the Fleet Viscount of Hyndhope, Cunninghan. A Sailor's Odyssey, p. 357.

7. Christopher Buckley. Greece and Crete, 1941, p. 138.

8. Ibid., pp. 136–137. См. Playfair, op. cit., pp. 104–105, and Cunningham, op. cit.

Общее число британцев в Греции, включая 4 200 человек, посланных раньше марта, составляло 62 500 человек; около 50 700 человек эвакуировались с материка, но среди них были также греки и югославы.

9. Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. 2, Their Finest Hour, p. 538.

10. Playfair, op. cit., p. 124. Тобрук в Киренаике (Ливия) был окружен и осажден Роммелем 11 апреля; английский гарнизон снабжался по морю.

11. «Йорку» пришлось причалить к берегу, поскольку его нельзя было отремонтировать до вторжения на Крит. Впоследствии его разбомбили и крейсер не подлежал восстановлению. Танкер «Перикл» тоже был поврежден во время этой атаки. В британской официальной истории (Playfair, op. cit., p. 61) говорится: «Это был первый успех в серии необычных атак, требовавших большого личного умения и отваги, которые итальянцы проявили в борьбе против британских кораблей в Средиземном море».

Моторные катера со взрывчаткой – одно из необычных морских средств сражения – придумали и успешно использовали итальянцы. Официальная история (Playfair, op. cit., p. 270) описывает это следующим образом: «Моторные катера со взрывчаткой были одним из видов оружия, разработанных специальным подразделением итальянского флота, известным к 1941 году как 10–я легкая флотилия, для проникновения в защищенные гавани и имели цель вызвать разрушения подводной части кораблей. Катера были сконструированы таким образом, что при ударе о цель взрывались небольшие заряды и разбивали катер на две части. Обе части быстро тонули, но, когда передняя, содержавшая основной заряд, достигала установленной глубины, которая зависела от осадки судна противника, она взрывалась под давлением воды. Успех действия таких катеров был продемонстрирован в Суда – Бэй, но только в тех случаях, когда они могли незамеченными подойти близко к цели. Всю команду катера представлял один человек. Приближаясь к цели, он максимально увеличивал скорость и, когда становилось ясно, что катер идет прямо на цель, закреплял руль. Затем с помощью специального рычага отсоединял спинку своего сиденья, которая служила ему спасательным плавучим средством, и прыгал в воду. Он быстро забирался на свой спасательный плот, с тем чтобы оказаться на поверхности воды, когда произойдет взрыв основного заряда».

12. Buckley, op. cit., p. 162.

13. В директиве № 28, изданной Гитлером 25 апреля, целью названо использование Крита «как базы для воздушного оружия против Великобритании в Средиземном море». Замыслы операции на Крите относятся к осени 1940 года. (D.M. Davin, Crete (Official History of New Zealand in the Second Warld War, 1939–1945), p. 80 and Trevor – Roper, Blitzkrieg to Defeat, p. 68.)

14. Buckley, op. cit., pp. 161–162.

15. Davin, op. cit., Freyberg report, p. 41 n.

16. Theodore Stephanides, Climaх in Crete, pp. 15 ff.

17. Любопытно, что число сил защитников Крита значительно расходится по подсчетам официальных и полуофициальных источников, что свидетельствует об общей сумятице во время операции. Частично это объясняется тем, что перед и во время сражения несколько тысяч британских солдат прибыли на остров из Египта. Другой причиной разницы в подсчетах является характер греческих сил. По некоторым подсчетам, на острове было лишь от 10 до 11 тысяч солдат регулярной греческой армии (большинство необученных), но если бы эти подсчеты учли жандармов, кадет, ополченцев и т. п., общая цифра составила бы около 15 000, не считая неизвестное количество партизан. Ср. Buckley, op. cit., p. 155; Cavin Long, Greece, Crete and Syria: Australia in the War of 1939–1945, pp. 213, 214; Davin, op. cit., pp. 40, 46 и приложение 4; Playfair, op. cit., pp. 146–147. Из них «Новозеландская история» (Давин) самая подробная.

18. Фактически 16 легких танков, 7 пехотных танков. Buckley, op. cit., p. 155.

19. Там был «ряд старших командиров без четко определенных полномочий, что мешало руководству». Alan Clark, The Fall of Crete, p. 28.

20. Черчилль вскоре после Первой мировой войны насчитал 27 «отдельных шрамов и ран» на теле Фрейберга. Случай, когда оба были гостями на уик – энде в Кливленде, очевидно, произвел неизгладимое впечатление на Черчилля, так как он написал о сильно израненном Фрейберге (The Second World War, Vol. 3, The Grand Alliance, pp. 272–273), «что тот будет сражаться за короля и страну с непобедимым сердцем».

21. Playfair, op. cit., p. 129.

22. Buckley, op. cit., p. 163.

23. Manuscript No.B–639, pp. 4, 5.

24. Playfair, op. cit., p. 130.

25. Ibid., p. 129.

26. Каики были моторно – парусными судами различной величины, водоизмещением от 70 до 200 тонн, двигавшиеся со скоростью 5–6 узлов. (См. Army Pamphlet No. 20—260, p. 124).

27. Фактически в мае на Крит было переброшено 25 000 немецких и несколько сотен итальянских солдат. (См. «Combat Effectiveness of Alied and German Troops in the World War II Invasion on Crete», Operations Evaluation Group Interim Research Memorandum No. 35.)

28. Buckley, op. cit., p. 156. В начале мая генерал Фрейберг призвал генерала Уэйвела и собственное правительство либо быстро укрепить группировку на Крите, либо пересмотреть решение по его удержанию. Он особо указывал на необходимость большего числа самолетов, артиллерии, боеприпасов, инструментов и резервных запасов. Своего премьер – министра в Новой Зеландии он призывал «оказать давление… на высшее руководство в Лондоне, либо обеспечить нас достаточными средствами для защиты острова, либо пересмотреть решение о том, что Крит надо удерживать». (Long, op. cit., p. 210.) Но всего лишь пять дней спустя он телеграфировал Черчиллю: «Не могу понять нервозности; меня совершенно не беспокоит атака с воздуха; я расставил войска и с их помощью могу вполне справиться с задачей». (Clark, The Fall of Crete, p. 31.)

29. Clark. The Fall of Crete, p. 39.

30. Buckley, op. cit., p. 166.

31. Ibid., p. 167. См. также Davin, op. cit., table, p. 81.

32. Ibid., p. 168.

33. Ibid., p. 172.

34. Британские бомбардировщики из Египта совершали ночные атаки на германские военно – воздушные базы в Греции и на островах. Но они были малоэффективными. С 13–го по 20 мая было совершено только 42 вылета веллингтонских самолетов.

35. Свидетельства по этому вопросу сильно разнятся. Очевидно разрешение бомбить и разрушить аэродром Малема было дано 19 мая, но вторжение немцев произошло слишком быстро. Генерал Фрейберг записал позже (Long, op. cit., p. 220), что запрос на разрешение уничтожить все три взлетно – посадочные полосы не был удовлетворен британскими начальниками штабов в Лондоне, которые с необоснованным оптимизмом верили в то, что аэродромы должны быть сохранены, чтобы туда можно было позже направить самолеты из Египта. Это были пустые мечты, поскольку в Египте было мало самолетов и не было никаких перспектив на то, что их будет больше во время грядущего сражения. Кроме того, невозможно было защитить аэродромы от немецких бомбардировок, так как там не было достаточного числа зенитных орудий. Фактически всего было мало.

36. Во время предварительных бомбовых атак до 20 мая много британских легких и несколько тяжелых зенитных пушек не вели огонь, чтобы не раскрыть свои позиции немецким самолетам – разведчикам. Фактически до 20 мая большая часть британских противовоздушных позиций не являлась первоочередной целью немцев. Ни одно орудие не было сильно повреждено, и было убито только шесть зенитчиков и одиннадцать ранено. Однако подготовительные налеты изнурили британских защитников (о которых говорили, что они были «заезженными»), и многие были вынуждены прятать свои головы в траншеях и окопах во время атак. 20 мая с уменьшением эффективности зениток и увеличением интенсивности и длительности атак на позиции ПВО потери стали большими.

37. Buckley, op. cit., p. 174.

38. Ibid.

39. Long, op. cit., p. 221.

40. Davin, op. cit., p. 89.

41. Clark, The Fall of Crete, pp. 67, 58.

42. John Hetyerington, Airborne Invation: The Story of the BAttle of Crete, pp. 100 ff.; Buckley, op. cit., p. 175 ff.

43. Фон дер Хайдте позже сообщил, что Шмелинг «практически терял сознание от диареи» на Кипре и его пришлось госпитализировать. Он особо подчеркивал, что «наш чемпион – боксер ничего не знал об обмане и что медаль, которую он получил потом, и та большая поддержка, оказанная ему Геббельсом и немецкими пропагандистами за его мнимые успехи на Крите, не были результатом обмана Шмелинга. Он был невиновен; даже Геринг был обманут неправильными расчетами.

44. Baron von der Heydte. Daedalus Returned. Crete, 1941, pp. 52, 59.

45. Davin, op. cit., p. 12.

46. Von der Heydte, op. cit., p. 12.

47. Немецкие планеры строились с так называемыми «Sollbruch – stellen» (ломающимися деталями), то есть с соединениями намеренно слабой конструкции, которые в первую очередь будут ломаться при падении или при столкновении с естественными преградами. Взлетные шасси отлетали при взлете, а тормозные башмаки были иногда «примотаны колючей проволокой, чтобы увеличить тормозной эффект». «По крайней мере несколько планеров были созданы для особых операций» и оснащены крепким крюком с колючками, похожим на якорь, который вкручивался в землю как бур во время приземления». С помощью этих приспособлений груженые планеры могли иногда остановиться, пробежав всего 35 ярдов. Использовались два типа планеров – маленький ДФС 230, который мог нести 10 человек с легким оружием, и более крупный Gotha 242 с двойным хвостом, который мог перевозить 75–мм противотанковое оружие и команду от 20 до 25 человек или эквивалентный этому вес. Для буксирования на тросе использовались Хе–111 или Ю–87. (См. pp. 17, 88, 89, MS No.P–051, «Airborne Operations – A German Apprisal».)

48. Clark, The Fall of Crete, p. 63.

49. Davin, op. cit., p. 123, отчет капитана Уотсона.

50. Clark, The Fall of Crete, op. cit., p. 63.

51. Сообщение майора У.В. Филипа, командующего батареей, цитируемого в Davin, op. cit., p. 130.

52. Buckley, op. cit., p. 192.

53. Davin, op. cit., p. 173 n. Примерно 1 260 немцев еще продолжали действовать в районе Тюремной долины западнее Галатаса ночью 20 мая. Потери составили 540 человек. Восточнее Галатаса в разрозненных группах было 310 выживших из первоначально сброшенных 1 068 человек. Возле Аликану осталось в живых 590 человек. 150 – убиты или ранены.

54. Von der Heydte, op. cit., p. 87.

55. Полный отчет о королевских приключениях см. Davin, op. cit., Apendk II, pp. 468 ff.

56. Ibid., p. 159, цитируется по словам Бассета (очевидца и участвовавшего в событиях солдата, о котором больше ничего не известно).

57. Взлет транспортных самолетов был задержан в Греции из – за сильной облачности и трудностей временных аэродромов. Он был перенесен на два часа позже, чем планировалось первоначально. Но 8–й воздушный корпус рассчитал вылет своих истребителей и бомбардировщиков на цели в соответствии с первоначальным графиком. В результате «парашютисты прыгали без какой – либо поддержки под градом огня, который был еще интенсивнее, потому что противника предупредили заранее и он рассчитывал на большой парашютный десант в этот день (MS No.B–639, p. 9).

58. Buckley, op. cit., p. 205.

59. Ibid., p. 206.

60. Davin, op. cit., p. 181.

61. Несмотря на то что роты Эндрю понесли потери, одна из них – большие, они продолжали отважно сражаться, хотя и сильно сокращенными силами.

62. Davin, op. cit., p. 181.

63. Ibid., p. 182.

64. В официальной австралийской истории эта высадка с типичным для англичан преуменьшением называется «значительным событием» (Davin, op. cit., p. 231).

65. MS No.B–639. «Commitment of Parachute Troops by the 2nd Air Transport Wing (Special Purpose); Crete, 21 May, 1941», p. 10. В том же докладе утверждается, что «вражеские бомбардировщики и истребители» совершали налеты на Малам и атаковали «сильно груженные» транспортные самолеты, пока те были в воздухе. Но эти атаки Бленхаймса осуществлялись позже (23 мая) и были слабее по силе. Британские истребители не могли успешно вести сражение в воздухе.

66. Davin, op. cit., pp. 188, 189, цитируется по сообщению капитана Дж. Н. Андерсона.

67. Депеша от «Сил для Крита» для новозеландской дивизии в 19:50, 21 мая, цитируется по Davin, op. cit., p. 196.

68. Manuscript No.B–524, p. 36–G.

69. Bartimeus, East of Malta, West of Suez, p. 118.

70. Скандал продолжался в течение двух с половиной часов. Конвою было приказано достичь берегов Крита 21 мая «независимо от передвижений флота противника». (G. Hermon Gill, Royal Australian Navy 1939–1942, pp. 344 ff.)

71. Commander Antonio Bragadin, The Italian Navy in World War II, pp. 108, 109; Gill, op. cit. Vol. 1, pp. 344, 345; Captain S.W. Roskill. The War at Sea, 1939–1945, p. 441.

72. Сообщения о количестве потерь в этом коротком морском бою сильно разнятся. Очевидно, «Сагиттарио», как и «Люпо», проделали хорошую работу, и, поскольку адмирал Кинг повернул назад, принимая во внимание воздушную атаку немцев, почти весь конвой исчез. Во всяком случае, лейтенанта Джузеппе Чигала Фулгози, командира «Сагиттарио», «в буквальном смысле сопровождал в его триумфальном шествии немецкий альпийский отряд, который он конвоировал», по возвращении в Пирей (порт в Афинах). (Bragadin, op. cit., pp. 109–110; Gill, op. cit., p. 346; Toomer, op. cit., p. 137.)

73. На современном языке, как позднее в своих мемуарах объяснил адмирал Каннингхэм (A Sailor's Odyssey, p. 370): «Самое безопасное место [от вражеских бомбардировщиков] – это находиться среди вражеских кораблей сопровождения».

74. Cunningham, op. cit., p. 371.

75. Ibid.

76. Davin, op. cit., p. 217.

77. Ibid., p. 218.

78. Ibid., p. 220.

79. Long, op. cit., p. 236.

80. Davin, op. cit., p. 225, цитируется по отчету немецкого 11–го воздушного корпуса.

81. Buckley, op. cit., p. 210.

82. Ibid., p. 210.

83. Davin, op. cit., цитируется из А^. Pope, 4RTM Company, pp. 234–235.

84. Davin, op. cit., Appendix II; and Byckley, op. cit., p. 211 ff.

85. «Фактически, – говорится в австралийской истории, – это решение [отойти] одобрили, в результате был потерян Крит». (Long, op. cit., pp. 237–238.)

86. Davin, op. cit., p. 261.

87. В общей сложности 12 «Бленхеймов» атаковали удерживаемый немцами Крит днем 23–го, другие бомбардировщики – ночью.

88. Stephanides, op. cit., p. 73.

89. Он был уничтожен на земле «Мессершмиттами».

90. Kenneth Poolman. The Kelly, pp. 197 ff.

91. Bartimeus, op. cit., pp. 125–127. См. также Admiral Cunningham, op. cit., p. 373. У «Киплинга» закончилось топливо утром 24 мая, когда он находился в 70 милях от Александрии, и его пришлось вести на буксире.

92. См. Admiral Cunningham, op. cit., p. 274 об отменяющих приказах из Лондона и о соответствующих ответных приказах Каннингхэма и его замечания о «неоправданном вмешательстве тех, кто не был знаком с положением». В тот же день, однако, эсминцы «Джэгьюар» и «Дифендер» успешно перешли в залив Суда и выгрузили боеприпасы в ночь с 23–го на 24–е.

93. Long, op. cit., p. 241.

94. Ibid., p. 241.

95. Playfair, op. cit., pp. 138–139. Главнокомандующими были генерал Уэйвел, адмирал Каннингхэм и маршал авиации А.Н. Теддер (который действовал с 3 мая по 1 июня в отсутствие в Лондоне сэра Артура Лонгмора, а затем стал его преемником).

96. Позднее немцы заявили, что противники совершили зверские злодеяния над их солдатами около Кастелли и в других районах Крита. После окончания сражения сообщения были тщательно проверены военной немецкой комиссией, которая нашла, что эти сведения преувеличены. Однако нет сомнений в том, что ряд злодеяний был совершен, но ни одно из них, насколько известно, британцами, а критянами. Тела некоторых немецких солдат были изуродованы.

97. Davin, op. cit., p. 303.

98. Ibid., p. 314, цитируется по сообщению лейтенанта Томаса.

99. Ibid., p. 326.

100. Buckley, op. cit., p. 247.

101. Davin, op. cit., p. 367.

102. Long, op. cit., цитируются слова Фрейберга, p. 253.

103. Stephanides, op. cit., p. 113.

104. Von der Heydte, op. cit., pp. 146 ff.

105. Churchill, Winston S. The Second World War, Vol. 3, The Grand Alliance, p. 299.

106. Цитируется по Buckley, op. cit., pp. 272–273.

107. MS No.B–524, p. 36.

108. Army Pamphlet No.20—260, p. 37.

109 Long, op. cit., p. 291, цитируется по сообщению капитана П.А. Томлинсона.

110. Bartimeus, op. cit., p. 142; Gill, op. cit., p. 356.

111. Playfair, op. cit., p. 143.

112. Buckley, op. cit., p. 276.

113. Ibid., p. 278.

114. Army Pamphlet No.20—260, p. 37. См. также примеч. 96.

115. Long, op. cit., p. 318.

116. Неделей раньше, до того как была завершена эвакуация, начались сухопутные бои.

117. Playfair, op. cit., p. 147. См. также «История Новой Зеландии и Австралии».

118. Воздушный корпус сообщил о 5 255 греческих пленных. Davin, op. cit., Appendix V.

119. Cм. «Combat Effectiveness of Allied and German Troops in the World War II Invation of Crete», op. cit.

120. Playfair, op. cit., p. 147.

121. MS No.P–051, «Airborne Operations – A German Apprizal», p. 21.

122. MS No.P–051b, p. 21.

123. Davin, op. cit., pp. 461, 462.

124. MS No. P–051, p. 24.

125. Ibid., p. 23.

126. MS No. P–051b, p. 23.

127. Von der Heydte, op. cit., pp. 180–181. Фон дер Хайдте пишет (p. 97), что немецкие парашютисты в своих батальонах носили при критской жаре ту же форму, которая была проверена за Полярным кругом, и что у них был с собой «северный» рацион пищи, который таял на жаре. В результате «доносились удивительные ароматы жидкого шоколада, копченого бекона, приправленных специями сосисок и хрустящих сухариков». В течение многих дней после высадки его батальону приходилось воровать, чтобы выжить, и солдаты часто ходили голодными, так как снабжения продуктами не было. Он записал о «жареном осле» на обед. Большие потери немцев на Крите он относит (pp. 180–181) за счет «неопытности парашютистов в боевых действиях <…> не очень хорошей подготовки офицеров <…> они впервые столкнулись с противником, который был готов драться до самого конца».

128. В немецкой оценке воздушных операций, написанной после войны (MS P–051, pp. 4, 5), отмечается, что «в Голландии и на Крите некоторые армейские подразделения, частично из – за их предназначения и частично из – за незнания сложившейся ситуации, высадились с транспортных самолетов на территории, которую еще занимал противник либо расположенную в пределах досягаемости артиллерии противника. Впоследствии это было расценено как ошибка, повлекшая за собой большие потери. Единственное, что спасало самолеты, приземлявшиеся на аэродроме в Маламе на Крите от полного разрушения вражеским огнем прямой наводкой, – это то, что земля была покрыта пылью после засухи и самолеты фактически приземлялись в облаках пыли».

Обозначение «парашютные войска» (Fallschirmtruppe) и «парашютисты» (Fallschirmjaeger) не совсем верно. В основе своей большая часть немецких воздушно – десантных сил предназначалась для переброски к месту боя только на транспортных планерах… На практике же процент обученных парашютистов постоянно уменьшался, и по мере того как война продолжалась, эти войска использовались почти исключительно в наземных операциях.

Немецкий вермахт из – за нехватки людских ресурсов посчитал невозможным держать эти специальные войска в резерве для специальных заданий. Очевидно, что только «богатый человек» может позволить себе иметь такие войска, и каждый раз нужно делать особые усилия, чтобы вывести их с поля боя как можно быстрее после каждой воздушно – десантной операции. В противном случае ценность таких специальных войск быстро снизится.

Соединенным Штатам пришлось получить подобный тяжелый урок позднее в Европе, когда после Нормандии от многочисленных планов по использованию военно – десантных сил США пришлось отказаться. Проблема существует и сегодня; какое количество «специальных» или элитных войск, обученных при больших материальных затратах для выполнения специальных заданий (например, специальные войска, воздушно – десантные силы, штурмовые воздушно – десантные дивизии и т. д.), может себе позволить армия.

Кессельринг в своих послевоенных комментариях отмечал (MS,P–0516, pp. 25 ff.), что «практически Гитлер не был приверженцем люфтваффе, и ему не нравились воздушно – десантные операции… Импровизированная операция на Крите заставила Гитлера и Геринга сделать такие выводы, которые они не собирались делать». Он отметил, что в последние годы войны не было достойной замены транспортному самолету Ю–52, что воздушно – десантные войска были использованы не очень умно, что недостаточное внимание уделялось на высоком уровне «организации оперативным и тактическим возможностям» воздушно – десантных войск и что «старшие офицеры – парашютисты… прилагали все силы для того, чтобы сохранить романтический ореол чего – то секретного и необычного». Впоследствии воздушно – десантные войска больше никогда не использовались немцами в крупных операциях.

129. Фон дер Хайдте описывает Штудента (p. 140) как «внутренне побуждаемого к действию страстью исследователя или изобретателя». Штудент имел, как бы это описали американские морские пехотинцы, характер «гангхо» («работающие вместе»); он был агрессивен, неугомонен, энергичен, прекрасный руководитель военных действий, но больше полевым командиром, чем стратегом, планирующим эти действия.

130. MS P–051, p. 5.

131. Ibid., p. 32.

132. Davin, op. cit., p. 464.

133. Long, op. cit., p. 205.

134. Churchill, the Second World War, Vol. 3, The Grand Alliance, p. 269.

135. «A Sailor's Odyssey» («Одиссея моряка»). Излишний контроль со стороны Лондона во время сражения на Крите и в других операциях Второй мировой войны (что частично явилось проявлением динамичного и настойчивого характера Черчилля) имеет свои куда более опасные аналоги в современной истории. При администрации Кеннеди и Джонсона во время кубинского, доминиканского и вьетнамского кризисов из Вашингтона командирам на местах шли потоки приказов, которые подчас противоречили другим командам, и это сильно ограничивало военную гибкость и делало невозможным исполнение некоторых приказов и, возможно (в частности, при первых воздушных атаках на Северный Вьетнам), повлекло за собой ненужные потери. Если бы современные средства связи существовали во времена битвы при Ватерлоо, британцы, скорее всего, потерпели бы поражение.

136. Major General Sir John Kennedy. The Business of War, pp. 118–123.

137. MS No.P–051, p. 30.

138. Каннингхэм (op. cit., p. 391) ясно дает понять, что Крит стал бы тяжелейшей ношей для британцев. «Оглядываясь назад, я иногда думаю, была ли потеря острова такой уж трагедией, как это казалось в то время… Проблема его удержания и снабжения могла бы стать очень большой… Нам бы, без сомнения, потребовался большой гарнизон, и …отток вооружений, оборудования и боеприпасов, имеющихся в нашем распоряжении на Средиземном море, стал бы очень существенным и тяжелым».

139. Warlimont, op. cit., p. 131. Варлимонт записал, что после принятия решения об атаке Крита его отделу было приказано удалить из военного журнала любое упоминание о Мальте и о разногласиях в верховном штабе.

140. Последующие события войны показали, что решение захватить Крит было ошибочным (см. Warlimont, op. cit., p. 253, passim). Это была тяжелая ноша для немцев, большое число хорошо обученных войск приходилось удерживать там для простой обороны. Это не остановило продвижения британских морских судов в восточной части Средиземного моря. Мальта же поднялась как птица Феникс из пепла бомбежек и становилась все более опасной для немецких путей снабжения, идущих в Северную Африку.

Официальная история американской армии (George F. Howe. Northwest Africa: Seizing the Initiative in the West. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1957, pp. 8, 9) особо подчеркивает значение Мальты. «Удачи командования Роммеля почти прямо пропорциональны успеху стран «Оси» по нейтрализации Мальты… Успех Роммеля и захват Мальты были взаимозависимы… Роммель верил, что сможет продвинуться к Каиру (в июне 1942 г.)… В этом месте Гитлер был вовлечен в серьезную тактическую ошибку. Он… предложил Муссолини отложить операцию «Геркулес» по захвату Мальты, чтобы продолжить движение в Египет… В июле 1942 года армия Роммеля продвинулась в глубь Египта вплоть до позиций Эль – Аламейна, примерно в 60 милях к юго – западу от Александрии, но остановилась из – за недостатка снабжения и противостояния 8–й британской армии».

См. также главу в этой книге, посвященную Сицилийской кампании.

Адмирал Франко Мауджери из итальянских военно – морских сил в своей книге From the Ashes of Disgrace (New York: Reinal & Hitchcock, 1948) постоянно подчеркивает (как большинство итальянских стратегов) стратегическое значение Мальты: «Исход войны в Европе был решен в 1942 году в трех местах: Мальта, Северная Африка и Сталинград» (p. 75). Мальта была краеугольным камнем британской обороны в Средиземноморье (р. 76). «Мальта была… ключом к контролю над Средиземным морем» (р. 80). «По моему мнению, поворотной точкой в войне стал отказ от завоевания Мальты. Если бы мы ее захватили и оккупировали… мы стали бы хозяевами Средиземного моря» (р. 83).

141. Warlimont, op. cit., p. 143.

142. Anthony Eden (1st Earl of Avon). The Reckoning: The Eden Memories, p. 230.

143. MS No.B–250.

144. No. P–030, pp. 61, 69. Критская кампания добавила загруженность на железных дорогах на Балканах, но не стала причиной «дальнейшей задержки».

145. Charles von Luttichau. «The Road to Moscow – The Campaign in Russia, 1941», Ch. 25, III 54a. Автор отмечает, что замена дивизий, посланных на Балканы, не была такой большой проблемой… как это могло казаться. Пехотные дивизии пришли из крупных резервных сил, которые будут использоваться только через несколько недель после начала наступления… Дополнительное напряжение при концентрации сил для выполнения «плана Барбаросса» было ограничено лишь изменением графиков перевозок. Посредством привлечения внимания на Балканы и отвлечением его от оккупированной немцами Польши и Румынии немцам удалось извлечь неожиданную выгоду из – за внезапности наступления.

Джон Эриксон (The Soviet High Command. London: Macmillan, 1962, p. 583) отмечает, что почти по всей длине обширного фронта немецкой армии удавался эффект тактической внезапности. Советские солдаты были пойманы в своих лагерях и казармах… Немецкая группа армий «Центр» перехватила жалостные и отчаянные сигналы русских: «Нас обстреливают. Что нам делать?» На это из штаба ответили резко: «Вы, должно быть, сошли с ума. И почему сообщение не зашифровано?..»

Выражение признательности и использованная литература

Я глубоко благодарен за критические замечания и комментарии Чарльза фон Луттичау, из офиса начальника отдела военной истории, секции сухопутных сил, который прочитал рукопись этой главы в черновом варианте.

Документация по сражению на Крите обширна. К настоящему времени наиболее подробным и объективным отчетом о сражении является описание событий в новозеландской официальной истории Д. Давина. Конечно, он делает акцент на действия с участием новозеландцев, но также дает и общую подробную картину событий. В этой книге я нашел много полезной информации.

Книги

Bartimeus (псевдоним Paymaster Captain Lewis Anselm da Costa Ritchie, RN), East of Malta, West of Suez; The Official Admiralty Account of the Mediterranian Fleet, 1939–1943. Boston: Little Brown, 1944.

Bragadin, Commander (R) Antonio. Italian Navy, The Italian Navy in World War II. Annapolis: U.S. Naval Institute, 1957.

Buckley, Christopher. Greece and Crete, 1941. London: Her Majesty's Stationery Office, 1952.

Churchill, Winston S. The Second World War, Vol. 2, Their Finest Hour. Boston: Houghton Mifflin, 1949.

Churchill, Winston S. The Second World War, Vol. 3, The Grand Alliance. Boston: Houghton Mifflin, 1950.

Clark, Alan. Barbarossa: The Russian – German Conflict, 1941–1945. New York: Morrow, 1965.

Clark, Alan. The Fall of Crete. New York: Morrow, 1962.

Cunningham, Admiral of the Fleet Viscount of Hyndhope. A Sailor's Odyssey. New York: Dutton, 1951.

Davin, D.M., Crete (Official History of New Zealand un the Second World War, 1939–1945). Wellington, New Zealand: Department of Internal Affairs, War History Branch, 1953.

Department of the Army, Pamphlet No.20—260, The German Campaigns in the Balkans (Spring, 1941). Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1953.

Eden, Anthony (1st Earl of Avon). The Reckoning: The Eden Memoirs. London: Cassel, 1965.

Gill, G. Hermon. Royal Australian Navy 1939–1942. Series 2 Navy, Vol. I. Canberra: Australian War Memorial, 1957.

Hetherington, John. Airborne Invasion: The Story of the Battle of Crete. New York: Duell, Sloan & Pearce, 1943.

Kennedy, Major General Sir John. The Business of War. New York: Morrow, 1958.

Long, Gavin. Greece, Crete and Syria: Australia in the War of 1939–1945, Series I Army, Vol. II. Canberra: Australian War Memorial, 1953.

Luttichau, Charles von. «The Road to Moscow – The Campaign in Russia, 1941. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army. Неопубликованная рукопись.

Playfair, Major General I.S.O., with Captain F. C. Flynn, Brigadier C.J.C., Molony, Air Vice Marshal S.E. Toomer. The Mediterranean and Middle East, Vol. 2. The Germans Come to the Help of Their Ally (1941) (History of the Second World War). London: Her Majesty's Stationery Office, 1956.

Poolman, Kenneth. The Kelly. London: Kimber, 1954.

Roskill, Captain S.W., RN. The War at Sea, 1939–1945, Vol. I. The Defencive (History of the Second World War). London: Her Majesty's Stationery Office, 1954.

Shirer, William L. The Rise and Fall of the Third Reich. New York: Simon & Schuster, 1960.

Stephanides, Theodore. Climaх in Crete. London: Faber & Faber, 1946.

Trevor – Roper, H.R., ed. Blitzkrieg to Defeat: Hitler's War Directives, 1939–1945. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1965.

Von der Heydte, Baron. Daedalus Returned: Crete, 1941. London: Hutchinson, 1958.

Warlimont, General Walter. Inside Hitler's Headquarters 1939–1945. New York: Praeger, 1964.

Рукописи

Office of the Chief of Military History, Department of the Army, Washington, DC.

MS No. P–030: «The German Campaign in the Balkans, 1941».

MS No. B–250: Warlimont, General of Artillery, «Answers to Questions Concerning Greece, Crete and Russia».

MS No. D–064: General Hans – Joachim Rath, «1st Stuka Wing (Feb. – May, 1941)».

MS No. P–051: «Airborne Operations – A German Apprisal».

MS No. И–524: General von Greiffenberg, «Supplements to the Study – The Balkan Campaign (The Invation of Greece)».

MS No. B–639: Major General Rudiger von Heyking, «Commitment of Parachute Troops by the 2nd Air Transport Wing (Special purpose); Crete, 21 May, 1941».

MS No. P–051b: Field Marshal Albert Kesselring, «Practical Eхperience in Carrying out and Opposing Airborne Landings in World War II», Study No.11.

Department of the Navy, Office of the Chief of Naval Operations, J.H. Engel, Operations Evaluation Group Interim Research Memorandum No.35, «Combat Effectiveness of Allied and German Troops in the World War II Invation of Crete», 1963.

Глава 4

Рок

Примечания

Я в большом долгу перед Люисом Мортоном, профессором истории в Дартмуте и автором официальной истории о Батаане и Коррехидоре «The Fall of the Philippines», за просмотр этой главы. Его комментарии и критические замечания были очень полезны.

1. Louis Morton. The Fall of the Philippines, pp. 63–64.

2. Kent Robert Greenfield. gen, ed. Command Decisions, p. 33 (Louis Morton, «Germany First»).

3. Morton, ibid., pp. 26, 28, 30.

4. Автор получил необработанные копии интервью Маршалла от корреспондентов «Тайм лайф» и «Ньюсуик», которые там присутствовали. 16 сентября 1949 года автор написал генералу Маршаллу письмо с кратким изложением интервью в соответствии с копиями и попросил его дать свои комментарии. В письме от 21 сентября 1949 года, которое нельзя было процитировать при жизни генерала, Маршалл признал, что, насколько он помнит, копии были «очевидно верны».

В свете последующих событий я бы сказал, что три фактора (указанные в интервью) в основном сыграли роль в будущем поражении.

Одним из них было то, что группировка самолетов, которой предстояло значительно усилить концентрации «Летающих крепостей» на Филиппинах, неожиданно задержалась с вылетом из Калифорнии из – за сильного ветра… Эта задержка, насколько я помню, составила где – то две с половиной недели…

Другим фактором… было то, что самолеты не смогут достигнуть территории, на которую рассчитывал воздушный корпус. Другими словами, в этом вопросе США были слишком оптимистичны.

Третий фактор – несоответствие аэродромов на Филиппинах для широкого разброса самолетов. На них не было средств противовоздушной защиты, которые в то время только устанавливались.

Вероятно, еще одним фактором, который мог бы вмешаться в ход событий, если бы самолеты и их истребительная поддержка пережили начальную атаку, была бы сложность (неточность) бомбардировок с большой высоты двигающихся и уклоняющихся морских кораблей.

Другими словами, генерал Маршалл и лидеры воздушного корпуса сухопутных сил хорошо, но неразумно, впитали доктрину Дуэ и Билли Митчелла.

5. Morton, op. cit., pp. 42–50.

6. Samuel Eliot Morison. History of the Rising Sun in the Pacific, United States Naval Operations in World War II, Vol. III, p. 151.

7. Louis Morton. «American and Allied Strategy in the Far East», Military Review, December, 1949, p. 38.

8. Morton. The Fall of the Philippines, p. 57.

9. Ibid., p. 77.

10. Stanley L. Falk. Bataan – The March of Death, p. 28. Фальк указывает следующие цифры: «более 78 000 солдат 6 000 гражданских служащих в армии 20 000 филиппинских беженцев».

11. Morton. The Fall of the Philippines, p. 259.

12. На острове вода в основном накачивалась из глубокого артезианского колодца и подавалась в резервуар, а затем – по трубам к различным участкам Рока. Насосная станция и энергетическая установка, которые не соответствовали потребностям Коррехидора даже находясь в хорошем рабочем состоянии, были повреждены и часто выходили из строя, а трубы все время пробивало. На Малинте построили несколько деревянных резервуаров для воды, чтобы обслуживать боковые госпитальные туннели в случае выхода из строя главной линии. В последние недели один из таких резервуаров был разбит.

13. Точное количество японских самолетов, сбитых артиллеристами Коррехидора, неизвестно. Некоторые официальные лица считают, что число потерь выражается двузначными числами, но фактически мало кто видел больше одного или двух сбитых самолетов. Лейтенант Роберт Ф. Дженкинс – младший, в то время командовавший 2–м взводом роты А морской пехоты, отмечает в своем сообщении:

«Однажды большая группа двухмоторных японских бомбардировщиков атаковала Коррехидор. Они сбросили свои бомбы в южной части острова и направились на север в направлении Батаана. Они были как раз над головой, когда между ними начали разрываться зенитные снаряды. Мы видели, как крыло одного самолета внезапно отвалилось и самолет, вращаясь, стал падать на землю. Перекрывая шум сражения, над полем боя раздались громкие ликующие возгласы. Они шли со всех сторон, и казалось, что накрыли весь Коррехидор. Солдаты выскакивали из окопов, махали руками и кричали до хрипоты, а из глаз лились слезы. Было радостно наблюдать за всем этим после явного превосходства японцев в течение нескольких месяцев. Это был один японский самолет, который наконец – то нашел свою смерть в водах Северного Канала, но это был первый и единственный сбитый и увиденный нами японский самолет. Эта картина незабываема. Она подняла наш боевой дух, на напряженных лицах появились улыбки, и об этом говорили еще несколько дней».

На Коррехидоре было пять трехдюймовых зенитных батарей, но иногда на все батареи приходился лишь один определитель высоты.

14. Мортон, The Fall of the Philippines, p. 268, описывает посещение Батаана Макартуром, но не упоминает о других посещениях главнокомандующего. В действительности их и не было. Генерал – майор Чарльз А. Виллоубай, который в то время был офицером разведки у Макартура, в письме автору (31 августа 1964 года) отмечает:

«У Макартура была заведенная привычка посылать своего доверенного старшего офицера штаба на передовую, который докладывал о ситуации… Иногда Макартур сам совершал поездки для получения конкретной информации на высоком уровне. Штаб не считал ее достойной упоминания или более полезной, чем их собственная разведывательная информация».

Сам по себе вопрос о посещениях Батаана Макартуром не важен, если его не связывать с трениями, которые в то время существовали между службами и некоторыми командными эшелонами на Филиппинах, и взаимными обвинениями, омрачавшими великие кампании в Тихом океане.

Высокомерный и эгоистичный характер Макартура и его «поэтическая проза» представляли хорошие образцы для пародии. Вероятно, именно на Филиппинах он получил прозвище Окопное Тесто, которое было явно несправедливым, поскольку его личное мужество не вызывает сомнений. Очевидно, это началось с моряков или морских пехотинцев, которые были встревожены отношением генерал – майора Ричарда К. Сузерлэнда, начальника штаба Макартура.

Но полковник И.Б. Миллер, командир 194–го танкового батальона, в своей послевоенной книге «Bataan Uncensored» утверждает, что один вариант «пародии» был широко распространен на Батаане до того, как Макартур покинул Коррехидор и отправился в Австралию. Этот вариант, первый из тысяч, был сочинен под музыку «Боевого гимна республики» и, как говорит Миллер (р. 193), в первых его строках стояли такие слова:

Окопное Тесто Макартур лежит, трясясь,

на Роке,

В безопасности от бомбардировщиков и

внезапных ударов.

Окопное Тесто ест лучшую

пищу на Батаане,

А его солдаты голодают.

В любом случае прозвище пристало и распространилось из туннелей Коррехидора до Австралии. На первом этапе австралийско – новогвинейских операций кажущееся равнодушие Макартура и его нечастые поездки к сражающимся войскам вызвали сдержанную критику. Когда генерал понял, что его имиджу нанесен ущерб, он стал чаще посещать фронт.

Тем не менее уничижительное прозвище не исчезало на протяжении всей войны, а бесчисленные стихотворцы выдавали все новые и новые вирши об Окопном Тесте, большинство из которых были непечатными.

15. Полный перечень специальных операций подводных лодок на Филиппинах указан в Theodore Roscoe, United States Submarine Operations in World War II, pp. 508–509.

16. Morton, The Fall of the Philippines, p. 412.

17. Falk, op. cit., p. 132.

18. Morton, The Fall of the Philippines, p. 442.

19. Falk, op. cit., p. 18.

20. Ibid., p. 66.

21. Защита береговых плацдармов была организована следующим образом:

Восточный сектор – от Малинта – Хилл (включительно) до хвостовой оконечности острова: 1–й батальон 4–го полка морской пехоты под командованием подполковника Кертиса Т. Бичера, корпус морской пехоты США – 20 офицеров, 367 солдат и сержантов.

Средний сектор – от Малинта – Хилл (включительно) до линии от Моррисон – Хилл (включительно) до Гавернмент – Рэвин (включительно): 3–й батальон (без откомандированных) под командованием подполковника Джона П. Адамса – 20 офицеров, 490 солдат и сержантов.

Западный сектор – от линии идущей от Моррисон – Хилл до Гавернмент – Рэвин (и то и другое включительно) до западной оконечности острова: 2–й батальон под командованием подполковника Хермана Р. Андерсона – 18 офицеров, 324 солдата и сержанта.

Общий резерв – район Бувуака, Гавернмент – Рэвин: штаб и рота обслуживания (без откомандированных) под командованием майора Макса У. Шеффера – 8 офицеров и 183 солдата и сержанта. К общему резерву позже был добавлен временный 4–й тактический батальон, состоящий главным образом из морского персонала под командованием майора Франциса Уильямса, корпус морской пехоты США, укрепленного пехотинцами и морскими пехотинцами.

Артиллерия береговой обороны была организована следующим образом: Артиллерия береговой обороны – под командованием полковника Делберта Аусмуса, офицера сил береговой артиллерии США.

Восточный сектор – капитан Джулес Д. Ятес, офицер артиллерии США.

1 75–мм орудие, Малинта – Хилл (Север)

1 75–мм орудие, Малинта – Хилл (Юг)

1 75–мм орудие, Малинта – Хилл (Запад)

3 75–мм орудия, Норт – Пойнт

2 75–мм орудия, Хукер – Пойнт

1 75–мм орудие, Манки – Пойнт

1 75–мм орудие, Туннель

_________________________

10 75–мм орудий

Средний сектор – капитан Смит, офицер береговой артиллерии США

2 75–мм орудия, Брейкуотер – Пойнт

1 75–мм орудие, Рэмси – Рэвин

1 75–мм орудие, Пойнт – Консепшн

1 75–мм орудие, Спэниш – Форт

1 75–мм орудие, расчет № 73

1 75–мм орудие, Стокейд

1 55–мм орудие, Стокейд

1 морское десантное 3–дюймовое орудие, 200 ярдов к юго – востоку от Норт – Док

_________________________

1 55–мм; 7 75–мм; 1 3–дюймовое десантное орудие.

Западный сектор – подполковник Гарри Дж. Харпер, полевая артиллерия, офицер – артиллерист США.

1 75–мм орудие, Вилер – Пойнт

1 3–дюймовое десантно – морское орудие, 200 ярдов к западу от Гиари – Пойнт

1 75–мм орудие, Крейгхилл

1 75–мм орудие на берегу, Джеймс – Рэвин

1 75–мм орудие, Джеймс – Рэвин

_________________________

4 75–мм; 1 3–дюймовое десантное орудие

Прожекторы береговой обороны

1 36–дюймовый, Хукер – Пойнт

1 36–дюймовый, Сан – Хосе – Пойнт

1 36–дюймовый, Малинта – Пойнт

1 18–дюймовый, Кэвалри – Пойнт

1 18–дюймовый, Норт – Пойнт

1 18–дюймовый, Манки – Пойнт

1 60–дюймовый, Брейкуотер – Пойнт

1 36–дюймовый, Скиппер – Хилл

1 36–дюймовый, Бэттери – Пойнт

_________________________

1 60–дюймовый; 5 36–дюймовых; 3 18–дюймовых

22. Colonel Stephen M. Mellnik, «How the Japs Took Corregidor», Coast Artillery Journal, March – April, 1945.

23. Из послевоенного доклада лейтенанта Роберта Ф. Дженкинса – младшего, который во время событий на Коррехидоре командовал 2–м взводом роты А. Полковые записи 4–го полка морской пехоты были уничтожены, когда остров сдался, и этот отчет основывался (в отношении морской пехоты) главным образом на отдельных рапортах и воспоминаниях, написанных в основном после войны, и на интервью, как это указано в библиографических ссылках.

24. Известны слова полковника Джона У. Томсона: «Старая гвардия» относилась к «кожаным шеям» (название морских пехотинцев Первой мировой войны), к регулярной американской армии. Они считали службу домом, а войну оккупацией».

25. Преданность всех солдат, которые служили в полку морской пехоты, хорошо иллюстрирует случай, произошедший во время захвата оставшихся в живых. Полковое знамя было синего цвета; непосредственно перед войной его сменили на красный с синим. Новые стандартные полковые знамена были сожжены капитаном Муром, как приказано, но одно синее знамя хранилось на складе квартирмейстерской службы в одной из старых казарм на Коррехидоре. После сдачи в плен Люиса Новака – младшего из ВМС США японцы использовали как машинистку в госпитале в помощь врачам. Где – то 15 июня 1942 года он нашел старое знамя. Майор Франк П. Пайсик, такой же пленный, который стал переводчиком, объяснил Новаку, что это полковое знамя. Новак спрятал его между простыней и матрасом. Японский офицер обнаружил знамя, расспросил Новака, а затем бил его кнутом до тех пор, пока тот не упал. Где – то 30 июня Новака перевозили в Манилу. Он выкрал знамя из комнаты японского офицера во время его отсутствия, обернул большой флаг вокруг тела, спрятав его под одежду, и пронес на себе в тюрьму Билибид на Маниле, где хранил целый год. Затем ему приказали передать знамя старшему офицеру или уничтожить. Новак сжег его на кухне. «Я находился на службе в течение 14 лет, – сообщает он командующему корпуса морских пехотинцев. – Время, проведенное с морскими пехотинцами, навсегда останется в моей памяти».

26. Подполковник А. Шофнер описал после войны подробности капитуляции (со слов капитана Кларка): «Последний час на Коррехидоре принес морским пехотинцам славу и бесчестье в связи со сдачей острова. Когда от генерала Уэйнрайта пришло неизбежное решение о сдаче, именно офицеру морской пехоты капитану Голланду Л. Кларку – младшему (умер на борту японского корабля для пленных на Формозе) было поручено выйти с предложением о капитуляции к японскому командованию и передать желание генерала Уэйнрайта оговорить с генерал – лейтенантом Хоммой соответствующие условия. В группу капитана Кларка входил «музик» [название горниста среди морских пехотинцев], знаменосец, несущий кусок белого полотна на древке, и переводчик. Все они, за исключением переводчика, были морскими пехотинцами.

Группа покинула туннель Малинты и прошла на восток около 700 ярдов к линии фронта. Несколько раз им приходилось прятаться от тяжелого огня японской артиллерии и минометов, но, осознавая важность своей миссии, они продолжали быстро продвигаться вперед во главе с капитаном Кларком.

Когда группа прошла первый форпост морских пехотинцев, музыка перестала играть и знаменосец стал размахивать белым флагом. Выпрямившись, группа шла по обстреливаемой опустошенной земле, и кажется странным, но японцы специально не целились в группу, хотя многие осколки падали рядом. В это время мысли капитана Кларка вернулись на пять лет назад; он вспомнил лекцию в школе офицеров морской пехоты, в которой говорилось о поведении парламентеров при сдаче. В то время ему даже не могло присниться, что ему поручат такую миссию, но сейчас он напряг память и вспомнил все, что необходимо для обеспечения безопасности его группы и солдат генерала Уайнрайта.

Первый увиденный ими японский солдат очень удивился появлению этой группы из четырех человек и, после долгих переговоров, отвел их к своему сержанту, а затем капитан Кларк добрался до старшего офицера на острове – подполковника. Тот связался со штабом на Батаане, и были приняты меры по перевозке генерала Уайнрайта на Батаан около 3 часов дня. Так закончилась история Коррехидора».

27. Falk, op. cit., pp. 194 ff.

28 Miller, op. cit., pp. 5, 7.

29. Morton, Military Review, op. cit., p. 39.

До своей смерти в 1964 году Макартур настаивал на том, что план «Рэйнбоу–5» предусматривал защиту Манильского залива в течение четырех – шести месяцев и что (по его собственным словам в мемуарах) «Тихоокеанский флот затем двинулся бы вперед крупными силами, сопровождая идущие на помощь сухопутные силы». Но «Рэйнбоу–5» не обеспечил этого. Соединенные Штаты были направленно переведены на стратегическую оборону в Тихом океане и, как отмечает Мортон (Command Desisions, p. 33), «Филиппины были списаны как бесполезные в войне с Японией». «Рэйнбоу–5», который возник в результате переговоров с англичанами, полностью был опубликован на слушаниях в конгрессе, посвященных нападению на Пёрл – Харбор (1946), EAibit 129, pp. 2875 ff. Совместный военный план сухопутной армии и ВМС – «Рэйнбоу–5» (рр. 2908 ff.) гласит, что концепция войны заключалась в следующем: «Поскольку Германия является главным членом стран «Оси», атлантическая и европейская область рассматривается в качестве решающего театра военных действий. Главные усилия Соединенных Штатов будут сконцентрированы на этом театре, а операции Соединенных Штатов на других театрах будут осуществляться таким образом, чтобы способствовать этим усилиям. <…>

Если Япония вступит в войну, военная стратегия на Дальнем Востоке будет носить оборонительный характер. Соединенные Штаты не намереваются увеличивать нынешние военные силы на Дальнем Востоке [это намерение было изменено после написания основной концепции], но будут задействовать Тихоокеанский флот США в виде наступающей силы с целью ослабить экономическую мощь Японии и поддержать оборону Малайского барьера посредством отвлечения японских сил от Малайзии.

Ответственность главнокомандующего Азиатским флотом за поддержку обороны Филиппин будет сохраняться до тех пор, пока будет продолжаться оборона».

Цели плана «Рэйнбоу–5» для военно – морских сил заключались в следующем:

«Нападение на силы стран «Оси» и на ее морские маршруты в области Тихого океана и Дальнего Востока.

Отвлечение сил противника от Малайского барьера.

Подготовка к захвату и установление контроля над областью Каролинских и Маршалловых островов и создание передовой базы флота в Труке».

Азиатский флот должен был «поддерживать оборону Филиппин» и другие районы союзных сил, а также совершать нападения на японские морские маршруты и уничтожать силы стран «Оси». Он должен был взаимодействовать с сухопутными силами при обороне береговых границ Филиппин. Главнокомандующий Азиатским флотом был уполномочен перенести свою оперативную базу в британские или голландские порты по своему усмотрению.

В плане «Рэйнбоу–5» ясно отмечалось, что стратегия США на Дальнем Востоке будет оборонительной; это стало причиной принижения вопроса об обороне Филиппин. Задача ВМС «подготовиться» к продвижению на запад через Каролинские и Маршалловы острова явно показывала, что Филиппины были списаны со счетов еще до Пёрл – Харбора. Потери при Пёрл – Харборе можно назвать подтверждением de jure ситуации de facto; они означали дальнейшую задержку и, следовательно, неизбежную потерю Филиппин до того, как можно было бы предпринять какую – нибудь существенную наступательную операцию. Но не Пёрл – Харбор «нейтрализовал» Тихоокеанский флот. Его авианосцы избежали разгрома. Превосходство японской силы и географическая мощность японской сети баз раньше «нейтрализовали» его.

В своих воспоминаниях (Reminiscences, p. 121) Макартур написал: «Хотя адмирал Кинг [Эрнест Дж. Кинг, главнокомандующий американским флотом, а позже командующий военно – морскими операциями] чувствовал, что у флота не было достаточно запасов, чтобы идти в Манилу, у меня было впечатление, что наши военно – морские силы умаляли свои возможности и могли бы прорваться… Японская блокада Филиппин была в некоторой степени блокадой на бумаге. Минданао был еще доступен, и мы его крепко удерживали… Серьезные попытки военно – морских сил могли бы спасти Филиппины и остановить наступление японцев на юг и восток. Как знать…»

Но фактами легко оперировать. Знать было можно. История на стороне адмирала Кинга. Десять японских авианосцев в Тихом океане против трех американских; подавляющее превосходство японцев в линейных кораблях, крейсерах и эсминцах, и огромное преимущество в авиации наземного базирования обрекли бы на неудачу любую попытку крупного флота или десантного морского наступления прорвать сеть японских баз в центральной области Тихого океана.

Попытка обеспечить массовое снабжение Филиппин, для того чтобы одеть и оснастить 140 000 сражающихся солдат, означала бы продолжение периодической практики использования крупных конвоев. Им бы пришлось пробиваться через контролируемые противником моря от Гавайских островов или Австралии, встречая превосходящее сопротивление воздушных и морских сил. Однако любая полномасштабная попытка протолкнуть такой конвой через блокаду или спровоцировать крупномасштабное морское сражение на этом этапе войны привела бы к неминуемому поражению Соединенных Штатов. Сейчас, когда доступны исторические факты, очевидно, что японцы, как тогда сказал адмирал Кинг, были слишком сильны. Прорывы через блокаду и мелкомасштабные усилия по обеспечению снабжения с помощью подводных лодок, самолетов, пароходов межостровного сообщения и небольших судов частично были успешными, но в результате лишь продлили агонию. О крупномасштабной доставке грузов в то время нельзя было говорить.

Ход войны показал, что это невозможно. Макартур и Маршалл, а также много старших офицеров сухопутной армии тех дней (за исключением генерала Вальтера Крюгера, выпускника военно – морского колледжа, и нескольких других), когда началась война, полностью не осознавали возможности и ограничения как воздушных, так и морских сил. В военно – морских силах также не совсем понимали, какие огромные специальные морские силы необходимы для проведения военной кампании на обширных пространствах Тихого океана при решительном сопротивлении противника. Еще следовало в полную силу развернуть авиацию морского базирования, операции подводных лодок, до конца сформировать начинающие создаваться группы пополнения, мобильную систему снабжения, группы подрывников – подводников и создать хорошо обученные десантные силы.

30. Henry L. Simson and McGeorge Bundy, On Active Service, p. 395.

Как я отметил в Great Mistakes of War (p. 72), двойная должность Макартура – фельдмаршала в филиппинской армии и генерала в американской армии, – его ошибочное мнение, как это показала война, что Филиппины можно по большому счету обеспечить собственной обороной, и американский вклад в независимость Филиппин, кажется, повлияли на его (Макартура) суждения. Столкнувшись с действительным проявлением войны – атакой японцев на Пёрл – Харбор за несколько часов до этого, – он, очевидно, колебался предпринять наступление, ожидая либо очевидных действий японцев на Филиппинах, либо формального подтверждения враждебности в декларации (о войне).

Эти колебания можно в некоторой степени отнести за счет поражения на Кларк – Филд через девять часов после Пёрл – Харбора. Но главной причиной был, как отметил Симсон, недостаток понимания нами значения воздушной силы.

Д – р Роберт Ф. Футрелл («Air Hostilities in the Philippines 8 December, 1941», Air University Review, Maхwell Air Force Base, Alabama, January– February, 1965) приходит к заключению, что генерал Люис Х. Бреретон, командующий авиацией сухопутных войск, «запрашивал возможность использовать Б–17 для нанесения удара по Формозе утром 8 декабря, но ему было отказано». По моему мнению, генерал Сузерлэнд, начальник штаба Макартура, – ключ к загадке об отказе или, по крайней мере, отсрочке до того времени, когда стало уже поздно. Макартур в то время «думал оборонительно»; как отмечает Футрелл, он был жертвой запутанности планов, которые сам помогал разрабатывать. Но даже если бы американцы осуществили удар по Формозе, кажется очевидным, что это не решило бы общего исхода действий на Филиппинах; в то время наше понимание значения воздушной силы было слишком ограниченным.

Такая же двойственность в действиях Макартура, которая, без сомнения, объясняется особенным политическим статусом Филиппин в Содружестве, а также двойной ролью самого Макартура, была очевидна при обозначении Макартуром Манилы открытым городом и его передаче в Вашингтон предложений Кейсона о нейтрализации Филиппин.

Роль Макартура в защите Филиппин ни в коем случае, как показывают эти объяснения, не заслуживает отличной оценки и непоколебимой славы. В произведении автора Great Mistakes of the War (p. 75) говорится: «Самыми удивительными и самыми непонятными действиями Макартура было его молчаливое одобрение послания президента Кэйсона, сделанного 8 февраля 1942 года, о «скорейшем и безусловном получении независимости Филиппин от Соединенных Штатов, чтобы по соглашению между Соединенными Штатами и Японией они стали нейтральными, чтобы все войска были выведены, а филиппинская армия распущена». Это послание Кэйсона президенту Рузвельту было направлено в пику неспособности Соединенных Штатов укрепить Филиппины «на условиях настолько несправедливых, что это было совершенно очевидно». (Кэйсона ввел в заблуждение оптимизм Макартура, а отношения между ним и президентом Рузвельтом были напряженными.) Но непонятным осталось молчаливое согласие Макартура, полубога, по собственным понятиям, героя Батаана в глазах мира.

Макартур радировал президенту, что «с военной точки зрения, проблему следует рассматривать, задавая вопрос, может ли план президента Кэйсона стать лучшим решением того, что может стать ужасным разгромом». И все это через 24 дня после убеждения своих солдат в том, что тысячи солдат и сотни самолетов идут на подмогу!

31. Admiral Frederick C. Sherman, Combat Command, pp. 41–42.

32. В 1963 году, по прошествии нескольких лет с момента опубликования в «Нью – Йорк таймс санди мэгэзин» краткой версии событий, касающихся защиты Коррехидора, автор получил письмо от адмирала Харта, который заявил вполне определенно, что я обвинил его в забывчивости о его «Вере моряка» и в том, что он позволил «личным чувствам» повлиять на «выполнение важнейших обязанностей». «Вы совсем ничего не знаете ни о какой вражде, – написал адмирал, – по этому вопросу вы ничего не можете знать». Слово «вражда», использованное в оригинальной статье для описания отношений между военно – морскими и сухопутными силами на Филиппинах, и, в частности, между адмиралом Хартом и генералом Макартуром, довольно сильное. Но отношения были острыми, даже плохими до отъезда генерала Макартура и генерала Сузерлэнда. За это следует винить столкновения характеров, недостаток общего командования, планы и концепции, которые сильно отличались друг от друга, чрезмерный эгоизм Макартура, упрямое чувство долга адмирала Харта и, в частности, отношение генерала Сузерлэнда к военно – морским силам и морской пехоте.

В ответ на письмо автора адмирал Харт 4 апреля 1963 года привел следующий случай:

«Где – то в 1958 году я ехал вокруг Оаху и увидел знак, который обозначал место расположения 4–го полка морской пехоты. Я никогда после 1941 года не видел таких знаков, поэтому я вошел в селение и спросил, не было ли там людей, которые были на Дальнем Востоке, когда началась война. Я сразу получил ответ, что таких было пять человек и все – сержанты.

Я встретился с ними, и между их лидером и мной состоялся такой разговор.

Х а р т. Меня интересует, какие чувства вы, солдаты, испытываете ко мне. Я был одним из тех, кто перебросил вас на Филиппины из Шанхая, где вы потеряли большое число своих товарищей и прожили много ужасных месяцев. Но, по мне, вам следовало бы сдаться японцам в Шанхае. Тогда бы вы почти все остались в живых, потому что японцы предоставили бы вам нечто вроде дипломатического статуса и обращались бы с вами достаточно хорошо, как это было с подразделением, которое вынуждено было сдаться в Пекине. Уже много лет меня не оставляет мысль о больших потерях, которые понес 4–й полк морской пехоты. Скажите правду, что вы об этом думаете.

С е р ж а н т. Вы не должны так чувствовать, адмирал. Вы послали нас туда, где мы могли вести хороший бой. То, через что мы прошли, вселило душу в полк; иначе мы не были бы тем, что представляем собой сейчас».

Нет нужды говорить, что мне понравился этот ответ».

Довольно хороший ответ нескольких сержантов, не так ли?

Адмирал Харт, крепкий старый морской волк, человек бескомпромиссной сущности.

33. Было проведено много атак, но на протяжении войны в рассказах о первых днях постоянно присутствовала знакомая фраза «торпеды прошли мимо». Некоторые попадали, но не взрывались. Неисправные торпеды объясняют некоторые, но никоим образом не все плохие результаты стрельбы подводных лодок в первые месяцы. См. Theodore Roscoe, United States Submarine Operations in World War II, op. cit.

Текст сообщения, переданного по рации рядовым Ирвингом Стробингом (часть его включена в главу 4), был зачитан в армейской радиопередаче 31 мая и частично опубликован в «Нью – Йорк таймс» 1 июня 1942 года.

В официальной истории армии (The Signal Corps: The Test, by George Raynor Thompson, Dme R. Harris, Pauline M. Oakes and Dulany Terrett, Office of the Chief of Military History, Department of the Army, Washington, D.C., 1957) отмечается (рр. 120–122), что в день сдачи Коррехидора до «10:37… солдат по имени Ирвинг Стробинг самовольно заполнял время печальными прощаниями со своей семьей». Также говорится, что различные официальные сообщения в Вашингтон, генералу Макартуру, и в другие места отсылались начиная с 11:05 и что главный уоррант – офи – цер Роберт Л. Скирс «отправил в Вашингтон № 3б последние слова с Коррехидора, перед тем как завершить связь» – простое сообщение о разрушении системы шифрования.

Использованная литература

Книги

Baldwin, Hanson W. Great Mistakes of the War. New York: Harper, 1950.

Brereton, General L.H. The Brereton Diaries. New York: Morrow, 1946.

Craven, W.F., and Cate, J.L., eds. The Army Air Forces in World War II, Vol. 1, Plans and Early Operations, January 1939 to August 1942. Chicago: University of Chicago Press, 1948.

Falk, Stanley L. Bataan – The March od Death. New York: Norton, 1962.

Greenfield, Kent Roberts. American Strategy in World War II: A Reconsideration. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1963.

Greenfield, Kent Roberts, gen. ed. Command Desisions. New York: Harcourt Brace, 1959.

MacArthur, General Douglas. Reminiscenses. New York: VcGraw – Hill, 1964.

Metcalf, Colonel Clyde H., ed. The Marine Corps Reader. New York: Putnam, 1944.

Miller, Colonel E.B. Bataan Uncensored. Long Prairie, Minn.: Hart Publications, 1949.

Morison, Samuel Eliot. History of United States Naval Operations in World War II, Vol. III, The Rising Sun in the Pacific. Boston: Little Brown, 1948.

Morton, Louis. The Fall of the Philippines (U.S. Army in World War II). Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1953.

Naval Analysis Division, U.S. Strategic Bombing Survey (Pacific), Interrogations of Japanese Officials, Vols. I and II. Washington: U.S. Government Printing Office, 1946.

Roscoe, Theodore. United States Submarine Operations in World War II. Annapolis: U.S. Naval Institute, 1949.

Sherman, General Frederick c. USN (Ret.), Combat Command. New York: Dutton, 1950.

Stimson, Henry L., and Bundy, McGeorge. On Active Service. New York: Harper, 1948.

Wainwright, General Johnatan. General Wainwright's Story. New York: Doubleday, 1946.

Журнальные статьи

Эта глава была основана на статье «Коррехидор: полный рассказ» Хэнсона Болдуина, которая впервые появилась 22 сентября 1946 г. в «Нью – Йорк таймс мэгэзин», а позже была опубликована в значительно расширенном виде под названием «Четвертый полк морской пехоты на Коррехидоре» в четырех последовательных номерах «Мэрайн корпс газетт», начиная с ноября 1946 г. и кончая февралем 1947 г. Среди других, использованных при написании главы, журнальных статей:

Lieutenant Colonel C.Stanton Babcock, USA, «Philippine Campaigner, The Cavalry Journal, March – April, 1943.

Lieutenant Colonel C.Stanton Babcock, USA, «Philippine Campaigner, (Part II), The Cavalry Journal, May – June, 1943.

Stetson Conn, «Changing Concepts of National Defence in the United States, 1937–1947», Military Affairs, Spring, 1964.

Dr. Robert F. Futrell, «Air Hostilities in the Philippines 8 December, 1941», Air University Review, January – February, 1965.

Colonel C.L. Irwin, USA, «Corregidor in Action», Coast Artillery Journal, January – February, 1943.

Colonel Stephen M. Mellnick, Coast Artillery Corps, USA, «How the Japs Took Corregidor», Coast Artillery Journal, March – April, 1945.

Louis Morton, «American and Allied Strategy in the Far East», Military Review, December, 1949.

Lieutenant Commander T.C. Parker, USN, «The Epic of Corregidor – Bataan», U.S. Naval Institute Proceedings, January, 1943.

Captain John Wheeler, USA, «Rearguard in Luzon», The Cavalry Journal, March – April, 1943.

Документы

Официальные отчеты и личные повествования:

Colonel Samuel L., Howard, USMC

Lieutenant Robert F., Jenkins, Jr., USMC

Captain F.W. Ferguson, USMC

First Lieutenant William F. Hogaboom, USMC

Captain H.M. Ferell, USMC

Acting Sergeant Major Carl E. Downing, USMC

Quartermaster Sergeant Albert S. Lemon, USMC

Captain Charles B. Brook, USN

First Lieutenant Otis Edward Saalman, USA

First Lieutenant William F. Harris, USMC

Captain Dennys W. Knoll, USN

Lieutenant Colonel A.C. Shofner, USMC

PHM2C Louis Novak, Jr., USN

(Звания на 1942 г.)

«Отчет Хэйса о медицинской тактике четвертого полка, составленный командиром Томасом Найсом, медицинский корпус ВМС США; спасенные из Канакао, Манилы, Коррехидора и тюрьмы Билибид». Состоит главным образом из отчетов медицинских офицеров, приписанных к 4–му полку, но также включает некоторую другую информацию.

Информация о персонале и администрации, а также числа, отражающие количество жертв, составлена полковником Дональдом Кертисом, корпус морской пехоты США.

Интервью

Colonel Samuel Howard Colonel Curtis

Lieutenant Colonel William F. Prickett Lieutenant William F. Harris Lieutenant Robert F. Jenkins, Jr. Platoon Sergeant Laurence E. Morvan Sergeant John Patrik Zimba Master Technical Sergeant Joseph Andrews Sergeant Joseph Miceli (Звания на 1942 г.)

Разное

Коммюнике военного департамента «Нью – Йорк таймс», 1941–1942; 1946

Пресс – релизы военного и военно – морского департамента

Я очень обязан Историческому отделу корпуса морской пехоты и управлению публичной информации морского корпуса США. Ныне покойному полковнику Кертису из 4–го полка морской пехоты я особенно обязан и благодарен за предоставление многих официальных отчетов, использованных в его повествовании, за проверку различных фактов и за общее доброе отношение.

Глава 5

Сталинград – необратимое сражение

Примечания

Сталинградскую кампанию чрезвычайно сложно описать и интерпретировать, не только из – за ее огромного масштаба, но и потому, что имеющиеся цифры противоречат друг другу, и не было точного учета, а если и был, то записи утеряны или спрятаны.

Немцы, которые обычно скрупулезно ведут записи и, вероятно, более точны в подсчетах потерь, чем американцы, проиграли сражение, и при этом была утеряна большая часть статистических данных. Русские не вели точной статистики потерь, а опубликованные ими материалы, даже те, которые предназначены для внутреннего пользования в Красной армии, сильно перегружены коммунистической пропагандой и характерными для написанной коммунистами истории искажениями.

Обе стороны заявляли о численном превосходстве противника на земле и в воздухе в начале кампании. В конце кампании, когда 6–я армия попала в плотное окружение, русские, в Combat Eхperiences (упомянуто в ссылках) – наиболее достоверной работе среди тех, которые видел автор, – признают лишь, что их численное превосходство на Донском фронте выражается отношением 1,5: 1, и заявляют, что у немцев было большое превосходство в танках, пушках, пулеметах и автомашинах. Мне кажется, что в статистику русских трудно поверить, особенно после того, как они признали, что для уничтожения 6–й армии было использовано семь армий.

Вполне вероятно, что в начале кампании у немцев было численное превосходство в воздухе, которое сократилось в результате износа, потерь на земле и переброски авиации на Средиземноморский театр военных действий. К концу кампании немцы заметно уступали по числу самолетов. Несомненно, что общая сила русских объясняется их превосходящей численностью и чрезмерной растянутостью немецких сил.

Среди лучших работ, относящихся к Сталинграду: Walter Gorlitz, Paulus and Stalingrad; Marshal V.I. Chuikov, The Battle for Stalingrad; Heinz Schroter, Stalingrad; Manstein, Lost Victories, а также Combat Eхperienses (Боевой опыт) советского Генерального штаба. Все эти работы дополняют дневники Гальдера. Советская официальная история– History of the Great Patriotic War of the Soviet Union, Vol. III, несмотря на ее тенденциозность, также содержит дополнительную информацию. В работах Paul Carell, Hitler Moves East 1941–1943 и Alan Clark, Barbarossa, содержатся разные точки зрения и много подробностей, причем работа Карелла (Carell) написана более полно.

Я очень благодарен Управлению начальника отдела военной истории сухопутных сил за предоставленную возможность работать с документами, связанными со Сталинградом, и д – ру Стетсону Конну, главному историку, за его любезную помощь. Г – жа Фрида Франклин, библиотекарь «Нью – Йорк таймс», была, как всегда, очень полезна и терпелива.

Г – н Зимке из Управления начальника отдела военной истории прочитал рукопись и сделал важные исправления и критические замечания. Генерал – майор Джон Ширли Вуд, некогда командовавший 4–й бронетанковой дивизией и бывший одним из великих лидеров – танкистов во Второй мировой войне, также помог прочтением главы и критическими замечаниями.

1. Точное число под сомнением. Зимке называет более высокие цифры (Earl F. Ziemke, Stalingrad to Berlin – The German Campaign in Russia, 1942–1945, p. 88).

2. Yu.P. Petrov, ed., The History of the Great Patriotic War of the Soviet Union 1941–1945, Vol. III. Официальная советская история утверждает: «Более 80 миллионов человек жило на территориях, которые сейчас временно оккупированы. Отечество было лишено крупнейших промышленных и сельскохозяйственных областей. Эти… районы давали: 71 процент чугуна, 58 процентов стали, 63 процента угля, 42 процента электроэнергии, 47 процентов посевных площадей».

3. The Goebbels Diaries, 1942–1943, pp. 112–113.

4. The Halder Diary, Vol. 7, Pt. 2, p. 341.

5. The German Campaignn in Russia – Planning and Operations, 1940–1942, p. 137.

6. Ibid. Генерал – майор Дж. Ф. Фуллер называет всего 61 дивизию союзников в The Decisive Battles of the Western World, Vol. III, p. 520. В советской официальной истории говорится, что в августе 1942 года в России было 242 дивизии «Оси», а в ноябре – 266.

7. General Franz Halder, «Decisions Affecting the Campaign in Russia (1941–1942)». Генерал Гальдер, который отвечал на вопросы после войны, написал в своей рукописи, что «навязчивой идеей Гитлера был захват двух политических и географических целей – Ленинграда и Сталинграда». Верховное армейское командование знало об очень крупной концентрации противника близ Саратова и севернее Баку. Но «Гитлер относился к этой информации как к детской глупости. Его мнение: «Россия мертва»».

8. Группа армий «Юг», которой первоначально командовал фельдмаршал Федор фон Бок, начала кампанию на юге. 9 июля под его командование перешла группа армий «Б», а 13 июля Бока заменили генералом Вайхсом, якобы потому, что Гитлер был недоволен первыми ударами Бока на Воронеж, но фактически из – за того, что Вайхса считали более угодливым Гитлеру. Таким образом, на юге были размещены две группы армий. Группа армий «Б» действовала в направлении Сталинграда и против излучин Дон – Волга, а группа армий «А» – на Кавказе. В группу армий «Б» входила 6–я армия, 4–я танковая армия, 2–я армия (вокруг Воронежа), итальянская 2–я, венгерская 2–я и румынская 3–я армии. В группу армий «А» входили 1–я танковая армия, 11–я армия, 17–я армия и румынская 4–я армия, а также другие подразделения. Во время кампании порядок сражения изменился – были использованы новые части или происходила замена частей.

9. Уже в феврале 1941 года, до вторжения в Россию, Гитлер попросил генерала Йодля подготовить план завоевания Индии. Его смутной мечтой была, по словам Зимке, «гигантская операция по окружению через Ближний Восток для соединения с итальянско – немецкими силами, через Египет, что позволило бы захватить Суэцкий канал и отрезать жизненный путь британцам». Но эти мечты представлялись военным миражом. У немцев никогда не было достаточных сил и возможностей материального обеспечения войск для завоевания Индии, даже если бы они выиграли сражение при Эль – Аламейне и оккупировали Египет.

10. The German Campaign in Russia, op. cit., pp. 121 ff. Гитлер признавал значение Сталинграда как транспортного узла и перевалочного центра поставки марганца, пшеницы, нефти и другой продукции.

11. Winston S. Churchill, The Second World War, Vol. 4, The Hinge of Fate, p. 343.

12. Walter Gorlitz, Paulus and Stalingrad, p. 152 n. Зимке не согласен с этим утверждением. Он отмечает, что русские понесли в Харьковском сражении такие же большие потери, что и немцы под Сталинградом. Он считает, что необходимость очистки Крыма в июне была, вероятно, более важна, чем Харьковское сражение с точки зрения отсрочки начала Сталинградской кампании. См. также Paul Carell, Hitler Moves East 1941–1943, p. 463, где приводятся несколько иные цифры потерь русских.

13. Карелл приводит подробное описание этого случая (ibid., pp. 479 ff.).

14. Fuller, op. cit., Vol. III, p. 524. Русские понесли тяжелые потери на этом начальном этапе германского наступления, но избежали крупного окружения войск и быстро отошли. Оценки происшедшего Гитлером и лидерами немецкой армии расходятся. (См. Carell, op. cit., pp. 502 ff.)

15. «The Halder's Diary», op. cit., 23 July, 1942.

16. Число потерь Советского Союза в этом окружении, приведенное Кареллом (Carell, op. cit., p. 547), представляется завышенным.

17. Планы Запада ослабить давление немцев на Россию предшествовали Дьепу. Части США наряду с британскими силами предназначались для атаки на побережье Франции поздней весной и в начале лета 1942 года. Эти планы (к счастью союзников) были отменены. Но подготовка и неудавшееся нападение на Дьеп усилило беспокойство Гитлера его западным флангом; и в августе, когда все возможные дивизии были нужны в России, Гитлер приказал осуществить переброску двух танковых дивизий с Восточного фронта на Запад. Фактически была переброшена только одна, 1–я танковая дивизия СС (Leibstandarte SS Adolf Hitler); другая была задействована при контрнаступлении русских.

18. Roland Seth, Stalingrad: Point of No Return, p. 69.

19. Carell, op. cit., p. 552. В официальной советской истории утверждается, что около 50 000 сталинградских жителей добровольно вступили в народное ополчение; 75 000 были направлены в 62–ю армию, 3 000 девушек работали медсестрами, телефонистками и т. д. (Чуйков подчеркивает значение женщин в Сталинградской битве), а тысячи юношей направлены в действующие части в качестве пополнения. Все они, если цифры верны (а их точность вызывает сомнение), познали трудности войны, а для многих уделом стала смерть.

20. Ширина Волги в Сталинграде составляет одну милю. Напротив южной части города она разделяется надвое Сарпинским островом.

21. Warlimont, op. cit., p. 257.

22. 16–я моторизованная пехотная дивизия патрулировала около 250 миль степного пространства между группами армий «А» и «Б», пока после середины сентября румыны не заполнили часть этой бреши.

23. B.H. Liddell Hart, The Other Side of the Hill, p. 314.

24. Seymour Freidin and William Richardson, eds., The Fatal Decisions, p. 135.

25. К 1 ноября, по подсчетам немцев, в Сталинграде было 16 русских дивизий (по утверждениям русских, их число никогда не превышало одиннадцати с максимальным количеством солдат от 40 000 до 45 000), еще 33 на фронте Дон – Волга и 8 стояли против 4–й танковой армии на сталинградском плацдарме. Немцы в самом городе использовали максимум одиннадцать дивизий. У Карелла несколько иные цифры (op. cit., pp. 566, 567).

26. Во время сражения командный пункт переносился в несколько мест.

27. Clark, op. cit., p. 238.

28. См. книгу Chuikov, The Battle for Stalingrad и сообщение Верта о том, что ему в то время рассказал Чуйков (Werth, The Year of Stalingrad, p. 463), в котором генерал называет 14 октября «самым кровавым и ожесточенным» днем за все сражение.

29. Fuller, op. cit., Vol. 3, p. 531.

30. Carell, op. cit., p. 574.

31. Freidin and Richardson, op. cit., p. 141.

32. Fuller, op. cit., p. 532, and William L. Shierer, The Rise and Fall of the Third Reich, pp. 922–923.

33. Heinz Schrotter, Stalingrad – The Battle That Changed the World, p. 34.

34. Ibid., p. 35.

35. Ibid.

36. Department of Military Art and Engineering, The War in Western Europe, June 1941 to May 1945, p. 78.

37. Ставка – верховное командование русских (или Ставка верховного главнокомандования). Иосиф Сталин, которого редко упоминают в современных советских отчетах о Сталинградской битве и почти игнорируют в официальной советской истории, фактически был главнокомандующим советскими вооруженными силами и народным комиссаром обороны. Ставка формулировала советскую стратегию и руководила ее реализацией. В некотором смысле она действовала как комитет, но маршал Георгий Жуков, вероятно самый великий русский воин во Второй мировой войне, спаситель Москвы, в разное время занимавший пост начальника штаба и первого заместителя комиссара обороны, был, после Сталина, самым заметным ее членом.

Жуков участвовал в работе Ставки на протяжении всей войны и более чем кто – либо другой отвечал за разработку и воплощение советской стратегии. Фактически Ставка была советским Генеральным штабом, непосредственно подчинявшимся Сталину, который его возглавлял, и Государственным комитетом обороны (ГКО). В ГКО или ГОКО входили Сталин, Молотов (министр иностранных дел), Ворошилов, Маленков и Берия. Джон Эриксон (The Soviet High Command, London, Macmillan, 1962, p. 598) называет ГКО «сердцем определения политики Советского Союза в войне, а Ставка была подчиненным, но дополняющим органом, вроде «военного Политбюро».

В Ставку входило от 12 до 20 старших офицеров различных родов войск. Маршал Борис Шапошников, начальник Генерального штаба до ухода по болезни в ноябре 1942 года, был старшим военным офицером Ставки и, вероятно, как называет его генерал Гийом, «мастером современной советской стратегии». (См. B.H. Liddell Hart, The Red Army, New York: Harcourt Brace, 1956.) Маршал Василевский, который сменил Шапошникова, вероятно, вместе с Жуковым, Вороновым и Сталиным стал главным разработчиком плана контрнаступления под Сталинградом. Однако Никита Хрущев, член местного (сталинградского) фронтового совета, мало участвовал в планировании и реализации планов, хотя в послевоенное время делаются попытки, после свершившегося факта, увенчать его лавровым венком.

Звание военного времени – Верховный главнокомандующий, которое было у Сталина, после войны было упразднено до 1961 года, когда Хрущев стал первым среди советских диктаторов, получившим это звание в мирное время. Его свержению в 1964 году по иронии судьбы предшествовали размышления министра обороны маршала Малиновского о роли Хрущева в Сталинградской битве, который косвенно, политическими коммунистическими способами, принизил роль Хрущева, возвеличив Жукова.

38. Ход битвы в середине ноября на русском фронте в советской официальной истории описан следующим образом: «От Баренцева моря до Финского залива (1 600 км): 12–я немецкая горно – пехотная армия и вся финская армия – 25 дивизий. Им противостоит советский Карельский фронт, 7–я независимая армия, 23–я армия Ленинградского фронта.

Ленинград – Холм (1 100 км): немецкая группа армий «Север» – 18–я и 16–я армии – 45 дивизий при поддержке 1–го воздушного флота. Им противостоят Ленинградский, Волховский и Северо – Западный фронты.

Холм – Орел (1 000 км): немецкая группа армий «Центр» – 9–я и 4–я армии; 3–я и 2–я танковые армии – 83 дивизии при поддержке оперативной воздушной группы «Восток». Им противостоят Калининский и Западный фронты и правое крыло Брянского фронта.

Группа армий «Б» (фронт 1 300 км): половина немецких и половина румынских, итальянских и венгерских войск – 2–я немецкая, 2–я венгерская, 8–я итальянская, 3–я и 4–я румынские, 6–я и 4–я немецкие танковые армии – 85 дивизий. Их поддерживает 4–й воздушный флот, усиленный 8–м воздушным корпусом. Им противостоят Юго – Западный, Донской и Сталинградский фронты.

Группа армий «А» (1 000 км на Северном Кавказе): немецкие 1–я танковая и 17–я армии плюс оперативная группировка «Крым» – 28 дивизий. Им противостоит Кавказский фронт.

Группы армий «Б» и «А» начали свое летнее наступление на фронте 850 километров. После продвижения на 400–650 км они расширили фронт до 2300 км».

Названия фронтов (примерно эквивалентны западным армейским группам) во время кампании изменялись, так же как и их границы.

Подробное размещение русских фронтов во время Сталинградской кампании приводится в официальной советской истории:

«Юго – Западный фронт: 1–я гвардейская армия, 5–я танковая армия (1–й и 17–й танковые корпуса, 8–й кавалерийский корпус и шесть стрелковых дивизий) и 21–я армия. Их поддерживают 17–я и 2–я военно – воздушные армии. 250–км фронт Верхний Мамон – Клецкая.

Донской фронт: 65–я, 24–я и 66–я армии; их поддерживает 16–я воздушная армия. 150–км фронт Клецкая – Ерзовка.

Сталинградский фронт: 64–я, 57–я, 51–я, 28–я и 62–я армии при поддержке 8–й воздушной армии. 250–км фронт от Рынок – Сарпа».

По данным русских, на этих трех фронтах у них было 894 танка против 675 немецких. Фактически у немцев в этом районе было меньше танков, а у русских, вероятно, больше.

Земке (op. cit., pp. I–31 and 32) приводит сравнительную статистику сил, взятую из информации разведки восточного сектора верховного армейского командования на 20 сентября. На Восточном фронте у держав «Оси» было 3 338 700 человек (только около 3 158 000 солдат боевых частей), а у русских 4 255 840 человек. Но на фронте у русских было только 3 000 000 человек, а остальные находились в резерве. В соответствии с этими подсчетами группе армий «Б», насчитывавшей 1 234 000 человек, противостояли 818 250 человек на фронте и еще 561 050 в резерве. Группе армий «А», насчитывавшей 434 800 человек, противостояли 266 350 русских на фронте и 252 240 в резерве. Немецкие подсчеты советских сил кажутся консервативными и, как показали события, вероятно, заниженными. Большое советское превосходство в количестве армий, корпусов и дивизий не означает, однако, численное превосходство и еще в меньшей степени боевое. Немецкие дивизии на этом этапе войны были намного сильнее советских. Карелл (op. cit., p. 581) приравнивает советскую армию к «боевой силе полного немецкого корпуса», а «сила советской дивизии примерно была равна силе немецкой бригады». Это может быть преувеличением, однако, по большому счету, можно считать, что боевая сила немецкой дивизии примерно равнялась силам одной с половиной до двух советских.

39. Shroter, op. cit., p. 57.

40. См. Carell, op. cit., pp. 578 ff.

41. Александр Верт записал сообщение Генри Шапиро, старого корреспондента Юнайтед Пресс в Москве, который несколькими днями позже побывал на месте окружения немцев. «Я увидел, – сказал он, – как среди офицеров, так и среди солдат [Красной армии] уверенность, какую никогда не видел… раньше. В сражении за Москву не было ничего подобного». Верт справедливо обращает внимание на эти слова. Сталинград стал моральной победой. Впервые Красная армия почувствовала, что немцы не были непобедимыми (Werth, The Year of Stalingrad, p. 360).

42. Freidin and Richardson, op. cit., p. 153.

43. Подробная информация о переправах через Волгу содержится в Chuikov, op. cit., pp. 326–332. Чуйков говорит: «Со второй половины октября, до того как установился ледяной покров (17 декабря), более 28 000 солдат и более 3 000 тонн боеприпасов и других грузов было переправлено через реку». Эти цифры относятся только к 62–й армии Чуйкова. Как описано в официальной советской истории, всего было девять районов переправы с 50 паромными участками и 130 паромами вдоль Волги от Саратова до Астрахани. Волжская военная флотилия (контр – адмирал Д.Д. Рогачев) осуществляла перевозки через Волгу. Сотни раненых были эвакуированы на всевозможных плавучих средствах, включая гребные лодки.

44. Первоначально армия просила «ежедневно» 750 тонн. Позже она снизила минимум до 500 тонн. Геринг обещал их доставку.

45. К 19 декабря 57–й танковый корпус в тяжелом бою создал небольшой предмостный плацдарм через реку Мышкова, приток Дона. (Erich von Manstein, Lost Victories, p. 345.)

46. Yu.P. Petrov, ed., History of the Great Patriotic War of the Soviet Union, 1941–1945, Vol. III, цитируется из Con L'Armata Italiana in Russia by Major Giusto Tolloy, Italian Eighth Army, Torino, 1947.

47. Манштейн планировал две дополнительные и альтернативные операции. Одна – «Зимняя буря» («Wintergewitter») предусматривала перемещение коридора поставок к Паулюсу 57–м корпусом. Другая – «Раскат грома» («Donnerschlag») – прорыв Паулюса с помощью 57–го корпуса с отходом от Сталинграда. Гитлер одобрил первую (по крайней мере, теоретически) – создание коридора для поставок, но не вторую. Паулюс и его 6–я армия были бесполезными для обеих операций, главным образом потому, что даже соединение с Манштейном («Зимняя буря») потребовало бы изменений концентрации некоторых его сил у Сталинграда и сдачи частей города, которые были завоеваны большой кровью. Гитлер этого не одобрял, и в любом случае Паулюс не смог бы отвести свои силы, на которые оказывалось сильное давление, и сконцентрировать резервы, необходимые для установления связи с Манштейном. Фактически 6–я армия зашла так далеко, что «Wintergewitter» и «Donnerschlag» пришлось бы слить в одну операцию, иначе ни одна из них не стала бы возможной. Однако Паулюс не сделал такой попытки.

Генерал – майор Ф.В. фон Меллентин (Panzer Battles, University of Oklahoma Press, 1956) утверждает, что, когда наступление Манштейна достигло кризисной точки (17–19 декабря), итальянская 8–я армия пала духом, так как русские расширили свое наступление и Манштейн был вынужден развернуть 6–ю танковую дивизию, чтобы встретить наступающего противника. Сражение на реке Аксай, еще одном притоке Дона, в рождественский период, когда у 57–го корпуса осталось только 35 танков (и примерно такое же число у всей 4–й танковой армии), как несколько возвышенно сказано Меллентином, «ознаменовало крушение надежд Третьего рейха». Попытка оказать помощь провалилась. На следующий день после Рождества, Меллентин пишет (pp. 193–195): «Корпуса почти не было; фактически он умер, стоя на ногах». Манштейн отмечает (op. cit., p. 339), что «именно топливо… повлияло на окончательное решение 6–й армии отказаться от попытки прорыва и убедило группу армий [Манштейна] в том, что она не может настаивать на выполнении своего приказа». Однако недостаток топлива – по подсчетам Паулюса, его хватило бы на 20 миль, а расстояние от Сталинграда до 57–го корпуса составляло 30 миль – был менее важен, чем желание возмездия и настойчивые приказы Гитлера.

См. также Neither Fear nor Hope by General Frido von Senger und Etterlin, который командовал 17–й танковой дивизией в попытке оказать помощь Сталинграду. К кануну Рождества фон Зенгер унд Эттерлин пишет, что «каждый полк [17–й танковой] дивизии сократился до 180–200 человек с ружьями, а температура опустилась до 30 градусов ниже нуля».

У Земке и других вызывает сомнение утверждение Манштейна в его книге о том, что он приказал Паулюсу прорываться. Он также не думает, что генерал был «готов разрушить себе карьеру» и что Гитлер так строго контролировал всю операцию, что нельзя было позволить нарушить его приказы. Он, как организатор телетайпного совещания между Паулюсом и Манштейном, 23 декабря отмечает, что на нем Паулюс спросил Манштейна, приказывает ли он прорываться, а Манштейн ответил отрицательно.

Многочисленные телетайпные совещания Манштейна с Паулюсом и его штабом добавляют неясности в этом вопросе, однако Манштейн все же «приказал» (возможно, лучше сказать «предложил») Паулюсу начать операцию по соединению «Зимняя буря».

48. Шротер, op. cit., p. 164, также насчитывает 149 бомбардировщиков и 123 истребителя, уничтоженных в Сталинградской битве.

49. По утверждению официальной советской истории, еще до окружения немецкая система снабжения оказалась нарушенной, а средний дневной рацион питания содержал только 1 800 калорий (общепринято, что потребность составляет от 3 500 до 4 000 калорий на одного солдата).

50. Werth, op. cit., p. 550.

51. Schroter, op. cit., p. 158.

52. Ibid., p. 149.

53. Семью советскими армиями были: 66–я (Шадов), 24–я (Галинин), 65–я (Батов), 21–я (Чистяков), 62–я (Чуйков), 54–я (Шумилов) и 57–я (Толбухин) – три последние были раньше приписаны к Сталинградскому фронту, который 1 января был заменен Южным.

54. Carell, op. cit., p. 618.

55. Louis L. Sneider, ed., Masterpieces of War Reporting: The Great Moments of World War II, p. 236.

56. Schroter, op. cit., p. 218.

57. Alan Bullock, Hitler: A Study in Tyranny, p. 631, цитируется по показаниям Паулюса на Нюрнбергском процессе.

58. Schroter, op. cit., p. 223.

59. Gorlitz, op. cit., p. 268.

60. Подробности капитуляции Паулюса сообщил через второе лицо Александр Верт (Russia at War, pp. 540–541), который отмечает, что он узнал о них в Сталинграде, сразу после сражения, от советского лейтенанта, который организовывал процедуру капитуляции. Лейтенант описывает это так: Паулюс «лежал на своей железной койке в военной форме. Он был небрит, и нельзя сказать, чтобы выглядел веселым. «Ну вот и все», – сказал я ему. Он посмотрел на меня несчастным взглядом и кивнул». Ранее лейтенант – определили, что это был Федор Михайлович Ульченко, – процитировал слова начальника штаба Паулюса, который сказал, что Паулюс «со вчерашнего дня ни на что не отвечает». Позже Верт увидел Паулюса в плену и записал (р. 549), что он «был очень бледен и выглядел больным, а его правая щека нервно подергивалась», хотя в нем было «больше естественного достоинства», чем у других пленных.

61. Ibid., p. 544.

62. Боннское правительство объявило в 1958 году, что около 5 000 выживших военных под Сталинградом вернулись в Германию. С того времени в Германию вернулось еще несколько сот – вероятно, около 1 000 человек.

Точная статистика жертв Сталинградской битвы никогда не будет известна, но приблизительные данные, приведенные в книге, довольно реальны. В официальной советской истории говорится о более чем 91 000 пленных (очевидно, без количества так называемых «добровольных помощников» немцев) и утверждается, что «всего 147 200 мертвых немецких офицеров и солдат было подобрано и захоронено на поле боя». Почти наверняка последние цифры преувеличены.

По подсчетам Земке, общее количество немцев в «котле» незадолго до Рождества составляло около 211 700 человек, включая около 6 000 раненых. Кроме того, в соответствии со списком продовольственного обеспечения от 18 декабря было около 13 000 румын и около 19 300 так называемых «добровольных помощников». Однако боевая сила среди них составляла лишь небольшую часть. К середине октября «фронтовая пехотная сила 6–й армии», как отмечает Земке, составляла только 56 500 человек.

К немецким потерям в Сталинграде и вокруг него следует добавить высокую цену всей Сталинградской кампании, которая включала в себя и Кавказскую. И вновь нет точных цифр. Однако потери немцев на всем Восточном фронте помесячно были следующими:

Потери в боях

Сентябрь 1942…………………..130 550

Октябрь ………………………….68 150

Ноябрь …………………………..46 900

Декабрь …………………………83 665

Январь 1943 …………………….81 124

Февраль ……………………….268 512

Март …………………………..121 485

Цифры за февраль включают в себя запоздалые данные о боевых потерях 6–й армии, среди них погибшие, серьезно раненные, которых вывезли на лечение из района расположения армии, и без вести пропавшие (включая пленных) – всего 178 505 человек. Цифры за март также отражают запоздалые данные, полученные из других частей. Во многие месяцы, например в декабре, больные и легкораненые значительно увеличили число потерь; общее число потерь, включая больных, на декабрь составляло 200 690 человек для всего Восточного фронта.

Некоторое понятие об общей цене Сталинградской кампании для немцев можно составить, если сравнить общие людские потери Германии на Восточном фронте в начале кампании с общими потерями за март 1943 г. На 30 июня потери немцев составили 1 332 477 человек (включая 326 791 убитого), на 31 августа – 1 589 082 человека, а на 1 апреля 1943 г. – 2 389 468 человек. Это свидетельствует о том, что Германия потеряла более 1 000 000 человек в судьбоносные девять месяцев с 1 июля по 1 апреля.

К этим цифрам следует добавить людские потери итальянцев, венгров и румын.

Эти цифры тоже надо подсчитать. В соответствии с данными итальянцев и русских, итальянская 8–я армия потеряла около 125 000 убитыми, ранеными, захваченными в плен или пропавшими без вести – или половину своего личного состава. Румыны фактически были уничтожены. Венгры пострадали несколько меньше, но тоже понесли тяжелые потери. Общие потери сателлитных армий, вероятно, равны от 25 000 до 30 000 человек.

Цифры, приведенные Марио Феньо («The Allied – Aхis Armies and Stalingrad», Military Affairs. Washington. American Military Institute, Summer, 1965, Vol. ХХГХ, No.2), более высокие. Г – н Феньо говорит, что «из 220 000 итальянцев, направленных на русский фронт, более 100 000 не вернулись», и добавляет, что «венгерская армия понесла большие потери, чем другие армии союзников».

«Было подсчитано, что из общего числа более 200 000 солдат всех званий 7 000 замерзли до смерти, 40 000 были убиты и 70 000 погибли в русском плену. Было потеряно от 70 до 80 % тяжелого оружия».

Однако Итальянский институт статистики при географическом разделении итальянских военных потерь помещает в список погибших в СССР только 11 891 итальянца, а в графу пропавших без вести – 70 275 человек. (См. приложение.)

Для армий сателлитов, даже в большей степени, чем для Германии, Сталинградская кампания стала современными Каннами.

Статистика потерь русских еще более неопределенна. Однако их потери безусловно были огромными. Чуйков и Дерябин говорят о том, что дивизии сократились до размера рот. Полк Дерябина, который сражался в городе с сентября по февраль, вступил в сражение с 2 800 солдатами, «в живых остался» 151 человек. (См. Peter Deriabin and Frank Gebney, The Secret World, pp. 47–52.)

63. Gorlitz, op. cit., pp. 5, 145, 257. Паулюс сам позднее написал (Gorlitz, pp. 284–285): «В глубине души, хотя и я сострадал солдатам, которые были в моем распоряжении, я все же считал, что мнения высшего руководства должны выполняться… Я считал, что, продолжая наше максимальное сопротивление в Сталинграде, я служу в интересах германского народа, поскольку, если бы Восточный театр боевых действий был разрушен, то невозможно стало бы достижение мира путем политических переговоров».

На ранних этапах окружения у Паулюса, вероятно, не было выбора. Гитлер сразу бы освободил его от его обязанностей, если бы он ослушался приказаний фюрера. Момент истины для него настал, когда наступление Манштейна достигло апогея. Он мог бы спасти то, что осталось от его армии, если бы обладал внутренней стойкостью духа, чтобы осуществить прорыв, независимо от приказов или если бы воспользовался «предложениями» или «приказами» начать операцию «Зимняя буря». Тем не менее точка зрения Паулюса вполне понятна. Как командующий армией, он не знал и не мог знать «всю картину» событий на Восточном фронте. Он боялся, что, если он ослушается приказов и спасет свою армию, это будет стоить больше всей немецкой армии в целом. (См. Carell, op. cit., p. 597.)

Richard C. Lukas, «The Velvet Project: Hope and Frustration». «Неоспоримое превосходство в воздухе» русских после Сталинграда, на которое ссылается Лукас, иногда, однако, встречало в некоторых местах достойное сопротивление немцев, хотя Москва сохраняла общее превосходство по количеству самолетов на всем Восточном фронте до конца войны. Господин Лукас в своей статье отмечает, что советские ВВС имели от 4 000 до 5 000 самолетов осенью и зимой 1942 года. После этого силы советских ВВС значительно увеличились. В добавление к собственным ресурсам они могли также полагаться на поставки по ленд – лизу самолетов из Соединенных Штатов и Великобритании. Например, армейские воздушные силы отправили русским в Иранпримерно 400 самолетов в период с июля по декабрь 1942 года, таким образом сравняв количество самолетов с немецкими, часть из которых была выведена люфтваффе с Восточного фронта в октябре и ноябре 1942 года.

64. Fuller, op. cit., Vol. 3, p. 538.

65. Combat Eхperiences, Сборник материалов Генерального штаба Красной армии для изучения боевого опыта, № 6.

66. Fuller, op. cit., Vol. 3, p. 538.

67. Джордж Ф. Кеннан, бывший посол в России и профессиональный дипломат, отмечает в своей книге «Russia and the West under Lenin and Stalin» (Boston: Little Brown, 1960, pp. 364–367), что «некоммунистическое сопротивление немцам отважных и очень одиноких людей оказалось намного ближе к нам по своим чувствам и мыслям, чем к Гитлеру и Сталину, и разница между ними и нами почти полностью исчезла. Этим людям удалось во время войны ценой большого личного и политического риска установить контакты с союзными силами. Но они не получили поддержки с их стороны. Политика, требующая безусловной капитуляции, которая подразумевала, что к немцам следует относиться сурово, независимо от того, будет ли смещен Гитлер, практически выбивала почву из – под ног любой умеренной немецкой оппозиции».

В декабре 1964 года генерал Дуайт Эйзенхауэр, бывший президент Соединенных Штатов, отметил в интервью вашингтонской «Пост», что политика «безусловной капитуляции» была ошибкой. Из – за этого немцам пришлось сражаться дольше. Он добавил, что, хотя никогда не осуждал эту политику открыто, потому что «никто меня не спрашивал», говорил об этом в частных разговорах, когда был командующим на Европейском театре во время войны. Генерал Джордж Маршалл, начальник штаба сухопутных войск, также, по словам генерала Эйзенхауэра, считал, что такая политика была ошибочной.

См. также Anne Armstrong, Unconditional Surrender. New Brunswick: Rutgers University Press, 1961.

Трудно не прийти к выводу, что политика безусловной капитуляции со всем ее влиянием на политическое будущее Европы с точки зрения Соединенных Штатов и западного мира была одной из крупнейших ошибок войны.

Для тех, кто возражает и кто считает, что германская оппозиция была апатичной и никогда не смогла бы подняться до уровня положительной политики союзников или ее пропаганды, исторический вопрос ясен: «Возможно». Однако мы не пытались.

68. Fuller, op. cit., Vol. 3, p. 542.

Герлиц (op. cit., p. 288) соглашается, что это был «политико – психологический поворотный пункт Восточной кампании, который наступил с разгромом немцев под Курском и Белгородом летом 1943 года». Доводы Герлица, хотя их и поддерживают многие, кажутся ошибочными. Военным поворотным пунктом на Восточном фронте – и во всей войне – была битва за Москву (а до этого – сражение за Британию), а также операции, которые непосредственно предшествовали или следовали за битвой под Москвой. Попытка немцев одержать быструю победу над Россией провалилась у ворот Москвы, а молниеносная война, которую Гитлер мог бы выиграть, превратилась в изнурительную, которую он, вероятно, выиграть не мог. Сталинград в этом смысле был для немцев точкой высочайшего подъема и политическим и психологическим, а не военным поворотным пунктом на Востоке. Курск и Белгород стали неизбежным логическим продолжением чрезмерного разброса немецких сил и, до этого, разгрома под Сталинградом.

69. Von Senger und Etterlin, op. cit., p. 78.

70. Combat Eхperiences, op. cit.

71. Манштейн в «Lost Victories» (op. cit.) дает следующую хронологию: 29 декабря группа армий «А» «наконец» получила приказ отходить с Кавказа; 24 января «отход основных сил 1–й танковой армии через Ростов» был одобрен Гитлером, хотя позже 50–й и 13–й танковым дивизиям приказали идти на запад на Кубанский плацдарм, где «около 400 000 солдат лежали практически парализованными», запертыми и бесполезными, далеко от «поля решающей битвы». Оценка ситуации Манштейном дана в графическом виде (p. 369): «Через Ростов проходили тыловые линии коммуникаций не только всей группы армий «А», но и 4–й румынской и 4–й танковой армий». Стратегический кошмар, с которым столкнулись немецкие армии на юге России, также красочно описан Манштейном в двух предложениях (р. 369): «Два железнодорожных моста через Днепр в Запорожье и Днепропетровске, от которых зависела главная тыловая поддержка всего Южного фронта, были соответственно на расстоянии 440 миль от Сталинграда и 560 миль от левого крыла Кавказского фронта, и лишь в 260 милях от фронта противников [русских]». Ziemke (op. cit., p., III–1) отмечает, «как уязвимы были группы армий «Дон» и «А»; они висели, как марионетки, на веревочках, на конце нескольких железных дорог, которые шли в степь к востоку от Дона и Донца.

72. Schroter, op. cit., p. 169.

73. The German Campaign in Russia: Planning and Operations (1940–1942), op. cit., p. 178.

74. Brigadier General Gehlen. Перевод в папках Управления начальника отдела военной истории, секция сухопутной армии. Washington «Teil A – Zusammensyellung, April, 1942 – Dec., 1944, Bewiteilungen der Feindlage von deutscher Ostfront im grossen».

75. Von Senger und Etterlin, op. cit., p. 122.

76. См. обсуждение Кларком «концепции ограничения» Жукова (op. cit., pp. 257, 258): его «командиры корпуса и даже… армии не обладали ни гибкостью, ни воображением» для более амбициозного стратегического плана.

77. Combat Eхperiences, op. cit.

78. Манштейн описан как «наиболее одаренный [генерал], которого произвела Германия в ХХ веке и, вероятно, самый умелый среди двух сторон полевой командующий Второй мировой войны». (Earl Ziemke, Stalingrad to Berlin, p. VIII–12.)

79. Thomas Campbell, The Pleasures of Hope, 1799.

81. Winston Churchill, The Second World War, Vol. 4, The Hinge of Fate, p. 831.

Сталинградская битва еще в 1963 году стала основой для политического маневра и диалектических аргументов, которыми пользовались коммунисты. В книге Soviet Military Strategy, изданной центром стратегических исследований Джорджтаунского университета, полковник в отставке Томас Вольф, ВВС США, отметил, что «в нескольких статьях, написанных выдающимися военачальниками, вспоминается победа советского оружия, но заслуги планирования и организации победы приписываются разным управлениям… Одна группа военных, включая маршалов Еременко, Чуйкова и Бирюзова, написала статьи, которые отдают главную заслугу местному сталинградскому военному и партийному руководству. Это означало, в свою очередь, что большие заслуги приписываются и Хрущеву, который в то время был «политическим комиссаром» или членом военного совета Сталинградского фронта. Вторая группа, которая включала в себя маршалов Воронова, Ротмистрова и Малиновского, выделила офицеров Ставки, или Верховного командования в Москве, как главных архитекторов плана победы в Сталинградской битве… Статья Малиновского в «Правде» от 2 февраля [1963]… выделяет маршала Жукова наряду с Василевским и Вороновым как представителей Ставки, которые сыграли ключевую роль в разработке и планировании Сталинградской операции».

(Robert D. Crane, ed., Soviet Nuclear Strategy, p. 16. Эта статья Малиновского по совпадению стала одним из сигналов последующего смещения Хрущева.)

Подобные противоречивые точки зрения, типичные для коммунистической интерпретации истории, не могут скрыть фактов. Малиновский прав. Ставка, в частности Жуков, Василевский и Воронов, а также сам Сталин, были архитекторами советского плана, который привел к окружению немцев под Сталинградом. Хрущев появился в истории как опоздавший. Он и его сторонники без колебаний вели политику культа личности, в которой обвинили Сталина. Судя по книге Чуйкова, в которой содержится ряд лестных, найденных для Хрущева ссылок, можно сказать, что товарищ Хрущев во время сражения редко бывал в Сталинграде или совсем там не был. Он и его сторонники оставались на восточном берегу Волги. Официальная советская история, написанная, когда Хрущев был диктатором СССР, также восхваляет «товарища Хрущева», однако и она не помещает его в город Сталинград.

Однако со смещением Хрущева советская история вновь была пересмотрена. Изданная в мае 1965 года новая история Сталинградской битвы под редакцией маршала Константина Рокоссовского, названная «Великая победа на Волге», до минимума понижает роль Хрущева в сражении и только дважды упоминает его как члена военного совета в той области, а главные заслуги в достижении победы отдает военным лидерам, и в первую очередь маршалу Жукову. Это описание более честное, чем предыдущие «истории», однако также зависимо. Как и любая другая коммунистическая история, она страдает от подчинения фактов идеологии, а ее проза и свидетельства очевидцев тщательно отредактированы и отполированы «героической» фразеологией, которая не обладает убедительностью и реальностью.

Герои и история – это средства мечтаний коммунистического общества, написанные и переписанные, сделанные и переделанные с годами.

Сцена величайшей победы Сталина больше не носит его имени. Город Сталинград был переименован в Волгоград после смерти вождя и осуждения культа личности. Но у большинства героев в коммунистической идеологии глиняные ноги. Сейчас есть предположения, что с падением Хрущева и «реабилитацией» Сталина городу на Волге, ставшему сценой одного из величайших сражений в истории, может быть возвращено имя, которое он носил во время Второй мировой войны.

В современном Волгограде 1964 года население составляет 600 000 человек. В городе красивые белые пляжи, по Волге, некогда окрашенной кровью, совершают поездки экскурсанты. Заводы восстановлены, город восстал из руин. Сейчас в нем более 150 фабрик и заводов, 10 современных кинотеатров, но лишь три ресторана, мало что можно купить в магазинах и мало западной роскоши. Однако есть два стадиона и много спортивных учреждений. Повсюду изображения Ленина и коммунистические лозунги, но по иронии судьбы пьедесталы, где некогда стояли скульптурные изображения Сталина, пусты. (См. Robert Daley, Life in Volgograd Centers on River, New York Times, July 19, 1964.)

Библиография

Bullock, Alan. Hitler: A Study in Tyranny. London: Odhams Press, 1952.

Carell, Paul. Hitler Moves East, 1941–1943. Boston: Little Brown, 1964.

Chuikov, Marshal Vasily Ivanovich. The Battle for Stalingrad (trans). New York: Holt, Rinehart & Winston, 1964.

Churchill, Winston S. The Second World War, Vol. 4, The Hinge of Fate. Boston: Houghton Mifflin, 1950.

Clark Alan. Barbarossa: The Russian – German Conflict, 1941–1945. New York: Morrow, 1965.

Combat Eхperiences, General Stuff of the Red Army Collection of Materials for the Study of the War Eхperiences, No.6, responsible editor, Major General P.P. Vechinni. Moscow: Military Publishing House of the People's Comissariat of Defense, April – May, 1943. Translated Document I.D. 547476, Assistant Chief of Staff, Intelligence, Historical Division, Department of the Army.

Crane, Robert D., ed., Soviet Nuclear Strategy – A Critical Appraisal – A Report of the Soviet Program on Soviet Strategy. Georgetown University: The Center for Strategic Studies, 1963.

Department of the Army, pamphlet No. 20—261a. The German Campaign in Russia: Planning and Operations, 1940–1942. March, 1955.

Department of Military Art and Engineering, Operations on the Russian Front, Part 2, Nov.'42 – Dec. '43. West Point: US Military Academy, 1949.

Deriabin Peter and Gebney Frank. The Secret World. New York: Doubleday, 1959.

Dupuy, R. Ernest and Eliot, George F. If War Comes. New York: Macmillan, 1937.

Freidin, Seymour and Richardson, William, eds. The Fatal Decisions. New York: Sloane, 1956.

Fuller, Major General J.F.C. The Decisive Battles of the Western World. Vol. 3. London: Eyre & Spottiswoode, 1956.

Goebbels, Joseph Paul. The Goebbels Diaries, 1942–1943, Louis P. Lochner, ed. New York: Doubleday, 1948.

Gorlitz, Walter, Paulus and Stalingrad. New York: Citadel, 1963.

Guderian, General Heinz. The Eхperiences of War in Russia. Translated and digested from Revue Militaire Suisse, Military Review, September, 1956 «The Halder Diary, Vol. 7, Pt. 2, November 29, 1941 – September 24, 1942». New York Times, mimeographed translation.

Halder, General Franz, MS No.C–067b, «Decisions Affecting the Campaign in Russia (1941–1942)». Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army.

Hart, B.H. Liddell. The Other Side of the Hill. London: Cassel, 1951.

Jackson, W.G.F. Seven Roads to Moscow. New York: Philosophical Library, 1958.

Kern Erich. Dance of Death. New York: Scribner's, 1951.

Lukas, Richard. «The Velvet Project: Hope and Frustration». Washington: Military Affairs, Vol. XXVII, No.4, Winter, 1964–1965.

Manstein, Field Marshal Erich von. Lost Victories. Chicago: Henry Regnery, 1958.

Military Intelligence Division, War Department, Order of Battle of the German Army. Washington: March, 1945.

Military Review, «The Soviet Encirclement at Stalingrad», December, 1952. Translated and digested from Revue Militaire d'Information, France.

Orbann, Albert. With Banners Flying. New York: John Day, 1960.

Petrov, Yu.P, chief of editors and authors, History of the Great Patriotic War of the Soviet Union, 1941–1945, Vol. III. Moscow: Institute for Mamsm – Leninism. Department of the Army translation, 1963.

Pliever, Theodor. Stalingrad. New York: Appleton – Century, 1948.

Rooney, Andrew A. The Fortunes of War. Boston: Little Brown, 1962.

Schneider, Franz, and Gullians, Charles, translators, Last Letters from Stalingrad. New York: Morrow, 1962.

Schroter, Heinz. Stalingrad – The Battle That Changed the World. New York: Ballantine Books, 1958.

Senger und Etterlin, General Frido von. Neither Fear nor Hope. New York: Dutton, 1964.

Seth, Ronald. Stalingrad: Point of No Return. New York: Coward – McCann, 1959.

Shirer, William L. The Rise and Fall of the Third Reich. New York: Simon & Schuster, 1960.

Snyder, Louis L., ed. Masterpieces of War Reporting: The Great Moments of World War II. New York: Julian Messner, 1962.

Werth, A^ander. The Year of Stalingrad. New York: Knopf, 1947.

Werth, A^ander. Russia at War. Werth. New York: Dutton, 1964.

Ziemke, Earl F., «Stalingrad to Berlin – The German Campaign in Russia, 1942–1945». Office of the Chief of Military History, Department of the Army. Unpublished manuscript.

Ziemke, Earl F. The German Northern Theater of Operations – 1940–1945. Department of the Army, Pamphlet No.20–271, 1959.

Глава 6

Сицилийская кампания – стратегический компромисс

Примечания

1. Major General Sir John Kennedy, The Business of War, pp. 174, 175. Это восхитительная, а также важная книга, в которой много анекдотов и много взглядов на характеры и личности Черчилля и других великих и невеликих людей Второй мировой войны. Генерал Кеннеди подходит к ним объективно.

2. Черчилль рассматривал контроль над Эгейским морем и завоевание Балкан как «дело большой важности, которое следует продвигать любыми средствами». (Arthur Bryant. Triumph in the West, p. 30.)

«Хотя я всегда хотел идти вместе с Соединенными Штатами в наступление через Ла – Манш на германский фронт во Франции, я не был убежден в том, что это – единственный путь к победе, и я знал, что это будет очень тяжелое и очень опасное путешествие». (Цитируется по Bryant, op. cit., p. 34.) Черчилль написал: «Страшная цена, которую нам пришлось заплатить, гибель людей и кровь во время Первой мировой войны вертелись в моем мозгу».

3. George F. Howe, Northwest Africa – Seizing the Initiative in the West, p. 3.

4. Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins, p. 603.

5. Howe, op. cit., p. 4.

6. Maurice Matloff and Edwin M. Snell, Strategic Planning for Coalition Warfare, 1941–1942, p. 19.

7. Эйзенхауэр позже написал (Crusade in Europe, p. 160): «В Касабланке на Сицилийской операции остановились по двум причинам, первой из которых была перспектива в открытии средиземноморских маршрутов. Второй – относительно небольшой размер острова, поскольку его оккупация после захвата не потребовала бы отвлечения непредвиденных сил союзников на случай, если противник предпримет крупные контрдействия. Для генерала Маршалла это значило очень много, кроме того, при таком решении… отпала бы необходимость совершать в этом районе какие – либо стратегические наступления.

Кеннеди (op. cit.) записал, что в декабре 1942 года после разгрома немцев при Эль – Аламейне и успеха операции «Факел» с высадкой в Северной Африке Черчилль предложил «сделать перерыв в Средиземном море где – то в июне, чтобы мы могли сконцентрироваться в Англии для завоевания Франции». Но фельдмаршал Алан Брук, начальник имперского генерального штаба, был «полон решимости» продолжать операции в Средиземном море в 1943 году. Как позже замечает Кеннеди, в то время позиция Черчилля казалась дьявольской; он заставил британских разработчиков планов предоставить всевозможную статистическую информацию и словесные аргументы, чтобы противостоять требованию американцев открыть второй фронт во Франции в 1943 году.

В Касабланке Кеннеди обнаружил (op. cit., pp. 280–281), что американских офицеров было «чрезвычайно трудно узнать». Один из старших офицеров штаба писал: «Когда я пошел спать, я захватил книгу «Кантервилльское привидение» Оскара Уайльда и в ней натолкнулся на его хорошо известное замечание, что «сейчас у нас с Америкой действительно все общее, за исключением, конечно, языка». Я бы очень хотел, чтобы это была правда. Несколько месяцев спустя я услышал рассказ польского офицера, который был направлен на службу в США и которому сказали, что он должен выучить язык, прежде чем приступить к военной работе. Через несколько дней он явился перед своим начальником в состоянии, близком к безумству, и сказал: «Я не могу выучить этот язык. Мои мышцы для этого не приспособлены. Мои челюсти устроены так, чтобы двигаться вверх и вниз, а американцы двигают своими челюстями в стороны».

Такие анекдоты, как этот, показывают не только то, что автор письма обладал чувством юмора, но и свидетельствуют о сложности англо – американских отношений во время (и в особенности) СевероАфриканской и Сицилийской операций, несмотря на их кажущуюся корректность.

8. Arthur Bryant, The Turn of the Tide, pp. 423–433.

9. Ibid., p. 16.

10. Samuel Eliot Morison, Sicily, Salerno, Anzio, January, 1943 – June, 1944. Кое – кто из британских разработчиков планов до последней минуты высказывался в пользу завоевания Сардинии, а не Сицилии. Лорд Маутбаттен и другие соглашались. Но Брук, которого сэр Якоб называет «очень упрямым человеком», думал только о Сицилии. (См. Bryant, op. cit., p. 456.)

11. Eisenhower, op. cit., p. 159.

12. «На совещании [в Касабланке] не было выработано никаких реальных долгосрочных планов разгрома держав «Оси», заявляют Матлофф и Снелл (op. cit., p. 381).

13. Ibid., pp. 26, 151. Морисон (op. cit., p. 10) утверждает, что другой целью было создание ситуации, «в которой Турцию можно было привлечь в качестве активного союзника», что было старой целью Черчилля. Но любые операции в поддержку Турции, по соглашению между президентом и премьер – министром, были вменены в обязанности только Великобритании.

14. Morison, op. cit., pp. 9, 10.

15. Matloff and Snell, op. cit., p. 134.

16. Morison, op. cit., p. 5.

17. Field Marshal Bernard Law Montgomery. The Memoirs, Cleveland. New York: World, 1958.

18. Монти выступил перед канадской дивизией, когда совершил поездку в Англию, и объяснил их задачу в первой боевой операции. В конце он сказал: «Конечно, я подготовлю солдат… Я скажу им, чтобы их боевым кличем был крик «Смерть итальянцам!». Каждый солдат должен кричать это, когда будет ступать на берег» (Kennedy, op. cit., p. 291).

19. Lieutenant Colonel Albert N. Garland and Howard McGaw Smith, assisted by Martin Blumenson, Sicily and the Surrender of Italy, p. 88. Операция в Нормандии, конечно, была крупнее по численности задействованных войск и по операциям снабжения, чем на Сицилии. Но она была сконцентрирована против сравнительно небольшого, хотя намного сильнее защищенного участка побережья, а первые атаки осуществляли шесть десантно – морских дивизий (по сравнению с семью на Сицилии).

20. См. Morison, op. cit., pp. 47 ff. and Department of Military Art and Engineering, Operations in Sicily and Italy (July 1943 to May 1945).

Как 15–я танковая дивизия, так и дивизия «Герман Геринг» были «зелеными» и недоукомплектованными. Последнюю пополнили после поражений в Северной Африке. Очевидно, во время завоевания на Сицилии было около 160 немецких танков всех типов и около 100 итальянских легких танков. Среди немецких следует отметить 17 новых танков «Тигр», которых позже так сильно боялись. Первые модели, однако, имели некоторые механические и другие недостатки, что сказалось на их действиях даже до начала боев.

Среди историков еще продолжаются споры относительно общих сил стран «Оси» на Сицилии. По утверждению Эйзенхауэра, во время вторжения у них было 350 000 человек. У Александера эти цифры еще выше. Однако в официальной истории сухопутных войск утверждается, что итальянские силы составляли 200 000 человек. Морисон с этим не соглашается и приводит общее число сил «Оси» от 300 000 до 365 000 человек. Однако при этом не учтены потери и число эвакуированных. Разгадку этой головоломки следует отчасти искать в большом количестве сицилийских резервистов в итальянских подразделениях. Вероятно, многие из них просто сняли военную форму и растворились среди гражданского населения. Тем не менее кажется вероятным, что общее число солдат стран «Оси» во время вторжения на Сицилию составляло не более 250 000–300 000 человек.

21. Черчилль (Closing the Ring, p. 26) дает следующее соотношение сил вторжения. Сухопутные силы: 8 британских, 6 американских дивизий; ВВС: 55 % – США, 45 % – Великобритания; ВМС: 80 % – Великобритания. Кроме того, было несколько небольших французских частей гумов, или колониальных солдат из Северной Африки.

22. Morison, op. cit., pp. 56, 57.

23. Ibid., p. 35.

24. Некоторые описания Северной Африки взяты из моего введения к книге Colonel Edson D. Raff, We Jumped to Fight.

25. См. Howe, op. cit., pp. 366–368 с подробностями срочной транспортировки по воздуху и морем, которую немцы начали от Италии до Туниса в 1942–1943 годах. Несмотря на действия истребителей союзников в Северной Африке и на Мальте, транспортировка в Тунис по воздуху продолжалась с 9 ноября 1942 года до мая 1943 года. Немцы использовали в среднем 200 самолетов Ю–52 и 15 шестимоторных транспортных «Мессершмиттов–323» каждый день. Они летели на высоте около 150 футов над водой, чтобы их не опознали радары и не настигли истребители союзных сил. Для транспортировки использовались немецкие, итальянские и французские торговые корабли, специально построенные паромы, хорошо вооруженные зенитными орудиями, 14 подводных лодок и другие суда. Хове приходит к заключению, что «несмотря на ужасные потери <…> с ноября 1942 года до конца января 1943 года (союзники стали применять более эффективные контрмеры с января) в Северную Африку было переправлено 8 122 немца и 30 735 итальянцев», а также более 100 000 тонн грузов.

26. Это замечание было сделано автору в Северной Африке в марте 1943 года.

27. Эйзенхауэр (op. cit., p. 120) называет превосходство немцев в ноябре 1943 года «враждебным преимуществом в воздухе».

28. Сказано автору вскоре после события.

29. Брайант (The Turn of the Tide, p. 452) говорит об Эйзенхауэре и Александере как «о людях с гениальным даром находить общую точку зрения».

30. Ladislas Farago, Patton – Ordeal and Triumph, p. 265.

31. General Omar N. Bradley, A Soldier's Story, p. 159.

32. Описание маршевого шага, известного под названием «рысь Траскотта», было опубликовано генералом во время учебы в Северной Африке. См. Lieutenant General L.K. Truscott, Jr., Command Missions, p. 185.

33. Автор заметил это соперничество личностей и неофициальную манеру командования 1–й дивизией, проявившиеся в Гафзе в марте 1943 года. Командный пункт дивизии только что был размещен в частично разрушенном здании французской жандармерии. Я прибыл туда, когда уже было темно. Меня направили в генеральскую комнату и сразу же пригласили выпить коньяку. Рузвельт был в своем длинном нижнем белье (зимой в Северной Африке бывало очень холодно) и сидел на краю своей койки. Терри Аллен стоял, прислонившись к камину над небольшим огнем за решеткой, когда прибыл французский полковник, командовавший разнородной смесью колониальных солдат, прикрывающих расплывчатый южный (в пустыне) фланг дивизии. Он говорил только на французском языке и доложил «Mon general». Рузвельт, который немного понимал по – французски, сразу же ответил ему: «Mon Colonel» – и приветственно поднял руки, а полковник, приняв его за командира дивизии, начал докладывать Тедди. Это было забавно, но генералу Тедди, очевидно, не понравилось. В Северной Африке оба этих человека так часто были на линии фронта, что их дивизиями руководили начальники штабов.

34. В беседе с автором во время пребывания Эйзенхауэра в должности президента Колумбийского университета.

35. Eisenhower, op. cit., pp. 164 ff.

36. Захват Пантеллерии фактически мало подтвердил так называемые стратегические возможности воздушных сил, за исключением того, что бомбардировка была полезным оружием устрашения лидеров и солдат со слабой силой духа. От 7 500 до 8 500 тонн бомб сбросили на остров площадью 45 квадратных миль в последние 13 дней бомбардировок. Кроме того, шесть раз остров обстреливался с кораблей. Несмотря на это, по меньшей мере 31 исправное орудие было найдено возле города и гавани и не было сильной нехватки снарядов. Разве что не хватало самолетов.

Крэйвен и Кейт указывают, что «противник явно не был подготовлен к всеобщему сопротивлению» на Пантеллерии и условия на острове «были чрезвычайно благоприятны для использования воздушных сил». Водопровод был разбит, но воды хватало. «Только несколько батарей было повреждено до такой степени, чтобы стойкие артиллерийские расчеты не могли вести огонь. Обстрел оказался менее точен, чем ожидалось. <…> Решающим фактором была моральная стойкость защитников». (W.F. Craven and J.L. Cate, eds., The Army Air Forces in World War II, Vol. II, Europe: Torch to Poinblank, pp. 431–432.)

37. См. Morison, op. cit., pp. 55, 56. Инженерные и логистические достижения американцев, которые использовали в неимоверных количествах машины там, где другие страны применяли людскую силу, превзошли достижения всех других военных операций.

38. Eric Linklater, The Campaign in Italy, p. 23.

39. General Walter Warlimont, Inside Hitler's Headquaters, pp. 317, 318.

40. О плане обмана рассказал Эван Монтегю, The Man Who Never Was. General Lord Ismay, Memoirs (p. 292): «Разработчики плана достали тело человека, который только что умер от воспаления легких, одели его в форму офицера Королевской морской пехоты и приложили к нему планшет с фальшивыми документами, которые создавали впечатление, что нашей следующей целью будет Пелопоннес или Сардиния. Тело было опущено на воду с подводной лодки напротив Уелвы, в ста милях к северу от Гибралтара, и затем его прибило к берегу как раз в нужном месте. Его обнаружили испанцы и передали немцам».

41. Morison, op. cit., p. 46.

42. Бригадный генерал Макс Улих, писавший после войны о разведке во время сражения на Сицилии (MS No.D–089, p. 2) заметил, что «во время сражения на Сицилии люфтваффе могло осуществлять рекогносцировку с воздуха только в исключительных случаях из – за подавляющего превосходства воздушных сил союзников. У немцев было лишь незначительное количество самолетов, приспособленных для рекогносцировки».

43. Morison, op. cit., p. 69.

44. Ibid., p. 60.

45. Эйзенхауэр передвинул свой штаб на Мальту, где Королевские ВМС давно установили свой штаб и систему связи. Однако первые сообщения, как это всегда бывает в десантных операциях, оказались недостаточными и противоречивыми.

«Ничто так не убивает, как необходимость сидеть и ждать». (Captain Harry C. Butcher, USNR, My Three Years with Eisenhower, p. 353.) Как отмечает Бутчер и другие, командная организация для Сицилийской операции была далекой от идеала. Штаб ВМС находился на Мальте, но передовой командный пункт штаба союзных сил оставался в Амилкаре, в Тунисе, с воздушными коммуникациями в Ля – Марса. 16 июля Бутчер, например, записал: «Каннингхэм и Александер находятся на Мальте; Теддер и Эйзенхауэр – в Тунисе». Александер не знал, где будет расположен штаб 15–й армейской группы. Разделенность создавала большие проблемы, в частности для взаимодействия военно – воздушных сил, а приказы отдавались и отменялись новым командованием. Бутчер отметил (р. 364), что «если бы сражение не шло так хорошо, разделение командующих вызвало бы более серьезные проблемы».

46. Morison, op. cit., p. 67.

47. Operations in Sicily and Italy, pp. 9, 10.

48. Ross Carter, Those Devils in Baggy Pants, pp. 20, 21.

49. Morison, op. cit., pp. 160–161, Operations in Sicily and Italy, p. 11.

50. Truscott, op. cit., p. 212.

51. MS T–2–1, «The Battle of Sicily», p. 13.

52. Morison, op. cit., p. 87.

53. Morison, op. cit., p. 152.

54. John Mason Brown, To All Hands, p. 131.

55. Некоторые солдаты и младшие офицеры дивизии были неопытными.

56. Garland, McGaw and Blumenson, op. cit., p. 152–154.

57. Ibid., p. 155.

Некоторые солдаты дивизии «Герман Геринг» никогда не участвовали в боевых действиях и «побежали назад, истерично крича». Генерал Пауль Конрат, командир дивизии, издал жесткий приказ с угрозой принятия «самых суровых мер: трусов наказывать на месте выносить смертные приговоры». (См. Societ of the First Division, Danger Forward – The Story of the First Division in World War II, p. 110.) Немцы успокоились и начали сражаться со своим обычным упорством, однако на итальянцев не могли повлиять даже угрозы.

58. Lionel S. Shapiro, They Left the Back Door Open, p. 48.

59. Jack Belden, Still Time to Die, p. 267.

60. Danger Forward, pp. 103, 104.

61. Морисон (op. cit., p. 109) отмечает, что «у противника был почти полный контроль в воздушном пространстве» и «многие офицеры не знали, смогут ли удержаться на береговых плацдармах». Автору это впечатление кажется слишком пессимистичным. Немецкие самолеты действительно могли летать в небе ночью тогда, когда хотели, а прикрытие флота вторжения союзными истребителями в дневное время было недостаточным. Однако потери, вызванные немецкими атаками, по сравнению, например, с Критом, оказались невелики, и союзники поняли, что превосходство воздушных сил не означало контроля в воздухе и некоторые вражеские самолеты не обязательно найдут себе цели. Однако Морисон справедливо осуждает недостаточное прикрытие с воздуха на начальном этапе вторжения. Истребители армейских воздушных сил, базировавшиеся на Пантеллерии, сталкивались с утренними туманами, что, по словам Морисона, служило «оправданием» (возможно, это слишком сильное слово) за неспособность подняться в воздух на рассвете. Но британские «Спитфайеры», летевшие с Мальты, в некоторой степени обеспечивали прикрытие с рассветом дня «Д».

62. Brown, op. cit., p. 160.

63. Admiral of Fleet Viscount Cunningham, A Sailor's Odyssey, p. 557.

64. Цитата в Morison, op. cit., p. 112; также в Farago, op. cit., pp. 298, 299. Точные высказывания Паттона отличаются друг от друга в разных работах, но везде отмечается, что генерал был зол.

65. Danger Forward, p. 107.

66. Позже Кессельринг критиковал Конрата за его нерешительную атаку.

67. См. Morison, op. cit., pp. 120 ff.; General Matthew B. Ridgeway, Soldier, p. 73; Carter, op. cit., pp. 20 ff.; Craven and Crate, op. cit., pp. 453–454.

Полеты 144 С–47, которые перевозили около 2 000 солдат 504–й полковой оперативной группы, к несчастью, проходили над 35–мильным участком фронта сражения, где солдаты и моряки нервно нажимали на спусковые крючки зениток и где немцы только что осуществили воздушные налеты. «Не было времени, чтобы предупредить морские корабли союзников, находящиеся на маршруте следования». Результатом стала неизбежная трагедия ночью 11 июля, однако ее могло и не быть при лучшем взаимодействии. (См. Craven and Cate.)

68. Craven and Cate, op. cit., p. 454. Только 200 парашютистов из сброшенных 1 900 достигли цели.

69. См. MS.No.T–2, «The Battle of Sicily». Капитан Богуслав фон Бонин, начальник штаба 14–го танкового корпуса, пишет (p. 111): «После прибытия генерала Хюбе итальянский главнокомандующий больше никогда не пытался издавать приказы для германских сил. Он сам был, или казалось, что был, раздосадован и стыдился полного провала итальянцев». Кессельринг сообщил итальянскому верховному командованию о приказах Хюбе 17 июля.

70. Linklater, op. cit., p. 32.

71. Garland and Smyyth, op. cit., pp. 89, 91.

72. Ridgeway, op. cit., p. 75.

73. Ibid., p. 76.

74. Morison, op. cit., p. 183.

75. Ibid., p. 188. «Дамбы были взорваны, пристани разрушены, а большинство мастерских и кранов уничтожены. Город остался без воды, света, электроэнергии и канализации». Повреждения были вызваны как обстрелами союзников, так и разрушениями, осуществленными немцами и итальянцами.

76. Linklater, op. cit., p. 36.

Сам Паттон писал (General George S. Patton, Jr., War As I Knew It, pp. 54 ff.): «Я верю, что эта операция [Палермо] войдет в историю как классический пример правильного использования брони, и я также считаю, что исторические исследования покажут, что корпус [временный] генерала Кейеса продвигался быстрее при более сильном сопротивлении и по худшим дорогам, чем двигались немцы во время их знаменитого блица». Сейчас понятно, что это преувеличение. Кроме некоторых дорожных преград и случайных позиций итальянцев, наступление в западной части Сицилии не встречало реального сопротивления.

1 августа Паттон назвал солдат 7–й армии «великолепными», а после окончания кампании, 22 августа, направил общее послание с поздравлениями своей армии, которое начиналось словами: «Рожденные в море, крещенные в крови и увенчанные победой, за 30 дней нескончаемого сражения и физического напряжения, вы открыли славную главу в военной истории». В этом сообщении говорилось, что 7–я армия «убила или захватила в плен 113 350 вражеских солдат уничтожила 265 танков противника, 2 324 машины и 1 162 крупные пушки».

77. Kennedy, op. cit., pp. 294, 295.

78. Bryant, op. cit., p. 559.

Честер Уилмот отметил, что завоевание Сицилии развивалось так благоприятно (хотя оно определенно опаздывало от графика Эйзенхауэра и его помощников), что к 20 июля американские представители Объединенных начальников штабов союзных сил одобрили план Эйзенхауэра по завоеванию Италии. «…Но они все же требовали, чтобы после завоевания Сицилии была осуществлена переброска воздушных и морских сил из района Средиземного моря на другие театры военных действий, как это планировалось. Их британские коллеги были потрясены такой недальновидной политикой. Им казалось, что великая победа была в руках Эйзенхауэра, но ему не давали ее завершить». (Chester Wilmot, The Struggle for Europe, p. 132.) Как отмечает Уилмот, десантные средства и корабли, находившиеся в Средиземном море, оказались узким местом.

79. Montgomery, op. cit., pp. 166, 167.

80. Churchill, op. cit., p. 47.

81. Морисон (op. cit., p. 186) отмечает, что «этот первый воздушный налет на Рим, с обещанием осуществить другие, стал соломинкой, которая переломила хребет фашизму».

82. См. William L. Shirer, The Rise and Fall of the Third Reich, Ch. 28, p. 995, о подробностях свержения Муссолини.

83. Admiral Franco Maugeri, From the Ashes of Disgrace, p. 121. В этой книге содержатся подробности заговора, который привел к перевороту. См. также Churchill, op. cit., p. 48 ff.; Morison, op. cit., p. 186; Shirer, op. cit., p. 995.

84. Итальянский фашизм никогда не охватывал всю нацию, в отличие от нацизма в Германии. Он был более милосердным, чем германская разновидность фашизма, потому что появился в народе, который, в отличие от немцев, имел меньше военных амбиций, и в стране, экономика которой не соответствовала притязаниям современной войны.

85. The Goebbels Diaries, July 25, quated in Bryant, The Turn of the Tide, p. 555.

Интересная точка зрения относительно отношений между Гитлером и Муссолини высказывается немецким генералом Генрихом фон Витингхофом (MS No.D–116, «Over – all Situation in the Mediterranean»). Фон Витингхоф пишет (р.1): «Активное вступление Италии в войну летом 1940 года легло тяжелым бременем на Германию. Гитлер доверял Муссолини, как никому, до смерти этих обоих людей и поражения их народов. Чтобы помочь, поддержать его, он [Гитлер] ввязался в африканскую и балканскую авантюру, не следуя общему плану. Ослепленный безусловно значительными политическими успехами Муссолини в своей стране, он не видел – и не хотел видеть, – как изнурен итальянский народ после войны в Абиссинии, как мало значили его [Муссолини] вооруженные силы и как плохо они были оснащены всеми современными средствами».

86. Де Гинганд (начальник штаба Монти) позже писал, что он «никогда и ни в одной точке мира не встречался с такой угнетающей жарой». (Major General Sir Francis de Guingand, Operation Victory, p. 299.)

87. Farago, op. cit., p. 318. В этой книге содержится подробное и объективное описание инцидентов. (См. главу 16.)

88. Ibid., p. 319.

89. См. Bradley, op. cit., pp. 152 ff. Имя Флинта стали связывать со всей американской армией в Европе. Солдаты его 39–го полка, несмотря на установленную форму, имели надписи на касках – «ААА – О»: «Anything, Anytime, Anywhere – Bar Nothing» («Все, что угодно, в любое время, где угодно – ничто не запрещается»). Флинт сыскал на Сицилии славу и погиб, как хотел, со своими солдатами в бою в Нормандии.

90. Operations in Sicily and Italy, p. 19; Eisenhower, op. cit., p. 176.

91. Danger Forward, p. 147.

92. Доклад майора Чарльза Бартона Эттона из медицинского корпуса армии США (цитируется в Farago, op. cit., pp. 330, 331). См. также Garland and Smith, op. cit., pp. 425 ff. Слова, относящиеся к Паттону, несколько отличаются по форме, но не по существу.

93. Morison, op. cit., p. 196.

94. Morison, op. cit., p. 199. «Незначительно усложнило», поскольку немцы уже начали отход с позиции Монте – Фрателло.

95. Desmond Flower and James Reeves, eds., The Taste of Courage, p. 640, quated from Douglas Grant, Commando Landing.

96. MS No. T–2, op. cit., p. 127.

97. Captain S.W. Roskill, The War at Sea, 1939–1945, Vol. III. 1960, pp. 144 ff.

98. Linklater, op. cit., pp. 46–47.

99. Morison, op. cit., pp. 208, 209; Garland and Smith, op. cit., p. 416.

100. Генерал Маршалл позже подсчитал, что потери противника составили 167 000 человек, 37 000 из них – немцы. (Churchill, op. cit., pp. 40, 41.)

Очевидные несоответствия в этих подсчетах, особенно если сравнить с данными немцев, говорят сами за себя. Первоначальные цифры союзников сперва были слишком завышены; Морисон отмечает, что противник, по всей видимости, потерял около 200 самолетов (на Сицилии) во время кампании, а не 500 или 1 000.

Фактически итальянцы потеряли 147 000 убитыми, ранеными или взятыми в плен. Немцы – от 10 000 до 12 000 убитыми и взятыми в плен. Вероятно, еще от 15 000 до 20 000 человек были ранены.

101. Однако немцы, по утверждению полковника Бонина, восполнили свои потери более современными итальянскими машинами, оставленными итальянской армией.

102. Генерал Александер в послании премьер – министру Черчиллю 17 августа дает более благоприятную статистику сражения. Он описал Сицилию как «сильно укрепленный» остров с бетонными дотами и колючей проволокой, указал, что гарнизон «Оси» насчитывал девять итальянских и четыре немецких дивизий, в которых 315 000 итальянцев и 90 000 немцев. Указал, что 1 000 самолетов противника были захвачены или уничтожены, как и все итальянские части.

103. Медицинский персонал 7–й армии поместил в госпиталь в общей сложности 20 734 американца во время кампании: 7 714 были ранены, остальные – больны малярией и диареей ^м. Garland and Smith, op. cit., p. 419).

Также см. Morison, op. cit., pp. 215–223. Потери корпуса армейской авиации, вероятно, были включены в списки общих потерь армии. Разночтений в цифрах потерь Королевских ВВС нет. Морисон, однако, называет следующие: 28 – убито, 88 – пропало без вести, 41 – ранен.

В различных официальных отчетах о потерях американцев и британцев в 7–й и 8–й армиях также есть несоответствие. По утверждению Морисона, в 7–й армии было убито 2 237, ранено 5 946 и захвачено в плен 598 человек; в 8–й – убито 2 062, ранено 7 137 и пропало без вести 2 644 человека – в общей сложности боевые потери составили 20 624 человека. Цифры потерь среди американцев у Морисона выше, чем дает официальная история армии (Garland and Smith, op. cit., p. 417), в которой общие потери 7–й армии США составили 7 042 человека, а 8–й британской армии – 11 843 человека. (См. также Linklater, op. cit., p. 46.)

104. Более высокие цифры содержатся в Operations in Sicily and Italy, p. 21. Морисон их занижает. Мне кажется, что данные Морисона ближе всего к реальности. Однако Кравен и Кейт, op. cit., p. 485, говорят о том, что 740 самолетов «Оси» было уничтожено и 1 100 – «оставлено».

105. См. Roskil, op. cit., pp. 138–139; также Cunningham, op. cit., p. 558 и Morison, op. cit.

106. Солдат, которого Паттон ударил во время первого инцидента в 15–м эвакуационном госпитале, находился в 1–й дивизии всего около 30 дней. За 20 дней до этого он был в госпитале дважды. В его медицинской карте значилось, что «он не может, очевидно, быть на фронте». Однако солдат во втором инциденте в 93–м эвакуационном госпитале был ветераном Северной Африки и Сицилии с хорошим послужным списком, у которого начало проявляться «нервное беспокойство» после того, как он узнал, что его жена родила первого ребенка.

Эйзенхауэр получил первое сообщение об инциденте в 93–м эвакуационном госпитале не через генерала Брэдли, который утаил полученный рапорт, а через своего собственного генерала – медика 17 августа, когда Паттон вступал в Мессину. Айк сразу же начал совершенно секретное расследование, не выходящее за рамки армии. «Если это просочится, – сказал он, – они потребуют скальп Паттона и это станет концом военной службы Джорджи. Я просто не понимаю, что произошло. Паттон незаменим для войны, он один из гарантов нашей победы». После подтверждения обоих инцидентов Эйзенхауэр написал Паттону гневное письмо и приказал ему принести личные извинения всем, кого затронули инциденты, включая отдельные подразделения 7–й армии. Паттон с раскаянием воспринял упреки и принес свои извинения. Военные корреспонденты быстро собрали все факты, но в ответ на призыв Эйзенхауэра, который указал на то, что «эмоциональное напряжение и его [Паттона] импульсивность – это те самые качества», которые сделали из него «замечательного лидера», решили «похоронить» эту историю. Но после искаженного разоблачения Пирсона эти факты стали достоянием общественности. Некоторое время общественное мнение было в гневе, а голова Паттона лежала на плахе. Но ветер переменился, когда Эйзенхауэр, министр военного времени Генри Симсон и другие выступили в защиту генерала, не в связи с его поступками, а несмотря на них. Как отметил Симсон в воспоминаниях (Henry L. Simson and McGeorge Bundy, On Active Service in Peace and War, p. 499), «летом 1944 года [во время прохождения генерала через Францию] Паттон почти в одну ночь стал идолом многих тех же газетчиков и политиков, которые в 1943 году громко требовали его отставки».

107. Генерал Брэдли, бывший на Сицилии командующим 2–м корпусом, в своей книге (A Soldier's Story, pp. 154 ff.) с полной определенностью говорит об освобождении от должностей Аллена и Рузвельта. Паттон, у которого Аллен вызывал сильное беспокойство (в меньшей степени, чем Рузвельт) и, в частности, положение дел в 1–й дивизии, одобрил действия Брэдли. Действительно, это было единственно возможное решение; моральное состояние дивизии оказалось низким, дисциплина «пошатнулась» после Троины. Брэдли писал: «В начале кампании на Сицилии я решил освободить Терри Аллена. Это не было результатом его несоответствия или неэффективности его командования. На Сицилии, как и в Тунисе, 1–я дивизия определяла ритм кампании. Под командованием Аллена она стала более импульсивной, пренебрегала правилами и командами сверху. Она считала, что, если была на линии фронта несколько месяцев, ей не нужна дисциплина. И считала себя единственной дивизией, несущей груз войны. Аллен стал слишком большим индивидуалистом и не мог без трений участвовать в коллективных военных действиях. Дивизия <…> слишком сильно себя жалела и слишком гордилась собой. <…> Чтобы уберечь Аллена для самого себя и его блестящей карьеры и спасти дивизию от побочных влияний слишком большого успеха, я решил разделить их. <…> В 1–й дивизии также развилось непреднамеренное соперничество между Терри Алленом и Тедом Рузвельтом, заместителем командира дивизии. <…> Притязания Рузвельта на восхищение его личностью со стороны 1–й дивизии с самого начала поставило бы в безвыходное положение нового командующего… Рузвельт должен был уйти <…> так как он тоже нагрешил своей чрезмерной любовью к дивизии».

Брэдли далее характеризует генерала Хюбнера, преемника Аллена на посту командира «Первой сражающейся», как «сторонника жесткой дисциплины, который вырос от рядового до генерала и служил в дивизии почти в каждом звании от рядового до полковника». Хюбнер призывал очистить горы Сицилии от противника сразу после кровопролития в Троине, организовал «жесткую программу обучения, которая включала в себя заучивание уставных правил», и вплоть до вторжения в Нормандию опирался на «примадонн», организовывал военные суды и другие наказания для непокорных и «привел дивизию в великолепное состояние перед великим походом во Францию. Сегодня Хюбнера, которого ненавидели, когда он в горах Сицилии пришел на смену любимым Аллену и Рузвельту, любят и чтят как «отца» «Сражающейся первой».

Генерал – лейтенант Дж. У. Боуэ, командовавший в то время 26–м пехотным полком и подчинявшийся генералам Аллену и Хюбнеру, пролил свет на лидерские качества и особенности этих людей в письме (от 5 декабря 1954 года) майору армии Дж. Л. Роджерсу, от которого я получил разрешение процитировать выдержки письма: «Генералы Аллен и Хюбнер были такими разными, что мне приходилось общаться с ними по отдельности. Хотя они были оба чрезмерно горды и привержены интересам 1–й дивизии, а также имели обыкновение выходить на поле боя со своими солдатами, на этом их сходство заканчивалось.

Генерал Аллен – это тип человека, которого можно назвать капитаном футбольной команды и в то же время одним из игроков. В тактических ситуациях он говорил на языке футболистов, например: «Мы пошлем Смита в нападение по левому краю… Его лидерство заключалось в том, чтобы вести за собой, а не в побуждениях или угрозах… Его характер не выносил строгой дисциплины, и 1–ю дивизию часто, иногда несправедливо, критиковали за плохую дисциплину. Но каждый ее солдат любил Терри, как они его называли, часто в открытую, а многие отдали свои жизни, чтобы не подвести его…

Генерал Хюбнер был жестким сторонником дисциплины. Сразу после вступления в должность он принял ряд мер гарнизонного типа и порядка… Он самолично отчитывал каждого и любого офицера и солдата, которые плохо отдавали честь… Так жестко он начал проявлять себя с самого начала, чтобы показать, кто здесь хозяин. Однако, несмотря на это, все восхищались его природным умом, разумностью, отвагой, его прошлыми заслугами выдающегося бойца и его великолепной тактичностью… Можно сказать, что он задал дивизии хорошую встряску и переориентировал ее, что принесло ей большую пользу и позволило сохранить ее сложившуюся завидную репутацию».

Сицилия оказалась школой солдата. Из ее сражений вышли многие лидеры, которым суждено стать великими в военных хрониках и в военной истории, такие, как Лучиан К. Траскотт; парашютист, молодой Джим Гейвин, его командир Мэтт Риджуэй и многие другие. Это была также школа для ВМС; помимо Хьюитта, контр – адмирал Алан Кирк, который будет командовать морскими силами США в Нормандии, контр – адмирал Дж. Л. Холл, контр – адмирал Р.Л. Колони и другие достигли высших званий.

108. Одна только 7–я армия США с частями поддержки насчитывала более 200 000 солдат в конце вторжения; 8–я армия была еще больше. Максимальный численный состав немцев в любое время, вероятно, не превышал 60 000 человек, в основном их было от 40 000 до 50 000, но в общей сложности на Сицилии в боях участвовало более 75 000 солдат. Солдаты и машины в июне, июле и августе двигались через Мессинский пролив в двух направлениях: замена и подкрепления – в одну сторону, раненые – в другую. Точные цифры неизвестны. Тем не менее автору кажется вероятным, что общая сила немцев на Сицилии, указанная Морисоном (op. cit., p. 215 n, from Kesselring et al.) и превышающая 75 000, слишком велика, а в действительности эта цифра приближалась, вероятно, только к 60 000.

109. Morison, op. cit., p. 209.

110. Ibid., p. 173.

111. Эйзенхауэр в своей книге (op. cit., pp. 167–168) отмечает, что в мае 1943 года «во время совещания в Алжире с Черчиллем в попытке решить, что делать после завоевания Сицилии, генерал Алан Брук, начальник имперского генерального штаба, сказал мне, что он был бы рад пересмотреть план пересечения Ла – Манша даже в такой степени, чтобы удалить эту смелую концепцию из принятой стратегии союзников… Он сказал, что склоняется к политике использования наших морских и воздушных сил для блокады Германии и уничтожения ее промышленности, а также выступает против крупных сухопутных сражений на главных фронтах… Он не хотел открывать более крупный фронт, чем тот, который мы могли сохранять в Италии».

112. После войны Кессельринг вынужден был написать (MS No.B–270, «Questions Regarding General Strategy in the Italian Campaign»): «Италия была чрезвычайно важна не только для германской, но и для англо – американской стратегии с точки зрения воздушных боев».

Автору этой книги кажется, что это заявление слишком сильно подчеркивает значение итальянских военно – воздушных баз.

113. Генерал Траскотт в своей книге (op. cit., p. 553), вероятно, оценил положительные стороны Итальянской кампании, которая, по его словам, «внесла важный вклад в победу союзников во Второй мировой войне. Она устранила угрозу со стороны «Оси» в Средиземном море; с ее началом из войны был выведен один из эффективных участников со стороны «Оси»; она отвлекла от 35 до 40 дивизий, которые были нужны немцам в других местах; повлекла тяжелые людские и материальные потери и возложила тяжесть на уже перегруженную экономику Германии, обеспечила союзников военно – воздушными базами, с которых воздушные силы вели войну над всей территорией, удерживаемой немцами, – от Румынии до Польши».

Траскотт позже отметил (op. cit., p. 552): во время захвата Рима генерал Александер и генерал сэр Генри Мэйтланд Уилсон (британский главнокомандующий на Ближнем Востоке) рекомендовали Объединенным начальникам штабов не отводить войска из Италии, чтобы завоевать Францию. Они не верили, что вторжение, проведенное намного позже высадки в Нормандии, будет способствовать осуществлению плана «Оверлорд» (вторжение в Нормандию). Они высказывались за более короткую войну за счет использования этих ресурсов для того, чтобы выбить немцев из Италии и войти на Балканы по направлению к венгерским равнинам, в результате чего союзники оказались бы в более сильном политическом положении после окончания войны. Вглядываясь в прошлое спустя несколько послевоенных лет, можно сказать, что почти нет сомнений в том, что западные союзники выиграли бы в политическом отношении, если бы последовали этим рекомендациям.

Эйзенхауэр (op. cit., p. 190) охарактеризовал Итальянскую кампанию после захвата аэродромов Фоджии и Неаполя как «явно вспомогательную операцию, хотя достигнутые в ходе ее результаты были временными, и нельзя точно сказать, насколько они повлияли на общий разгром Германии».

114. Эйзенхауэр (op. cit., p. 164) в своих мемуарах защищает план вторжения на Сицилию, но нет сомнений в том, что это он делает лишь потому, что прошло некоторое время. Батчер (op. cit., p. 387) записал 14 августа: «Айк сейчас думает, что нам нужно было осуществить одновременную высадку с обеих сторон Мессинского пролива, чтобы отрезать Сицилию, заставить противника сдаться и таким образом сэкономить время и оружие, особенно десантные средства, которые помогли бы осуществить быстрый бросок на самом материке».

115. Morison, op. cit., p. 20 n.

116. Ральф С. Маврогордато из Управления начальника отдела военной истории, секция сухопутных войск, в главе «Решение Гитлера защитить Италию» (Command Decisions, pp. 233, 234 n) отмечает в сноске, что генерал Генрих фон Витингхоф, который командовал 10–й немецкой армией в Италии, «считал дорогой ошибкой для союзников то, что они не попытались вторгнуться в Калабрию (Южная Италия) до окончания Сицилийской кампании». В то время в Калабрии было около одной с половиной немецкой дивизии. Такая высадка обрекла бы на поражение примерно 60 000 немецких солдат на Сицилии и соответственно ослабила бы оборону Италии, поскольку именно на солдат, эвакуированных с Сицилии, ложилась большая часть бремени по защите Южной Италии от нападения союзных сил.

Генерал фон Витингхоф (MS No.D–116, p. 6) написал после войны: «С точки зрения немцев, непонятно, почему союзники не захватили пролив Мессины во время высадки [на Сицилии] или в ходе первых действий, пока сдерживались немецкие войска. С обеих сторон пролива – не только в северо – восточном углу острова, но и в Южной Калабрии – это было бы можно осуществить без особых трудностей».

Но «особой трудностью» для союзников в такой операции было достижение превосходства в воздухе. Только несколько их истребителей могли достичь района Мессины с баз вне Сицилии, в то время как флот стоял очень близко к военно – воздушным базам «Оси». Были нужны авианосцы, не просто для дистанционной поддержки (для этого выделили лишь два британских), но также для осуществления операций по тесной поддержке наземных сил и для воздушного патрулирования над флотом вторжения. Некоторые легкие британские авианосцы были использованы для этого при вторжении на Сицилию. Адмирал Франко Мауджери, начальник военно – морской итальянской разведки на протяжении большей части Второй мировой войны, а после войны – начальник штаба ВМС, написал в своих воспоминаниях (op. cit., pр. 193–194): «Всей стратегической концепции и тактическому ведению войны в Европе недоставало воображения, смелости, решительности и предвидения после высадки в Северной Африке. Даже казалось, что союзное командование потеряло весь дар изобретательности и смелость в одной этой операции».

Кессельринг и Вестфал (MS No.B–270, p. 29) согласились, что «второстепенная высадка в Калабрии превратила бы высадку в Сицилии в полную победу союзников».

Немецкие генералы в целом считали стратегию союзников в Средиземном море осторожной, методичной и лишенной воображения. Кессельринг говорит (MS No.T–2–K–1, p. 29) о «чересчур систематических действиях союзных сил… медленном продвижении союзников, ограниченных узкими фронтами, решении не осуществлять крупномасштабную высадку с целью захвата массива Этны. Сильные войска были отправлены в западную часть Сицилии, прошли маршем и захватили не стратегически важную территорию вместо того, чтобы сразиться на крыле, где решалась важная задача».

Другие исследователи говорят, что стратегическая концепция союзников ставила во главу угла безопасность.

Можно сказать, что Сицилийская операция представляла собой разумную, но очень консервативную и осторожную стратегию, основанную на мощности армий. Высадка вокруг Мессины или в Калабрии была бы более рискованной. Начальные потери союзников, в частности кораблей и десантных средств, которые тогда были узким местом всех их военных планов, вероятно, были бы больше. Однако вкус пудинга не узнаешь, пока не попробуешь. Несмотря на все «были бы», сицилийская стратегия сработала.

117. Garland and Smith, op. cit., pp. 419, 420.

118. Паттону, который был под сильным впечатлением от возможностей морских сил, следует отдать должное в этих двух операциях, хотя Траскотт их не одобрил. Именно настойчивость и упорство Паттона стали причиной проведения второй операции в это время, хотя и Траскотт, и Брэдли хотели отложить ее. Задержка в проведении операции, как следует из документов немцев, не дала бы результата; по существу, ни одна из двух операций не была проведена достаточно быстро и достаточно крупными силами, чтобы загнать в ловушку большое количество врагов. Но тактические инстинкты Паттона в этот момент были разумнее, чем у Брэдли. В основном Брэдли был несколько консервативным командующим, которому не хватало напористости Паттона. Это разные люди. Брэдли, как оказалось позже, когда он был начальником штаба во время корейской войны, не проявлял бурных эмоций, красноречия и артистизма, присущих Макартуру или Паттону.

119. Cunningham, op. cit., p. 554.

120. Eisenhower, op. cit., p. 160.

121. Operations in Sicily and Italy, op. cit., p. 2.

122. Eisenhower, op. cit., p. 159.

123. В период с 11–го по 16 августа немцы эвакуировали 39 569 человек вместе с 9 605 машинами, 47 танками, 94 пушками и 17 000 тонн грузов. Итальянцы в отдельной, более бессистемной, но тем не менее успешной операции, которая длилась с 3–го по 16 августа, эвакуировали 62 000 человек, 227 машин и 41 пушку. Семь из немецких судов, которые использовались при эвакуации, были потоплены союзниками, одно получило повреждения; восемь итальянских судов потоплено, еще пять подбито и бежали с поля боя. Капитан Роскилл (op. cit., pp. 149–150) приходит к заключению, что «противник достиг успеха, мастерски обеспечив отход при отличной организации поддержки с моря. Концентрация его артиллерии в проливах успешно препятствовала атакам с воздуха на малой высоте и глубоким рейдам надводных кораблей. Кажется, что разведывательные службы [союзников] сделали запоздалые выводы; но даже когда намерение противника было простым, в предпринятых действиях не хватало взаимодействия между родами войск. Действия военно – морских сил оказались слабы, а военно – воздушных сил недостаточно сконцентрированными».

124. В официальной британской истории (Roskill, op. cit., pp. 144 ff.) отмечается, что пролив Мессины прикрывали четыре батареи 280–мм (11,2–дюймовых) орудий, две итальянские батареи 152–мм (6–дюймовых) пушек и много передвижных 3–или 4–дюймовых пушек – всего около 150. (В официальной истории сухопутных сил США говорится, что возле пролива было сконцентрировано 500 пушек.) Все паромы, которые использовали немцы, были хорошо вооружены зенитными пушками; паромы Зибеля, уже примененные немцами в Северной Африке, имели малую осадку и скорость 9 узлов. Они могли вместить 450 человек или 10 машин, и на них можно было установить три 88–мм зенитки и много зениток меньшего калибра. Подробности организации эвакуации описаны Роскиллом.

125. Крэйвен и Кейт (op. cit., p. 473) в официальной истории ВВС оправдывают или пытаются найти оправдание неспособности ВВС союзников помешать или замедлить эвакуацию немцев в большей степени, чем они смогли это сделать. Они также называют эвакуацию «частично успешным отводом», в результате которого была спасена «по крайней мере одна дивизия с техникой». Это явное умаление успеха немцев. Они также приводят завышенное количество потопленных кораблей «Оси», как это всегда происходит в боевых отчетах военно – воздушных сил. Они почти не анализируют тактические или другие причины неэффективности ВВС союзников в проливе Мессины и в ряде случаев на Сицилии.

126. Морисон, op. cit., p. 22, отмечает, что «результаты зависимости от тактической поддержки воздушных сил армии были настолько разочаровывающими, что в следующий раз, в Салерно, Королевские ВМС смогли выделить несколько авианосцев эскорта». Морисон (р. 142) также цитирует донесение контр – адмирала Кирка: «Не было контроля оперативной группы над действием патрульных истребителей. Нельзя было вызвать бомбардировщики. Не была обеспечена поддержка истребителями транспортных самолетов».

Истребители союзников базировались на Мальте, Гозо и Пантеллерии, но из – за большого расстояния от баз до районов атак, из – за большого числа задач, поставленных перед истребителями (включая защиту тяжелых бомбардировщиков), и из – за ограниченного количества истребителей союзные военно – воздушные силы обеспечивали постоянное прикрытие истребителями в дневные часы лишь над двумя берегами высадки. Другие берега были обеспечены таким прикрытием на рассвете или на закате, и иногда – в дневные часы (Craven and Cate, op. cit., p. 451).

Капитан Роскилл из Королевских ВМС, который написал официальную историю военно – морских сил, связанную с операцией на Сицилии, приводит, вероятно, самую благоприятную оценку успехов и провалов ВВС союзников (Roskill, op. cit., p. 140). Он утверждает: «Некоторые высокопоставленные офицеры Королевских ВВС позже признали, что, как показали события, план действий ВВС был плохо скоординирован с действиями других служб, в частности в части поддержки атакующих сил… Действия ВВС абсолютно не впечатляют… Если бы защита истребителями западной оперативной группы была лучше, [союзные ВВС] сыграли бы большую роль в обеспечении относительной защиты от воздушных атак, которым подвергались морские силы при подходе и во время наступления. Потери кораблей от обстрелов оказались бы намного меньше, чем ожидалось».

Как написал адмирал Каннингхэм, кажется «почти чудом, что крупнейшие флоты кораблей могли оставаться на якоре у берегов противника в 40 милях от главных аэродромов и понести такие малые потери».

Среди опубликованных работ оценка Роскилла представляет собой самый объективный анализ воздушных операций на Сицилии. Морисон сильно преувеличивает неудачи и слабости союзных ВВС. Крэйвен и Кейт сильно их преуменьшают.

127. General James M. Gavin, Airborne Warfare, and Ridgeway, op. cit. Описание сицилийских операций, с точки зрения командира 82–й воздушно – десантной дивизии, дано у Риджуэя в главе 5.

128. Department of the Army, Airborne Operations – A German Apprisal, p. 25.

129. Roskill, op. cit., p. 115.

130. MS No.D–004, «Specialized Defence Tactics (Sicily) July – August, 1943», p. 3.

131. Operations in Sicily and Italy, op. cit., p. 20.

132. Ibid., p. 22. Кессельринг, по его словам (MS No.T–2–K–1, «The Battle of Sicily», p. 13), «все больше и больше верил в то, что союзные силы воспользуются благоприятной ситуацией» на западе (в Сицилии – слабая оборона) и осуществят там дополнительную высадку, и, если там не будет сопротивления немцев, двинутся через остров от Палермо на восток и, таким образом, обойдут немецких защитников с восточного фланга. Именно по этой причине он убедил генерала Гуззони перебросить непосредственно перед вторжением две трети 15–й танковой гренадерской дивизии на запад, ближе к Палермо, где они не могли быстро среагировать на высадку союзных сил на юго – востоке.

133. Гитлер никогда не запрещал эвакуацию с Сицилии, хотя вначале надеялся, что можно было укрепиться на позиции Этны. Однако он, вероятно, никогда и не давал своего одобрения, хотя и признал 17 июля, что Сицилию нельзя удержать.

Ввиду нерешительности Гитлера Йодль и Кессельринг сами приказали последним немецким войскам на Сицилии отходить с боями на материк 17 августа. Предварительной договоренности между немецким и итальянским верховным командованием перед принятием этого решения не было. Примечательно, что Гитлер молча согласился с этим стратегически важным решением и, что было необычно для него, смирился с неизбежным. (Warlimont, op. cit., p. 379.)

Ранее в Сицилийской кампании, когда немецкие части начали укреплять Сицилию, Гитлер и Муссолини оценили запоздалые действия как победу и, по словам Варлимонта, «быстро обратились к нереальным планам».

«Гитлер думал, что противника можно отбросить обратно в море, а Муссолини телеграфировал: «Моральный и материальный эффект поражения противника при первой попытке войти в Европу будет намного большим» (Warlimont, p. 336).

Общие примечания, касающиеся системы итальянского командования

Муссолини никогда не интересовался подробностями сражения, как это делал Гитлер, но он с успехом возложил на себя должность верховного итальянского командующего, провозгласив себя, с одобрения короля, маршалом империи и вынудив Виктора – Эммануила предоставить ему командование всеми вооруженными силами. Генеральный штаб вооруженных сил, известный как Comando Supremo, после отставки маршала Бадольо в 1941 году расширился и превратился в организацию, которая не только руководила Итальянскими театрами военных действий, но и была органом связи с немцами. Начальники штабов родов войск подчинялись начальнику Comando Supremo, который был назначен Муссолини. (См. Garland and Smith, op. cit., p. 29 ff. и другие работы в списке использованной литературы.)

В официальной истории сухопутных войск «Sicily and the Surrender of Italy» содержится наиболее подробное и, вероятно, наиболее точное описание операции на Сицилии. Морисон (Sicily, Salerno, Anzio) дает описание морского этапа вторжения более подробно, чем другие авторы, чьи работы были опубликованы в США, а Роскилл (The War at Sea, Vol. III) добавляет подробности Морисона обобщениями и оценками. В этих книгах содержится подробное описание сражения и его последствий. MS No.T–2 дает много информации с точки зрения немцев.

Ряд цитат и отрывков я взял из моего введения к книге Colonel Edson D. Raff, We Jumped to Fight.

Библиография

Книги

Belden, Jack. Still Time to Die. New York: Harper, 1944. Bernstein, Walter. «The Taking of Ficarra», New Yorker Book of War Pieces, New York: Reynal & Hitchcock, 1947, pp. 235 ff.

Bradley, General Omar N. A Soldier's Story. New York: Holt, 1951. Brown, John Mason, T. All Hands. New York: Whittlesey House, 1943. Bryant, Arthur. The Turn of the Tide. New York: Doubleday, 1946. Bryant, Arthur. Triumph in the West. New York: Doubleday, 1949. Butcher, Captain Harry C., USNR. My Three Years with Eisenhower. New York: Simon & Schuster, 1946.

Carter, Ross. Those Devils in Baggy Pants. New York: Appleton – Century – Crofts, 1951.

Churchill, Winston S. The Second World War, Vol. 5, Closing the Ring. Boston: Houghton Mifflin, 1951.

Craven, W.F., and Cate, J.L., eds. The Army Air Forces in World War II, Vol. 2, Europe: Torch to Pointblank, August 1942 to December 1943. Chicago: University of Chicago Press, 1949.

Cunningham, Admiral of the fleet, viscount. A Sailor's Odyssey. New York: Dutton, 1951.

Department of the Army, Airborne Operations – A German Apprisal. Washington: Department of the Army Pamphlet No. 20—232, October, 1951.

Department of military Art and Engineering, Operations in Sicily and Italy (July 1943 to May 1945). West Point: U.S. Military Academy, 1945.

Eisenhower, General Dwight D. Crusade in Europe. New York: Doubleday, 1948.

Farago, Ladislas. Patton – Ordeal and Triumph. New York: Obolensky, 1963.

Flower, Desmond, and Reeves, James, eds. The Taste of Courage. New York: Harper, 1960.

Garland, Lieutenant Colonel, Albert N., and Smith, Howard McGaw, assisted by Blumenson, Martin. Sicily and the Surrender of Italy. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1965.

Gavin, General James M. Airborne Warfare. Washington: Infantry Journal Press, 1947.

Goebbels, Joseph Paul. The Goebbels Diaries, 1942–1943, Louis P. Lochne, ed. New York: Doubleday, 1948.

Greenfield, Kent obets, gen. ed. Command Decisions. New York: Hacout Bace, 1959.

Guingand, Major General sir Francis de. Operation Victory. New York: Scribner's, 1947.

Hall, Walter Phelps. Iron Out of Calvary. New York: Appleton – Century, 1946.

Hart, B.H. Liddell. The Other Side of the Hill. London: Cassel, 1951.

Howe, George F. Northwest Africa – Seizing the Initiative in the West. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1957.

Ismay, General Lord. Memoirs. New York: Viking, 1960.

Kennedy, Major General sir John. The Business of War. New York: Morrow, 1958.

Linklater, Eric. The Campaign in Italy. London: His Majesty's Stationery Office, 1951.

Matloff, Maurice. Strategic Planning for Coalition Warfare 1943–1944. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1959.

Matloff, Maurice, and Snell Edwin M. Strategic Planning of Coalition Warfare 1941–1942. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1953.

Maugery, Admiral Franco. From the Ashes of Disgrace. New York: Reynal & Hitchcock, 1948.

Montagu, Ewen. The Man Who Never Was. Philadelphia: Lippincott, 1954.

Montgomery, Field Marshal Bernard Law. The Memoirs. Cleveland, New York: World, 1958.

Morison, Samuel Eliot. History of United States Naval Operations in World War II, Vol. ГХ, Sicily, Salerno, Anzio, January, 1943—June, 1944. Boston: Little Brown, 1954.

Patton, General George S., Jr. War As I Knew It. Boston: Houghton Mifflin, 1947.

Raft, Colonel Edson D. We Jumped to Fight, with an introduction by Hanson W. Baldwin. New York: Eagle Books, 1944.

Report of Major Etter, Charles Barton. USA (Med Corps) to Surgeon, II Corps. (as told to Harold H. Martin). New York: Harper, 1956.

Roskill, Captain S.W. The War at Sea, 1939–1945, Vol. III. London: Her Majesty's Stationery Office, 1960.

Shapiro, Lionel S. They Left the Back Door Open. Toronto: Ryerson Press, 1944.

Sherwood, William L. The Rise and Fall of the Third Reich. New York: Simon & Schuster, 1960.

Society of the First Division, Danger Forward – The Story of the First Division in World War II. Atlanta: Albert Love, 1947.

Stimson, Henry L., and Bundy, McGeorge. On Active Service in Peace and War. New York: Harper, 1947.

Trevor – Roper, H.R. Blitzkrieg to Defeat: Hitler's War Directives, 1939–1945. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1965.

Truscott, Lieutenant General L.K., Jr. Command Missions. New York: Dutton, 1954.

Warlimont, General Walter. Inside Hitler's Headquarters, 1939–1945. New York: Praeger, 1964.

Wilmot, Chester. The Struggle for Europe. New York: Harper, 1952.

Рукописи

All Office of the Chief of Military History, Department of the Army, Washington, D.C.

MS – T–2 – «The Battle of Sicily».

T–2–K–1 – Kesselring comments, «The Battle of Sicily».

B–270 – Kesselring and Westphal, «Questions Regarding General Strategy in the Italian Campaign».

D–038 – «Commitment of German Air Forces in Sardinia and Corsica».

D–091 – «Evacuation of Sicily and Sardinia in August 1943».

D–116 – «Over – all Situation in the Mediterranean up to the Landing on the Italian Mainland».

D–089 – «Reconnaissance in the Battle of Sicily».

D–004 – «Specialized Defence Tactics (Sicily) July – August, 1943.

Глава 7

Тарава – школа храбрости

Примечания

Я многим обязан полковнику Гаррисону, который в 1958 году возглавлял исторический отдел, офицеру разведки корпуса морских пехотинцев, за следующую информацию: «Исправления в статистике потерь корпуса морской пехоты продолжались до 26 августа 1952 года. В то время статистика потерь во Второй мировой войне была закрыта. Ниже приводятся уточненные данные потерь корпуса морской пехоты на Тараве. Практически все бои велись на Бетио.

В соответствии с воспоминаниями командующего Франциса Д. Фейна (Naked Warriors) – лучшей историей сражений группы подводных подрывников во Второй мировой войне – утверждение о том, что «аквалангисты впервые стали военной силой при сражении на Тараве», справедливо. Уроки, полученные на Тараве и касающиеся необходимости хорошей подводной разведки и устранения преград, дали толчок развитию подразделений подводных подрывников и их широкому применению в остальных кампаниях тихоокеанской войны. Утверждение не является верным, если его интерпретировать таким образом, будто бы Тарава стала местом первого применения групп подводных подрывников в крупной операции в Тихом океане. Значение подразделений подводных подрывников было признано и использовано на Тараве, когда в спешке объединили береговую разведку и команду подрывников. Однако это подразделение создали слишком поздно и оно не участвовало в разведке на Тараве перед наступлением. Члены группы служили на берегу после высадки и осуществили предварительные подрывы коралловых рифов Апамамы – работу, которую должны были завершать бульдозеры. Формально созданные и обученные группы подводных подрывников впервые были использованы в районе Тихого океана на Рой – Намуре, на Маршалловых островах 31 января и 1 февраля 1944 года.

1. Расстояние между Таравой и Макином – 100 миль. Спрюэнс на «Индианаполисе» и Тернер на «Пенсильвании» находились далеко от Макина.

2. Из 4 836 японцев и корейцев на Тараве 2 619 человек были первоклассными японскими солдатами. Точное соотношение сил приводит д – р Стэнлей Л. Фалл (Naval Institute Proceedings, December, 1962): 7–я специальная морская десантная группа – 1 497 человек, 3–я базовая группа специального назначения – 1 122 человека, 111–е строительное подразделение – 1 247 человек, строительный отряд 4–го флота – 970 человек. Итого: 4 836 человек. (Флетчер Пратт также насчитывает 400 человек части военно – воздушной базы и приводит общее число 5 236 человек.) Только первые два подразделения были квалифицированными боевыми частями, и, кроме того, среди обороняющихся была 1 000 почти невооруженных корейцев. Специальную морскую десантную группу часто по ошибке называли японской морской пехотой. Там не было таких частей. Специальная морская десантная группа, скорее всего, соответствовала корпусу морской пехоты США.

3. Генерал Дэвид М. Шоуп в письме автору (12 феврая 1965 года) отмечает, что начальная позиция транспортов была неправильной и им пришлось уплыть под огнем в другой район, а за ними пошли полугруженные катера и гусеничные плавающие машины.

В официальной монографии корпуса морской пехоты «Тарава» отмечается (pp. 14–15): «…все три наступательных батальона опоздали с высадкой из транспортных кораблей, потому что корабли шли из района, где они в первый раз остановились, в район, находящийся намного севернее. После того как первые группы высадились из транспортов в десантные плавучие средства, им пришлось пересаживаться в десантные гусеничные автомашины, которые могли довезти их до берега. В конце концов, после сильного замешательства, солдат погрузили в плавучие машины, и они были доставлены на берег северо – западнее входа в лагуну».

Точное прибытие транспортов в определенные заранее места высадки было одной из проблем, которая проявилась в десантной войне на Тараве. Все виды средств и мер по обеспечению точного наведения были разработаны и применялись в более поздних десантных операциях, но проблема оставалась сложной до самого конца войны. В Нормандии многие группы высадились не там, где было запланировано.

4. Samuel Eliot Morison, Histoy of United States Naval Operations in World War II, Vol. VII, Aleutians, Gilberts and Marshalls, June 1942 – April 1944, p. 157.

5. Полковник Дэвид Шоуп, командир 2–го полка морской пехоты, руководивший высадкой, повел в атаку три роты батальона и оставил одну в резерве. Второй батальон 8–го полка морской пехоты под командованием майора Генри П. Кроува, должен был высадиться на берегу «Ред–3», восточнее, или левее, длинного пирса, который шел от северного берега Бетио. Второй батальон 2–го полка морской пехоты под командованием подполковника Герберта Эми – на берегу «Ред–2», немного западнее длинного пирса. Третий батальон 2–го полка морской пехоты под командованием майора Джона Ф. Шоттеля – на берегу «Ред–1», на западной оконечности острова. Первый батальон 2–го полка морской пехоты под командованием майора Вуда Б. Кайля находился в резерве.

6. В официальной монографии корпуса морской пехоты «Тарава» (р. 28) генерал Джулиан Смит делает выводы: «…японский генерал Шибасаки совершил величайшую ошибку, когда не провел контратаку на слабый береговой плацдарм морской пехоты в ту ночь [дня «Д»]. Никогда больше он не был таким уязвимым. То, что Шибасаки не провел контратаку, можно объяснить потерей контроля. Артиллерийский корабельный огонь прервал связь, и он не мог руководить своими частями, начиная с раннего утра дня «Д». Он был убит на второй день боев на Бетио».

7. Генерал Шоуп в кратком комментарии, касающемся этого описания, утверждает, что его «бычья шея стала причиной разрыва мины».

8. Это замечание относительно Хокинса, приписываемое Шоупу, могло быть сделано другим офицером. Но оно говорит об общем впечатлении, которое Хокинс производил.

9. Morison, op. cit., p. 134.

10. Robert Sherrod, History of Marine Corps Aviation in World War II, p. 226.

11. General Holland M. Smith and Percy Finch, Coral and Brass, pp. 132 ff.

12. Philip A. Crowl and Edmund G. Love, Seizue of the Gilberts and Marshalls, p. 156.

13. Люис Мортон в Strategy and Command – The First Two Years (p. 573) утверждает, что «один офицер составил список из 100 ошибок, допущенных во время операции». Управление директора истории ВМС не смогло насчитать «100 ошибок», но в письме от 31 декабря 1943 года от американского главнокомандующего Тихоокеанским флотом и в районах Тихого океана насчитано 95 отдельных «уроков», замечаний или наблюдений, сделанных при «предварительном изучении сообщений об операции». Большинство пунктов – все самые важные – освещены в тексте.

Более подробная работа под названием Secret Informatiom Bulletin No.15, Battle Eхperience – Supporting Operations Before and During the Occupation of the Gilbert Islands, November, 1943 (First Major Stepping Stone Westward) была проведена для военно – морских сил главнокомандующим американского флота 15 июля 1944 года.

В этой публикации утверждается, что «самолеты наземного базирования бомбили остров по ночам в течение недели перед днем «Д». 18–го и 19 ноября самолеты с авианосцев сбросили на остров 184 тонны бомб. 19 ноября 5–я крейсерная дивизия выпустила около 250 тонн снарядов. В день «Д» остров бомбили самолеты и около 3 000 тонн снарядов было выпущено корабельной артиллерией. Считается, что обстрелы территории с кораблей перед высадкой в день «Д» были значительно сильнее, чем во всех предыдущих подготовительных операциях перед высадкой. Практически на каждом квадратном футе земли позже были найдены осколки снарядов.

Разрушения открытых позиций были ужасными. Тяжелые зенитные батареи замолчали. Радары, прожекторы и устройства слежения за ведением огня уничтожены. По всем частям острова был открыт сильный огонь, и все материальные средства на суше или в траншеях уничтожены. Сотни врагов в открытых траншеях убиты. Однако хорошо защищенные окопы, доты, пулеметные гнезда и бомбоубежища и находившиеся в них солдаты почти не пострадали от этого огня».

В этом же сообщении о потерях говорится, что во всей операции «Гальваник», помимо потерь морских пехотинцев, Соединенные Штаты потеряли «Линком – Бэй» (от торпед подводных лодок), у них был поврежден запущенной с воздуха торпедой «Индепенденс» (малый авианосец) и около 60 самолетов разных типов. Японцы потеряли одну подводную лодку, в которую врезался эсминец «Фрэзер» (трое, оставшихся в живых, были подобраны), и одно АК (морское грузовое судно). У них также было уничтожено 110 самолетов, а четыре АК и одна подводная лодка получили повреждения.

Я многим обязан за эти сообщения контр – адмиралу в отставке И.М. Эллеру, ВМС США, директору отдела истории ВМС.

14. Jeter A. Isely and Philip A. Crowl, The U.S. Marines and Amphibious War: Its Theory and Its Practice in the Pacific, p. 251.

15. Vice Admiral R.A. Spruence, Fifth Fleet, Action Report.

Выражение признательности и библиография

Исторические материалы ВМС и корпуса морской пехоты, использованные при написании книги, содержат рапорты, сделанные после операции, рапорты командиров, показания очевидцев, корреспондентов и участников, а также газетные и журнальные статьи. Есть много корреспондентских отчетов о сражении на Тараве, поскольку это была первая крупная операция, в которой участвовало много военных корреспондентов корпуса морской пехоты.

Я в долгу перед бригадным генералом в отставке корпуса морских пехотинцев Самуэлем П. Гриффитом, бывшим комендантом корпуса морской пехоты, который во время сражения на Тараве был полковником, командовал 2–м полком морской пехоты и оперативной группой, за то, что он просмотрел эту главу и сделал полезные замечания.

Роберт Шеррод, который сейчас работает редактором «Сэтердей ивнинг пост», а в то время был корреспондентом «Тайм», написал полный отчет о сражении, которому он был очевидцем.

Я в долгу перед господином Шерродом за его любезность и вклад в эту главу. В письме автору он так вспоминает о своем посещении в 1946 году, после войны, Таравы: «Шокирующей была потеря многих тел. Работники службы регистрации захоронений могли обнаружить тела только половины солдат, погибших на Тараве, и лишь 265 человек удостоились почести быть захороненными в обозначенных надписями могилах. Странно было то, что солдаты, которых похоронили, как я сам видел, в могилах, отмеченных деревянными крестами и порядковыми номерами, считались пропавшими без вести.

Очевидно, на месте могил морские пехотинцы построили аэродром, и таким образом они, фактически, вымостили дорогу в Токио».

Самый лучший анализ сражения на Тараве содержится в The U.S. Marines and Amphibious War, и History of United States Naval Operations in World War II, Vol. VII.

Ссылки и цитаты в этой главе взяты из перечисленных выше документов и указанных ниже печатных трудов.

Crowl, Philip A., and Love, Edmund G. Seizure of the Gilberts and Marshalls. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1955.

Hough, Major Frank O. USMCR. The Island War: The United States Marine Corps in the Pacific. Philadelphia: Lippincott, 1947.

Isely, Jeter A., and Crowl, Philip A. The U.S. Marines and Amphibious War: Its Theory and Practice in the Pacific. Princeton: Princeton University Press, 1951.

Johnston, Richard W. Follow Me! The Story of the Second Marine Division in World War II. Toronto: Random House of Canada, 1948.

Karig, Captain Walter, USNR; Harris, Lieutenant Commander Russel L., USNR; and Manson, Commander Frank A., USN, Battle Report, Vol. 4. The End of an Empirre. New York: Rinehart, 1948.

Morison Samuel Eliot. History of United States Naval Operations in World War II, Vol. VII. Aleutians, Gilberts and Marshalls, June 1942 – April 1944. Boston: Little Brown, 1951.

Morton, Louis. Strategy and Command – The First Two Years (U.S. Army in World War II – The War in the Pacific). Washington: Office of Chief of Military History, Department of the Army, 1962.

Pratt, Fletche. The Marine's War. New York: Sloane, 1948.

Sherrod, Robert. Tarawa: The Stoy of a Battle. New York: Duell, Sloan & Pearce, 1944, 1954.

Smith, Geneal Holland M., USMC (Ret.) and Finch, Percy, Coral and Brass. New York: Scribner's, 1949.

Stockman, Captain James R., USMC. Tarawa: The Battle for Tarawa. Historical Section, Division of Public Information, HQ U.S. Marine Corps, 1947.

Wilson, Captain Earl J., and Marine Combat Correspondents Master Technical Sergeants Lucas, Jim G., Shaffer, Samuel; and Staff Serrgeant Zurlinden, C. Peter. Betio Beachhead: U.S. Marines' Own Story of the Battle for Tarawa. New York: Putnam, 1945.

Глава 8

Нормандия – начало конца

Примечания

1. В армаду входили: 931 корабль Западной военно – морской оперативной группы, 1 796 кораблей Восточной группы, включая в общей сложности более 700 военных кораблей. Учитывая десантные средства на борту этих кораблей, общая численность всех судов, десантных средств и катеров достигала 5 333 единиц.

2. Яркое описание этого случая (и всей высадки в Нормандии) дано в книге Cornelius Ryan, The Longest Day, pp. 30–34, 96–97.

3. Captain Harry C. Butcher, My Three Years with Eisenhower, p. 610.

4. Gordon A. Harrison, Cross – Channel Attack, p. 275.

5. Leonard Rapport and Arthur Norwood, Jr., Rendezvous with Destin – A History of the 101st Airborne Division, pp. 79–80.

6. Ibid., p. 80.

7. Butcher, op. cit., p. 566.

8. Harrison, op. cit., pp. 275–276.

9. Rapport and Norwood, op. cit., p. 86.

10. David Howarth, D – Day: The Sk of June, 1944, pp. 36–37.

11. В.Ф. Крэйвен и Д.Л. Кете, eds., The Army Air Forces in World War II, University of Chicago Press, 1951, Vol. 3, Europe to V – E Day, January 1944 to May 1945, p. 195, отмечают: «Противоречивая масса немецких свидетельств показывает, что германские ВВС на западном фронте не были значительной силой, в частности, это касается истребителей. <…> Заявления немцев о том, что только 12 миссий истребителей – бомбардировщиков было осуществлено в день «Д» и что всем им, за исключением двух, пришлось сбросить свои бомбы и вступить в бой до прибытия в район сражения, или что германские ВВС осуществили только 250 вылетов, направленных против десанта, вызывают полное доверие.

С другой стороны, действия ВВС США в день «Д» «были беспрецедентными по концентрации и феноменальными по масштабу». 8–я и 9–я группы ВВС США осуществили 8 722 боевых вылета (не считая других полетов) и потеряли 71 самолет.

Ран (op. cit., p. 271) отмечает, что в некоторых отчетах говорится об атаке восьми Ю–88 на береговые плацдармы в день «Д», но он также говорит, что не мог найти сведений о какой – либо атаке, кроме налета двух истребителей.

12. Samuel Eliot Morison, The Invasion of France and Germany – 1944–1945, p. 138.

13. Omaha Beachhead, p. 71.

14. Па – де – Кале, прямо через Дуврский пролив из Англии, был самым прямым маршрутом, однако прибрежный район оказался хорошо защищен.

15. Field Marshal Earl Ataander of Tunis, The Ataander Memoirs 1940–1945, ed. by John North. New York: McGraw – Hill, 1963, p. 43.

16. Генерал Марк У. Кларк, Calculated Risk, pp. 3, 368, 372. Многие историки считают: вторжение в Южную Францию имело как военное, так и политическое значение, а Марсель был необходимым портом для снабжения войск. Французские солдаты, которые были переоснащены и обучены в Северной Африке, стали частью передовых отрядов. Гитлер не отдавал определенного приказа отходить из Южной Франции до 16 августа – следующего дня после вторжения, – хотя тактический отвод войск начался еще до вторжения.

17. Все потери приблизительны. Ни германские, ни британские статистические данные о потерях не точны.

18. Harrison, op. cit., p. 448.

19. Chester Wilmot, The Struggle for Europe, p. 388.

20. Ibid., p. 247. Мартин Блюменсон считает, что обманный план («Стойкость»), который пытались применить, со значительным первоначальным успехом, чтобы убедить немцев в том, что районом вторжения будет Па – де – Кале, был «большой бомбой» при обеспечении тактической внезапности при вторжении в Нормандию.

21. Harrison, op. cit., p. 448.

22. Ibid., p. 319. Гаррисон добавляет (р. 448): «Только на Омахе линия береговых укреплений оказалась прочной, как рассчитывали разработчики планов. 352–я пехотная немецкая дивизия, атакующая, а не стационарное подразделение, удерживала район берега Омаха. И хотя она находилась там в течение почти трех месяцев, разведка союзных сил не смогла выявить ее».

Выражение признательности и использованная литература

Мартин Блюменсон, выдающийся историк Управления начальника отдела военной истории, любезно согласился прочесть эту главу и сделал полезные комментарии и критические замечания.

Армейский генерал – майор в отставке Джон С. Вуд, командовавший во время Второй мировой войны 4–й бронетанковой дивизией, также сделал критические замечания после прочтения этой главы.

Существует очень много документов, источников и опубликованных работ, связанных с высадкой в Нормандии, и я цитировал или использовал многие из них.

Я благодарен Управлению начальника отдела военной истории, секции сухопутных войск, за предоставление возможности работать с отчетами крупных воинских частей, участвовавших в высадке, сделанными после операции. Я цитировал многие из них, а также приводил цитаты из интервью участников атаки, которые были записаны вскоре после операции.

Я также использовал собственные заметки, написанные на борту крейсера «Аугуста», а также после дня «Д» во время посещения береговых плацдармов.

Стандартной американской работой о Нормандии, которая представляется пока самым полным и документальным отчетом, является том официальной истории сухопутных сил США во Второй мировой войне – Gordon A. Harrison, Cross – Channel Attack (1951). Другие важные дополнительные работы: монография Omacha Beachhead, опубликованная в 1945 году отделом истории армии, и том Utah Beach to Cherbourg. Обе эти работы были изданы в серии «American Forces in Action». Все три книги были опубликованы правительственным издательством США.

Лучшим отчетом о высадке с моря является книга Samuel Eliot Morison, The Invasion of France and Germany – 1944–1945, Vol. Х! of the History of United States Naval Operations in World War II. Boston: Little Brown, 1957.

В своей работе я также использовал следующую литературу:

Bradley, General Omar N. A Soldier's Story. New York: Holt, 1951.

Butcher, Captain Harry C., USNR. My Three Years with Eisenhower. New York: Simon & Schuster, 1946.

Howarth, David. D – Day – The Skth of June, 1944. New York: McGraw – Hill, 1959.

Montgomery, Field Marshal Bernard Law. The Memoirs. Cleveland, New York: World, 1958.

Rapport, Leonard, and Northwood, Arthur, Jr. Rendezvous with Destiny – A History of the 101st Airborne Division. Washington: Infantry Journal Press, 1948.

Rigeway, General Mathew B. Soldier: The Memoirs of Mathew B. Rigeway (As Told to Harold H. Martin). New York: Harper, 1956.

Ryan, Cornelius. The Longest Day. New York: Simon & Schuster, 1959.

Wilmot, Chester. The Struggle for Europe. New York: Harper, 1952.

В некоторых цитатах я изменил прошедшее время на настоящее.

Среди других использованных работ:

Auphan, Rear Admiral Paul, and Mordal, Jacques. The French Navy in World War II. Annapolis: U.S. Naval Institute, 1959.

Churchill, Winston S. The Second World War, Vol. 5, Triumph and Tragedy. New York, Boston: Houghton Mifflin, 1953.

Clark, General Mark W. Calculated Risk. New York: Harper, 1950.

Detzer, Colonel Karl. The Mightiest Army. Pleasantville, N.Y.: Reader's Digest, 1945.

De Guingand, Major General sir Francis. Operation Victory. New York: Scribner's, 1947.

Edward, Commander Kenneth, RN. Operation Neptune. London: Collins, 1946.

Eisenhower, General Dwight D. Crusade in Europe. New York: Doubleday, 1948.

First Infantry Division. The Story of Compiled by the Public Information Office of the Division; printed at Wurzburg, Germany.

Gavin, Lieutenant General James M. War and Peace in the Space Age. New York: Harper, 1958.

Jacobs, Bruce. Soldiers. New York: Norton, 1958.

Johnson, Colonel Gerden F. History of the Twelfth Infantry Regiment in World War II. Privately printed, 1947.

Marshall, S.L.A. Night Drop. Boston: Little Brown, 1962.

Patton, General George S., Jr. War As I Knew It. Boston: Houghton Mifflin, 1947.

Smith, General Walter Bedell. Eisenhower's Sk Great Divisions. New York: Longmans, Green, 1950.

Speidel, General Hans. Invasion, 1944. New York: Henry Regnery, 1950.

Stacey, Colonel C. P. The Canadian Army – An Official Historical Summary. Ottawa: Ministry of National Defense, 1948.

Tobin, Richard L. Invasion Journal. New York: Dutton, 1944.

V Corps Operations in the E. T. O. 6 Jzn.1942 to 9 May 1945. An official unit history.

Vagts, Dr. Alfred. Landing Operations. Harrisburg and Washington: Military Service Publishing CO., 1946.

Willoughby, Lieutenant Malcolm F. The U.S. Coast Guard in World War II. Annapolis: U.S. Naval Institute, 1957.

Глава 9

Величайшее морское сражение – залив Лейте

Примечания

Адмирал Роберт Б. Карни, который был начальником штаба у адмирала Халси в сражении в заливе Лейте, в письме автору (3 марта 1965 года) сделал несколько важных комментариев, касающихся полученных уроков и соображений, которые повлияли на адмирала. Он отмечает: «Халси поступил разумно, когда указал на необходимость единого командования на морском театре военных действий. Этому трудно возразить. Если бы все военно – морские силы США оставались под единым командованием, ставились бы согласованными задачи, командующий понимал бы все возможности частей, были бы разработаны и осуществлены планы коммуникаций, а тактику сражения можно было бы хорошо контролировать.

Весной 1944 года у Халси был план именно для такой ситуации, которая возникла в заливе Лейте. В то время он предложил командующему Тихоокеанским флотом использовать подводные лодки на общем морском театре, перебросив их через линию отхода противника. Это был план «Зу» («Зоопарк»), получивший такое название по названиям животных, которыми обозначили предполагаемые районы действия подводных лодок. Предложение не получило одобрения.

Препятствием для создания единого командования было разделение полномочий в Тихом океане между Нимицем и Макартуром.

После войны я сказал адмиралу Кингу о том, что главным выводом, сделанным из сражения в заливе Лейте, должна стать необходимость единого руководства и контроля. Адмирал Кинг не воспринял мою точку зрения…

Проблема, с которой столкнулся Халси, заключалась не в разделении всех военно – морских сил США, стоявших против сконцентрированных японских сил, а в разделении 3–го флота перед центральными и северными силами японцев. Позднее Халси решил не разделять его.

Верно то, что Халси считал японские авианосцы главной целью. На совещаниях штаба перед наступлением на север учитывали, что после Лейте последуют другие операции и, если японские авианосцы будут уничтожены, японский флот больше не представит для нас угрозы. Его предположения относительно ситуации с боеприпасами у Кинкайда – ошибочны.

Позже, во время Лингайена, когда генерал Макартур выразил озабоченность угрозой, которую представлял японский флот, Халси заявил, что японский флот больше не представляет серьезной угрозы. И это оказалось верным.

«Третье соображение» – приказы, данные Халси: они требовали от него уничтожить японский флот, что было первоочередной задачей. Вы помните, что в октябре 1944 года восточнее Формозы 3–й флот пытался заманить японские морские силы в море. Этот план был бы успешно выполнен, если бы один разведывательный японский самолет не обнаружил основные силы и не передал эту информацию до того, как его успели сбить.

Я обращаю внимание на то, что сообщения летчиков о повреждениях после воздушных атак на силы Куриты в море Сибиян сыграли свою роль, когда принималось решение идти на север за Озавой. Эти сообщения оказались преувеличенными.

На один аспект, касающийся причин, почему Курита повернул назад, обращают мало внимания. Тактика японского флота предусматривала круговые маневры отдельных кораблей перед угрозой воздушного нападения. Слабые маленькие авианосцы в отчаянных попытках посылали в бой свои самолеты по два – три за один раз, но корабли Куриты совершали круговые маневры каждый раз, когда был налет, даже малыми силами. Это значительно снижало скорость продвижения кораблей Куриты – что оказалось важным, поскольку Курита переоценивал скорость своего продвижения и, следовательно, скорость отхода авианосцев, которые следовали перед ним. Ее могли развить только большие авианосцы. Поэтому, когда у Куриты осталось мало топлива и когда он узнал, что перед ним находится 3–й флот, Курита отступил».

Примечания адмирала в отставке Томаса Кинкайда, ВМС США[19]

1. Армадой вторжения была «армада Макартура» в том смысле, что она пришла из его района [юго – западной области Тихого океана] и ее также можно было назвать «великой армадой снизу» [или из района Макартура]. Макартур получил свои полномочия от объединенных начальников штабов. Он был назначен «верховным командующим» в юго – западной части Тихого океана, и ему не разрешалось лично командовать своими силами. От него требовалось осуществлять командование через его трех главных командующих сухопутными, морскими и воздушными силами: Блейми [генерал сэр Томас Блейми, генерал австралийской армии, командовавший сухопутными силами], Кинкайда и Кенни [генерал Джордж Кенни, армейские воздушные силы США, командовавший военно – воздушными силами].

Со времени нашего выхода из портов островов Адмиралтейства и Новой Гвинеи для завоевания Филиппин я непосредственно командовал «армадой», включая сухопутные силы на кораблях, до тех пор, пока не передал командование над сухопутными силами на берегу залива Лейте Крюгеру [генерал – лейтенант Уолтер Крюгер, командующий 6–й армией]. Макартур занимал пассивное положение верховного командующего в юго – западной области Тихого океана. Я осуществлял непосредственные действия. Об этом свидетельствует то, что я решил продолжать операцию без разрешения Макартура, когда Халси послал сообщение, которое было получено, когда мы оказались в нескольких часах хода от Голландии. В нем говорилось, что Халси собирал свои силы для нападения на японский флот и не мог обеспечить запланированную поддержку нашей высадке на Лейте. Когда Макартур присоединился к нашему конвою, я направил ему сигнал: «Добро пожаловать в наш город». Он дал снисходительный ответ, в котором отметил, что впервые находится под моим командованием, и закончил сообщение словами: «Верьте или не верьте, но мы отправились в путь».

2. Нишимура должен был быть в заливе Лейте на час раньше Куриты. Безо всякой причины он пришел раньше, что стало серьезной ошибкой, повлиявшей на согласованные действия. Курита опоздал по уважительным причинам.

3. У 7–го флота было 18 CVE [авианосцев эскорта]. Два – направлены в Халмахеру для замены самолетов, и только 16 присутствовало во время боевых действий. У 7–го флота было несколько PBY. В общей сложности насчитывалось 34 [американских] авианосца.

4. «Дартер» и «Дейс» преследовали Куриту ночью в Палаванском проливе и атаковали на рассвете, хорошо выполнив свою работу. Чрезвычайно важным с оперативной точки зрения является то, что у Куриты не было связистов во время его перехода с «Атаго» на «Кишинани» и на «Ямато». Любой морской командующий посочувствовал бы ему в такой ситуации.

5. Только один удар был проведен по силам Нишимуры, и то небольшими патрульными группами. Дэвисон [контр – адмирал Ральф И. Дэвисон, командующий оперативной группой 38.4 3–го флота] сообщил, что передвижение для концентрации сил увело его из поля досягаемости южной группировки противника, но Халси продолжал концентрацию. В 7–м флоте мы чувствовали, что можем «позаботиться» о [вражеских] южных силах, и весь день готовились к их приему. Халси не информировал меня о том, что оставил Нишимуру мне.

6. Халси приказал осуществить утренний поиск на севере северной группой, но атаки японцев помешали этому, и он не мог начаться до полудня.

7. В 7–м флоте мы тщательно подсчитывали шумы и пришли к выводу, что у Озавы в северной группировке может быть только два линкора – «Изе» и «Хайуга».

8. У Халси было четыре группы авианосцев, и он отдал предварительные приказы сформировать оперативную группу–34. «Идите на север тремя группами» – такими были слова, по которым не только я и Нимиц, но и другие не могли понять значения этого шага. Митшер [вице – адмирал Марк А. Митшер, командующий оперативными силами–38 – оперативными группами из четырех авианосцев и боевыми кораблями их поддержки из 3–го флота] в действительности направил распоряжения по использованию двух линкоров, которые должны были оставаться с ним. Он заявил также, что оперативные силы–34 будут оставаться позади для охраны Сан – Бернардино. Предложенный состав оперативных сил в тех условиях был чрезвычайно правильным.

Несмотря на то что Халси слишком доверял сообщениям летчиков, в которых потери противника оказались завышенными, он знал, благодаря ночным полетам самолетов с «Индепенденс», что Курита направлялся в Сан – Бернардино, и должен был понимать:

а) что состав 7–го флота предназначался для обеспечения поддержки десантной высадки и солдат на берегу, а не для ведения крупных боев. Малая скорость старых линейных кораблей и преобладание у них мощных бронебойных снарядов сделали их неспособными противостоять центральной группировке японцев, даже если бы они там были и имели достаточно топлива и боеприпасов.

б) что 7–му флоту пришлось бы вступить в ночной бой с надводными силами в проливе Суригао и в любом случае он не смог бы покинуть залив Лейте без охраны и занять позицию вдали от Сан – Бернардино.

в) что три группы авианосцев сопровождения 7–го флота были бы на своих позициях днем 25 октября, осуществляя свое задание, и им понадобилось бы прикрытие.

г) что мои эсминцы израсходовали бы свои торпеды в проливе Суригао, а у линкоров осталось бы мало противопехотных снарядов, чтобы оказывать артиллерийскую поддержку силам на берегу в течение нескольких дней.

9. Командиру редко удавалось спокойно провести день в порту, готовясь без перерыва к ночной операции. Тактическая диспозиция и планы 7–го флота проверялись и перепроверялись всеми, кто был с ним связан.

10. Я считаю, что обнаружили его около 22:15 в нескольких милях к югу от острова Бохол. Все три торпедных катера из той группы получили повреждения от артиллерийского огня и не могли сообщить о контакте, но один из них (подумав) сумел связаться со следующей группой торпедных катеров на востоке и дальше передал сообщение. Олдендорф получил его через 26 минут после полуночи.

11. Обстрелян торпедным катером 137. Торпедный катер обстрелял эсминец, промахнулся, но попал в крейсер [ «Абукума»] и сильно его повредил.

12. Нет, мы не думали, что главная группировка японцев расположена западнее Филиппин, но считали, что 34–я оперативная группа охраняла Сан – Бернардино.

Кроме того, интересно отметить, что в заливе Лейте временный штаб командующих армией находился лишь в нескольких ярдах от кромки воды, а на берегах было нагромождение продовольствия, боеприпасов и других грузов для немедленного использования. Если бы эти склады были уничтожены, наши силы остались бы на берегу без продовольствия и боеприпасов. Халси сказал, что Курита мог только «потревожить» наши силы в заливе Лейте.

13. Я считаю, что несколько слов сообщения Нимица было вычеркнуто в самом начале офицером связи по соображениям безопасности. Сообщение вначале принесли мне без поправок, как это должно и быть. Позже мне о них сказали. [Первоначально Халси воспринял фразу «Мир озабочен» как критику в свой адрес и был раздражен. После расшифровки сообщения фраза должна была быть вычеркнута, как в варианте Кинкайда, но не Халси.]

14. Нападения эсминцев и сопровождения эсминцев на тяжелые японские корабли были очень смелыми, а также эффективными, на что я обратил внимание во время войны.

15. Курита совершил серьезную ошибку, утратив тактический контроль над своими силами. Он потерял большинство связистов. Его корабли сильно повредили торпеды с самолетов 7–го флота и надводных кораблей, а также бомбовые удары самолетов 7–го флота. Палубные надстройки кораблей, штурманские помещения, радиорубки и т. п. пострадали от пятидюймовых снарядов и огня авиации. Корабли утратили строй, пытаясь увернуться от торпедных атак самолетов и судов сопровождения. Вскоре отдельные группы Куриты были разрознены, чего ему не следовало допускать, и он не мог видеть свои силы или силы противника из – за сильного дыма, оставляемого авианосцами сопровождения и другими кораблями. Курита был в замешательстве, а его подчиненные не помогали ему, так как не могли сообщить о том, какого противника они атакуют. Озава не доложил ему о своем успехе по отвлечению сил Халси. Кроме того, я не сомневаюсь, что Курита был истощен физически после нескольких напряженных дней.

16. Маккейн чувствовал, что должно было произойти, задолго до того, как это понял Халси. И он осуществил свой удар на расстоянии 350 миль, что превышает дальность полета самолетов в два конца.

Ниже содержится анализ произошедшего.

Халси сделал именно то, что от него хотели японцы. Он покинул Сан – Бернардино без охраны, позволив Курите без сопротивления пройти через пролив. Взяв все шесть своих линкоров, когда было достаточно только двух, а четыре нужны были в Сан – Бернардино, он в 11:55 запоздало повернул на юг в ответ на мои призывы и послание Нимица. И вновь, взяв все шесть линкоров, оставил Митшера без единого. Митшеру срочно нужны были два линкора. К 11:15 самолеты Митшера обнаружили силы Озавы, и было известно, что вместе с ними идут «Изе» и «Хайуга». Но шесть линкоров остались на юге. Позже Митшер послал Дюбозе [контр – адмирал Лоран Дюбозе] приказ очистить район от подбитых кораблей (4 крейсера и 12 эсминцев). Озава был проинформирован о действиях Дюбозе и направил «Изе» и «Хайугу» на юг, чтобы найти его. К счастью, японские линкоры прошли восточнее наших крейсеров по пути на юг и при возвращении на север.

Халси сообщил мне, что он прибудет к Сан – Бернардино в 8:00 26 октября. Слишком поздно! В 16:00, после заправки, он решил ускорить ход на юг до 28 узлов, взяв два своих самых быстрых линкора, «Айова» и «Нью – Джерси», с тремя крейсерами и восемью эсминцами. Он на два часа опоздал ко входу Куриты в пролив. Предположим, что он перехватил бы его. Но двух линкоров было явно недостаточно.

Халси мог бы повернуть на юг с максимальной скоростью сразу после получения моего первого послания в – 8:25. Он оказался бы быстрее у Сан – Бернардино на пять часов. Фактически Халси проплыл в течение часа и 45 минут со скоростью 25 узлов – 69 миль. Если бы он шел на юг со скоростью 27 узлов – 77 миль, – разница в положении, которое он занимал на 11:15, составила бы 156 миль.

В конечном итоге шесть сильнейших в мире линкоров, за исключением «Ямато» и «Мусаши», прошли около 300 миль на север и 300 миль на юг во время «величайшего морского сражения Второй мировой войны и крупнейшей концентрации сил в боях на море», не сделав ни одного выстрела. Я хорошо могу себе представить, что чувствовал мой однокашник Ли [контр – адмирал Уиллис А. Ли, командовавший линкорами 3–го флота].

Даже сегодня (1955 г.) Халси считает, что направление всего 3–го флота на север не было ошибкой. Он, очевидно, не учитывает то, что отсутствие оперативной группы–34 у Сан – Бернардино помешало уничтожению сил Куриты. И, кроме того, следовало иметь в виду потери американских солдат и кораблей из авианосного сопровождения. Кажется, он не думал об угрозе нашему вторжению на Филиппины. Халси заявлял, что мне нужно было послать самолеты с авианосцев эскорта для поиска над морем Сибуян и проливом Сан – Бернардино в ночь на 25 октября. Я же считал, что оперативная группа–34 охраняла Сан – Бернардино и Ли получал информацию с самолетов «Индепенденс», которые совершали ночные полеты. Действительно, я не отдал приказ проводить поиск на севере ночью разведывательными самолетами и днем самолетами с авианосцев эскорта в направлении Сан – Бернардино в основном потому, что не знал, что происходило.

Но даже если бы я знал, что Сан – Бернардино был широко открыт, у меня не хватало сил, чтобы встретить Куриту. Вы правильно процитировали мои слова из «Бэттл рипорт». Я не лишил бы залив Лейте оборонительных сил. Я бы переместил авианосцы сопровождения, чтобы избежать прямого столкновения с надводными силами Куриты. И конечно, послал бы самолеты с авианосцев для слежения за передвижением Куриты, хотя у них не было нужного оборудования, а летчики оказались не обучены совершению ночных поисковых полетов.

Мог ли Курита достичь Лейте? Об этом интересно порассуждать. Вполне вероятно. Его непосредственное столкновение с северной группой авианосцев сопровождения, хотя оно и было болезненным для нас, замедлило продвижение, нанесло его силам большой урон и так озадачило его, что он повернул назад, находясь всего в двух часах хода от своей цели.

17. «Раздельное командование», конечно, – неразумное решение. Однако неоспоримым фактом является то, что, несмотря на него, и у Халси, и у меня были, как мне казалось, ясные, определенные задачи. Если бы Халси помнил о своей задаче прикрытия, когда Озава заманил его на север, он никогда бы не оставил Сан – Бернардино широко открытым. Кроме того, ему надо было сообщить мне отчетливо, что он собирался делать.

«Негарантированное предположение», которое вы приписываете мне, вероятно, относится к моему предположению о том, что оперативная группа–34 охраняла Сан – Бернардино. Возможно, это было неверное предположение, но, по моему непредвзятому мнению, вся логика событий указывала на то, что это было именно так. Задача Халси включала в себя прикрытие нашей десантно – морской операции от японского флота. Его предварительный приказ сформировать оперативные силы–34, который я перехватил, предусматривал план охраны Сан – Бернардино от прохода сил Куриты, который был отличным по замыслу и по составу сил оперативной группы–34. Я не получал дальнейших сообщений, касающихся этой группы. Если бы я перехватил их, то, без сомнения, не молчал бы.

Казалось маловероятным, что Халси откажется от такого превосходного плана. Его сообщение: «иду на север тремя группами» означало для меня, что оперативная группа–34, а также авианосная оставались, что было бы вполне разумно. Не только я и весь мой штаб думали так, но Нимиц и, вероятно, его штаб верили в это, как и Митшер со своим штабом. Как я уже отмечал, Митшер фактически отдал приказы использовать два линкора, которые должны были сопровождать его на северном пути [четыре из шести линкоров 3–го флота должны были остаться в оперативной группе–34, чтобы защищать Сан – Бернардино; два – идти на север с авианосцами Митшера за Озавой]. Когда Митшер и его штаб узнали, что группа–34 не осталась, чтобы защищать пролив, начальник штаба [капитан] Арлей Берке пытался убедить Митшера послать по этому поводу сообщение Халси, но Митшер отказался на том основании, что у Халси, вероятно, есть информация, которой не было у него.

Вы отмечаете, что я не спрашивал Халси, охраняет или нет оперативная группа–34 Сан – Бернардино, до 4:12 25 октября. Это верно. Не имея информации, противоречащей сообщению Халси, ни о чем нельзя было больше думать. Рано утром 25 октября в моей каюте состоялось совещание штаба, чтобы проверить, нет ли ошибок в наших действиях. Я сделал перерыв в 4:00; офицер оперативного отдела Дик Крузен [капитан Ричард Крузен] вернулся в каюту и сказал: «Адмирал, я могу думать только об одном. Мы никогда прямо не спрашивали Халси, охраняет ли группа–34 Сан – Бернардино». Я сказал ему, чтобы он послал сообщение.

18. Противоречие не было значительным по простой и единственной причине, которая заключалась в том, что я не отстаивал свою точку зрения, а десять лет молчал. Но Халси опубликовал несколько статей или интервью в добавление к своей книге, которые должны были оправдать его действия в Лейте, иногда в ущерб мне.

19. Я считаю, что радиосвязь на флагмане Озавы вышла из строя при попадании первой бомбы, но другие корабли могли бы послать сообщение Курите.

20. Только из – за странной формулировки сообщения Халси были направлены, к удивлению Куриты, авианосцы Спрейга.

Рано утром задержалось отправление важных сообщений от меня Халси, а такого не должно было быть.

21. Фактически один или два разведывательно – патрульных самолета вылетали ночью на север для поиска. Но они оказались плохо оснащены для такого задания. И им было не до этого, потому что каждый американский корабль, к которому они приближались, открывал по ним огонь. Представляю, сколько им пришлось прилагать усилий, чтобы избежать встречи с кораблями США, вместо того, чтобы заниматься поисками японских кораблей.

Поиск на рассвете по приказу авианосца сопровождения должен был быть совершен намного раньше.

22. Статьи Халси в «Материалах Военно – морского института» были субъективными. Если бы он помнил, что ему следовало обеспечивать прикрытие, и не отвлекался на другие дела, вопрос о «едином военно – морском командовании» был бы чисто академическим.

23. Доводы Халси, касающиеся главных сил [противника], неубедительны. Его «тщательная проверка» сообщений о нанесенном противнику ущербе не подтверждается. Передвижение Куриты, кажется, опровергает любые такие оценки. Мы знали из нашего графика, что Курита приближался к Сан – Бернардино со скоростью 22 узла. Хорошая работа! Позже Халси получил сообщение с самолета «Индепенденс», которое мне не было передано. Неужели он не составлял графика движения Куриты?..

Подсчет кораблей моим штабом показал, что силы Озавы не могли быть такими «мощными и опасными», как, кажется, думал Халси. Он взял 119 кораблей на север, чтобы справиться с 19 кораблями северных сил [противника]. Деление его сил было разумным. Сформировав оперативную группу–34, он фактически его осуществил, но не сумел реализовать.

Решения Халси (а) и (б) были бы разумны, если бы у него не было других обязанностей. Его решение (в) можно назвать только ошибочным. Сомневаюсь, что кто – нибудь не согласится с моим утверждением: единственной причиной, почему Курита не дошел до залива Лейте и не разбил по пути авианосцы сопровождения, было то, что он повернул назад, когда победа была у него в руках. Его [Халси] суждение о «смертельно ослабленном состоянии северных сил [противника]» оказалось явно ошибочным. Включало ли его суждение прогноз о выходе Куриты из боя? Если так, то его магический шар был, конечно, в рабочем состоянии. Верит ли кто в то, что японцы «не были способны» справиться с авианосцами сопровождения? Они не справлялись с ними, как могли бы это сделать, но ведь это не означает, что «не были способны».

24. Меня процитировали правильно, но у меня не было возможности отредактировать свои высказывания. В последней строке «один ум не исправил бы положения» можно было бы употребить другие слова, потому что это высказывание означает, что «один ум не смог бы достичь лучшего результата, если бы и Халси, и я выполнили наши конкретные задания».

Примечания адмирала флота Уильяма Халси[20]

а. Я не помню, что передавало «Радио Манилы». Они обычно транслировали лживую пропаганду из «Токийской Розы» или другие японские передачи. Мы пользовались «Радио Манилы» вместо будильника. Как только слышали сообщение о воздушной тревоге, знали, что наших летчиков обнаружили.

Изменение американской стратегии было непосредственным результатом моих рекомендаций. В частности, отменить захват Япа и Палау и осуществить высадку на Центральных Филиппинах, а не на Минданао. Ранее я уже советовал отказаться от захвата Палау. Адмирал Нимиц одобрил мои рекомендации, за исключением Палау, и сразу же передал их объединенным начальникам штабов в Квебек, где они совещались. Генерал Сузерлэнд в Голландии, начальник штаба генерала Макартура во временное отсутствие генерала, одобрил высадку на Центральных Филиппинах, а не на Минданао. Объединенные начальники штабов одобрили его так же, как президент Рузвельт и премьер – министр Черчилль. Мне посчастливилось, что в то время в Квебеке проходила конференция.

1–я дивизия морской пехоты понесла большие потери на Пелелиу (в группе островов Палау), которые во многом можно сравнить с потерями на Тараве. Одна боевая часть из 81–й армейской дивизии («Дикая кошка») также понесла большие потери в боях на Пелелиу, где она так умело оказывала помощь. Мы построили аэродромы на Ангауре, захваченном 81–й дивизией, и на острове Пелелиу, а также частичную военно – морскую базу в Коссол – Роуд. Коссол – Роуд не был оккупирован японцами, и нам просто нужно было организовать там оборону на острове Бебельтуап, самом большом в архипелаге Палау. Я упоминаю об этих действиях и о времени, чтобы показать: это не была запоздалая оценка положения с моей стороны. Рекомендовалось захватить Улити, поскольку я всегда считал этот пункт необходимым для якорной стоянки флота. Улити был занят без сопротивления. Пилелиу, Ангаур и Коссол – Роуд оказались очень удобными, но я тогда считал и думаю сейчас, что они не были необходимыми для дальнейшей кампании на Тихом океане.

Конец войны на Тихом океане был очевиден до сражения в заливе Лейте. Когда наш флот получил свободу передвижения, практически в любом месте Тихого океана, японцы были обречены на разгром.

План «Со» – лишь один из многих планов, разработанных японцами. Все они провалились.

У Тоёды [главнокомандующий объединенным японским флотом] были авианосцы, но очень мало самолетов и плохо обученные летчики. Теперь, как оказывается, это знали все, за исключением моего штаба и меня. Ответственность лежала на нас. Если остальные военно – морские силы в то время об этом не знали, мы, в 3–м флоте, отчетливо представляли себе, что авианосец заменил линкор и представлял собой сильнейшее и самое грозное морское оружие, которым располагал наш противник. Мы сражались с японцами несколько лет. Мы не знали, сколько у японцев самолетов, и не могли воспользоваться предоставившимися возможностями. Мы знали, что «Принстон» был атакован, и получили об этом сообщение. Это были самолеты с авианосца. Когда мы стояли на севере утром 26–го числа, на наших экранах появилось «привидение». Мы думали, что это самолеты авианосцев, которые летят к японцам. В конце концов, они ушли с экранов в направлении Лусона. Японцы нас несколько раз обстреливали, и только один раз у Гуадалканала мы смогли ответить.

Мое решение идти на север не было основано только на сообщениях летчиков. Мы давно обсуждали и изучали возможное сражение с японским флотом, разыгрывая его на тренировочной доске, установленной на флагманском корабле. С тех пор мы пришли к мнению, что авианосцы – наиболее опасные корабли японцев, не только для нас самих, но и для Макартура, и во всей Тихоокеанской кампании. Мы назвали их нашими главными целями. Мы знали, что корабли Куриты получили повреждения от наших атак, в частности, пострадали палубные надстройки и, вероятно, приборы слежения за ведением огня, что объясняется их плохой стрельбой по маленьким авианосцам.

b. «Турецкий выстрел» на Марианских островах (сражение в Филиппинском море) представляло собой великолепное зрелище. В том, что только в нем был перебит хребет морской японской авиации, несмотря на ее большой успех, я сильно сомневаюсь. Я не могу забыть великолепных американских пилотов в южной и юго – западной частях Тихого океана, которые сбили очень много самолетных групп морских японских самолетов, базировавшихся на Рабауле. Это утверждение основано на ответах японцев американским следователям после войны. Летчики, которые это сделали, были из американской армейской авиации, военно – морской авиации и авиации морской пехоты, военно – воздушных сил Новой Зеландии и австралийских ВВС. Японцы совершили свою обычную ошибку, мало обращая на них внимание, и получили серьезный отпор.

c. У японских ВМС было несколько авианосцев, строительство которых завершалось во Внутреннем море. У меня есть оригинальный значок, подаренный мне после войны. В середине изображен американский флаг, вокруг него и по краям – силуэты различных японских кораблей, включая авианосцы, линкоры, тяжелый крейсер, легкие крейсера и подводные лодки. По краю идет надпись: «Знак сделан из металла, полученного из этих кораблей, потопленных американскими самолетами с авианосцев, июль 1945 года, морская база Куре, Япония». Интересны названия и обозначения: CV – ASO, CV – AMAGI, CVE – RYUHO, BB – ISE, BB – HYUGA, BB – HARUNA, CA – SETTSU, CL – TONE, CL – OYODO (флагман флота), CL – AOBA, CL–IZUMA, CL – AWATE и 5 SS (CV – большой авианосец, CVE – малый авианосец, BB – линейный корабль, CA – тяжелый крейсер, CL – легкий крейсер, SS – подводная лодка).

У нас были приказы избавиться от японских ВВС таким образом, чтобы они не могли помешать русским, если они решат вторгнуться в Японию. Я иногда удивляюсь этому ввиду нынешних событий! Конечно, эти корабли были сидящими «утками», и даже бомбардировки с большой высоты, при некотором везении, могли поразить их.

Есть один японский крейсер, к которому я чувствовал бы жалость, если бы я мог вообще чувствовать жалость к японским кораблям в те дни. Он покинул сражение в заливе Лейте, получив сильные раны. Японцы привели его в гавань или на стоянку на западной части Лусона, тщательно закамуфлировали и сделали почти невидимым. Они работали днем и ночью, чтобы он мог плыть по морю и вернуться домой. В то время наши летчики прочесывали каждый закоулок и уголок, высматривая японские корабли. Когда один из самолетов уже собирался возвращаться, была сделана фотография убежища. Специалисты – фотографы признали на ней крейсер. По нему сразу утром нанесли тяжелый удар. Это означало его конец[21].

d. «Бетти» пытался сесть среди наших самолетов на «Энтерпрайз» во время атаки на Маршалловых островах и островах Гилберта 1 февраля 1942 года (восточное время). Благодаря мастерскому управлению кораблем тогда капитана, а сейчас адмирала (в отставке) Джорджа Д. Мюррея, «Бетти» был вынужден буксовать, пока не попал в «канаву», нанеся незначительные повреждения «Энтерпрайзу». «Бетти» повредил край взлетной палубы, разбил свой хвост и завалился на бок. Когда он врезался в нас, то уже горел. Он перебил заднюю трубу подачи топлива, отчего начался пожар, обрубил переднюю трубу подачи топлива, где, к счастью, пожар не возник, и обрезал хвост одного из наших пикирующих бомбардировщиков «Дуглас». С огнем на трубе вскоре справились, и я не помню, чтобы были другие повреждения, за исключением небольших и легкоустранимых на взлетной палубе. Это была моя первая встреча с самолетом камикадзе. Много других я видел позже. Я даже сомневаюсь, что этот японец знал, что он камикадзе. Его самолет сбросил все свои бомбы, и, к счастью для нас, они не попали в «Энтерпрайз». Его намерения были вполне ясны. Он знал, что самолет обречен, и решил нанести нам как можно больше ущерба. Он пытался совершить посадку среди 35 или 40 наших самолетов, которые вернулись с задания, заполняли баки горючим и ждали своей очереди для очередного вылета. Быстрые действия капитана корабля смогли предотвратить катастрофу. Я не хочу умалять очень храбрые, но безрассудные самоубийственные действия контр – адмирала Масабури Аримы. Очевидно, мы сражались, чтобы жить, а японцы – чтобы умереть.

e. Мои приказы шли дальше, чем процитированное «обеспечить прикрытие и поддержку сил юго – западной области Тихого океана для того, чтобы содействовать захвату и оккупации целей на Центральных Филиппинах». Это написано по памяти, без ссылки на записи, поэтому мои приказы можно процитировать только приблизительно. Они сводились к тому, что, несмотря на сложившиеся условия, моей основной задачей было уничтожение японского флота.

f. «Необходимые меры для точной координации операций между [3–м флотом] и [7–м флотом] будут организованы их командующими». Здесь слишком много слов, но ничего больше. Их нельзя было осуществить. Кинкайд и я не видели друг друга после встречи в Голландии, после того как были изменены планы вторжения на Филиппины. Некоторые ключевые фигуры моего штаба и я сам вылетели из Сайпана в Голландию для обсуждения предварительных действий с Кинкайдом и его штабом и штабом Макартура. И Кинкайд, и я были очень заняты обсуждениями во время вторжения на Филиппины. Это показывает, как ничто другое, значение объединенного командования в зоне ведения боевых действий. Если бы Кинкайд или я входили в верховное командование во время сражения в заливе Лейте, я уверен, что оно велось бы по – другому. Но лучше или хуже – на это никогда не будет получен ответ.

g. Кроме PBY, мне кажется, у 7–го флота в то время было несколько патрульных бомбардировщиков типа «Мартин» (PBY).

h. Ночные ищейки не только искали северные силы, но и совершали полеты над морем Сибуян и передали сообщения о том, что Курита вновь повернул на восток и направляется к проливу Сан – Бернар – дино. Сообщение об этом было передано непосредственно Кинкайду в ту ночь в 21:00 или в 21:30.

i. Я не осуществлял оперативный контроль над подводными лодками, за исключением тех случаев, когда некоторые из них были переданы мне для выполнения конкретных операций. В то время у меня не было подводных лодок.

j. Я никогда не думал, что силы Куриты были остановлены дневными воздушными атаками. Я получил и передал дальше сообщение о том, что его силы вновь направлялись к проливу Сан – Бернардино. Я не слишком верил преувеличенным сообщениям летчиков о потерях противника. В то время мы довольно хорошо оценивали сообщения летчиков. Я думал, что Курита понес слишком большие потери от наших воздушных атак, особенно в части палубных строений, и что их контроль за ведением огня будет плохим. Их плохая стрельба по нашим авианосцам, эсминцам и судам сопровождения эсминцев на следующий день это подтвердило. Я не думал, что они встретят сопротивление со стороны авианосцев, эсминцев и судов сопровождения. Их тонкая обшивка, вероятно, в какой – то мере спасла их. После сражения у Гуадалканала, в котором погибли контр – адмирал Каллаган и контр – адмирал Скотт, было несколько тонкостенных кораблей, которые пробивали тяжелые бронебойные снаряды. Я вспоминаю один эсминец – не помню его названия, – который я позже осмотрел. Насколько я помню, он получил 14 пробоин от 14–дюймовых снарядов японского линкора. Его командиром был Ковард. Никогда еще имя командира так не соответствовало его действиям в бою[22].

k. Я не согласен с утверждением о том, что «на таком непонимании основывается ход истории и судьба наций». У меня не было непонимания, за исключением (если это так) того, что у японских авианосцев не было самолетов. В любое время я знал, что делал, и намеренно рисковал для того, чтобы избавиться от японских авианосцев. Мои предположения о том, что 7–й флот может справиться с потрепанными силами Куриты, подтвердились в бою 26 октября, в котором участвовали наши авианосцы и малые суда. Эти американские корабли вели бой, который станет эпической поэмой на все времена. Я снимаю перед ними шляпу.

l. Сражение в проливе Суригао, при котором тактическое командование осуществлял адмирал Олдендорф, было отлично задумано и исполнено. Никогда раньше цель не накрывалась так эффективно, и никогда раньше силы не были так разбиты и деморализованы, как японские силы в проливе Суригао.

m. Я все же далеко не уверен в том, что силы Озавы предназначались исключительно для приманки. Во время войны японцы постоянно лгали, даже друг другу. Поэтому не стоит им верить и после окончания войны. У них было много времени, чтобы совершить вылеты для достижения своих целей. Несмотря на их призывы «банзай», их самолеты – камикадзе, их «дурацкие бомбы» (управляемые человеком), их одно – и двухместные подводные лодки, построенные с целью пожертвования команды, и несмотря на их многие другие глупые действия, мне все же трудно поверить, что они намеренно использовали свои потенциально опасные корабли в качестве жертв. Это частично объясняется сообщениями американцев, которые расспрашивали адмирала Куриту после войны. Когда его спросили, почему он развернулся от залива Лейте, он заявил, что хотел соединиться с силами Озавы и атаковать 3–й флот.

n. Адмирал Нимиц послал мне следующий запрос: «Где оперативная группа–34?» В таком виде сообщение представляет собой нарушение правил секретности[23].

o. Я заметил, что 7–й флот описан летчиками с «красными глазами» после нескольких дней обстрела и ночей сражения. Мой флот сражался почти без перерыва с начала сентября. Когда мы, наконец, достигли Улити в конце сентября, чтобы отдохнуть и восполнить припасы, после ночи стоянки на нас обрушился тайфун. Мы почти постоянно были в бою до окончания сражения в заливе Лейте. Какого же цвета должны были быть глаза моих замечательных летчиков, я не знаю, но я знаю, что они были близки к истощению, и это меня сдерживало. Я не посмел напасть на японцев, когда мы их гнали. Это относится ко всем моим офицерам и солдатам, боевым расчетам над палубами и под палубами. Это было почти невыносимое напряжение. Мы сражались не за Кэйп – Энгано – мы сражались, чтобы покончить с японскими авианосцами.

р. Я знал, какие силы были у Кинкайда, и считал, что они могут справиться с поврежденными кораблями Куриты. Я не знал о ситуации с боеприпасами на старых линкорах Кинкайда. Потом мне сказали, что один из этих линкоров во время действий в проливе Суригао не сделал ни единого выстрела своей главной батареи.

Двигаясь на север, я рисковал, но с расчетом. Я тогда считал и думаю сейчас, что, если бы Курита пришел в залив Лейте, он не мог бы ничего предпринять, кроме «обстрела и отхода». Когда я был командующим в южной части Тихого океана, японские линкоры, крейсеры и эсминцы много раз обстреливали мои силы на Гуадалканале. Силам на берегу сильно досталось от беспощадных обстрелов, но они лишь задержали нас на короткое время. Корабли, часто наполовину разгруженные, вышли в море, чтобы уйти из зоны обстрела. Солдатам на берегу пришлось укрываться в окопах. В большинстве случаев у меня не было тяжелых боевых кораблей, чтобы оказывать сопротивление, и их обстреливали без особого труда. Один раз торпедные катера прогнали их. В другом случае Дэн Каллагэн и Норм Скотт (контр – адмиралы) совершили великолепный жертвенный акт, когда с несколькими кораблями, крейсерами, судами противовоздушной обороны и эсминцами напали на японские силы, состоявшие из линкоров, крейсеров и эсминцев. Эта жертва не была напрасной. В результате японцы потеряли линкор «Хайей», который покинула команда, и его потопили наши самолеты на следующий день. Во время одного из их последних обстрелов мы смогли обмануть японцев, поставив два наших новых линкора «Саут – Дакота» и «Вашингтон» возле острова Саво. Ими командовал контр – адмирал, а позже вице – адмирал У.А. Ли – младший из ВМС США. В результате ночной операции японцы потеряли эсминцы и один линкор, который был затоплен в ту ночь.

q. Утверждается, что после радиоперехвата Курита пришел к ошибочному заключению, что взлетные полосы на Лейте действовали. Это не было ошибкой. Адмирал Маккейн отправлял свои самолеты на такое расстояние, что они не могли вернуться на свои авианосцы. Их направляли на посадку на взлетно – посадочные полосы Лейте. Они садились там и в течение нескольких следующих дней действовали с этих аэродромов до тех пор, пока я не получил указание вернуть их на Улити. Это было сделано – через Палау. Но я не припоминаю, что видел донесения о том, какие потери нанесли самолеты Маккейна силам Куриты. Вероятно, они были незначительными.

r. Я не совсем понимаю, что имеет в виду автор, когда говорит о моих неточных предположениях. Вероятно, то, что я слишком много доверял сообщениям летчиков. Но это было не так. Они тщательно проверялись и оценивались. Мои расчеты, что 7–й флот может позаботиться о побитых силах Куриты, подтвердились. «Вкус пудинга не узнаешь, пока не попробуешь». Помните, что эти расчеты были сделаны вовремя, а не с запозданием.

s. Я согласен с тем, что совершил ошибку, повернув на юг. Я считаю это самой серьезной ошибкой, которую совершил во время сражения в заливе Лейте.

t. Я никогда не утверждал, насколько знаю и помню, что Кинкайд мог и должен был прикрывать пролив Сан – Бернардино. Я думал, что силы Кинкайда могут позаботиться о разгроме Куриты, и считал, что Курита мог лишь совершить обстрел с быстрым отходом, если бы вошел в залив Лейте. Такая атака была бы малоэффективной для солдат на берегу и могла лишь ненадолго задержать нас.

u. Я не отправлял подготовительное сообщение, но вместо него отправил 3–му флоту «План сражения». Чтобы убедиться в том, что 3–й флот все понял правильно, я послал другое сообщение, в котором говорилось, что план не будет осуществляться до тех пор, пока я не отдам приказ. Как командующий оперативной группой–38, вице – адмирал Митшер должен был получить оба эти сообщения.

v. Утверждение о том, что, если бы я отправил Кинкайду сообщение: «двигаюсь на север со всеми своими силами», а не – «двигаюсь на север тремя группами», изменило бы положение, я рассматриваю как чисто риторическое. Я не знал, что он перехватил мой план сражения, и считал, что план осуществляется. Авианосная оперативная группа была хорошо определена, и каждый морской командир в данном районе знал ее состав. Мое сообщение было правильным. Я информировал все задействованные стороны, когда авианосная оперативная группа адмирала Маккейна отправилась на Улити. Я уверен, что все правильно поняли это сообщение.

w. Я объяснял раньше, что приказы, требующие «координации», были просто словами и ничего не значили. Я продолжаю настаивать, как писал и раньше, на «необходимости единого морского командования в районе боевых действий, которое должно отвечать за все задействованные боевые подразделения и осуществлять над ними контроль».

х. Я ничего не знал о вооружении 7–го флота. В то время я считал, что идет перевооружение 3–го флота. Я не думал о снарядах 7–го флота.

y. Я согласен с адмиралом Кинкайдом, когда он говорит, что все ошибки были ошибками умозаключений. Но я совершенно не согласен с его утверждением о том, что «две сопредельные области – центральная Тихого океана и юго – западная Тихого океана – представляли собой сложную проблему командования, но один ум не исправил бы положения вещей». Как я сказал ранее, «если бы адмирал Кинкайд или я входили в верховное командование, ход сражения пошел бы совершенно по – другому».

z. Есть только одно слово, чтобы описать связь американской стороны во время сражения. Она была «отвратительна». Мы посылали длинные рапорты с описанием наших сложностей и недостатков, а также рекомендации по коренным изменениям. Насколько я помню, наша боевая сеть была переполнена относительно неважными сводками разведки, которые можно было отложить. Большинство их не касалось ВМС. В результате происходила задержка важных и срочных сообщений. Этого никогда не следует допускать в будущем.

Эти комментарии были написаны почти целиком по памяти, без использования записей или донесений. Я надеюсь, что не слишком доверяю своей памяти. Десять с половиной лет – большое время».

Особый интерес вызывает сообщение, которое было написано Халси во время сражения. Оно оправдывает его действия. Это историческое сообщение, и я во многом обязан адмиралу Эллеру, директору отдела истории ВМС, за предоставленную возможность использовать его в книге.

«Командующий 3–м флотом

Дата: 25 окт. 44

От: Ком. 3–м флотом

Кому: Главнокомандующему Тихоокеанским флотом, Главнокомандующему флотом в юго – западной части Тихого океана, Командующему 7–м флотом, Исполняющему обязанности командующего

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Чтобы не было непонимания в отношении последних операций 3–го флота, я сообщаю вам следующее: для получения информации о японских планах и перемещениях, которая стала необходима двадцать третьего (23) октября, три авианосные группы были перемещены к побережью Филиппин напротив Полилло, к Сан – Бернардино и Суригао, чтобы вести поиск как можно дальше на западе. Двадцать четвертого (24) октября в результате поиска, осуществляемого силами 3–го флота, были обнаружены японские силы, которые двигались на восток через моря Сибуян и Сулу, и по обеим этим группировкам 3–й флот нанес воздушные удары. Существование японского плана совместных действий тогда было очевидно, но цель не была ясна, а ожидаемые авианосные силы не были выявлены. Поиски, осуществленные авианосцами 3–го флота, выявили присутствие авианосных сил противника днем двадцать четвертого (24) октября, что дополнило картину. Оставаться на месте, охраняя пролив Сан – Бернардино и дожидаясь, когда противник скоординирует атаки надводных сил и воздушные атаки с авианосцев, было бы неразумным, поэтому три (3) группы авианосцев были сконцентрированы ночью и пошли на север, чтобы внезапно атаковать на рассвете авианосный флот противника. Я учитывал, что силы противника в море Сибуян были повреждены настолько сильно, что они не представляли серьезную угрозу Кинкайду, и что прогнозы были основаны на событиях двадцать пятого (25) у Суригао. Авианосные силы противника были застигнуты врасплох, и против нас не было осуществлено воздушных атак. Их воздушные группы, очевидно, базировались на берегу и прибыли слишком поздно, чтобы совершить посадку на свои авианосцы или вступить в бой. Я пустил ударные надводные части впереди авианосцев, чтобы скоординировать атаки надводных и воздушных сил на противника. Срочные призывы о помощи командующего 7–м флотом пришли в то время, когда силам противника был нанесен большой урон, а мои надводные ударные силы находились в сорока пяти (45) милях от поврежденных кораблей противника. У меня не было выбора. Можно было только упустить золотой шанс и отправиться на юг, чтобы поддержать Кинкайда, хотя я был убежден, что у него достаточно сил, чтобы справиться с силами противника, который был ослаблен нашими атаками двадцать четвертого (24). Это убеждение подтвердилось позже событиями у Лейте. Я хочу отметить, что Макартуру и Кинкайду оказали поддержку следующие силы: Эйбл (Эй), уничтоживший тысячу двести (1 200) самолетов противника в период с десятого (10) по двадцатое (20) октября, а также много его кораблей; воздушные атаки Бекера (Би) на японские силы в море Сулу, Чарли (Си), нанесшие большие потери противнику в море Сибуян; Дог (Ди), уничтоживший более ста пятидесяти (150) самолетов двадцать четвертого (24) октября; Изи (И) уничтоживший авианосную силу противника двадцать пятого (25) октября; Фокс (Эф), проведший с авианосцев запугивающие атаки на силы противника у Лейте двадцать пятого (25) октября; Джордж (Джи), совершивший перемещения надводных сил вечером двадцать пятого (25) октября, чтобы отрезать отход противнику к Сан – Бернардино.

Хребет японских ВМС был перебит в ходе операций по поддержке нашей высадки на Лейте.

Халси».

Выражение признательности и библиография

Я во многом обязан контр – адмиралу в отставке И.М. Эллеру из ВМС США, директору отдела истории ВМС, и нескольким его помощникам, которые просмотрели эту главу. Адмирал в отставке Роберт Б. (Мик) Карни, ВМС США, бывший начальник оперативного отдела ВМС, а во время сражения в заливе Лейте – начальник штаба адмирала Халси, любезно прочел последние страницы этой главы и сделал несколько ценных замечаний о суждениях и причинах, которые повлияли на решения Халси в то время. Критически прочитал рукопись вице – адмирал Джон С. Маккейн – младший.

В этой главе использованы отчеты 3–го флота, а также американских кораблей «Хоэл», «Хеерманн», «Джонстон» и других.

Вероятно, самым полным опубликованным отчетом о сражении является работа Samuel Eliot Morison, Leite, June 1944 – January 1945, Volume XII, History of United States Naval Operations in World War II. Little Brown, 1958. Этот том Морисона не является официальным, так как содержит его собственные суждения, однако его работа получила полную поддержку ВМС.

В свою очередь Морисон основывал часть своего повествования на самом тщательном и детальном изучении сражения. Эта работа была проведена под руководством контр – адмирала Ричарда У. Бэйтса, который был начальником штаба адмирала Олдендорфа во время сражения, в Колледже морской войны в Ньюпорте. В результате был создан очень большой, подробный труд, который, к сожалению, ограничен для применения в ВМС и не был завершен из – за недостаточного правительственного финансирования. Работа Рейфа Бэйтса недоступна для широкого пользования, но Морисон также опирался на нее.

Книги

Cannon, M. Hamlin. Leyte – The Return to the Philippines (U.S. Army in World War II – The War in the Pacific). Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1954.

Cant, Gilbert. The Great Pacific Victory. New York: John Day, 1945.

Commager, Henry Steele, ed. The Story of the Second World War. Boston: Little Brown, 1945.

Craven, W.F., and Cate J.L., eds. The Army Air Force in World War II, Vol. 5, The Pacific: Matterhorn to Nagasaki, June 1944 to August 1945. Chicago: University of Chicago Press, 1953.

Field, James A. Jr. The Japanise at Leyte Gulf. Princeton: Princeton University Press, 1947.

Halsey, Fleet Admiral William F., USN, and Bryan, Lieutenant Commander J., III, USNR. Admiral's Halsey Story. New York: Whittlesey House, 1947.

Karig, Captain Walter, USNR; Harris, Lieutenant Commander Rus – sel L., USNR; and Manson, Lieutenant Commander Frank A., USN, Battle Report, Vol. 4. The End of An Empire. New York: Rinehart, 1948.

King, Fleet Admiral Ernest J., USN. Official Reports – U.S. Navy at War – 1941–1945. U.S. Navy Department, 1946.

Naval Analysis Division, U.S. Strategic Bombing Survey (Pacific). The Campaigns of the Pacific War. Washington: U.S. Government Printing Office, 1946.

Sherman, Admiral Frederick C., USN (Ret.). Combat Command. New York: Dutton, 1950.

Willoughby, Major General Charles A., and Chamberlain, John, McArthur, 1941–1951. New York: McGraw – Hill, 1954.

Woodward, C. Vann. The Battle for Leyte Gulf. New York: Macmillan, 1947.

Журналы

Halsey, Admiral William F., «The Battle for Leyte Gulf», U.S. Naval Institute Proceedings, May, 1952.

Дополнительные комментарии адмирала Халси, приведенные в примечаниях, были специально написаны для этой главы.

Адмирал Кинкайд, другие главные командующие ВМС США еще не опубликовали свои воспоминания, но их размышления приводятся в Battle Report и в специальных примечаниях к этой главе. Я благодарен ему за позволение цитировать его слова.

Послевоенные объяснения японских командующих приводятся в работе Field, The Japanese at Leyte Gulf.

Глава 10

Сражение в Бельгии

Примечания

1. Charles B. MacDonald, The Siegfried Line Campaign, p. 612.

2. Этот приказ, изданный на командном пункте 18–й фольксгренадерской дивизии в Шнее – Эйфель в ноябре, был позже перехвачен 104–й пехотной дивизией США. Перевод из папок их разведки. Из собрания документов автора, собранных во время изучения сражения в Бельгии.

3. MS No. a–876, General der Pzr. Erich Brandenberger, при помощи Major – General Freicherr Rudolf von Gersdorff, Ardennes Offensive of Seventh Army (16 Dec. 1944 – Jan. 1945).

4. Как было обычно на этом этапе войны, Гитлер и его генералы имели разное понятие о масштабах наступления и его целях и деталях. Генералы были склонны к наступлению с двойным охватом с целью уничтожить силы союзников в районе Льеж – Аахен или, в качестве варианта, к более рискованной атаке в одном направлении – в направлении Антверпена. Гитлер совместил эти планы, но предусмотрел силы только для одного из них. См. Charles V.P. von Luttichau, «The German Counteroffensive in the Ardennes», Chapter 17 in Command Decisions, Kent Robert Greenfield, ed. N.Y.: Harcourt Brace, 1959, pp. 352–353.

Коул (The Ardennes: Battle of the Buldge, pp. 19 ff.) дает подробный отчет об этом эпизоде войны. Он отмечает, что отдел Йодля предложил пять возможных направлений действий, но рекомендовал два первых, а именно: «Операция Голландия – атака в одном направлении, которая должна была начаться из района Венло с целью – Антверпен. Операция Льеж – Аахен – атака в двух местах, с главными силами из северного Люксембурга в северо – западном направлении с последующим поворотом на север для соединения с вторичной атакой, которая должна была начаться из сектора к северо – западу от Аахена». Сам Гитлер 22 октября обозначил атаку как «предназначенную для окружения и уничтожения британских и американских сил севернее линии Бастонь – Брюссель – Антверпен. Она будет производиться двумя этапами: первый – блокирование атакующих сил вдоль реки Мосс и захват предмостовых плацдармов; второй – должен завершиться захватом Антверпена». Коул утверждает, что не было никаких свидетельств о том, что план распространялся дальше Антверпена. На самом деле немцы не перекрыли полностью путь к Моссу.

5. У 4–й дивизии также были не боевые потери в Хюртгенском лесу – 2 000 человек. Живописный и полный отчет об этом «самом кровавом сражении» представлен в книге Charles B.MacDonald, The Battle of the Huertgen Forest, Philadelphia, Lippincott, 1963.

6. Немецкий боевой порядок в наступлении в Арденнах был следующим (с севера на юг): 6–я танковая армия СС (под командованием генерал – полковника Йозефа Зеппа Дитриха) с тремя корпусами; 5–я танковая армия (под командованием генерала Хассо фон Мантойфеля) с двумя корпусами и 7–я армия (под командованием генерала Эриха Бранденбергера) с двумя корпусами, которые удерживали южный фланг. Фельдмаршал Вальтер Модель, командующий группой армий «Б», был оперативным командующим наступления под началом Рундштедта, который командовал всеми немецкими силами на западе. У фон Рундштедта было в общей сложности – на бумаге – около 75 дивизий на западе (многие из них не полностью укомплектованные), примерно с 600 000 солдат. 15–я армия, как предусматривалось первоначально, должна была присоединиться к наступлению и закрывать северный фланг 6–й танковой, которую предполагалось сделать основной силой. Но во время начала атаки 15–я армия «забивала бреши» вдоль фронта Рура. Хотя Гитлер надеялся, что она присоединится к наступлению с помощью резервных сил, этого не произошло. У немцев (см. Cole, op. cit., pp. 70, 71, 650 ff) было 12 пехотных и 7 бронетанковых дивизий в начале наступления и еще 5 дивизий и более мелкие части в резерве, готовые вступить в действия, и еще 5 дивизий в общем резерве. Вначале использовалось около 970 танков и бронированных самоходных орудий и 1 900 единиц артиллерии. В общей сложности, с учетом 15–й армии, было 29 пехотных и 12 бронетанковых дивизий. Ко 2 января немцы фактически использовали 28–29 дивизий.

6–ю танковую армию иногда называют 6–й танковой армией СС, как Гитлер изначально назвал ее. Ее командующий Зепп Дитрих был старой рабочей лошадкой нацистской партии, и некоторые из его частей и офицеры принадлежали СС, но сама армия официально никогда не называлась армией СС.

Непосредственно на фронте боевых действий длиной около 60 миль немцы вначале имели превосходство. Как подсчитал Коул (p. 650), на одного пехотинца противника приходилось три немецких (шесть к одному в «точках концентрации»), по средним танкам это отношение сохранялось два к одному, или, с учетом самоходных орудий, четыре к одному. На 16 декабря американские силы в зоне немецкого наступления насчитывали четыре и две трети дивизии – 83 000 человек в сравнении с 200 000 немцев. Ко 2 января американские силы, мобилизованные против немецкого наступления, составили в общей сложности 8 бронетанковых, 16 пехотных и 2 воздушно – десантные дивизии. К ним прибавились британские силы, удерживающие линию на реке Мосс.

7. Точное число немецких парашютистов, задействованных в сражении за Выступ, неизвестно. Планы предусматривали участие около 1 000 человек, но очевидно, их было лишь около 300 за линиями американских войск. Одна рота и сигнальный взвод по ошибке были сброшены по обеим сторонам немецкой линии фронта. Сбрасывали также и муляжи. Как обычно, парашютные операции вызвали много лишних перемещений и суматоху в тыловых районах американцев, но операция, плохо спланированная и исполненная, не достигла своей цели.

8. Dwight D. Eisenhower, Crusade in Europe, p. 347. 99–я дивизия, хотя и относительно новая в войне, действовала хорошо после первого замешательства. Некоторые ее части были укомплектованы превосходными бойцами, а в Хонсфельде, как отмечает Коул (op. cit., p. 91), было трудно выбраться из города. Но дивизия заставила немцев заплатить кровью и в течение некоторого времени не пропускала их на важную дорогу Бюллинген – Мальмеди.

9. Было убито 86 американцев. «Kampfgruppe Peiper», часть 1–й танковой дивизии СС, несет ответственность по меньшей мере за два других инцидента – один в Хонсфельде, когда были убиты 19 американских военнопленных, и один в Бюллингене, где застрелили 50 человек.

В общей сложности к 20 декабря группа полковника Иоахима Пайпера убила около 350 невооруженных американцев и 100 бельгийских граждан. Это было «единственное организованное и целенаправленное убийство военнопленных обеими сторонами во время сражения в Арденнах» (Cole, op. cit., pp. 26 ff).

Известие о бойне в Мальмеди распространилось в американской армии и укрепило решимость американских солдат. Были предприняты и кое – какие меры возмездия. Коул цитирует в сноске (р. 264) часть приказа по 328–му пехотному полку, в котором говорится, что «солдат или парашютистов СС не брать в плен, а расстреливать на месте».

После войны состоялось расследование в конгрессе и были проведены военные суды.

10. Личный рапорт майора Дональда П. Бойера. Майор Бойер был офицером отдела оперативной и боевой подготовки 38–го пехотно – бронетанкового батальона. См. 7th Armoured Division After Action Report, Battle of Saint – Vith – 17–23 December, 1944, Office of the Chief of Military History, Department of the Army, Washington.

11. Ibid.

12. Ibid.

13. Ibid.

14. Шестой танковой армии был дан только один день для проникновения и прорыва; к Моссу следовало выйти к концу третьего дня, а к четвертому дню нужно было установить предмостовые плацдармы (Cole, op. cit., p. 77). Довольно оптимистический график.

15. Фактически «неразбериха» помешала больше, чем погода. Было плохое взаимодействие между наземными и воздушными силами США и т. д. (Cole, op. cit., p. 172.)

16. Из личного отчета подполковника Т. Пейна Келли из 589–го батальона полевой артиллерии полковнику Мартину Крэйгу, офицеру 106–й артиллерийской дивизии, р. 3.

17. Ibid., p. 3.

18. Коул, op. cit., p. 170, называет «сражение в Шнее – Эйфель <…> самой серьезной неудачей американского оружия в операциях 1944–1945 годов на Европейском театре.

«Американцы восприняли это поражение как удар по престижу союзников. Немцы увидели в нем победу, выигранную без значительного численного превосходства, драматическое подтверждение концепции Шлиффена – Канн».

19. Дневник лейтенанта Мартина Опица, 1–й роты, 295–го фолькс – гренадерского полка. Захвачен 1–й американской армией. Переведенная копия из архивов разведки 1–й армии за 25 января 1944 года.

20. Cole, op. cit., p. 258.

21. Brigadier General Bruce C. Clarke, personal report, «Defence of St. Vith – Belgium».

22. Boyer, op. cit., 21 December.

23. Ibid.

24. Ibid.

25. 7th Armoured Division After Action Report, 1—31 December, 1944.

26. Взрыватели неконтактного действия, разработанные в США, впервые были использованы в Англии против бомб V–1, но из – за боязни, что инженерные и научные секреты могут попасть в руки Германии, если будет обнаружен неразорвавшийся снаряд неконтактного действия, его не стали применять на суше до сражения в Бельгии. Объединенные (американские и британские) начальники штабов 25 октября 1944 года договорились, что эти снаряды будут отданы для общего использования всеми родами войск, включая сухопутные силы, а ситуация в Бельгии ускорила этот процесс. Очевидно, взрыватель впервые применили в наземных операциях против войск противника в гаубичных снарядах 18 декабря или, в соответствии с Коулом (op. cit., p. 361), 21 декабря.

В соответствии с работой James Phine Baхter, Scientists Against Time, III. Boston: Little Brown, 1946, p. 236, «это оказало смертельную службу» и «существенно способствовало остановке [немецкого] наступления, ускорив уменьшение Выступа. Военнопленные называли наш артиллерийский огонь самым деморализующим и разрушительным». Электронный или радиовзрыватель, основной частью которого был фотоэлемент, детонировал снаряд еще в воздухе, близко у земли, и поэтому разрыв оказывал максимальное поражающее действие даже на солдат, находившихся в окопах. (См. также Captain L. S. Howeth, USN (Ret.), History of Communications – Electronics in the United States Navy. Washington: U.S. Government Printing Office, 1963, p. 500.)

Коул (op. cit.) не согласен с восхвалением ученых и считает, что их заслуги «слишком преувеличены». По его мнению, взрыватель не имел большого значения при сражении за Выступ. Автор этой книги занимает промежуточную позицию, хотя считает, что в некоторых случаях он оказался действительно очень эффективен.

27. Сен – Вит, даже больше, чем Бастонь, был преградой перед Выступом и, в некотором смысле, стал поворотным пунктом. Бастонь стала известна; но Сен – Вит был даже более важен, как оборонительный бастион. В номере Armour Magazine, Washington, D.C., November– December, 1964 в статье Captain Allen D. Raymond, III, «The Battle of St.Vith» отмечается, что «Сен – Вит имел, по крайней мере, такое же значение, что и Бастонь».

В примечаниях редактора к статье говорится:

генерал фон Мантойфель на нескольких совместных пресс – конференциях согласился с тем, что для того, чтобы германское контрнаступление в декабре 1944 года было успешным, должны были быть выполнены следующие условия:

а) внезапность атаки немцев;

б) погода, которая должна способствовать тому, чтобы самолеты союзных сил не могли нанести удары по немецким колоннам, двигающимся по Арденнам;

в) быстрое продвижение основных немецких сил через Сен – Вит и далее.

Условия а и б были выполнены. Требование в не было выполнено из – за оборонительных и сдерживающих действий 7–й бронетанковой дивизии и других частей в районе Сен – Вита 17–23 декабря 1944 года.

Он планировал захватить Сен – Вит к 18:00 17 декабря. Он захватил его только ночью 21 декабря и не контролировал район Сен – Вита до 23 декабря, когда союзники отошли по приказу.

22 сентября 1964 года на пресс – конференции в Уотертауне, Нью – Йорк, генерал фон Мантойфель заявил: «Вечером 24 декабря 1944 года я рекомендовал адъютанту Гитлера отказаться от атаки немецкой армии и вернуться к Западному валу». Он сказал, что причиной такой рекомендации стала потеря времени 5–й танковой армии в районе Сен – Вита. Гитлер не согласился с Мантойфелем.

Еще более важным, чем Сен – Вит, в успешном оборонительном сражении было упорное сопротивление 2–й дивизии, которой оказывала помощь 1–я дивизия после начальной дезорганизации 99–й дивизии на северном плече Выступа. Попытки немцев расширить Выступ натолкнулись на твердую оборону в районе Моншау – Элзенборн – Ридж. В результате их атака оказалась сдержанной и направленной по узкому каналу.

28. Сообщения и цитаты, включенные в рекомендации генерала Ходжеса для 7–й бронетанковой дивизии.

29. Генерал – майор Джон Ширли Вуд, который прочитал и сделал замечания к этой главе, отмечает, что «Джордж [Паттон] всегда читал эту молитву, когда погода была плохой». (См. Harry H. Semmes, Portrait of Patton, p. 231.)

30. Монтгомери во многом был актером и мастером, как назвал его Эйзенхауэр, «хорошо продуманного сражения», а также ярким и уверенным в себе лидером. Его величайшим достижением стало то, что он дал Британии, стране мясоедов, героя во время тяжелых испытаний, правда эксцентричного, который не курил и не пил. Его победа при Эль – Аламейне оказала большее воздействие на моральный дух британцев, чем на стратегический ход событий. Это не было решающим сражением войны и даже совсем не сражение, которое Монтгомери мог проиграть, если учесть готовящуюся высадку союзных сил в Алжире и Марокко за армиями Роммеля. Но от Эль – Аламейна Монти шел, по мнению англичан и его собственному, ко все большему почитанию, а во время сражения в Бельгии Монти плохо ладил с американцами. Это легко объяснить: большинство военных лидеров очень тщеславны, и Брэдли с его обманчивой «фермерской» внешностью и другие американцы очень гордились своими достижениями и успехами американского оружия. Такая горделивость, конечно, важный элемент лидерства. Автор знает, что гордость имела под собой основание. В случае с Монти она выражалась в эгоизме и тщеславии, а также в красовании собой. Эти качества также были присущи в большой степени Макартуру и Паттону и в меньшей – Брэдли. Они оправдываются успехами, но репутация Монти в глазах американцев была и остается чрезмерно раздутой. Монти не был великим генералом в том смысле, что он делал многое малыми средствами. Он делал многое, имея много. Его победы всегда основывались на большом материальном превосходстве перед противником. Американцам он казался как осторожным, так и самонадеянным, но после Северной Африки между ним и Брэдли с Паттоном установились хорошие отношения. В то же время Брэдли для британцев и для некоторых американцев казался неопытным и слишком ревностным по отношению к своей репутации и независимому командованию.

Когда Эйзенхауэр разделил командование во время сражения в Бельгии и отдал Монтгомери (что было логично) командование северным крылом, включая любимую 1–ю армию Брэда, Брэдли был отстранен. Поведение Монти во время сражения не способствовало устранению трений. Честер Вилмот в The Struggle for Europe (p. 592) цитирует слова очевидца, рассказавшего о первом посещении Монти штаба 1–й армии США: «Фельдмаршал ворвался в штаб Ходжеса, как Христос, пришедший, чтобы очистить храм».

После Нормандии была сделана попытка – которую всегда неохотно воспринимали в официальных кругах, но всегда поддерживала британская пресса – фактически сместить Эйзенхауэра назначением британского командующего сухопутными силами. Этот порыв, обреченный на неудачу ввиду большого преобладания вооруженных сил США, предполагал введение новых сил после появления Выступа и назначения Монти командующим 1–й и 9–й армиями США.

Когда немецкое наступление было остановлено и обращено вспять, Монти, который никогда не был очень скромным, приказал провести (он никогда не «созывал») пресс – конференцию, и 7 января 1945 года (по словам Честера Вилмота, op. cit., p. 610) «описал сражение словами, которые подчеркивали его значительную роль». Монти сказал, что его первой задачей было «привести в порядок поле боя», и он говорил о роли британцев в сражении так, что сложилось мнение – по крайней мере у американцев, – что все сделали стойкие англичане.

Позже Эйзенхауэр написал в Crusade in Europe (p. 356): «Я сомневаюсь, что Монтгомери когда – либо осознавал, с каким глубоким презрением некоторые американские командиры восприняли его слова [когда услышали его выступление на пресс – конференции по Би – би – си]. Они считали, что он принизил их, и они не замедлили выразить свое презрение и осуждение».

Эйзенхауэр, несмотря на свой легкий характер, был одним из тех американских командующих, которые выразили негодование словами Монти. Британцы, слегка надменные, еще со времен Северной Африки всегда были источником раздражения верховного командующего союзными силами.

В результате этих трений на почве человеческого тщеславия было достигнуто то, чего не удалось сделать немцам.

Брэдли был вынужден в заявлении 9 января ответить Монтгомери. И в течение некоторого времени процветала кампания – особенно в британской прессе, которая вела агрессивную кампанию, с открытого или молчаливого одобрения Монти, – за назначение Монтгомери командующим сухопутными силами на западе.

Однако вопрос был уже решен, и Эйзенхауэр прямо сказал Монтгомери в конце декабря, что тот не будет командовать 1–й армией после очистки Выступа и он не станет рассматривать вопрос о переходе одного командующего армейской группой (Брэдли, 12–я армейская группа) под начало другого (Монтгомери, 21–я армейская группа). Он также не будет рассматривать вопрос о вмешательстве командующего сухопутными силами между ним и его армейскими группами. «Я надеюсь, – сказал Айк, – что не существует невосполнимого зазора между их убеждениями, который бы потребовал вмешательства объединенных начальников». (Butcher, op. cit., p. 736.)

Этот простой разговор был эффективен в большой степени потому, что Монти знал, что Эйзенхауэр уже заручился поддержкой генерала Маршалла и президента Рузвельта. И этот разговор положил конец, на время Второй мировой войны, королевским притязаниям Монти.

Эти конфликты между людьми не нужно было бы улаживать, если бы они не влияли на ход войны. Но то, что они влияли, – совершенно очевидно, хотя и не в большой степени. Трения повлияли и на послевоенные схватки, которые продолжались и в 1966 году. Ни Монтгомери, который с радостью делал гневные замечания, ни Брэдли, который с возрастом стал более саркастичным, не могут гордиться своей послевоенной полемикой.

Некоторые наблюдатели, среди которых был выдающийся лидер Второй мировой войны, рассматривают сражение за Выступ как «непосредственный результат недостатков верховного [союзного] командования: Эйзенхауэр, готовый к компромиссу и умиротворению <…> Монтгомери, тщеславный, красующийся и эгоистичный; Брэдли, работяга, ограниченный и скучный, молчаливо тщеславный и обидчивый».

Это слишком сильная критика, настолько сильная, что автор не может под ней подписаться. Тем не менее в ней содержится большая доля правды. Эйзенхауэр был сторонником компромисса и примирения; таковы многие удачливые люди, хотя такие качества обычно нежелательны для генералов, Эйзенхауэр был нужным человеком в нужном месте во время Второй мировой войны. Вроде «генерального директора», который соединял беспорядочные элементы воюющей команды. Но это не означает, как заявляют его критики, что он не принимал решения. Он предпочитал убеждать, но мог и приказывать, и это делал. Монтгомери обладал магнетической силой перед британцами, которые в течение долгого времени играли главную роль в мире. Он символизировал прошлое, величие и мощь. Он был также осторожным и дотошным генералом. У Брэдли сохранялось чувство единства, и он понимал американский характер. Его лидерские качества вызывали симпатию у очень многих американцев.

Американский генерал в отставке Джеймс Гейвин, который служил под началом Паттона и Брэдли, составил о них следующее мнение: «Генерал Паттон был импульсивным, ярким офицером с манерами, которые должны были произвести впечатление на солдат. «У него настолько острый ум, – как сказал как – то фельдмаршал Роммель, – чтобы сделать себя значительным, и таким он был постоянно и хорошо узнаваем солдатами, где бы ни появлялся»…

Брэдли был здравомыслящим командиром, который всегда взвешивал риск и возможный результат. В то же время он делал все, чтобы сократить потери до минимума. Для Паттона это иногда было непростительным консерватизмом, который, как он считал, в конце концов стоил многих жизней».

(General James M. Gavin, «Two Fighting Generals – Patton and MacArthur», the Atlantic Monthly, February, 1965.)

31. Earl F. Ziemke, «Stalingrad to Berlin – The German Campaign in Russia, 1942–1945», unpublished manuscript, Office of the Chief of Military History, Department of the Army, Chapter XVI, p. 10.

32. W.F. Craven and J.L. Cate, eds., The Army Air Forces in World War II, Vol. 3, pp. 665 and 672 ff. Редакторы и авторы описывают эту атаку как «ошеломляющую» и «ужасный сюрприз». Было использовано несколько тщательно скрываемых немецких реактивных самолетов Me–262.

33. Ziemke, op. cit. Ch. ХУ1, p. 17.

34. Есть разные точки зрения. Чарльз Макдональд, суждения которого заслуживают большого уважения, считает, что Арденны ускорили окончание войны. Его доводы, разделяемые многими другими историками, заключаются в том, что Выступ сделал немцев открытыми, в результате чего они понесли большие потери. Он и другие авторы отметили, что провал нацистского наступления стал причиной снижения морального духа немцев, и позже, весной, немецкое сопротивление, ослабленное большими потерями и дезорганизацией в Бельгии, удалось подавить быстрее. В то же время Эйзенхауэр после войны чувствовал, что сражение отсрочило наступление союзников в Германию примерно на шесть недель, но по большому счету сократило войну. Автор книги считает, что сражение в Бельгии стало моральным потрясением больше для американцев, чем для немцев, и лишь ненадолго отсрочило разгром Германии.

35. Command Decisions, Chapter 17 (Charles V.P. von Luttichau), pp. 342, 356.

36. Chester Wilmot, op. cit., p. 454.

37. Dwight Eisenhower, op. cit., p. 32.

38. Lieutenant Colonel Wilbur E. Showwalter, «What is Calculated Risk», Military Review, May, 1952.

39. Robert E. Merriam, Dark December, p. 130.

40. Письмо Диксона автору, 28 мая 1952 г.

41. В Vol. III The Army Air Forces in World War II отмечается (р. 673), что Гитлер и Геринг обещали направить 3 000 истребителей в помощь своим дивизиям. Воздушная группировка «Запад» сообщила главнокомандующему и группе армий «Б» 2 декабря, что у них сконцентрировалось 1 600 истребителей, половина которых была действующими. Фактически 16 декабря на западе в общей сложности имелось 2 292 немецких самолета разных типов, из которых действующих – 1 376.

42. Merriam, op. cit., p. 215.

43. Ibid., pp. 92 ff.

44. В письме автору от 28 мая 1952 года полковник Диксон написал: «Что касается Управления стратегической разведки (OSS), то в Тунисе мы потерпели фиаско, когда партия астурианских подрывников прибыла в Тебесу без всякого оборудования. Мы кое – как их оснастили, и они сделали попытку проникнуть через фронт противника, но были остановлены итальянским постом, потеряв при этом почти все оружие и машины 2–го корпуса. На Сицилии мы испытали примерно то же с группой OSS.

Генерал Брэдли не хотел, чтобы OSS действовало с 1–й армией, но верховное руководство в Бристоле [штаб – квартира 1–й армии в Англии до высадки в Нормандии] навязало его. Они были большими индивидуалистами и не хотели работать друг с другом. Каждая секция OSS требовала для себя отдельную радиочастоту и не передавала свои сообщения через общее устройство связи. Их требования казались экстравагантными.

Вскоре после высадки в Нормандии мы обнаружили, что они постоянно привлекают все больше специалистов, но не взаимодействуют с 1–й армией или с такими же, как они, секциями. Одна контрразведывательная и контрдиверсионная секция под командованием капитана Стюйвесанта Уайнрайта была великолепной. По моей рекомендации генерал Брэдли сохранил эту секцию OSS, но почистил остальные.

Генерал Донован [Дикий Билл Донован, начальник OSS] остался недоволен таким решением. Когда образовался Выступ, он сказал: «Поглядите, что происходит с армией без OSS!» Генерал Конрад напомнил ему, что OSS не предоставило никакой разведывательной информации, которая свидетельствовала бы о контратаке Рундштедта, и это заставило его замолчать…

Секция Уайнрайта служила в 1–й армии на протяжении всей кампании. Уайнрайт просил о переводе его в штаб 1–й армии в первые месяцы 1945 года, и я взял его. Помимо этой секции, значение OSS в 1–й армии оставалось довольно неопределенным, и мы никогда не были любимой армией Донована.

Один эпизод, который вызвал гнев OSS в 12–й армейской группе, связан с очень смешной пародией на допрос военнопленного, написанной по всем правилам. В ней фигурирует военнопленный, который был уборщиком туалета Гитлера. Уайнрайт ради смеха послал копию своему начальнику в 12–й армейской группе, но тот воспринял ее серьезно, что вызвало взрыв смеха у офицеров 1–й армии. Было приказано отправить пленного обратно в штаб верховного командования союзных экспедиционных сил. Когда мы потребовали перечитать бумагу, которая была очевидным фарсом и не передавалась по официальным каналам, среди OSS 12–й армейской группы произошло замешательство. Вероятно, это стало причиной перевода Уайнрайта в 1–ю армию».

45. Генерал Вуд отмечает, что некоторые части на линии фронта называли эти действия отдела разведки «смешными бумажками» из верховного штаба и рассчитывали на свою собственную разведку.

46. Письмо автору от 2 января 1947 г.

47. The Army Air Forces in World War II, Vol. III, p. 68.

48. Showalter, op. cit.

49. Major Martin M. Philipsborn, «Summary of Intelligence Operations from July '44 to May '45», May 27, 1945.

50. Cole, op. cit., pp. 57, 63.

Общие примечания о сражении

Планы Гитлера, касающиеся сражения в Бельгии, предусматривали закрепление северного фланга Выступа на реке Весдре и обход Льежа на юге. Он не хотел, чтобы его бронетанковые части ввязывались в сражение на укрепленных позициях и на улицах города. Тем не менее Зепп Дитрих планировал направить часть 6–й танковой армии через Мосс севернее Льежа.

Одна из сцен драмы, в которой успешно участвовала оборона американцев, пришлась на Бастонь. Центральную роль в ней играл Паттон и его 3–я армия. Защитники Бастони заслуживают славы. Командир 3–й армии и штаб совершили чудеса планирования и тыловой поддержки, когда развернули всю армию и атаковали южный фланг Выступа. Но основную тяжесть сражения несла 1–я армия, а сдерживание северного плеча и оборона Сен – Вита стали ключевыми факторами победы.

Главные действия 7–й танковой армии были расстроены стойкостью 2–й и 99–й дивизий на северном плече Выступа. Когда немцы предприняли крупную атаку на Сен – Вит через несколько дней после начала наступления, они были остановлены.

1–й армии следует отдать должное, но ее также следует и винить.

Немцы сумели посеять замешательство за линиями американцев. Им способствовали: во – первых, внезапность, во – вторых, слухи, часть из которых распространялась нацистами намеренно, в – третьих, немецкие парашютисты (их было немного, они были сильно разбросаны, их операция не достигла цели, однако они посеяли испуг) и, в – четвертых, немецкая 150–я танковая бригада (часть солдат которой были переодеты в американскую форму; у них были американские и английские захваченные танки и оружие).

Отряд примерно в 150 немцев, говоривших на английском языке и одетых в американскую форму, был известен как «командос» Отто Скорцени. По разным подсчетам, от 28 до 44 из них смогли проникнуть через линии американцев и посеять страх, слухи и напряженность, степень которых не соответствовала их малому количеству. Лишь восемь из них вернулись на немецкие линии. Командос собрали ценную разведывательную информацию, вызвали смятение, а один, представлявший американского военного полицейского, направил американский полк по неверной дороге. Но у них не было планов убить Эйзенхауэра, о чем тоже ходили слухи, и они не пытались это сделать. (См. Merriam, Dark December, pp. 126 ff.)

Ошеломляющую внезапность немецкой атаки хорошо иллюстрирует один забавный инцидент. Перед атакой немцев была запланирована и осуществлена обманная операция. Так называемыми подсадными утками оказались специальные подразделения американской разведки, оснащенные рациями и надувными муляжами из прорезиненной ткани, изображавшие американские танки, пушки и другое оружие. Эти резиновые утки перевезли в нужное место, надули насосами и выставили на обзор немцам. В Арденнах операция с подсадными утками планировалась за позициями 8–го корпуса одновременно с атакой 1–й армии на дамбы реки Рур как «операция» (как говорит Мерриам в Dark December, p. 87) по «отвлечению немецких дивизий из сектора Аахена в Арденны».

«Шутники остроумно и, возможно, несправедливо предположили, что это был один из величайших обманов в истории организации боевых действий – 29 немецких дивизий пришли на встречу с одной американской дивизией, которой там не было».

Муляжи оружия не обманули немцев. К началу наступления их разведка правильно оценила силы американцев.

Выражение признательности

Я многим обязан Чарльзу Б. Макдональду из Управления начальника отдела военной истории США и генерал – майору в отставке Джону Ширли (Пи) Вуду, командовавшему 4–й бронетанковой дивизией во время ее марша через Францию, за чтение рукописи. Г – н Макдональд, который дал много ценных советов, твердо уверен в том, что при сражении в Бельгии не было панического бегства. Свидетельства очевидцев о панике и смятении относятся главным образом, хотя и не всегда, к вспомогательным и поддерживающим подразделениям, а не к боевым, хотя некоторые небольшие части действительно «бежали, потеряв рассудок». Однако, как отметил господин Макдональд, 1–я армия никогда не бежала.

Том официальной истории армии США во Второй мировой войне – Hugh M. Cole, The Ardennes: Battle of Buldge – является добротной работой. При написании этой главы я во многом опирался на него.

Информацию о совещании штаба 12–й армейской группы, где Эйзенхауэр планировал ответный удар, и о высказываниях Эйзенхауэра, Брэдли и других на этом совещании я получил из работ Бутчера (My Three Years with Eisenhower), Эйзенхауэра (Crusade in Europe), Джона Толанда (Battle – the Story of the Buldge) и из воспоминаний Брэдли и других, кто присутствовал на совещании.

Информацию о передаче командования фельдмаршалу Монтгомери я почерпнул из обычных источников, которые предоставил штаб генерала Эйзенхауэра, проверивший все имеющиеся документы и суммировавший их в письме автору.

Многое я почерпнул из документов разведки, рапортов и отчетов отдельных людей и подразделений и из официальных материалов. Они или указаны в тексте, или помечены ссылками и помещены в список использованной литературы. Некоторые цитаты, однако, не отмечены в примечаниях. Они взяты из личной переписки с автором или из интервью с упомянутыми офицерами, из рапортов или захваченных у немцев документов. Большинство их, за исключением личной переписки, находятся в архивах Управления начальника отдела военной истории, отделения сухопутных сил, в Вашингтоне.

Библиография

Книги

Bradley, General Omar N. A Soldier's Story. New York: Halt, 1951.

Butcher, Harry C. My Three Years with Eisenhower. New York: Simon & Schuster, 1946.

Carpenter, Iris. No Woman's World. Boston: Houghton Mifflin, 1946.

Cole, Hugh M. The Ardennes: Battle of the Buldge. Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1965.

Craven, W.F., and Cate, J.L., eds. The Army Air Forces in World War II, Vol. 3, Europe to V – E Day, January 1944 to May 1945. Chicago: University of Chicago Press, 1951.

Eisenhower, General Dwight D. Crusade in Europe. New York: Doubleday, 1948.

Foley, Charles. Commando Eхtraordinary. London: Longmans, Green, 1954.

Greenfield, Kent Roberts, gen. ed. Command Decisions. New York: Harcourt Brace, 1959.

Hart, B.H. Liddell. The Other Side of the Hill. London: Cassell, 1951.

Howeth, Captain L.S. History of Communications – Electronics in the United States Navy. Washington: Bureau of Ships and Office of Naval History.

Macdonald, Charles B. The Siegfried Line Campaign (U.S. Army in World War II). Washington: Office of the Chief of Military History, Department of the Army, 1963.

Marshall, S.L.A. Bastogne: The Story of the First Eight Days. Washington: Infantry Journal Press, 1946.

Merriam, Robert E., Dark December. Chicago: Ziff – Davis, 1947.

Moorehead, Alan, Eclipse. New York: Coward – McCann, 1945.

Patton, General George S.Jr. War As I Knew It. Boston: Houghton Mifflin, 1957.

Rigeway, General Matthew B. Soldier: The Memories of Matthew B. Ridgeway (As Told to Harold H. Martin). New York: Harper, 1956.

Semmes, Harry H. Portrait of Patton. New York: Appleton – Century – Crofts, 1955.

Toland, John. Battle: The Story of the Buldge. New York: Random House, 1959.

Wilmot, Chester. The Struggle for Europe. New York: Harper, 1952.

Журнал

Showalter, Lieytenant Colonel Wilbur E., «What is Calculated Risk», Military Review, May, 1952.

Документы

Документов о сражении в Бельгии много. Военные рапорты генерала Джорджа Маршалла, начальника штаба армии США («Biennial Report of C/S, US Army July 1, '44–June 30, '45») и генерала Дуайта Эйзенхауэра, верховного командующего союзными экспедиционными силами, являются основными. Среди других и более конкретных документов отмечу следующие: First U.S. Army Report of Operations; 1 Aug. 1944 – 22 Feb. 1945 (в частности, pp. 99—128) и приложения (опубликованные частным образом); V Corps Operations in the E.T.O.; 6 Jan. '42 to 9 May '45; 7th Armoured Division After – Action Report – 1—31 Dec. 1944; History of the VIII Corps (напечатано частным образом); After – Action Report, Combat Command B – 7th A.D.; а также личные рапорты и отчеты подразделений после боев. Они дополняются документами разведки различных подразделений.

Кроме того, я брал интервью и вел переписку со многими офицерами разведки, участвовавшими в тех событиях. Это, в частности, генерал Эдвин Л. Зиберт и полковник Б.А. Диксон, с которыми я был лично знаком, и другие офицеры (их звания указаны на время событий): генерал – лейтенант Кортни Ходжес, генерал – майор Дж. Лоутон Коллинс, бригадный генерал У.Б. Палмер, полковник О. Троксел – младший, генерал – майор У.Б. Кин, полковник Р.Ф. Акерс – младший, г – н Шеперд Стоун (в то время офицер секции разведки 1–й армии), генерал – майор Алан Джоунс, полковник Малин Крейг – младший, бригадный генерал Брюс Кларк, генерал – лейтенант У.Х. Симпсон, генерал – майор Х.Р. Булл и генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр, а также генерал – полковник Мартин М. Филипсборн – младший, капитан Уильям Дж. Фокс и другие. Они не только дали ответы на мои вопросы, но и предоставили мне документы и свои воспоминания.

При стратегической оценке сражения в Бельгии была также полезна неопубликованная рукопись Earl F. Ziemke, «Stalingrad to Berlin – The German Campaign in Russia, 1942–1945», Office of the Chief of Military History, Department of the Army.

Глава 11

Величайшая в истории воздушно – морская битва – Окинава

Примечания

1. 1 213 кораблей было в оперативной группе–51, объединенных экспедиционных силах или наступательных силах под командованием вице – адмирала Ричмонда К. Тернера. В соответствии с «Отчетом о военных действиях десантных сил Тихоокеанского флота от 25 июля 1945 года» организация была следующей.

Северные наступательные силы (оперативная группа–53), включавшие в себя подразделение контроля за воздушной поддержкой, два транспортных отряда, гусеничную флотилию, контрольную группу, группу берегового отряда, группу охраны атакующих сил, оборонную и гарнизонную группу, перевезли и высадили на северных берегах Хагуси на Окинаве 3–й десантный корпус.

Южные наступательные силы (оперативная группа–55) были организованы так же, как северные, с добавлением группы танкодесантных плавучих средств, понтонной и управления портом. Оперативная группа–55 перевезла и высадила на южных берегах Хагуси на Окинаве 24–ю армейскую группу.

Западные островные атакующие силы (группа–51.1), включавшие в себя отряд контроля огневой поддержки, транспортную эскадру, гусеничную флотилию, наступательную десантную гусеничную, резервную гусеничную, средние десантные корабли, контрольные и береговые группы и охрану, перевезли и высадили 77–ю пехотную дивизию на Керама – Ретто и части полевой артиллерии на Кейсе – Шима.

Демонстрационная группа–51.2, состоящая из части контроля огневой поддержки, транспортной эскадры, гусеничной флотилии, контрольной части и охраны, перевезла 2–ю дивизию морской пехоты и резерв сухопутных сил, а после выполнения обманных действий на юго – восточном побережье Окинавы и высадки резервных частей сухопутной армии на заданных берегах, отошла вместе со 2–й дивизией морской пехоты в Сайпан.

Резервная группа–51.4, состоящая из транспортной эскадрильи, части десантно – плавучих средств и резервной охраны, была готова к загрузке, перевозке и высадке 21–й пехотной дивизии, но командующий Тихоокеанским флотом не отдал эту дивизию, так как она не нужна была для осуществления операции.

Корабли, которые использовались в операции. Оперативной группой–51 использовалось всего 1 213 кораблей. В таблице учтены корабли из других сил, которые привлекла группа.

AGC – десантное судно

AK – грузовое транспортное судно

AKA – десантный транспорт

AKN – десантно – грузовое судно

AM – эскадренный тральщик

AN – сетевой заградитель

AP – пассажирское судно

APA – десантный транспорт для перевозки войск первого эшелона

APD – быстроходный десантный транспорт

APH – транспортное судно каботажного плавания

ARB – судно авиационного слежения

ARG – судно вспомогательной службы

ARL – исследовательское судно

ARS – спасательное судно

ATF – океанское буксирное судно

ATR – спасательное океанское буксирное судно

AV – плавучая база гидроавиации

AVD – эскадренный миноносец – плавучая база гидроавиации

AVP – тяжелый крейсер

CA – тяжелый крейсер

CL – легкий крейсер

CM – крейсер – минный заградитель

CVE – конвойный авианосец

DD – эскадренный миноносец

DE – эскортный корабль

DM – эсминец – минный заградитель

DMS – эсминец – минный тральщик

IX – судно, не входящее в общую классификацию

LCI – пехотно – десантное плавучее средство

LCI(L) – большое пехотно – десантное плавучее средство

LCS(L)3 – легкое десантное судно огневой поддержки

LCT – танкодесантное плавучее средство

LSD – десантный корабль – док

LSM – средний десантный корабль

LSV – десантное судно

LST – танкодесантный корабль

OBB – судно артиллерийской поддержки десанта

PC – корабль противолодочной обороны

PCE – патрульный корабль

PCS – корабль противокарабельной обороны

PCM – дозорное судно

SC – противолодочный корабль

XAK – судно связи

XAP – судно радиосвязи

YMS – базовый тральщик

Применение экспедиционных сил. В нижеследующей таблице приводится число солдат, которые участвовали на первом и втором этапах операции. Сюда включены и силы 2–й дивизии морской пехоты, которая была на месте, но не высаживалась во время этих двух этапов операции.

ЭКСПЕДИЦИОННЫЕ СИЛЫ

Силы артиллерийской поддержки и прикрытия, состоявшие главным образом из старых линкоров, крейсеров и эсминцев, были сформированы в оперативную группу–54 под командованием контр – адмирала М.Л. Дейо, находившегося на корабле «Теннесси». Контр – адмирал У.Х.П. Бленди на корабле «Эстес» командовал десантно – морскими силами поддержки. Оперативная группа–52, состоявшая в основном из авианосцев сопровождения и поддержки, находилась под командованием вице – адмирала Марка А. Митшера и включала в себя новейшие и быстрые линкоры флота, несколько крейсеров и эсминцев, а также 15–17 авианосцев.

2. Samuel Eliot Morison, Victory in the Pacific, p. 162.

3. Ibid., p. 166.

4. Вероятно, потери на Окинаве и точные силы японцев никогда не будут известны. С американской стороны было убито или пропало без вести 4 000 морских офицеров и моряков, еще больше получили ранения. Общие потери 10–й армии (24–й армейский корпус и 3–й корпус морской пехоты под командованием генерала Симона Боливара Бакнера) составили 7 613 человек убитыми или пропавшими без вести, почти 32 000 ранеными и 26 000 человек вышли из строя не из – за боев – в общей сложности около 65 000 человек.

В The History of the Medical Department of the United States Navy in World War II – The Statistics of Diseases and Injuries, Division of Medical Statistics, Bureau of Medicine and Surgery, Navy Department – Navmed P–1318, Vol. 3, Washington, U.S. Government Printig Office, 1950, приводятся следующие потери в ВМС и морской пехоте:

Убиты в бою………………………………………………6 700

Ранены, в последующем скончались………………………566

Освобожденные от службы по инвалидности…………… 2 904

Ранены……………………………………………………14 758

Следует отметить, что эти цифры несколько отличаются от тех, которые приводит Морисон (op. cit., p. 282) и Appleman, Burns, Gugeler and Stevens, Okinawa, The Last Battle (p. 473), но статистику Бюро медицины и хирургии (Bureau of Medicine and Surgery) следует воспринимать как точную, когда это касается ВМС и морской пехоты.

Общие силы японцев на острове к началу сражения по различным данным составляли от 89 000 до 120 000. Некоторое несоответствие объясняется тем, что окинавские рабочие – число которых насчитывало, вероятно, 10 000 – были включены в общее число, а часть окинавских жителей (на острове было в общей сложности 450 000 жителей) оказались втянутыми в сражение. Вероятно, было не больше 90 000 бойцов, из которых около 83 000 сконцентрированы в южной части острова. Все они включены в список потерь. Число 7 400, взятых в плен во время кампании, постепенно возросло, после того как через недели и даже месяцы после окончания кампании были обнаружены прятавшиеся японцы. К ноябрю 1945 года (три месяца спустя после окончания войны) общее число пленных достигло 16 346 – исключая дополнительное число невооруженных рабочих и некоторое число окинавских жителей, которые работали на японские силы.

ПОТЕРИ ВМС ТОЛЬКО НА БОРТУ КОРАБЛЕЙ

ПОТЕРИ КОРПУСА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ

Даже спустя долгое время после войны нельзя точно воспроизвести в количественном выражении силы 32–й японской армии, которая защищала Окинаву. В Last Battle утверждается, что в 32–й армии было 77 199 сражающихся японских солдат, а также окинавские подкрепления. (См. Appendk В. pp. 483–485.)

В сообщении для «Нью – Йорк таймс», опубликованном 7 июня 1964 года, описано поле сражения через двадцать лет. Там также сообщается о том, что «100 000 окинавцев, вероятно [были], убиты и 100 000 ранены» во время кампании. Эти цифры чрезвычайно завышены, но погибших жителей было много. Сейчас поле боя испещрено памятниками погибшим военным и гражданским; один из них – «Рассветный монумент» – возвышается на «Скале самоубийц» у входа в пещеру, где японский командующий и начальник штаба совершили самоубийство. Внизу находится Мемориал 19 учителям и 307 ученикам из окинавской школы, которые погибли 19 июня 1945 года, совершив самоубийства или самоубийственные акции против американских солдат».

5. Morison, op. cit., p. 97.

6. Appleman, et. al., op. cit., p. 97.

7. У Морисона и в «Обзоре стратегических бомбардировок США» подсчитано, что во время Окинавской кампании было десять крупных атак камикадзе. Крупнейшей была первая атака 6–7 апреля. В ней участвовало 355 камикадзе (а также обычные самолеты). Около 230 из них были самолетами японских ВМС, 125 – армейские самолеты. Всего 185 камикадзе провели атаки 12–13 апреля, 165 – 15–16 апреля, 115 – 27–28 апреля, 125 – 3–4 мая, 150 – 10–11 мая, 165 – 23–25 мая, 110 – 27–29 мая, 50 – 3–7 июня и 45–21—22 июня. Общее число «самоубийц» – самолетов, включая отдельные рейды, составило около 1 900; 1 050 из них пилотировались пилотами японских ВМС, остальные – армейскими авиаторами.

Знаменитое сражение на Окинаве между «солдатами, которые хотели жить, и теми, кто хотел умереть», закончилось, как все подобные сражения, победой. Но ценой больших жертв.

В соответствии с книгой Craven and Cate, The Army Air Firces in World War II, Vol. 5, pp. 632–633, японцы совершили десять крупномасштабных атак, осуществив при этом в общей сложности 1 465 вылетов камикадзе, с аэродромов Кюсю в период с 6 апреля по 22 июня. Кроме того, было сделано 185 отдельных вылетов камикадзе с Кюсю и 250 с Формозы, а также неизвестное число – возможно, в два раза больше, чем камикадзе, – обычных вылетов. Против аэродромов противника постоянно использовались самолеты Б–29. ВМС настаивали, несмотря на возражения 5–й воздушной группы, на том, что некоторые атаки японцев шли с Формозы. ВМС постоянно переоценивали значение Формозы как базы для самоубийственных заданий камикадзе, но армейский воздушный корпус ее недооценивал. Воздушная разведка была обманута японцами. Разобранные или замаскированные японские самолеты были размещены в деревнях и городах на Формозе. «Офицеры разведки насчитали только 89 самолетов [противника на Формозе], в то время как у японцев их было примерно 700».

8. Японские морские атакующие подразделения, или лодки, управляемые самоубийцами, добились лишь ограниченного успеха во время кампании на Окинаве. Захват американцами Керама – Ретто перед высадкой на Окинаве нейтрализовал одну из основных японских баз этих «жалящих» лодок. Около 250 лодок было обнаружено спрятанными и замаскированными в пещерах. Каждая из них была длиной 18 футов, управлялась одним человеком и содержала по два 250–фунтовых глубинных заряда. Во время долгого тяжелого испытания у Окинавы американский флот осуществлял так называемое «сачковое» патрулирование, которое расстроило большинство атак самоубийц. Все же японцы достигли некоторых результатов. 9 апреля одна такая лодка на некоторое время вывела из строя два двигателя эсминца «Чарльз Дж. Бэджер», однако жертв среди американцев не было. Примерно в это же время были попытки осуществить другие атаки, некоторые даже с применением пловцов с ручными гранатами, но все они провалились. Большое число лодок с самоубийцами захватили или уничтожили в ходе завоевания Окинавы, но время от времени японцы нападали на торговые корабли или эсминцы на стоянке. Несколько подводных лодок, которые пытались защитить Окинаву, встретили сильное сопротивление. Как отмечает Морисон (Victory in the Pacific, p. 243), большинство из них были потоплены.

9. Appleman, et. al., op. cit., pp. 470–471.

10. Ibid., p. 473.

11. Ibid.

12. Потери кораблей всех типов таковы:

Потоплено

Эсминцы……………………………..17

Десантные корабли………………….10

Грузовые корабли…………………….3

Минные тральщики……………………2

Патрульные и другие суда…………..2

______________________________________

Итого 34

Приведенные цифры не отражают в полной мере успешных действий японских камикадзе. Многие другие корабли, включая три авианосца «Энтерпрайз», «Банкер – Хилл» и «Франклин» и один линкор «Мэриленд», получили такие сильные повреждения, что до окончания войны их ремонт не был завершен.

Выражение признательности и библиография

Я многим обязан контр – адмиралу (в отставке) американских ВМС И.М. Эллеру, директору отдела истории ВМС, за прочтение этой главы и ценные замечания.

Личные записи, рапорты, истории кораблей, журналы подразделений и личные дневники, воспоминания и письма дают интереснейший материал для понимания драматизма событий. При написании главы были использованы следующие книги и материалы.

Appleman, Burns, Gugeler and Stevens. Okinawa: The Last Battle (U.S. Army in World War II – The War in the Pacific). Historical Division, Department of the Army. Washington: Government Printing Office, 1948.

Craven, W.F., and Cate, J.L., eds. The Army Air Forces in World War II, Vol. 5, The Pacific: Matterhorn to Nagasaki, June 1944 to August 1945. Chicago: University of Chicago Press, 1953.

Hough, Major Frank O. The Island War: The United States Marine Corps in the Pacific. Philadelphia: Lippincott, 1947.

Inoguchi, Rikihei; Nakajima, Tadashi; and Pineu, Roger. The Divine Wind. Annapolis: U.S. Naval Institute, 1958.

Lott, Lieutenant Commander Arnold S., USN (Ret.). Brave Ship Brave Men. Indianapolis: Bobbs – Merrill, 1964.

Morison, Samuel Eliot. History of the United States Naval Operations in World War II, Vol. XIV, Victory in the Pacific, 1945. Boston: Little Brown, 1960.

Parliametary Debates (Hansard), Vol. 437, No.104. Wednesday, 14 May, 1947.

Pratt, Fletcher. The Marine's War. New York: Sloane, 1948.

Schuon, Karl, ed. The Leathernecks. New York: Franklin Watts, 1944.

U.S. Strategic Bombing Survey (Pacific), Naval Analysis Division, The Campaigns of the Pacific War. Washington: Government Printing Office, 1946.

Vandegrift, General A.A. Once a Marine: The Memoirs of General A.A. Vandegrift, U.S.M.C., as Told to Robert B. Asprey. New York: Norton, 1964.

Приложение

Потери во второй мировой войне

Статистика Второй мировой войны ужасает, но она никогда не будет точной.

Человеческие потери во Второй мировой войне были крупнейшими в истории. Общее число погибших – военных и гражданских – по разным данным составляет от 20 000 000 (Encyclopedia Americana) до более 55 000 000 (немецкая статистика). Только военных убито более 16 000 000 человек. Около 6 000 000 евреев из всех стран Европы Гитлер уничтожил в своих знаменитых концентрационных лагерях или же они просто исчезли. Миллионы других граждан погибли во время воздушных налетов, в результате великих столкновений армий, от голода, недоедания или лишений, или в громадном потоке людей, который двигался туда и обратно по Европе и Азии во время исхода беженцев и перемещенных лиц.

Россия потеряла больше людей, чем любая из других воюющих стран, а в Китае умерли миллионы. Германия и Япония, выступавшие на стороне «Оси», заплатили дорогой ценой за попытки завоеваний и недолгую славу.

Ниже приводятся потери для разных стран на основании статистических данных, взятых в основном из официальных источников. Некоторые из них преувеличены по политическим соображениям. Тем не менее кажется достоверным, что Вторая мировая война стала причиной гибели в общей сложности около 40 миллионов человек.

БЕЛЬГИЯ

Источник: Бельгийское посольство, Вашингтон.

БРИТАНСКОЕ СОДРУЖЕСТВО

а – включая тех, кто умер от ран или травм

b – включая интернированных военных

с – сейчас Пакистан и Республика Индия

d – включая 20 147 пропавших без вести, но которые были, вероятно, военнопленными

______________________________________________________________________

Источник – Британская информационная служба.

БОЛГАРИЯ

Погибло от 10 000 до 20 000

ЧЕХОСЛОВАКИЯ

Погибло

Военных……………………..160 000

Гражданских…………………215 000

Источники: Всемирный альманах и Германская статистическая служба. Среди погибших военных, вероятно, много тех, кто служил с немецкими или русскими вооруженными силами. Среди погибших гражданских также и те, кто был убит во время нацистской оккупации или в случаях, связанных с войной.

ДАНИЯ

Общее число погибших (военные и Сопротивление) от 1 400 до 6 300.

Источник: посольство Дании; немецкие источники; Всемирный альманах; меньшее число – солдаты в форме. Большее число – торговые моряки и гражданские бойцы Сопротивления.

ФИНЛЯНДИЯ

Зимняя война между Финляндией и Россией, 1939/40

Общее число погибших 25 000, из которых 23 157 убиты в бою

Раненых 45 000, из которых 10 000 стали инвалидами

(П р и м е ч а н и е. Количество погибших русских в соответствии с финскими данными: 200 000 убитых в бою. По данным русских, 217 000 человек было убито или ранено.)

1941–1944

Убито в бою 60 605

Пропало без вести 4 534

Ранено 158 000, из которых 47 500 стали инвалидами

Итого (включая финскую войну, Вторую мировую войну, а также гражданских и моряков)

Погибло 86 000

Инвалиды 57 000 (а)

а. Включая 7 000, которые с того времени умерли от ран.

Источник: Генеральное консульство Финляндии, Нью – Йорк.

ФРАНЦИЯ

а. Из этого общего числа 250 000 человек погибли в концентрационных лагерях или тюрьмах за пределами Франции.

b. Включает только тех, кто получает правительственную пенсию по инвалидности.

с. Из этого числа 127 000 были ранены во Франции; остальные репатриированы из Германии, ранены или больны.

___________________________________________________________________________________

Источники: Cahiers Francais d'Information, January 15, 1949, из статистического отчета, подготовленного Direction de la Generale et le Secretariat de la Comission Consultatives des Dommages et des Reparations, 1949.

ГЕРМАНИЯ (включая АВСТРИЮ)

Убиты в бою (a)

(только с 1 сент. 1939 по 31 янв. 1945)…………………….2 001 399

Ранены………………………………………………………4 429 875

Пропали без вести и пленные……………………………..1 902 704

_______________________________________________________________

Итого 8 333 978

а. Включает около 191 000 человек, умерших от болезней, в результате несчастных случаев, покончивших жизнь самоубийством, приговоренных к смертной казни и т. п.

Подсчитанное число погибших в последние три месяца войны, а также количество пропавших без вести, которые не вернулись в Германию и которые, как считают, погибли в русских лагерях для пленных, увеличивают общее число погибших германских военных до 4 000 000 человек.

Число убитых немцев в боевых действиях, по родам войск до 31 января 1945 года

Армия……………………..1 622 561

ВМС ………………………….48 904

ВВС………………………… 138 596

Потери среди гражданского населения (только погибшие)

В результате воздушных атак или боев на суше…………………….500 000 (b)

Во время массовой миграции или бегства………………………..2 000 000 (b)

b. Это приблизительные данные, они не включают евреев или представителей других национальностей, уничтоженных в нацистских концентрационных лагерях.

Германские евреи

Убитые в концлагерях во время войны Около………………………180 000 (с)

Убитые до войны Около………………………………………………200 000 (с)

с. Немецкие данные. По другим подсчетам, это количество выше.

Приведенные цифры не включают евреев из других стран.

Источники: посольство Германии, Вашингтон, и официальные документы Losses of the German Wehrmacht, Bonn.

ГРЕЦИЯ

Потери вооруженных сил Второй мировой войны, 1940—1944

Партизанская война коммунистов, 1944—1949

Источник: Information Service, Royal Greek Embassy, Washington, D.C.

ОБЩИЕ ПОТЕРИ ГРЕЧЕСКОГО НАСЕЛЕНИЯ ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ

Погибло

Греко – итальянская война………………………………………….15 700

Греко – германская война………………………………………….. 8 000

Казнено немцами и итальянцами…………………………………30 000

Убито болгарами………………………………………………….40 000

Обстрелы противника ……………………………………………..3 000

Обстрелы союзными силами ……………………………………..4 000

Погибло моряков торговых кораблей ……………………………3 500

Партизаны…………………………………………………………50 000

Умерло от голода (во время голодовки) ………………………200 000

Итого …………………………………………………………….415 300

Вывезены

в Болгарию………………………………………………………..50 000

в Германию………………………………………………………..30 000

в Италию…………………………………………………………..10 000

евреи в Польшу……………………………………………………60 000

Источник: данные взяты из книги The Sacrifice of Greece in the Second World War, написанной группой экспертов под редакцией K.A. Doхiades, опубликовано Ministry of Reconstruction, Athenes, 1946.

ВЕНГРИЯ

Общее число погибших военных и гражданских……………….420 000

Источник: посольство Венгрии и The Geography of Hungary, Morton Pecsi and Bela Sarfalvi. Budapest: Corvina Press, 1964. Вероятно, более 100 000 погибших были военными (Всемирный альманах насчитывает 140 000 «погибших в боях»).

ИТАЛИЯ

Погибло…………………………………………………….309 453

военных…………………………………………………….162 650

гражданских………………………………………………..146 803

Пропало без вести………………………………………….135 070

военных……………………………………………………..131 833

гражданских ………………………………………………….3 237

Раненых и травмированных…………………………………106 054

Источник: посольство Италии, Вашингтон.

Погибшие и пропавшие без вести во Второй мировой войне

Данные о потерях итальянцев с 1940 г. по 1945 г. приведены в табл. на с. 263.

Итальянский статистический институт недавно завершил работу, в которой привел полные данные о потерях Италии во Второй мировой войне. В ней содержатся потери среди военных и среди гражданского населения.

Статистика относится к периоду между 10 июня 1940 г. и 31 декабря 1945 г. и была составлена при содействии министерства обороны. Общие потери итальянцев во время войны составили 444 523 человека, включая 309 453 погибших (263 210 мужчин и 46 243 женщины), а 135 070 человек пропали без вести (134 265 мужчин и 805 женщин).

ЯПОНИЯ

a. Включает гражданских работников или сотрудников армии и ВМС.

b. Включает 170 000 японцев, которые погибли в Маньчжурии и Китае, 165 000 на островах Рюкю (Окинава) и 24 010 не вернувшихся в свои дома после войны. Остальные убиты в результате ядерной бомбардировки, артобстрела и воздушных бомбардировок Японии.

с. По грубым подсчетам. Считается, что из этого числа около 20 500 предположительно умерли от ран после войны.

Дома около 8 750 000 человек были разрушены или повреждены во время войны.

Следует отметить, что в этой таблице очень небольшое соотношение раненых с убитыми, а также отсутствует категория военнопленных. Японским солдатам внушали мысль, что смерть за бога – императора в сражении является славной и сразу приведет погибшего в небесный рай. Самурайский кодекс бусидо предусматривал сражение до смерти. Даже раненые японцы, находясь в сознании, пытались убить тех, кто им хотел помочь, а тонущие сопротивлялись своим спасателям. Считалось позором попасть в плен, а к страху позора добавлялся страх перед пытками. После войны было некоторое количество пленных, но попытки отыскать их не делались. Их просто вычеркнули из жизни Японии.

Источник: пресс – атташе посольства Японии в Вашингтоне, из оборонного ведомства, из данных, подготовленных Японским демобилизационным агентством и Управлением экономической стабилизации.

НИДЕРЛАНДЫ

Общее количество погибших……………………………………250 000

Военные ……………………………………………………………5 200

Моряки торговых судов …………………………………………..1 200

Еврейские граждане…………………………………………….104 000

Заложники …………………………………………………………2 700

Граждане, которые погибли в

немецких лагерях ………………………………………………..20 000

в голландских лагерях ………………………………………………600

Погибшие в боях…………………………………………………. 21 000

погибшие в немецких трудовых лагерях ………………………..10 000

погибшие в «голодную зиму» ……………………………………15 000

погибшие в результате лишений ………………………………..50 000

Пропавшие без вести ……………………………………………..6 500

Заключенные

политические …………………………………………………….35 000

военнопленные……………………………………………………. 9 000

Погибшие во время войны в нидерландской

Ист – Индии

убиты в боевых действиях ………………………………………..8 500

граждане убитые и умершие

в концлагерях ………………………………………………….10 500

Источник: информационная служба Нидерландов.

НОРВЕГИЯ

Среднее число потерь на 10 000 жителей составило для мужчин 12,8, для женщин – 1,2.

Источники: пресс – атташе посольства Норвегии в Вашингтоне, из официальных военных записей, отчетов медиков и других норвежских и немецких официальных лиц, а также регистра политических заключенные, составленного департаментом социальных дел.

КИТАЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

(7 июля 1937 – 15 августа 1945)

Потери среди военных

Убито………………………………………..1 319 958

Ранено……………………………………….1 761 335

Пропало без вести ……………………………130 126

_____________________________________________________

Итого…………………………………………3 211 419

Потери среди гражданского населения неизвестны. Есть только данные генерала Xо Ингчина, военного министра того времени: 10 000 000. По источникам других стран: 6 000 000.

Источники: статистика китайской информслужбы, из Оперативного управления, Национального военного совета.

П р и м е ч а н и е. Эти потери включают тех, кто пострадал от японцев во время попытки завоевания Китая до начала Второй мировой войны.

РУМЫНИЯ

Общее число погибших от 300 до 378 000

РОССИЯ

Общее число погибших (военных и гражданских)…………..20 000 000 (а)

Погибшие военные

убиты в боях или пропали без вести ………………………….8 500 000

умерли от ран ………………………………………………….2 500 000

умерли в лагерях ………………………………………………2 600 000

Итого ………………………………………………………….13 600 000 (b)

Погибшие гражданские около………………………………… 7 000 000 (b)

a. По подсчетам русских.

b. По подсчетам немцев. Немецкий историк Ганс – Адольф Якобсен, однако, давая показания на заседаниях военного трибунала в Германии, сказал, что в немецких лагерях погибло около 4 000 000 русских военнопленных.

Источники: агентство печати «Новости» через пресс – службу советского посольства в Вашингтоне, посольство Германии.

Статистика потерь русских очень неточна. В коммунистических армиях не велось аккуратных записей по захоронениям.

ПОЛЬША

Погибло в сражениях…………………………………………от 320 000 до 644 000 (а)

Погибло не в боях (b)

убито или умерло в концентрационных и других лагерях……………….4 863 000,

из которых около 3 200 000 были польскими евреями

умерло не в лагерях от ран, голода и т. д…………………………………521 000

Общее число от……………………………………….5 800 000 до более 6 000 000 (с)

a. Очевидно, включает как военный, так и гражданский персонал, убитый в боевых действиях, под обстрелами, бомбежками и т. п. Большее число представляет официальные польские данные, меньшее – данные Всемирного альманаха. По немецким данным, в боях погибло 100 000 поляков в военной форме.

b. Только подсчеты. Очевидно, включают в себя гражданский и военный персонал.

c. Нынешним польским правительством используется большая цифра – 6 028 000 польских граждан.

Источник: посольство Польши в Вашингтоне, а также Janucz Grukowski and Kaziemierz Leszczynski, Poland under Nazi Occupation. Warsawa: Polonia Publishing House, 1961.

СОЕДИНЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО

Общие потери

(военные, вспомогательные службы, гражданские)

Убито………………………………………………………….357 116

Ранено…………………………………………………………369 267

Пленные или интернированные………………………………178 332

Пропавшие без вести …………………………………………46 079

_______________________________________________________________

Итого………………………………………………………….950 794

Военные потери

Из этого общего числа 90 332, или около 12 процентов, пострадали в войне против Японии.

________________________________________________________________

Другие потери

Классификация

Гражданские………………………………………………….146 777

Торговый и рыболовецкий флот……………………………. 45 329

Местная оборона ……………………………………………….1 763

Женская вспомогательная служба ВМС …………………………124

Вспомогательная территориальная служба

и служба армейских медсестер………………………………… 751

Женская вспомогательная служба ВВС…………………………. 611

_________________________________________________________________

Итого………………………………………………………….195 355

Источник: британские иформационные службы.

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ

Погибло в боях (все рода войск)………………………………291 557

Другие причины смерти (военных)…………………………….113 842

Ранено………………………………………………………….. 670 846

_________________________________________________________________

Итого …………………………………………………………1 076 244

(Из общего числа 16 112 566, которые служили в вооруженных силах)

Потери по родам войск

Источник: министерство обороны, Вашингтон, 1965. Пропавшие без вести теперь считаются погибшими и включены в список погибших в бою или в другие категории. Военнопленные, которые давно вернулись домой, не включены в общее число потерь.

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ

a. Не включена береговая охрана, которая находится под оперативным управлением ВМС в военное время. Исключает филиппинцев и филиппинских скаутов, полицейских и силы Содружества

b. Включая убитых в бою, умерших от ран, или во время плена, или пропавших без вести.

c. Исключая погибших.

Потери береговой охраны во время войны: 244 убиты в бою, 306 – пропали без вести во время боевых действий, вероятно погибли, 24 – умерли от ран. В общей сложности 574 человека. Не в боях погибло 1 343, 432 были ранены в бою, но поправились.

Потери среди гражданских лиц

Некоторые граждане США, которые были интернированы японцами на Филиппины и в другие районы на Востоке, когда началась война, погибли в лагерях для интернированных. Причина смерти – плохое обращение, недоедание и болезни, но точное число, видимо незначительное, неизвестно. Неизвестно число филиппинских граждан (вероятно, тысячи погибли во время воздушных налетов японцев или во время боевых операций, еще тысячи погибли от недостаточного питания и болезней).

ЮГОСЛАВИЯ

Общее число погибших…………………………………………1 706 000 (а)

Военные

погибшие ………………………………………………………….305 000

раненые ……………………………………………………………425 000

Военнопленные

депортированные, подневольные рабочие и т. п……………..1 610 000

Общее число

погибшие, раненые, пропавшие без вести,

пленные и т. п……………………………………………………3 741 000

а. Гражданские и военные

Источник: посольство Югославии в Вашингтоне, из буклета Nikola D.J. Kosovac, Compensation of Yugoslav Victims of Nazism, Belgrade, Federation of Yugoslav Journalists, 1964.

Кроме потерь перечисленных стран, которые были основными участниками Второй мировой войны, возможно, от нескольких тысяч до миллиона потерь приходится на такие страны, как Бразилия, которая предоставила небольшие экспедиционные силы Италии в Индонезию, Филиппины, Бирма, Албания, Египет и многие другие страны, некоторые колониальные придатки, которые затянул водоворот войны.

ПОГИБШИЕ И ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ ИТАЛЬЯНЦЫ В ПЕРИОД с 10.06.40 по 31.12.45

Примечания

1

И р р е д е н т и з м – политическое и общественное движение в Италии в начале XX в. за присоединение к Италии пограничных земель Австро – Венгрии с итальянским населением. Использовался империалистической буржуазией для оправдания территориальных притязаний. (Примеч. ред.)

2

Звучит как ультиматум (нем.).

3

Глупцом (нем.).

4

Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра – весь мир! (нем.)

5

Кто говорит? (итал.)

6

В ад (нем.).

7

Долгие рыдания скрипок осени тревожат мое сердце монотонным томлением (фр.).

8

«Дозор на Ла – Манше» (нем.).

9

Прощайте, друзья! (нем.)

10

Samuel Eliot Morison, June 1944 – January 1945 (History of United States Naval Operations in World War II, Vol. Х11). Boston: Little Brown, 1958, pp. 71–72.

11

Примечания автора, отмеченные звездочкой, находятся сразу после предложения, отмеченного этим знаком. Примечания с арабскими цифрами относятся к специальным комментариям адмирала Кинкайда. Буквенные ссылки – к комментариям адмирала Халси. Некоторые исправления и добавления к повествованию были сделаны после первого его опубликования, однако комментарии двух адмиралов не изменялись. Адмирал Роберт Б. Карни также предоставил критические замечания, которые помещены в примечания в конце текста.

12

В ностальгической заметке для «Нью – Йорк таймс» от 6 октября 1944 года Сет С. Кинг заметил, что спустя 20 лет после высадки на Лейте, которая привела к судьбоносному морскому сражению «…на участках «Ред» и «Уайт», где выбрели на берег 24–я дивизия и 1–я кавалерийская дивизия, и на двух пляжах в Дулаге, в 11 милях к югу, где высадились 96–я и 97–я дивизии, осталось немного, что напоминало бы об этих великих десантных операциях.

Все, что осталось на участке «Ред», – это остовы четырех десантных машин, наполовину занесенные песком, заржавевшие и загаженные казарками. Одна машина перевернута, ее разбитые гусеницы усмехаются небу подобно редким зубам выброшенного на берег кита.

«Участок «Уайт» чист и манит к себе. На нем сейчас лишь филиппинские дети, бегающие среди каноэ с выносными уключинами и бросающиеся в прохладный прибой. В сотне ярдов за ними стоит группа рыбацких хижин, установленных на гниющих пнях пальм, поваленных в тот день пушечным огнем».

13

Японцы были подняты по тревоге около 6:50, после того как обнаружили наступающие американские силы. Первыми высадившимися солдатами были рейнджеры, захватившие маленький остров у входа в залив Лейте.

14

Из неопубликованного выступления «Противоречивая война в Тихом океане» Рожера Пино, которое он сделал в Колорадском колледже в январе 1946 года. Господин Пино отмечает, что пилоты добровольно вызывались стать камикадзе и 40 или 50 из них погибли, но им удалось потопить только один небольшой авианосец. Однако позже, в войне у Окинавы, дело обстояло иначе. Рукопись выступления позже была опубликована: Shipmate, US Naval Academy Alumini publication, February, 1965.

15

Сообщения о перемещениях противника были самой важной частью задачи торпедных катеров. Морисон (р. 210, 211) говорит, что 30 из 39 катеров вступают в «нечто не похожее на бой» на протяжении всей ночи. Было выпущено около 34 торпед; только одна поразила цель – «Абукуму». Катера «не остановили и не внесли смятения в ряды противника и были отбиты его орудийным огнем», но они «оказали неоценимую услугу, сообщив об обнаружении противника». Из 30 катеров, попавших под обстрел, десять были подбиты, но потерян лишь один. Погибли три человека и 20 ранены.

16

Адмирал Маккейн, который перехватил несколько сообщений о ходе сражения, фактически завершил пополнение запасов перед получением приказов Халси и быстро поспешил на запад. Он осуществил крупнейшую воздушно – морскую атаку «в истории того времени».

17

Следует сказать, что эти и последующие критические замечания были написаны ретроспективно и что в военно – морских кругах высказывается сильное несогласие с некоторыми из суждений. Контр – адмирал военно – морских сил США в отставке И.М. Эллер, директор отдела военно – морской истории, совершенно убедительно спрашивает: «Откуда вы знаете, что объединенное командование взяло бы все ставки и было бы лучше раздельного командования? Почти каждый командир видит свои собственные насущные проблемы в очень ярком свете, и он не примет то, что ему кажется опасным, переместив силы для выполнения отдаленных операций. Если бы Макартур и Кинкайд контролировали весь флот, они бы могли сконцентрировать его в заливе Лейте и мы бы не смогли разбить северные силы».

Многие факты, представленные в этой книге, не были известны в то время командующим, и в любом случае ошибки на войне всегда были и всегда будут.

18

Обе сражающиеся стороны понесли другие потери среди кораблей, самолетов и людей до и после морского сражения – при высадке и завоевании острова Лейте и, позднее, на Филиппинских островах. В публикации «История Медицинского департамента военно – морских сил США во Второй мировой войне – статистика болезней и ранений», подготовленной отделом медицинской статистики Бюро медицины и хирургии отдела военно – морских сил (Navmed H–1318. Vol. 3. Washington: U.S. Government Printing Office, 1950), приводится общее число потерь в военно – морских силах и морской пехоте в данных по Филиппинам – 11 201, среди которых 4 158 погибли в боевых действиях.

19

Примечания в тексте помечены цифрами. Авторские объяснения даны в скобках.

20

Ссылки на примечания обозначены в тексте буквами.

21

Адмирал Халси, вероятно, имел в виду тяжелый крейсер «Кумано». Этот корабль был подбит торпедой с эсминца во время атаки «Хоеля», «Хеермана» и «Джонстона» в сражении у Самара утром 25 октября. Впоследствии в него попала бомба, и он отходил с истощенными центральными силами Куриты 26 октября. У него был почти оторван нос и работал один котел; он плелся со скоростью 5 узлов в Манильский залив, где сделали первоочередной ремонт. 6 ноября, при его возвращении в Японию для постоянного ремонта, американская подводная лодка «Гитарро», одна из нескольких, патрулировавших западнее Лусона, поразила корабль еще одной торпедой. Поврежденный «Кумано», отстреливаясь, зашел в залив Дазол у Лусона, где был окончательно потоплен в результате воздушной атаки с авианосца «Тикондерога» 25 ноября.

22

Англ. «ковард» означает «трус».

23

Это сообщение полностью цитировалось во многих предыдущих публикациях. Фраза «мир интересуется» после вопроса о том, где находится оперативная группа–34, была, как отмечает адмирал Кинкайд, сформулирована с целью кодирования сообщения. Обычно такую правку нужно было удалять перед направлением сообщения Халси, но в данном случае эта фраза, очевидно, сохранилась и показалась ему критической. Это вызвало гнев адмирала, но также указала ему на важность оказания помощи Кинкайду в передаче сообщений. Шифры, использовавшиеся в сражении в заливе Лейте, давно уже изменились и, несмотря на комментарии адмирала Халси, написанные с некоторым раздражением через несколько лет после сражения, сейчас их не опасно раскрывать.

Content

Хэнсон Болдуин
Сражения выигранные и проигранные. Новый взгляд на крупные военные кампании Второй мировой войны

Вступление План книги

Глава 1 «Мы хотим войны!» Начало – польская кампания 1 сентября – 6 октября 1939 г

Хроника

Последний день мира – 31 августа

Глава 2 Битва за Британию Июль – сентябрь 1940 г

Начальная фаза

Нападение

Кризис

Ретроспектива

Глава 3 Крит – вторжение на крыльях 20–31 мая 1941 г

подготовка

Разгром и эвакуация

И так началось отступление…

Потери

Критика

Глава 4 Рок. Падение Коррехидора Декабрь 1941 г. – 6 мая 1942 г

Глава 5 Сталинград – необратимое сражение 28 июня 1942 г. – 2 февраля 1943 г

Глава 6 Сицилийская кампания – стратегический компромисс 10 июля – 17 августа 1943 г

Тень прошлого

Нападение

Задержка

Результаты

Критика

Глава 7 Тарава – школа храбрости 20–23 ноября 1943 г

Глава 8 Нормандия – начало конца 6 июня 1944 г

итоги

Глава 9 Величайшее морское сражение – залив Лейте 23–26 октября 1944 г

Результаты

Анализ

Глава 10 Сражение в Бельгии Эпизод в истории разведки Декабрь 1944 – январь 1945

Финал

Уроки

Глава 11 Величайшая в истории воздушно – морская битва – Окинава 1 апреля – 22 июня 1945 г

Примечания Использованная литература; благодарность помогавшим в написании книги

Общая признательность

Глава 1 «Мы хотим войны…»

Примечания

Примечания о системе немецкого командования

Выражение признательности

Использованная литература

Книги

Общие ссылки

Периодические издания

Глава 2 Сражение за Британию

Примечания

Основные типы самолетов, использовавшихся в сражении за Британию

Немецкие истребители

Немецкие бомбардировщики

Британские истребители

Выражение благодарности

Библиография

Книги

Глава 3 Крит – вторжение на крыльях

Примечания

Выражение признательности и использованная литература

Книги

Рукописи

Глава 4 Рок

Примечания

Использованная литература

Книги

Журнальные статьи

Документы

Интервью

Разное

Глава 5 Сталинград – необратимое сражение

Примечания

Библиография

Глава 6 Сицилийская кампания – стратегический компромисс

Примечания

Общие примечания, касающиеся системы итальянского командования

Библиография

Книги

Рукописи

Глава 7 Тарава – школа храбрости

Примечания

Выражение признательности и библиография

Глава 8 Нормандия – начало конца

Примечания

Выражение признательности и использованная литература

Глава 9 Величайшее морское сражение – залив Лейте

Примечания

Примечания адмирала в отставке Томаса Кинкайда, ВМС США

Примечания адмирала флота Уильяма Халси

Выражение признательности и библиография

Книги

Журналы

Глава 10 Сражение в Бельгии

Примечания

Общие примечания о сражении

Выражение признательности

Библиография

Книги

Журнал

Документы

Глава 11 Величайшая в истории воздушно – морская битва – Окинава

Примечания

Выражение признательности и библиография

Приложение Потери во второй мировой войне

Примечания