Джон Брехэм

БЫСТРЫЙ ВЗЛЕТ

Королевские ВВС против люфтваффе

ПРЕДИСЛОВИЕ

эйр-чиф-маршала[1] Королевских ВВС в отставке сэра Бэзила Эмбри

Боб Брехэм прав, когда говорит, что его нельзя сравнивать с Джонни Джонсоном. Первый сражался главным образом ночью и был ярким индивидуалистом, а второй – только днем и был прирожденным командиром авиакрыла.[2] Принимая во внимание, что число побед в воздушных боях, несомненно, было мерой личного успеха, они оба согласятся с тем, что именно их личный вклад в войну в воздухе был наиболее важным из всех факторов.

Помимо Брехэма, кому посвящены эти строки, я не встречал никого, кто явно превзошел бы его агрессивный боевой дух и кто больше его был настроен на схватку с врагом в воздухе. Этой цели он посвящал себя душой и телом с первого дня войны и до того момента, когда в июне 1944 г. он был сбит. Ничему не позволялось стоять на пути к выполнению этой задачи. Усталость и напряжение боевых вылетов были отброшены, и даже соблазны семейной жизни подчинены жестокому делу войны.

Неустанное стремление добраться до врага, соединенное с огромной храбростью, живучестью, навыком и боевым опытом, сделало его к концу 1943 г. опасным и грозным соперником в воздушном бою. К счастью для нас, и в частности для бомбардировочной авиации, он родился британцем, а не имел тевтонского происхождения.

К концу 1943 г. у него проявились все признаки усталости от боевых вылетов, и ему нельзя было больше разрешать вылетать против врага. Но его опыт потребовался, чтобы помочь разработать тактику ночных штурмовых ударов в поддержку наземных войск, что влекло за собой некоторое число боевых вылетов. Нужно было взвесить то, что он мог дать союзническим усилиям в этой области. И последствия чрезвычайной измотанности этого волевого и очень храброго молодого офицера. Я должен был взять на себя ответственность за это решение. Следовало также помнить, что начиная с девятнадцатилетнего возраста его занятием были боевые вылеты, и они так много значили для него, что действовали подобно наркотику. Единовременный запрет участвовать в них, когда победа уже была в поле зрения, мог бы безвозвратно повредить его дух. Его естественное стремление состояло в том, чтобы уничтожать противника.

Эта книга – честный, искренний рассказ о ежедневной жизни одного из самых замечательных боевых летчиков нашего времени. Если он и демонстрирует некоторый цинизм по отношению к жизни, заявляя: «веселитесь сегодня, потому что завтра умрете», то кто из подвергавшихся таким же опасностям посмеет его критиковать?

Боб Брехэм стоит на переднем крае той группы летчиков, которая так много сделала, чтобы защитить мировую цивилизацию от сил зла.

Эффект, оказанный напряжением войны и рискованных боевых вылетов на его нервную систему, дал себя знать в послевоенных трудностях, с какими он привыкал к рутине мирной службы. Это – цена войны, которую не может возместить никакое правительство или страна. Пусть те, кто сейчас живут свободными, никогда не забывают, какими эта свобода достигнута жертвами, принесенными Бобом Брехэмом и людьми, подобными ему.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Роберта Шпрекельса, немецкого аса-истребителя времен Второй мировой войны

Тот день, 25 июня 1944 г., когда в воздушном бою над Данией я сбил уинг-коммендэра[3] Боба Брехэма, сильно изменил мою жизнь и особенно мое отношение к войне.

Тогда я был энергичным молодым немецким летчиком-истребителем, который, как и Брехэм в то время, имел только одну всепоглощающую цель в жизни – уничтожать врага.

Сегодня я горжусь тем, что могу назвать Боба Брехэма своим другом, и был восхищен и польщен, когда он попросил, чтобы я написал краткое предисловие к его книге.

Этот переход от вражды к дружбе имеет необычную историю. Вечером того июньского дня почти 17 лет назад я праздновал свою победу с моими товарищами. Самолет Брехэма был третьим «москито», сбитым мною, и эта победа далась мне в трудном бою. «Москито» редко уничтожались нашими истребителями из-за их скорости и отличной маневренности. Я был удивлен, когда посреди празднования меня позвали к телефону и сказали, что меня хочет поздравить наш генерал. Мне сообщили, что причиной столь необычного проявления радости от моей победы стало то, что я сбил одного из наиболее известных британских асов среди ночных истребителей. Конечно, все мы слышали о действиях Боба Брехэма. Внезапно я ощутил непреодолимое желание встретиться со своим грозным противником лицом к лицу и спросил, возможно ли это. В результате через несколько дней мы встретились в лагере для допросов в Оберурзеле, около Франкфурта. Смятение чувств охватило меня, – и, без сомнения, его, – когда мы впервые обменялись ру-копожатиями. Жестокость и ужас войны исчезли, и я, казалось, смотрел на старого друга. Я бессознательно восхищался человеком, которого мы, очевидно, должны были звать «приспешником дьявола». Он только что чудом избежал смерти, и я обнаружил, что сам глубоко благодарен ему за то, что он выжил.

В то время мы, конечно, не могли говорить искренне. Но когда сидели друг напротив друга за столом, я чувствовал скорее отношение старого товарища, чем отношение противника. То, что он сказал мне о войне, которая тогда вступала в последнюю и наиболее ужасную для нас стадию, произвело глубокое впечатление на меня.

Я вырос при Гитлере, и, как у всего моего поколения, мой ум полностью находился в плену пропаганды, которой мы подвергались. Брехэм впервые открыл мне глаза на мир, отличный от того, в который я до настоящего времени верил, как в единственно правильный и хороший.

Брехэм знал, что Германия не могла выиграть войну. Я же только начинал понимать то, что моя страна была в безнадежной ситуации. В конце беседы он сказал мне, что надеется на то, что я выживу, и я был уверен, что эта уверенность исходила из его сердца. Тогда же он пообещал угостить меня стаканчиком виски, когда мы снова встретимся после того, как все это закончится. Ни один из нас не предполагал тогда, что эта встреча произойдет.

Встречи с Брехэмом в 1944 г. заставили меня задуматься о том, что, если чувство товарищества, подобно нашему, могло внезапно возникнуть в военное время, то, возможно, сама война могла бы оказаться навсегда предотвращена, если бы такие человеческие отношения удалось развить между нациями. Я пережил войну лишь благодаря серии почти невероятных удач. Меня сбивали четыре раза, и, если бы последнее падение около Ахена 1 января 1945 г. не поместило бы меня на длительное время в госпиталь, сомневаюсь, что когда-нибудь я снова увидел Боба Брехэма. Это было наихудшее время для всех наших летчиков-истребителей.

Теперь мы знаем, что война шла до тех пор, пока немецкие города и промышленность не были почти полностью разрушены. Затем наступили ужасно трудные времена перехода от диктатуры к демократии. Мой летная карьера закончилась навсегда, и я вернулся на свою старую судовладельческую фирму в Гамбурге. Из ее флота в 50 морских судов не осталось ни одного.

Я сразу попытался разыскать Боба Брехэма, но не получил ответа на свои письма и прекратил дальнейшие попытки. Лишь в 1956 г., находясь в деловой поездке в Англии, узнал, что он пережил войну. Я возобновил свои усилия по его розыску, и, наконец, наступил замечательный момент, когда я получил из Канады письмо от него. После этого мы регулярно переписывались. Мы вспомнили о стакане виски, который Брехэм мне задолжал, и, наконец, после того, как Канадские королевские военно-воздушные силы направили его в Париж, в штаб Верховного командования союзнических сил в Европе, наша встреча состоялась.

Замечательно и очень трогательно было встретиться снова – на сей раз в гражданской одежде и в кругу родных. Наша встреча состоялась в гостинице на шоссе около Гамбурга. Брехэм изменился не сильно. Он оставался все тем же прекрасным товарищем, с которым я впервые встретился, когда он был военнопленным. Казалось невероятным, что однажды мы могли убить друг друга.

Да, мы тогда наслаждались виски, – и много еще чем затем. Теперь мы знаем, что мы друзья и что наши жены и дети также друзья. Я надеюсь, что эта история товарищеских отношений людей, которые пережили так много опасностей и трудностей, послужит примером молодым людям во всех странах.

БЫСТРЫЙ ВЗЛЕТ

Королевские ВВС против люфтваффе

Посвящается Стиксу, Джеко и другим храбрым людям, которые в ходе войны и затем поручали свои жизни в воздухе моим заботам.

Глава 1

Это рассказ о войне в воздухе, безжалостной схватке один на один человека с человеком, машины с машиной и человека со смертью; о самой захватывающей, опасной и требующей высокой квалификации из всех когда-либо изобретенных форм дуэли.

Это также история целого поколения молодых людей многих национальностей, в своем большинстве только что окончивших школу или университет, которые сражались в небе над Англией и Европой начиная с сентября 1939 г. и до победы союзников в 1945 г. Эта история о храбрости друзей и противников. О многих молодых людях, которые умерли за то, во что безоговорочно верили. Те из нас, кто тогда защищал Англию, вели странную, неестественную жизнь в осажденной крепости. Мы были фронтовыми летчиками-истребителями, день за днем и ночь за ночью уничтожающими врага. И все же, когда разгоряченными возвращались после боя, пробовали в течение нескольких часов отдыха вести почти нормальную, цивилизованную жизнь среди гражданского населения, часто в тихих деревнях и маленьких городках, которые не затронула война и где жизнь оставалась спокойной. Многие из нас возвращались к жене и детям в свой родной дом, как в течение продолжительных периодов делал я. Мы пили с местными жителями в английских пабах, порой всего час спустя после фантастического спасения или рискованной победы. Кто обвинит нас, если мы зачастую пили слишком много, чтобы снять напряжение?

Прежде всего, это история замечательного чувства товарищества, верности и преданности, которые придавали нам уверенность и желание продолжать сражаться до тех пор, пока не победим.

25 июня 1943 г. было прекрасным днем. Вторжение в Европу продолжалось уже в течение почти трех недель. Союзники объединенными усилиями добились первоначального успеха, но продвинулись не слишком далеко вперед из-за ожесточенного сопротивления немцев, особенно на британском и канадском участках, где была сосредоточена большая часть их мощных танковых дивизий. Дон Уолш, мой новый штурман-австралиец, и я будем помнить этот день до конца жизни. Мы намеревались уничтожить мой тридцатый самолет противника, а вместо этого почти на год стали «гостями» немцев.

На истребителе-бомбардировщике «москито», позаимствованном у командира 21-й эскадрильи «Дадди» Дейла, мы вылетели из Грейвсенда[4] и приземлились в Уэст-Райнхэме,[5] чтобы дозаправиться перед рейдом в дальний тыл противника, в район города Барт, на Балтийском побережье Германии. Цель этого вылета на свободную охоту состояла в том, чтобы уничтожить немецкие самолеты в воздухе или на земле и расстрелять любые транспортные средства, которые сможем обнаружить на шоссе или железных дорогах.

Успех дневных рейдов в глубь вражеской территории основывался на неожиданности. Маршрут заранее планировали, чтобы избежать радаров, зенитной артиллерии и аэродромов противника, с которых нам наперехват могли подняться его одноместные «Мессершмиты-109» и «Фокке-Вульфы-190». Одиночный «москито», несмотря на его превосходные характеристики, не мог противостоять атакующим группам этих высокоманевренных истребителей. Необходимыми условиями для такого полета, как наш, было наличие облачности, закрывающей вражескую территорию, и возможность подхода со стороны моря.

Наземный персонал в Уэст-Райнхэме пополнял запас нашего топлива и проверял установленное в носовой части грозное вооружение – четыре 20-мм пушки и четыре 7,7-мм пулемета. Тем временем мы с Доном пошли в канцелярию офицера разведки[6] авиабазы Бастера Рейнольдса, моего старого друга, о котором я расскажу в этой книге позднее. Бастер проинструктировал нас относительно вражеской радиолокационной сети, расположения зенитной артиллерии и истребителей в Дании и Северной Германии. Мы планировали пересечь побережье Ютландии немного севернее Эсбьерга, где наземным ориентиром служил маяк; затем должны были двигаться к следующей точке, приблизительно в 16 км к югу от Копенгагена, конечно периодически меняя курс, чтобы запутать противника, и оттуда над Балтийским морем – к Барту, в Северной Германии. Наше предприятие требовало полета на предельно малой высоте над морем и землей, чтобы не быть обнаруженными сетью немецких радаров и наблюдательных постов.

Я не впервые должен был пролететь над Данией с подобной миссией, но получение самой последней информации было обязательным, если мы хотели, чтобы наш рейд прошел успешно. Больше всего нас беспокоили два аэродрома вражеских истребителей, в Ольборге, около северной оконечности Ютландии, и в Хузуме, немного южнее немецко-датской границы. По некоторым признакам, на этих базах находились несколько «мессершмитов» и «фокке-вульфов». Если их приведут в готовность, то наш пролет над Данией будет затруднен. Так что мы слегка изменили маршрут полета к нашей цели и разработали другой обратный маршрут. Офицер-метеоролог не гарантировал нам облачность на протяжении всего маршрута, как мы хотели. Однако мы чувствовали, что шанс есть. Возможно, его неуверенность была нам предостережением, но наше рвение отметало любые сомнения. Мы не понимали, что неустойчивая погода вкупе со множеством ошибок, которые я умудрюсь сделать, будут стоить нам свободы, едва не жизней.

Мы бодро позавтракали в офицерской столовой вместе с товарищами из 141-й эскадрильи, которой я командовал годом раньше. Вскоре после полудня мы Доном вскарабкались по лестнице в наш полностью загруженный самолет, заняли расположенные друг рядом с другом места и помахали руками на прощание. Минуту спустя, под ровный рев двигателей, мы начали наш путь к датскому побережью. На скорости 390 км/ч я летел на «москито» на предельно малой высоте над богатой зеленью сельской местностью Норфолка. Менее чем через 15 минут мы пересекли побережье около Кромера и снизились до 7,5 м над Северным морем, время от времени наши винты поднимали легкие брызги. Все это не было бравадой – летя как можно ниже, мы оставляли немецким радарам меньше шансов нас обнаружить. Будь мы столь же удачливы, как в предыдущих полетах, могли бы добиться полной внезапности. Полет такого типа был очень утомительным и требовал полной концентрации. Небольшая ошибка отправила бы нас к Нептуну.

Дон проверял свою аппаратуру и карты, чтобы гарантировать, что мы пролетим над вражеским побережьем в нужном месте. Поскольку нам предстояло преодолеть около 480 км, чтобы пересечь Северное море, это была совсем не легкая задача.

Эта часть полета всегда была самой тягостной. Каждый имел время для размышлений – слишком много времени. Я знал из опыта, что страх не даст мне обрести уверенность до тех пор, пока мы не достигнем вражеской территории. Так было всегда – мои тревоги исчезали, как только мы оказывались над побережьем противника.

Двигатели звучали мелодично, и погода в настоящее время была, как говорится, «то, что доктор прописал», во всяком случае, казалась такой. Облачность закрывала небо на высоте приблизительно от 600 до 900 м, видимость под ней была превосходной. Скоро мы с тревогой стали высматривать впереди проблеск береговой линии и осматривать небо в поисках скрывающихся истребителей. Навигация Дона была совершенной. Мы должны были достичь цели приблизительно через 10 минут. Я напряженно подался вперед, чтобы увидеть отдаленную линию побережья.

– Есть, тонкая карандашная линия на горизонте. Вон та башня, должно быть, маяк. Именно он.

Дон проверил положение наземного ориентира по карте, и мы слегка изменили курс, чтобы выполнить более точный поход к берегу.

До побережья оставалось еще несколько километров, когда я увидел два корабля, немецкие эсминцы или торпедные катера. Проклятье! Они не могли не заметить нас и конечно же передадут предупреждение в части береговой обороны и люфтваффе. Я ушел вправо в надежде остаться незамеченным, но нам не повезло. Оба корабля стали зигзагообразно менять курс и увеличили скорость, что мы заметили по их кильватерному следу. В результате вместо того, чтобы пересечь побережье севернее Эсбьерга, мы пересекли его в нескольких километрах южнее. Мы оба могли слышать в нашем радиоприемнике легкое подвывание, которое, как мы знали, было следствием помех от работы немецкого наземного радара, пытавшегося засечь нас. На мгновение я подумал, не атаковать ли эти два корабля, но, поскольку мы не имели бомб, счел это делом бессмысленным. Так что мы продолжали лететь над побережьем, немного поднимаясь, чтобы пересечь дюны.

Впереди лежала плодородная плоская датская сельская местность, и, продолжая наш путь над полями и живыми изгородями, мы с Доном коротко обсудили, не прекратить ли нам полет. Теперь мы, без сомнения, утратили жизненно важный фактор внезапности, так что карты легли совсем не в нашу пользу. Тогда мы заметили, что подвывание в рации прекратилось. Они потеряли нас. Все, что они знают, – мы где-то над их территорией, и попытки найти нас теперь будут подобны поиску иголки в стоге сена.

– Что скажете, Дон? Продолжаем полет?

– О'кей, летим вперед.

К сожалению, мы не приняли в расчет эффективную службу наземных наблюдательных постов противника, которая в тот момент по телефону сообщала о нашем продвижении в штаб противовоздушной обороны люфтваффе в Дании.

Мы втянулись в боевые действия, и теперь не было никакой речи о возвращении. Если я тогда испытывал смутное беспокойство, то это чувство вскоре оставило меня. Несмотря на плохие предзнаменования, мы все еще верили в успех. Мы не встревожились даже после того, как в тот момент, когда мы в восточном направлении пересекли Ютландию, нас над ее побережьем, севернее острова Фюн, обстреляли с нескольких маленьких судов. Это лишь показало нам обоим, что враг начеку. Погода, похоже, улучшалась, и облака, наше убежище, исчезали. Именно тогда Дон заметил радиомачты в Калуннборге, на западном побережье Зеландии, самого большого из островов Дании, на котором лежала ее столица Копенгаген. Задолго до войны, настроив приемник своих родителей на радио Калуннборга, я представил, что однажды увижу его с самолета во время воинственной миссии. Мы все еще держались на курсе, надеясь, что периодические изменения направления на 30 или около того градусов сбросят немцев с нашего следа.

Наконец, мы увидели вдали зеленые башни собора в Роскилле и повернули на юг, пересекая остров Мён и Балтийское море. К этому времени облаков в небе не было, и мы снова услышали подвывание в нашем радиоприемнике. У нас не осталось сомнений в том, что гунны[7] снова обнаружили, где мы находимся. Видя грозно вырисовывавшееся вдали немецкое побережье, мы начали разворот, чтобы вернуться домой.

Пока мы скользили над водами Балтики, Дон быстро дал грубый курс, чтобы вывести нас обратно к острову Мён и дальше к дому. На севере и западе были облака, и, хотя их нижняя кромка была значительно выше 600 м, условия оказались значительно более благоприятными. Мы решили, что более мудро будет пролететь над побережьем Ютландии примерно в том же месте, где мы его пересекли. Слабое завывание в нашем приемнике слышалось теперь почти непрерывно, так что я напоминал Дону, чтобы он посматривал назад – следил, не появятся ли немецкие истребители. Я осматривал местность впереди, пролетая низко над живыми изгородями и полями и неумышленно пугая мирных датских жителей и их рогатый скот. Это был единственный способ держаться вне поле зрения или, по крайней мере, затруднить обзор вражеских истребителей. Дон, конечно, постоянно проводил небольшие коррекции курса.

Мы достигли приблизительно середины острова Фюн, когда увидели большой дом. Над крышей этого прежде, видимо, частного особняка реял большой флаг со свастикой. Как раз в этот момент из ворот на проселочную дорогу выехал автомобиль. Увидев все это, мы неслись со скоростью 390 км/ч. Я был убежден, что это штабной автомобиль, так что потянул «мосси»[8] вверх и начал разворот, пока мы не набрали высоту приблизительно 460 м. По крайней мере, мы могли остановить тех, кто ехал в этом автомобиле. Возможно, там находилось важное нацистское официальное лицо или, еще лучше, какая-нибудь гестаповская свинья. Быстро включив электрический прицел, я слегка взял штурвал от себя, переводя самолет в пологое пикирование на скорости 420 км/ч. Впереди, приблизительно в 800 м, был автомобиль. Возможно, его пассажиры подумали, что мы немецкие летчики и выполняем приветственный проход на малой высоте. В 500 м от автомобиля, который теперь оказался в моем прицеле, я нажал на кнопку спуска на штурвале. «Мосси» немного вздрогнул, и кабина заполнилась запахом кордита,[9] в то время как из нашего оружия полился поток снарядов и пуль. Сначала выстрелы взметнули вверх грязь из придорожной канавы, а затем автомобиль был смят бронебойными и разрывными снарядами и пулями. Я едва не врезался в землю, сконцентрировавшись на стрельбе, но Дон по внутренней связи завопил «Вывод!», и я дернул штурвал на себя, как раз вовремя, чтобы проскочить над несколькими небольшими деревьями. Уголком глаза я увидел, что автомобиль опрокинулся в канаву и из него повали дым. «Мы остановили этого ублюдка», – заметил Дон. От возбуждения мы едва не забыли о нашем собственном положении, но почти сразу же поняли, что эта небольшая доля насилия конечно же обнаружит нас. Так что мы не стали задерживаться, чтобы лучше рассмотреть результаты нашей работы, а продолжили полет с еще большей, чем когда-либо, настороженностью.

– Мы будем над Рингкёбинг-фьордом через двадцать минут.

Информация Дона была ободряющей, поскольку как раз в этом месте мы хотели пересечь западное побережье Ютландии. Только над Северным морем мы могли расслабиться. Радиус действий немецких истребителей не позволял им следовать за нами.

Возможно, наша малозначимая атака сделала меня самонадеянным. Слой облаков выглядел хорошо, хотя располагался немного выше, чем хотелось бы, однако никто теперь в нас не стрелял, и в поле зрения не попадало никаких недружественных самолетов. Мы почти покинули оккупированную врагом территорию, летели над прекрасной, мирной датской сельской местностью. Показался узкий фьорд с полосой песчаных дюн, отделяющей его от серого Северного моря.

Я обдумывал эту безрезультатную экскурсию. В следующий раз мы планировали совершить подобный рейд к Норвегии, где можно хорошо поживиться. Мои размышления прервало тревожное сообщение:

– Два истребителя подходят с задней полусферы.

– Проклятье. Как далеко, Дон?

Прежде чем он ответил, я бросил быстрый взгляд через плечо и увидел их в полутора километрах. Они быстро приближались. Я был так близко к земле, что не мог спикировать, чтобы быстро набрать скорость, поэтому передвинул рычаги секторов газа до отказа вперед. Нам оставалось подождать несколько драгоценных секунд, пока самолет не ускорится. Почему я выполнял полет на скорости 390 км/ч, не знаю. Мы должны были покидать вражескую территорию со скоростью 480 км/ч, и, поскольку наша максимальная скорость была почти такой же, как у «Фокке-Вульфа-190» и «Мессершмита-109», сомнительно, чтобы кто-то из них перехватил нас. Отстегнув привязные ремни, Дон теперь стоял на коленях, глядя назад. Так он мог сообщать мне точную информацию о дистанции и положении противника, которого мы идентифицировали как два «Фокке-Вульфа-190». Как только мы набрали скорость 450 км/ч, я резко взял штурвал на себя, направляя «мосси» почти вертикально к облакам, хорошо зная, что, если не смогу уйти в их тонкий слой, наши шансы на спасение будут невелики. Преследуй нас только один истребитель, мы, вероятно, смогли бы обороняться, как делали в прошлом. Два же самолета меняли дело. Было лишь вопросом времени, когда один из них загонит нас в позицию, в которой второй истребитель выпустит убийственную очередь.

Пара «фокке-вульфов» теперь разошлась, один находился приблизительно в 400 м перед другим.

– Внимание, Боб, этот ублюдок примерно на дальности огня.

В ходе почти вертикального набора высоты «мосси» постепенно терял скорость, тем не менее, спасительные облака все еще в 600 м выше нас, намного выше, чем я думал. Я прекратил подъем и в тот же самый момент начал крутой левый вираж, уперев штурвал в живот. В глазах все потемнело, так как под действием перегрузки кровь отлила от головы к ногам. Это мгновение спасло нас, поскольку гунн не мог следовать за нами на крутом вираже. Как только он оторвался, я перешел в вираж в противоположном направлении, тем временем этот «фокке-вульф» ушел вверх, и, сделав разворот на горке, зашел ко мне спереди. Мы теперь были на высоте 600 м над Ютландией, но, сконцентрировавшись на одном, я совсем забыл о втором истребителе. Это была ошибка, о которой всегда предупреждают молодых пилотов, и теперь, имея четырехлетний боевой опыт, я все же сделал ее. Первый «фокке-вульф» быстро приближался, и внезапно я увидел зловещие мерцающие вспышки в его носовой части и на крыльях, когда он открыл огонь из пушек и пулеметов. Казалось, он не мог промахнуться, но, к моему изумлению, попаданий не было, и я даже забыл нажать на спуск своего собственного оружия, когда он на мгновение заполнил мой прицел. Но теперь уже было поздно. Я это понял, услышав тревожный голос Дона и уголком глаза увидев второй «фокке-вульф», стремительно приближавшийся справа снизу. Я начал отчаянный разворот в его сторону, одновременно набирая высоту, чтобы как можно сильнее затруднить ему прицеливание, но было слишком поздно. Во время моего энергичного маневра «мосси» потерял скорость, и, когда моя правая плоскость опустилась, самолет задрожал от попаданий 30-мм снарядов и пуль. «Фокке-вульф» был так близко, что вся его носовая часть, казалось, утопала в огне, когда стреляли пушки. У меня во рту пересохло. Левые двигатель и крыло загорелись, и я в любую минуту ожидал взрыва, который предаст нас забвению. Опустив нос, мы, казалось, вертикально пикировали в Северное море. В этот момент другая очередь разнесла на части приборную доску и боковые панели фонаря. Я так никогда и не понял, почему пули не нашли Дона или меня.

Я не забыл сказать Дону: «Отлично, нас достали». Я не знал, как выйти из пикирования прежде, чем мы разобьемся. Даже понимая, что мы погибнем, я больше не испытывал страха. Лишь испытал беспокойство о своей семье, поскольку в это мимолетное мгновение она занимала все мои мысли. Возможно, это побудило меня предпринять энергичную попытку спасти нас. Я изо всех сил потянул штурвал на себя, каким-то чудом самолет отреагировал и начал выходить из смертельного пике. Мы выровнялись уже над самой водой, летя параллельно побережью приблизительно в 200 м от берега. Выключив левый двигатель, я велел Дону зафлюгировать винт, чтобы уменьшить тормозящий эффект от его медленно вращавшихся лопастей. От волнения он нажал не на тот тумблер и едва не остановил наш исправный двигатель. К счастью, я вовремя увидел это и, отбросив его руку, исправил ошибку. Одновременно я включил встроенный огнетушитель левого двигателя, надеясь сбить пламя. Но оно уже стало слишком сильным и продолжало держаться. В эти короткие секунды я обнаружил, что мы еще частично сохранили управление и можем держаться в 100 м над берегом. В этот момент Дон сообщил:

– Они снова появились.

Взглянув через плечо, я увидел противника, приближающегося сверху сзади, чтобы добить нас. Снова раздался шум, когда снаряды врезались в мой добрый старый «мосси».

– Сбрось верхний люк! Сажусь на вынужденную на пляже! – закричал я.

Я знал, что в воздухе нет спасения и наш единственный шанс на выживание – посадка парашютированием на песчаном берегу, при том условии, что наш изрядно поврежденный самолет не взорвется при ударе.

Я убрал газ исправного двигателя, когда Дон сбросил верхний люк, пролетевший в воздушном потоке над нашим хвостом. Я даже не без энтузиазма подумал, что он попадет в одного из наших преследователей, но такого чуда не произошло. Наша скорость постепенно падала, и, когда мы готовились сесть «на живот», оба истребителя пролетели приблизительно в 8 м над нами. На секунду я получил шанс на одну быструю победу, чтобы отомстить за себя. Мне нужно было только слегка потянуть на себя штурвал и нажать на спуск оружия, но я был настолько поглощен посадкой на неровном песчаном берегу, что эта мысль лишь промелькнула у меня в голове. Так или иначе, это было безнадежное дело. Удар о землю яростно вдавил нам в плечи привязные ремни. Подскок в воздух, затем снова удар на скорости 240 км/ч. Я не мог выпустить шасси, поскольку самолет конечно же сразу перевернулся бы на спину, когда его колеса увязли в мягком песке. А с убранными шасси мы проскользили по песку и быстро остановились. В воде было только одно крыло, остальная часть самолета находилась на берегу. Невзирая на полученные порезы и ушибы, Дон выбил ногой боковую дверцу кабины, в то время как я выбрался через верхний люк.

Я думаю, что мы побили все рекорды, выбираясь из нашего полыхающего самолета. Он мог взорваться в любой момент, так что мы бросились бежать по пляжу под защиту дюн. Ноги вязли в песке, и приблизительно через двадцать шагов мы выдохлись и остановились передохнуть. Посмотрев вверх, мы увидели, что оба «фокке-вульфа» заходят для атаки и начинают пикировать на нас. Это был конец. Я не сомневался, что они собираются расстрелять нас. Поблизости не было никакого укрытия, а убежать мы не могли. Лишь стояли и молились. Когда они проревели над нами примерно в 6 м, ведущий, чью защищенную шлемом голову я смог четко разглядеть, помахал нам. Я помахал в ответ, и, когда они крыло к крылу отправились на свою базу, подумал, какими по-рыцарски честными противниками они были. Гул их двигателей стихал и постепенно наступила бы тишина, если бы не треск огня, пожиравшего обломки нашего самолета.

– Господи, какой чертовски длинный путь домой, – произнес я.

Не знаю, чего ждал в ответ от Дона на это очевидное заявление, но внезапно, словно в шоке, почувствовал себя невероятно одиноким. Независимо от того, что случится, похоже, пройдет много времени, прежде чем я смогу снова увидеть семью, и, конечно, существовала мрачная перспектива того, что я никогда больше не увижу ее. Дон молчал так же, как и я, ошеломленный нашим крушением и спасением от смерти, но я был уверен, что подобные мысли пробегали и в его уме. Это был лишь его второй вылет со мной, хотя до этого он провел успешный тур[10] штурманом на «митчелле». Он был женат всего несколько месяцев, и, поскольку был старше меня – ему исполнилось тридцать восемь, – это, вероятно, действовало на него гораздо тяжелее.

Мы видели, что приземлились на песчаную косу, отделявшую Рингкёбинг-фьорд от Северного моря. Нашей неотложной задачей было попытаться спрятаться до темноты. Мы пробыли в воздухе почти четыре часа, день уже близился к концу. Когда мы поднимались по песчаным дюнам, я неотступно думал о том, что дома сейчас наступило время вечернего чая.

Сумей мы продержаться до темноты, возможно, могли рассчитывать на помощь со стороны дружественно настроенных датчан и перебраться в Швецию, а затем домой. Мы достигли достаточно высокой точки в дюнах, которая давала хороший обзор и служила каким-никаким укрытием. Мы захватили с собой из самолета карты и, поскольку они не должны были попасть к немцам в руки, закопали их. Так же мы «похоронили» наши спасательные жилеты, но я решил оставить свой пистолет «люгер», это был трофей, офицер разведки взял его для меня у немецкого военнопленного, сбитого над Англией. Я считал, что он может быть полезен как средство убеждения, на случай, если какие-нибудь датчане решат быть нелюбезными.

Обсудив наше положение, мы успокоились и даже поверили в возможность избежать плена. На узкой дороге ближе к внутреннему краю фьорда мы заметили дом. Он казался пустым. Возможно, там можно укрыться до сумерек. Неожиданно километрах в полутора я обнаружил большое замаскированное сооружение, в котором мы сразу признали немецкий радиолокатор. Прежде я несколько раз пролетал над этим районом, но из-за превосходного камуфляжа никогда его не замечал. Я подумал, что солдаты оттуда, вероятно, уже в пути, чтобы арестовать нас. И вскоре увидел, что они действительно направляются к нам беспорядочной, разрозненной группой. Сейчас они были на расстоянии не более 400 м или немного больше. Мы слышали их гортанные команды. Наверняка они заметили нас. Прежде чем мы успели припасть к земле, чтобы оказаться вне поля их зрения, они открыли огонь из автоматов, и впервые в жизни я услышал свист пуль, пролетавших поблизости. Мы с Доном скатились на обратный склон дюны. Не было никакого смысла с одним пистолетом пытаться воевать против превосходящих сил, так что мы, съежившись и выглядя довольно недостойно, сидели и ждали, когда они наткнутся на нас. Первыми появились два или три солдата во главе с унтер-офицером. Они были из наземного персонала люфтваффе. Ни Дон, ни я не говорили по-немецки. Унтер-офицер стал обыскивать нас. Он быстро нашел мой пистолет и, было очевидно, не обрадовался этому. Толкая, они повели нас обратно к нашему все еще горевшему самолету. Сначала я был убежден в том, что они собираются расстрелять нас и бросить в огонь. Но унтер-офицер спросил:

– Bomben?

Я абсолютно ничего не понял, но кивнул. Полагаю, он хотел узнать, есть ли на борту какие-нибудь бомбы. Он хмыкнул и поспешно отправился с нами и остальной частью своего отряда к наблюдательному посту поблизости от радара. Там он втолкнул нас в небольшую комнату. Один из немцев вышел и вернулся с двумя чашками эрзац-кофе. Независимо от качества напитка, мы были благодарны – во рту у меня пересохло. Пока я медленно потягивал горячий напиток, мой ум постепенно осознавал тот факт, что война для нас обоих окончена. Я оцепенел от потрясения и едва мог смотреть в суровое лицо Дона, потому что знал – все произошло не случайно. Опыт должен был приказать мне повернуть обратно в самом начале, когда нас заметили с немецких кораблей. Решив продолжать полет, я допустил много еще и других ошибок; я не встревожился, когда было очевидно, что вся немецкая противовоздушная оборона в Дании узнала о нашем присутствии; не летел на максимальной скорости на обратном пути; и, наконец, совершил основной промах – сконцентрировавшись в бою на первом немецком самолете, упустил второй, смертоносный для нас истребитель. Это были главные ошибки, имелись и другие, незначительные.

Глава 2

Мои родители, израсходовав большую сумму денег на мое образование, надеялись, что я изберу одну из серьезных профессий. Пойду по стопам отца, викария англиканской церкви, или, возможно, остановлюсь на медицине. Но ни один из этих предметов не интересовал меня, и вскоре после получения школьного сертификата в Тонтоне, в конце 1936 г. я оставил школу и поступил на работу помощником клерка в полицейское управление графства Ланкашир в Уигане.[11]

Моя цель на этом этапе состояла в том, чтобы изучить основы полицейской работы и позднее обратиться с просьбой о приеме на службу в колониальные полицейские силы.

Спустя год или около того работа полицейским клерком мне надоела, и друзья убедили меня поступить в торговый флот. Мой отец был настроен категорически против этого, и я полагаю, что результатом этого конфликта стало то, что в декабре 1937 г., решив «послать все к чертям», я обратился в Королевские ВВС с просьбой о приеме на краткосрочную службу[12] в качестве офицера.

Записавшись вместе с большим числом страстно желавших поступления и более подходящих претендентов, я, к своему изумлению, узнал, что оказался среди относительно немногих принятых. Несколькими неделями позже я отправился в школу первоначальной летной подготовки в Десфорде, около Лестера.[13] Это была одна из нескольких таких школ, укомплектованных гражданскими инструкторами, но финансируемых министерством авиации.[14]

Это был типичный для большинства авиаклубов, возникавших в то время, маленький аэродром с травяным покрытием с двумя или тремя ангарами, несколькими административно-служебными постройками, клубом, служившим в качестве столовой для курсантов и штаба, и рядом зданий с холостяцкими квартирами для нас, курсантов.

Мои товарищи на этом курсе начальной летной подготовки происходили изо всех частей Содружества наций[15], мы были счастливой и беззаботной группой. Я подружился с парнем по имени Дэвид Бломли, с которым меня поместили в одной комнате. 9 марта нас привели на стоянку и познакомили с нашими самолетами, восхитительными небольшими «тайгер мотами».[16] Они были выстроены рядами, готовые подняться в воздух с инструкторами и курсантами. В этот момент я был возбужден и с нетерпением ждал полета. Тридцать минут спустя, когда мы приземлились, была совсем другая история. Будучи подвергнутым всем видам воздушных акробатических маневров из учебника, очень зеленый Брехэм, шатаясь, едва выбрался из «тайгер мота» с бортовым обозначением «G-ADPH». Но восстановление прошло быстро, и в пределах нескольких часов мы снова были в синеве неба. На сей раз все прошло гораздо спокойнее и мягче. Брехэм познавал азы полета.

Когда я думал, что готов к самостоятельному полету, моего инструктора заменили, вероятно, из-за моего довольно медленного прогресса, который, должен признать, начинал волновать и меня. Большинство курсантов самостоятельно поднимались в воздух после приблизительно восьми часов полетов с инструктором. Мы знали, что если не выполним самостоятельный полет в пределах 15 часов, то наше обучение на этом закончится. Меня утешал лишь тот факт, что Бломли имел те же самые проблемы. Он налетал с инструктором 15 часов прежде, чем был признан готовым к самостоятельному вылету, и успешно его выполнил.

Наконец, после получасового полета мой инструктор покинул свое место позади и сказал:

– Вы готовы. Я хочу, чтобы вы взлетели, сделали круг и сели, – вопросы есть?

– Нет, сэр.

Наконец после 14 часов с инструктором я выполнял самостоятельный полет. Это был прекрасный день, и мне хотелось летать по кругу как можно дольше, но на этом этапе я не должен был запятнать свою репутацию, так что, закончив круг, я начал плавный планирующий разворот для своей первой посадки. Это было сложным испытанием. Земля быстро приближалась. Моя скорость и мой хвост были немного выше, чем нужно, и, коснувшись земли, мой самолет подпрыгнул пугающим образом. Вспомнив о том, что говорили мои инструкторы, я дал полный газ и ушел с набором высоты для повторной посадки. Я снова сделал круг, повторяя сам себе вслух вещи, которые не должен был забыть сделать. Таким образом я приобрел уверенность и со второй попытки выполнил безупречную посадку. Я медленно рулил к тому месту, где стоял мой инструктор, ожидая взрыва ругательств в свой адрес. Вместо этого он поздравил меня и вообще был очень мил.

Теперь время в Десфорде пошло очень быстро. Вечерами наша молодая кровь несла погибель пабам в Десфорде с нашими непристойными песнями и дикими забавами. Мы еще не были служащими Королевских ВВС. Мы не носили никакой формы и не имели никаких званий. Однако наше денежное содержание было наравне с содержанием пайлэт-офицера[17] Королевских ВВС, – 11 шиллингов 10 пенсов в день. Мы умели избавляться от него за пугающе короткое время.

На этой стадии Гитлер уже начинал оказывать давление, и все мы чувствовали, что если нам не повезет, то война начнется до того, как мы будем готовы присоединиться к эскадрильям, поскольку пройдет много месяцев прежде, чем мы сможем закончить наше обучение.

Наконец, в Десфорде наступил день заключительной проверки в воздухе. Для этого тяжелого испытания я был представлен инструктору, флайт-лейтенанту Уитли. Он объяснил, что я должен выполнить, и мы вместе взлетели. Я был достаточно уверен во всем, кроме полета по приборам, так что, когда он велел мне поднять над кабиной колпак,[18] я не был счастлив. Я сообразил, что дела идут не слишком хорошо. Затем, занервничав, стал допускать серьезные ошибки. Наконец Уитли сказал:

– Хорошо, Брехэм, можете убрать колпак.

Я был уверен в том, что потерпел неудачу, так как он больше ничего не произнес, пока мы не приземлились. Потом он отвел меня в сторону и перечислил ошибки, которые я совершил. Наконец, он сказал:

– Хорошо, это все, но обратите внимание на ваш полет по приборам. Удачи.

Так я преодолел первую ступеньку. Затем, после короткого отпуска, мы должны были явиться в центр Королевских ВВС в Аксбридж,[19] для прохождения двухнедельной «муштры». В Аксбридже Бломли и меня снова определили на квартиру вместе. Интересно, почему летчикам было необходимо беспокоиться о таких вещах, как строевая подготовка. Однако теперь мы служили в Королевских ВВС, и это было нашей обязанностью в течение двух недель, необходимых для того, чтобы снабдить нас формой. Строевые упражнения и штудирование уставов подтянули нас, и в конце концов мы получили форму и выстроились для заключительного смотра. Мы ощущали гордость за принадлежность к Королевским ВВС, но ни один из нас все еще не имел желанных «крыльев».[20] К концу мая 1938 г. нам сообщили, что мы направляемся в авиашколы Королевских ВВС. Дэйв Бломли и я должны были прибыть в 11-ю авиашколу Королевских ВВС, которая только что открылась в Шоубери,[21] около Шрусбери.

Глава 3

Во время короткого отпуска я отправился домой и взял с собой Дэйва. Мои родители, казалось, привыкли к мысли о том, что свою карьеру я буду делать в авиации, так что отпуск прошел приятно. Дэйв проявлял большой интерес к моей сестре, предоставляя мне свободно заниматься собственными делами.

В течение трех следующих месяцев мы летали на двухместных, одномоторных бипланах «хаукер харт» и «одэкс».[22] Инструкторы должны были оценить нашу пригодность для полетов на истребителях, бомбардировщиках, а также для других типов воздушных операций. Пройдя этот курс, мы могли получить наши «крылья». Нам всем было очевидно, что впереди у нас военная карьера, что придется приложить много усилий в воздухе и на земле, если мы хотим преуспеть.

За исключением командиров звеньев, большинство наших инструкторов были сержантами. Прекрасные парни, большинство из них служили много лет, начав в качестве техников и позднее переквалифицировавшись в пилоты. Мне многое пришлось осваивать заново. После «тайгер мота» эти самолеты казались более трудными в управлении. У Дэйва возникли те же проблемы, но мы быстро прогрессировали. Одно из эффективных наказаний за плохой вылет состояло в том, чтобы вымыть с мылом и водой один из самолетов – занятие долгое и утомительное. Я выполнил немало такой работы.

Однажды командир звена флайт-лейтенант Бакс вызвал всех нас и сказал, что мы можем выбрать, в каком виде авиации предпочтем служить. Он заметил, что гарантировать не может, но наш выбор по возможности учтут. Большинство курсантов, включая Дэвида, выбрали тяжелые самолеты – бомбардировочную или береговую авиацию. Ими двигало желание получить в течение короткого срока службы в Королевских ВВС возможно больше опыта полетов на многомоторных самолетах. Такой опыт пригодился бы им, если после окончания службы они захотели бы поступить на работу в одну из пассажирских или чартерных авиакомпаний. Истребители же казались парням слишком «мелкими» для гражданской пассажирской авиации. Я же не имел ни малейшего желания становиться гражданским пилотом и все еще вынашивал мечты относительно поступления в колониальную полицию после окончания службы в Королевских ВВС. Кроме того, я любил высший пилотаж, и элегантные одноместные истребители привлекали меня, так что я выбрал истребители.

К концу срока обучения на младшем курсе[23] курсанты должны были отработать ночные полеты. Все мы думали, что это довольно опасное и не слишком нужное дело из-за весьма ограниченных средств навигации, которые в те дни имелись для полетов ночью. Перед ночными вылетами в точку взлета вместе с «огнем удачи» (маломощным прожектором для освещения района посадки) буксировался фургон, в котором всю ночь располагался дежурный инструктор. Кроме того, чтобы указать пилоту направление взлета и посадки, вдоль траектории были размещены осветительные ракеты. Вскоре я обнаружил, что могу в полной мере наслаждаться ночными полетами.

Поскольку первоначальная подготовка приближалась к концу, темп занятий нарастал. Подготовка к предстоящим экзаменам на «крылья» ограничила наши посещения Шрусбери. Я рассчитывал удовлетворительно справиться с большинством дисциплин, но не смел надеяться, что и с оставшимися все пройдет гладко. Зачетное испытание по строевой подготовке врезалось мне в память. Я получил под команду отделение курсантов и должен был руководить им во время упражнений с оружием и прохождения перед главным инструктором по строевой подготовке. К сожалению, из-за сырой погоды на улице испытания перенесли в один из больших ангаров. Когда мое отделение маршировало на позицию, я от волнения будто утратил дар речи и не дал вовремя команду на остановку. Мои товарищи спокойно промаршировали прямо в стену ангара. Преданные до смерти! Сомневаюсь, что инструктор по строевой подготовке был впечатлен представлением Брехэма.

Летный тест я выполнил удовлетворительно и на сей раз летал по приборам лучше. Тест был коротким, и офицер, принимавший его, не сделал никаких особых замечаний. Большинство из нас успешно сдали все экзамены, и 20 августа 1938 г., четыре месяца спустя после моего восемнадцатого дня рождения, я получил «крылья» Королевских ВВС. Несколькими днями позже мы были выстроены в полной парадной форме, и командир авиастанции[24] груп-каптэн[25] Лал официально вручил нам наши «крылья». Для меня это был поворотный момент. Я почувствовал, что теперь я по-настоящему в Королевских ВВС, но вскоре обнаружил, что должен еще многому научиться.

В конце августа, после возвращения из отпуска, нас собрали и проинформировали относительно будущего. Хотя большинство из нас выбрали бомбардировщики или другие тяжелые самолеты и только четверо предпочли истребители, было решено, что наш курс должен выпустить пятнадцать летчиков-истребителей. Это было следствием растущей напряженности в Европе и приближавшегося мюнхенского кризиса. Командование Королевских ВВС хотело нарастить истребительную авиацию ПВО насколько возможно быстро, и я был доволен, что мой выбор станет реальностью. Некоторые же другие, кто хотел пройти обучение на тяжелых самолетах, испытали разочарование. Каждому из нас предоставили возможность совершить повторный полет с инструктором на «хаукер харте», а затем, после устного инструктажа о топливной системе и общих характеристиках одноместного истребителя-биплана «хаукер фьюри», посадили в кабину этого восхитительного небольшого самолета и, прежде чем мы пришли в себя, предложили проверить его в небе. К этому времени «фьюри» уже почти прекратили использовать в истребительных эскадрильях в Великобритании, к большому разочарованию тех пилотов, которые летали на нем и полюбили его. «Фьюри» с почетом передали в эскадрильи углубленной подготовки авиашкол, а их место в эскадрильях первой линии Истребительного командования[26] заняли «гладиаторы», новые «харрикейны» и первые «спитфайры». После «харта» и «одэкса» я обнаружил, что летать на «фьюри» просто, его горизонтальная скорость по прямой от 290 до 320 км/ч действительно кое-что значила после лишь 145 км/ч у «тайгер мота» или 225 км/ч у «харта» и «одэкса». По мне, это уже был настоящий полет.

Мой энтузиазм и недостаток опыта стали причиной неприятностей. Я любил высший пилотаж, и, услышав о быстрых бочках,[27] решил поэкспериментировать в ходе следующего вылета на «фьюри». К сожалению, никто не рассказал мне о том, как исполнить этот маневр. Быстрые бочки не поощрялись, потому что, выполняя их на слишком большой скорости, можно было превысить допустимые перегрузки для самолета. Взлетев в тот раз, я стал подниматься, чтобы набрать безопасную высоту приблизительно 2450 м. Я совершенно забыл о значительном уменьшении скорости до значения немного больше критической и на 260 км/ч резко потянул ручку управления к своему животу и одновременно резко ударил по правой педали руля. Результат был чрезвычайно эффектный. Как это получилось, не знаю, однако в конечном счете «фьюри» выровнялся сам собой и очень испуганный пилот попытался оценить ситуацию. Крылья и хвостовое оперение все еще были на месте, но боковые движения ручки управления не вызвали никакого крена. Решив, что угодил в ловушку, я принялся расстегивать привязные ремни, готовясь выпрыгнуть с парашютом, но после окончательной проверки управления обнаружил, что у меня достаточно возможностей, чтобы плавно маневрировать на «фьюри». Я снова пристегнулся и стал осторожно снижаться в направлении аэродрома. Наконец, аэродром появился в поле зрения, и я с очень плохими предчувствиями сделал широкий круг и приземлился без каких-либо дальнейших инцидентов. Что я должен был сказать командиру своего звена? Я решил, что лучше сказать правду. Наказанием стала основательная взбучка плюс самолет, который пришлось вымыть и вычистить с мылом.

В другой раз я в очень ветреный день довольно небрежно приземлился поперек ветра, в результате чего «фьюри» чиркнул по земле законцовкой одного крыла. Самолет не получил больших повреждений, но, к сожалению, эту оплошность видел старший инструктор по летной подготовке сквадрэн-лидер[28] Джонсон, и, когда я выбрался из самолета, он встретил меня словами: «Черт возьми, вы соображаете, что делаете?» Я не знал, что ответить, так что мной был вычищен еще один самолет.

Октябрь 1938 г. мы в основном потратили на шлифовку навыков воздушной стрельбы перед месячной командировкой на полигон в Пенросе, на побережье Северного Уэльса. Все курсанты с нетерпением ждали ее. Это была высшая и максимально приближенная к воздушному бою точка нашего обучения. Мы прибыли в Пенрос в конце месяца и обнаружили, что нас ждет очень плотный график учебных вылетов, которые начинались на рассвете и заканчивались в сумерках. Звенья истребителей атаковали наземные цели, в то время как парни с бомбардировщиков сбрасывали учебные бомбы со своих новых двухмоторных учебных «оксфордов». «Фьюри» был оснащен двумя пулеметами «виккерс», стрелявшими через втулку винта, которые использовали механизм, разработанный Константинеску, чтобы не попасть в лопасти. Атаки наземных целей сопровождались стрельбой по полотнищу, буксируемому «хартом» или «одэксом». Это мне нравилось больше всего. Я мог представить, что чувствовали летчики, подобные Боллу, Мэнноку, Бишопу и Рихтгофену,[29] когда пикировали на врага. После одной или двух стрельб по воздушной мишени я стал добиваться весьма точных попаданий в полотнище и почувствовал, что длительный период обучения наконец начал давать плоды. Тренировки на полигоне закончились слишком быстро, и 2 декабря я получил приказ вылететь в Шоубери, где после завершения обучения мы должны были ожидать назначения. Но перед этим каждый должен был сдать заключительный летный и навигационный тесты во время полета на «харте» с командиром звена флайт-лейтенантом Стаббсом. Я справился с заданиями удовлетворительно. Затем в один из дней нас собрали в лекционном зале и сообщили о назначениях. Это был долгожданный день. Пока зачитывали фамилии и названия эскадрилий, я волновался все больше. Я хотел попасть либо в эскадрилью «гладиаторов», либо в одну из эскадрилий новых «харрикейнов» или «спитфайров». Наконец, была прочитана моя фамилия: «Временно исполняющий обязанности пайлэт-офицера[30] Брехэм – 29-я эскадрилья, Дебден, Эссекс». Как только нас отпустили, я разыскал одного из наших инструкторов, пайлэт-офицера Брукса, и спросил его, какими самолетами оснащена эта эскадрилья. По его мнению, это должны были быть «гладиаторы». Я был удовлетворен. Дэвид Бломли должен был присоединиться к 1-й эскадрилье в Тангмере,[31] оснащенной «харрикейнами». После великолепной прощальной вечеринки мы получили несколько дней отпуска перед тем, как прибыть в наши эскадрильи. Теперь я чувствовал себя опытным пилотом. Вскоре я должен был научиться совсем иному.

Глава 4

В начале декабря 1938 г. я прибыл на свою первую боевую авиастанцию Дебден, расположенную в нескольких километрах от провинциального городка Сеффрон-Уолден,[32] в Эссексе. С полной уверенностью доложил начальнику штаба авиастанции, что я опытный пилот, имеющий 129 часов налета. Он направил меня в штаб 29-й эскадрильи, находившийся в одном из трех больших ангаров на аэродроме. Я сразу же заметил, что там не было никаких «гладиаторов». Все, что я увидел, были «хаукер демон» – двухместные одномоторные истребители-бипланы, оборудованные первыми турельными бронированными установками с гидравлическим приводом, где размещался задний бортстрелок. Я испытал шок. Снаружи других ангаров я заметил «харрикейны» из 85-й и 87-й истребительных эскадрилий. Я по лестнице поднялся в канцелярию своей новой эскадрильи, разочарованный и обманутый в своих ожиданиях исполняющий обязанности пайлэт-офицера. Меня встретил флаинг-офицер[33] Бретт, адъютант эскадрильи,[34] и, пока я ждал встречи с командиром, он сказал мне, что эскадрилья находится в процессе перевооружения на истребители дальнего радиуса действия, которые были модификацией среднего бомбардировщика «бленхейм», двухмоторного моноплана. Это был конец. Дела шли все хуже и хуже. Было и так достаточно плохо увидеть устаревший «демон», во многом подобный «харту» и «одэксу», но то, что теперь я буду летать на двухмоторном, похожем на бомбардировщик самолете, казалось, было еще большей несправедливостью.

Наконец я предстал перед командиром эскадрильи сквадрэн-лидером Гомезом, изящным мужчиной, который, как я отметил, имел лишь одну ногу. Он приветствовал меня в эскадрилье и стал рассказывать мне что-то о ее истории и традициях, но, к сожалению, я был не очень внимательным слушателем. Мне хотелось, так или иначе, попасть в эскадрилью одноместных истребителей. Когда он закончил, я до глубины души потряс его, сообщив, что хочу летать на одноместных истребителях и что он должен принять меры к тому, чтобы меня перевели в одну из других эскадрилий на авиастанции. Я сделал это не очень тактично и получил достаточно холодный ответ:

– Брехэм, мы гордимся этой эскадрильей, и я ожидаю, что вы, как новый пилот, тоже будете горды служить в ней.

С этим меня отпустили. С несчастным видом я вышел в канцелярию адъютанта, где Бретт сказал мне, что я включен в звено «В»,[35] которым командует флаинг-офицер Билл Кембридж. Прибыв в его канцелярию, я вошел и представился. Когда мы обменялись рукопожатиями, он сказал:

– Я ожидаю, что вы будете отдавать честь ежедневно, входя сюда в первый раз, и обращаться ко мне «сэр». Никаких других формальностей не будет.

Полагаю, что командир эскадрильи уведомил его о том, что я не испытываю энтузиазма относительно самолетов эскадрильи, и по его манере я мог сказать, что мне следовало следить за собой. Вопреки своим устаревшим самолетам, 29-я была очень гордым подразделением.

Между всеми тремя эскадрильями в Дебдене существовал превосходный дух соперничества, и 29-й всегда удавалось сохранять достоинство в различных «играх», проходивших в столовой.[36] Я вскоре обнаружил, что этот дух проникает в меня, и стал забывать свое первоначальное разочарование. Большинство офицеров в Дебдене были моими ровесниками. Лишь командиры звеньев и эскадрилий были на несколько лет старше. Также во всех трех эскадрильях среди пилотов преобладали сержанты, и они были прекрасными людьми.

Прослужив приблизительно три месяца, я прошел последнюю проверку на одном из новых «бленхеймов», которыми была перевооружена 29-я эскадрилья. До этого я должен был довольствоваться полетами на «демоне» или в качестве пассажира на «бленхейме» с одним из опытных пилотов эскадрильи. Во время визитов парней из Бомбардировочного командования мы слышали от них много скверных отзывов о «бленхейме». Говорили, в частности, что, если вы не могли выпустить шасси и садились «на живот», то самолет взрывался. Однако я не столкнулся ни с какими трудностями во время своей заключительной проверки. После этого я начал получать свою соответствующую долю в полетах и стал полноправным членом 23-й эскадрильи.

Однажды из Хорнчурча[37] прибыл «гладиатор» с пайлэт-офицером Маккензи на борту. Мак был новозеландцем, учившимся вместе со мной в Шоубери. Я принялся уговаривать его, чтобы он разрешил мне слетать на его самолете, о чем всегда мечтал. После недолгих уговоров он согласился. Пристегивая меня в кабине, Мак показывал различные кнопки и переключатели. В завершение он сказал:

– Ради бога, не сломай его, – и помахал мне на прощание.

Я вырулил, развернулся против ветра, дал газ и понесся по травяной взлетно-посадочной полосе. Через мгновение я поднялся в воздух и стал быстро набирать высоту. Я осторожно выполнил некоторые элементы моего довольно запущенного высшего пилотажа, и тоска по полетам на одноместном истребителе снова охватила меня. Через некоторое время я повернул к аэродрому и приземлился. Майк ждал меня, прямой, словно гвоздь, поскольку понимал, что если бы я повредил самолет, то ему предстояло держать ответ за то, что он разрешил мне воспользоваться им без согласия командира своей эскадрильи. Я поблагодарил его, чувствуя непреодолимую ревность к его удаче. Этот полет в течение некоторого времени не давал мне покоя, и я с трудом удержался, чтобы повторно не отправиться к командиру эскадрильи с просьбой о переводе. Однако к этому времени тот факт, что являюсь членом 29-й эскадрильи, кое-что для меня значил, и мои мысли о сохранении ей верности возобладали.

Именно в эти дни я приобрел прозвище Боб, которое с тех пор закрепилось за мной на службе. Это не раз становилось причиной путаницы, так как мои родители, а позднее и жена, совершенно естественно, звали меня Джоном, именем, данным мне при крещении. Обычно в то время в эскадрильях, вызывая по радио пилотов, называли их христианскими именами. В 29-й эскадрилье имелось несколько Джонов, и, для того чтобы исключить недоразумения, было решено, что мы, Джоны, должны вытянуть себе из шляпы новое имя. Я вытянул Боба. Так я сделался Бобом, Бобом и остался.

Новости и радиосообщения на сей раз очень ясно свидетельствовали о том, что война с Германией лишь вопрос времени и что время это быстро уходит. Большинство из нас высказывались за то, чтобы поскорее противопоставить свои навыки навыкам немецких коллег. Думаю, многие все еще мыслили понятиями рыцарских воздушных поединков, подобных тем, которые наши отцы вели в ходе Первой мировой войны. Новый командир 87-й эскадрильи достаточно быстро отрезвил нас. Перед назначением в Дебден он служил военно-воздушным атташе в Берлине, где имел достаточно возможностей видеть стремительное наращивание мощи люфтваффе. Однажды этот офицер прочитал лекцию для всего офицерского состава авиастанции и подробно объяснил, что новые военно-воздушные силы Германии – реальная сила, с которой необходимо считаться. Их новые истребители «мессершмит», казалось, были на равных, с нашими «харрикейнами», если не чуть лучше, и были гораздо лучше «бленхеймов» нашей эскадрильи. Мы могли противопоставить им «спитфайры», но эти самолеты приняли на вооружение только что, у нас их было еще чрезвычайно мало. Однако в массе своей мы были беззаботными и не позволяли трезвым рассуждениям вернуть нас на землю.

В начале августа военно-воздушные силы Великобритании и Франции провели учения с целью проверки противовоздушной обороны. В течение всего периода учений мы находились на военном положении, это была самая близкая к реальности ситуация, которую мы могли испытать в мирное время. Учения продолжались неделю, и мы взлетали по тревоге, всегда днем, пытаясь перехватить «агрессора» из Бомбардировочного командования или из французской бомбардировочной авиации. Иногда мы добивались успеха, но по большей части это было не так. Отсутствовало какое бы то ни было управление с земли при помощи радаров, чтобы вывести нас на цель, и мы полностью полагались на информацию с наземных наблюдательных постов. Задержки с передачей информации приводили к неудачным перехватам. Мы также обнаружили, что методы атак, предписанные руководством по тактике, имели малую ценность, и большую часть времени мы были «сидячими утками»[38] для хвостовых стрелков «веллингтонов», «хемпденов» и «уитли».[39] Эти учения много дали для того, чтобы усилить нашу противовоздушную оборону накануне войны, которая была теперь практически неизбежна.

В один из дней августа мы с большим волнением узнали новость, что нас перевооружат самыми последними «харрикейнами» с винтами изменяемого шага. Мы должны были стать первой эскадрильей, имеющей эту модель «харрикейна», так что в наших душах звонили колокола. Мы получали новые самолеты на небольшом аэродроме фирмы «Хаукер» в Брукланде.[40] Крайне возбужденный Брехэм прилетел оттуда на «бленхейме». До этого я уже однажды летал на «харрикейне» с постоянным шагом винта, так что после краткого инструктажа, проведенного персоналом фирмы «Хаукер», я уяснил принципы управления шагом винта и вылетел на этом самолете обратно в Дебден.

Ближе к концу августа из-за ухудшавшейся ситуации в Европе отпуска были отменены. Теперь круглосуточно дежурили одновременно два офицера. В их обязанности входило получать и расшифровывать поступающие сигналы. В ночь на 2 сентября дежурили пайлэт-офицер Винн и я. Мы получили информацию о том, что Великобритания намеревается объявить войну Германии. Все эскадрильи были приведены в наивысшую степень боевой готовности. Через неделю или меньше 85-я и 87-я эскадрильи улетели во Францию. В Дебдене их сменила 17-я эскадрилья, также оснащенная «харрикейнами» – старыми, с винтами постоянного шага.

Глава 5

Бытовало мнение, что Англия будет немедленно атакована ордами немецких бомбардировщиков, и многие из нас вглядывались в даль, ожидая их появления. Прежде чем наступило время завтрака первого дня войны, в воздух по тревоге поднялась целая эскадрилья, чтобы перехватить «боги»,[41] приближавшийся к восточному побережью. Это были мы. Недостаток опыта полетов на наших новых самолетах мы конечно же восполняли силой духа. Как только поднялись в воздух, на радиосвязь вышел офицер наведения, который приказал нам на максимально возможной скорости курсом 90 градусов подняться на 4600 м. Подумав: «Началось», я включил электрический зеркальный прицел, чтобы быть готовым к моменту, когда в поле зрения покажутся самолеты люфтваффе. Но скоро мы получили сигнал отбоя и разочарованные повернули домой. Тревога оказалась ложной.

Несколькими днями позже из штаба 11-й авиагруппы[42] пришел приказ: 29-й эскадрилье ежедневно держать одно звено на передовой базе в Уаттисхэме,[43] в Саффолке. Это был аэродром, где базировались «бленхеймы» из 2-й авиагруппы Бомбардировочного командования. Каждый день в течение сентября одно из наших звеньев на рассвете улетало на эту передовую базу, в то время как оставшееся звено находилось в состоянии готовности в Дебдене. Приземлившись в Уаттисхэме, мы рассредоточивали наши шесть или девять «харрикейнов» вокруг контрольно-диспетчерского пункта и, сидя на траве, если было сухо, или в деревянном бараке, если было сыро, ждали возможный сигнал тревоги. Сначала мы смотрели на наших хозяев, пилотов бомбардировщиков, как на довольно благоразумных джентльменов, но они начали участвовать в боях намного раньше нас, очень смело атакуя немецкие корабли в районе Восточно-Фризских островов и военные цели на побережье Северной Германии. В этот период мы получали много ложных сигналов тревоги. Они позволили нам получить опыт полетов на наших новых машинах, и скоро мы почувствовали, что можем состязаться с кем угодно.

В один из дней в конце сентября 1939 г. сквадрэн-лидер Гомез получил известие о том, что 29-я эскадрилья, в числе еще четырех эскадрилий, должна быть немедленно преобразована в эскадрилью ночных истребителей. Естественно, мы не проявили восторга, когда узнали, что должны передать свои полюбившиеся «харрикейны» другой эскадрилье, а взамен получить наши старые коротконосые[44] «бленхеймы». «Бленхейм» был оснащен одним стреляющим вперед пулеметом в правом крыле и одним пулеметом «виккерс» в задней турели. Сообразительные парни в штабе поняли, что для того, чтобы использовать этот самолет в роли истребителя, потребуется большее количество вооружения. Так что нам доставили подфюзеляжные контейнеры с еще четырьмя стреляющими вперед 7,7-мм пулеметами, и нашей заботой стало приспособить эти контейнеры к самолетам. Наземный персонал и экипажи трудились день и ночь, пока эта работа, очень трудная, заметим, работа, не была сделана.

Следующие несколько месяцев мы готовились к нашей новой роли, и, поскольку ни один из нас не имел ни малейшего понятия относительно того, как вести ночной бой, наши тренировки были довольно разнообразными. У нас не имелось никаких бортовых радаров, а наземное наведение тогда существовало только в самой примитивной форме. Наше ночное патрулирование в основном состояло из пролетов над группами сигнальных ракет, размещаемых на земле различными способами. Сигнальные ракеты особым образом выкладывали на земле через каждые несколько километров на дистанции в 20–30 км, формируя линию патрулирования. С этих линий нас направляли в определенную точку в пространстве, в попытке перехвата одного из наших собственных самолетов, имитирующего врага. Успех был делом случая и зависел от наличия или отсутствия облачности, чтобы экипаж истребителя мог увидеть сигнальные ракеты с высоты 3000 м или более. В другое время мы работали совместно с прожекторами. Было достаточно моментов, когда в конусе их лучей мог быть замечен самолет. Но к тому времени, когда истребитель разворачивался в направлении цели, прожекторы теряли противника и бесцельно метались по небу. Когда же истребитель сокращал дистанцию, его неизменно освещали так, что пилот временно слеп или, по крайней мере, терял способность к ночному видению, что делало любые дальнейшие попытки обнаружить неуловимого «врага» безрезультатными. И все же эти тренировки, которые время от времени казались нам бесполезными, помогли нам в будущем. Ночные истребители начинали нащупывать методы своих действий. Хотя наши боевые потери на этой стадии были нулевыми, мы потеряли несколько прекрасных экипажей в борьбе с погодой. Каждый понимал, что противник мог взлетать при хорошей погоде, бомбить цели в Великобритании вслепую, возвращаться и приземляться снова при хорошей погоде. Ночные истребители должны были взлетать в самую отвратительную погоду, чтобы перехватить вторгшиеся самолеты противника, а затем возвращаться при такой же погоде. Потери, которые мы несли, не были приемлемыми в мирное время, но надо было срочно двигаться вперед, если мы хотели победить врага в ночном небе.

Когда я со своим бортстрелком лидинг-эйркрафтмэном[45] Харрисом возвращался с нашей новой передовой базы в Мартлетсхэм-Хед, около Ипсуича, я был вовлечен в свое первое летное происшествие. Накануне ночью был довольно сильный снегопад и травяная поверхность Мартлетсхэма покрылась слоем снега толщиной от 10 до 12 сантиметров. Я не отнесся к этому слишком серьезно, и мы с Харрисом вырулили на нашем «бленхейме» и развернулись против ветра. Взлет в этом направлении был коротким, и пилоту следовало учитывать деревья, растущие сразу же после окончания дистанции разбега. Проверив двигатели, я дал полный газ, и старый «бленхейм» начал набирать скорость. Скоро стало ясно, что, хотя двигатели давали все, что могли, скорость самолета растет недостаточно быстро. Но я упустил момент, когда можно было затормозить. Я был слишком далеко на взлетно-посадочной полосе, чтобы убрать газ и остановиться на скользкой земле, не врезавшись в деревья, теперь угрожающе выраставшие впереди. Не забыв предупредить Харриса, чтобы он держался, я потянул штурвал на себя, пытаясь поднять «бленхейм» в воздух. Едва он оторвался от земли, я быстро, насколько было возможно, начал уборку шасси, чтобы уменьшить торможение. Но самолет едва достиг скорости отрыва и потому рухнул на землю с силой, достаточной для того, чтобы сломать один из гидроцилиндров основной стойки шасси. Мы услышали металлический треск и оба поняли, что случилось, но нашей первостепенной заботой было миновать деревья. Мы едва это сделали. Я связался с наземным пунктом управления в Мартлетсхэме и передал, что повредил шасси, но возвращаюсь на основную базу в Дебден, где самолет легче отремонтировать. В ходе тридцатиминутного полета у меня было много времени, чтобы подумать. Старые истории о том, что «бленхеймы» превращались в огненную западню в случае посадки «на живот», всплыли в моем уме. Когда я приблизился к базе, мне приказали, чтобы я летал по кругу и выжег как можно больше топлива.

Гомез взлетел на своем самолете, чтобы осмотреть повреждения моего «бленхейма». Он подтвердил, что одна стойка шасси висит со сломанным гидроцилиндром. Это предполагало один из трех вариантов: посадку «на живот» с убранными шасси, так, чтобы висящая стойка сломалась, как только мы коснемся земли; посадку на одном колесе; или же мы выпрыгивали на парашютах. Гомез сказал мне:

– Решайте сами.

Когда я спросил Харриса, хочет ли он выпрыгнуть на парашюте или же останется со мной, когда я буду пытаться сесть «на живот», он ответил:

– Я привык к вам и к самолету.

Я оценил его доверие. И сообщил на командный пункт о своем решении и, продолжая кружить над аэродромом приблизительно на высоте 450 м, мог видеть толпу из экипажей и наземного персонала, стоящую на бетонированной площадке перед ангаром и напоминающую зрителей на автогонках в ожидании катастрофы. Там также были зловещие пожарная и санитарная машины. Я с трудом сглотнул и развернулся по ветру, потом поперек ветра, а затем начал конечный этап захода на посадку, насколько возможно уменьшая скорость. Покрытая снегом земля быстро приближалась. В последний момент я резко подтянул штурвал к животу. Первое касание было легким, но за ним немедленно последовал намного более сильный удар, сопровождавшийся хрустом и скрежетом. На скорости 145 км/ч старый добрый «бленхейм» проскользил на животе в облаке снега приблизительно 100 м. Проверив, что все необходимые тумблеры выключены, Харрис и я быстро выбрались через верхний люк, прямо в руки командира авиастанции и толпы наших товарищей. Командир авиастанции, канадец, поздравил меня с хорошим шоу. Позднее я получил от него разнос за то, что не проверил условия перед взлетом в Мартлетсхэме. Порицание было заслужено, и я извлек для себя еще один ценный урок.

«Бленхейм» был не слишком сильно поврежден. Этот инцидент имел одно хорошее последствие для эскадрильи. Мы все теперь знали, что на «бленхейме» можно сесть «на живот» и не взлететь при этом вверх в облаке дыма.

Вскоре Гомеза перевели на штабную работу, а сменил его сквадрэн-лидер новозеландец Маклеан. Мак продолжил поддерживать мораль и дух 29-й на высоком уровне. Это было трудное время для всех командиров эскадрилий ночных истребителей «бленхейм», поскольку наши товарищи на своих «харрикейнах» и «спитах» вели тяжелые бои с противником в дневном небе над Францией, прикрывая отступление союзнических армий и участвуя в спорадических поединках над восточным побережьем и конвоями. Как только Мак прибыл, в дверях его канцелярии появилась делегация офицерского состава, требующая перевода в эскадрильи дневных истребителей. Его ответом было:

– Если я могу терпеть это, то можете и вы. Придет и наша очередь, так что давайте приложим усилия, чтобы к этому времени эскадрилья действительно была в наилучшей форме.

В течение всех первых месяцев 1940 г. мы продолжали развивать тактику ночного боя, хотя все еще не имели никаких бортовых радаров. Непрерывными тренировками мы улучшили приемы наших «кошачьих глаз»,[46] действуя над линиями патрулирования из сигнальных огней и совместно с зенитными прожекторами. Наши патрульные полеты на закате и рассвете из Мартлетсхэма были также усилены из-за вражеских трусливых и бессмысленных бомбежек и пулеметных обстрелов некоторых наших беззащитных прибрежных плавучих маяков. Я возглавлял один из таких рассветных патрулей из двух «бленхеймов», в другом самолете был наш относительно новый пилот по фамилии Сисман. Мы уже патрулировали в течение некоторого времени, когда он прокричал по радиотелефону:

– Самолет слева, приблизительно в восьми километрах!

Передвинув вперед рычаги секторов газа, мы сделали широкий разворот, скользя над гребнями волн, и я также увидел вдали «Юнкерс-88», летящий параллельно нашему прибрежному конвою. Между Сисманом и мною началась гонка, кто первым сможет добраться до врага. Бедные старые «бленхеймы» скрипели каждой заклепкой, поскольку мы дали полный газ. Мой бортстрелок Харрис развернул свою турель и выпустил несколько коротких пробных очередей из пулемета «виккерс», и, когда я также проверил свое вооружение, мог видеть дымные шлейфы за подфюзеляжным пулеметным контейнером Сисмана, так как он делал то же самое. Нам оставалось еще 4 или 5 км, и дистанция постепенно сокращалась, когда «Юнкерс-88», должно быть, увидел нас. Он отвернул, направляясь обратно к побережью Бельгии или Голландии. Его выхлопные патрубки выбрасывали черный дым, словно он работал на угле, и было очевидно, что скоро он уйдет от нас. Сисман и я излили множество проклятий, когда наша попытка перехватить врага оказалась безуспешной. Мы жалели, что были не на «харрикейнах», поскольку тогда конечно же поймали бы его.

В начале апреля 1940 г. эскадрилья получила приказ срочно перебазироваться в Дрэм,[47] около Эдинбурга, чтобы прикрыть конвои с войсками, идущие в Норвегию. Боевой дух 29-й снова поднялся. Мы чувствовали уверенность в том, что столкнемся с противодействием немецкой авиации. Нам сообщили, что мы должны от заката до рассвета патрулировать в небе над кораблями, идущими в Ферт-оф-Форт[48] и обратно. Мы делили аэродром Дрэм с парой истребительных эскадрилий из Вспомогательной авиации,[49] оснащенных «спитфайрами». Они были в деле начиная уже с налета группы «Хейнкелей-111» в октябре 1939 г. и вели жестокие схватки с противником. Так что мы снова почувствовали что-то вроде комплекса неполноценности. Среди этих отличных ребят были великолепные летчики, подобные Расу Берри,[50] ставшему асом и командиром авиакрыла в ходе кампании в Северной Африке.

В мае эскадрилья вернулась в Дебден, где продолжила ночные тренировки, а передовое подразделение снова разместилось в Мартлетсхэме. Тем временем война казалась безнадежной для союзников. Повсюду мы сталкивались с серьезными неудачами, и казалось, 29-я была обречена на то, чтобы не участвовать в боях. Маклеан, вероятно, был разочарован больше, чем кто-либо, поскольку донимал штаб авиагруппы постоянными просьбами послать нас куда-нибудь, откуда мы могли бы добраться до врага. Мак представлял прекрасный пример для всех нас, и, несмотря на многие разочарования, благодаря его поддержке мы продолжали наши ночные тренировки. Мы продолжали развивать тактику, готовясь к тому дню, когда наконец должны будем встретить противника. Многие из наших затей теперь кажутся дурацкими. Мы экспериментировали с ночными групповыми полетами, полагая, что большее число истребителей, которые мы сможем направить против одиночного самолета противника, даст нам лучшие шансы сбить его. Возможно, эта тактика была хороша в дневное время, но она лишалась всякого смысла потому, что мы не имели никаких бортовых радаров. Требовалась по-настоящему прецизионная точность, чтобы лететь ночью в группе с потушенными навигационными огнями, и при этом лишь экипаж ведущего самолета мог визуально заметить врага. Пилот же ведомого самолета должен был постоянно держать в поле зрения своего лидера, и вскоре мы отказались от этой тактики и вернулись к одиночным вылетам на перехват. Тренируя наше ночное зрение, мы вылетали парами, один играл роль цели, второй – истребителя. Цель впереди медленно набирала высоту с включенными огнями, в то время как истребитель пытался визуально ее обнаружить. Затем истребитель прибавлял газу и постепенно приближался, имитируя атаку. Мы называли это «подкрадыванием» и таким образом учились отыскивать в ночном небе другой самолет.

В течение некоторого времени мы слышали о работе наших ученых по созданию бортового радиолокатора, известного как «Al», позволявшего экипажу истребителя засечь цель на дальности в несколько километров по сигналам, которые оператор радара видел на экране электронно-лучевой трубки. Частично работы с первыми образцами велись на «бленхеймах» в Мартлетсхэм-Хед. Во время наших регулярных визитов туда мы заметили самолет, принадлежавший подразделению истребителей-перехватчиков, оснащенный специальными антеннами на передних кромках крыльев и в носовой части фюзеляжа. Однажды и наша эскадрилья в Дебдене получила несколько таких самолетов для испытаний. Инструктаж относительно их оборудования был коротким, в то время как среди нас были единицы, кто хоть что-нибудь знал о нем. На этих самолетах турельные установки были сняты, и наши бортстрелки теперь должны были пройти переподготовку или самостоятельно научиться работать на этих волшебных устройствах, расположенных во внутренностях старого «бленхейма». Первые модели радаров оказались очень ненадежными и имели немного шансов на успех. Обычно после взлета на ночное патрулирование летчик сообщал, что радар непригоден к эксплуатации. Раздавался вздох облегчения, и бортстрелок карабкался вперед, чтобы, сев около пилота, добавить еще одну пару глаз для более успешного обнаружения противника.

В июне 1940 г. эскадрилья одержала первую победу. Это было и счастливое и грустное событие. Пилот «бленхейма» пайлэт-офицер Барнуэлл был сыном одного из разработчиков этого самолета, погибшего несколько лет назад в авиакатастрофе. В тот раз Барнуэлл действовал из Мартлетсхэма и по тревоге взлетел навстречу вражеским самолетам, приближавшимся к Ипсуичу. Спустя несколько минут мы услышали в воздухе пулеметные очереди и увидели горящий самолет, который упал недалеко от аэродрома. Так Барнуэлл записал на счет эскадрильи первый сбитый вражеский самолет – «Хейнкель-111».[51] Вскоре мы услышали в небе звуки следующего боя и заметили еще один горящий самолет. Джон не вернулся, и мы узнали, что его сбили в бою со вторым противником и он упал в море недалеко от берега. И пилот, и его бортстрелок погибли. Эскадрилья потеряла одного из наиболее популярных в тот момент своих членов. Барнуэлл вылетел на самолете, который не был оснащен радаром. Найти противника ему помогли исключительно прожектора и зенитная артиллерия, и, хотя он заплатил чрезвычайную цену, он доказал всем нам, что наши, казалось, бесцельные ночные тренировки «кошачьих глаз» не прошли даром.

Глава 6

В конце июня эскадрилья из Дебдена была направлена в Дигби,[52] в Линкольшире. Это был тяжелый удар. Казалось, что штаб намеревался держать нашу эскадрилью настолько далеко от врага, насколько это возможно. Большинство эскадрилий дневных истребителей были полностью обескровлены в боях над Францией и во время эвакуации наших войск из Дюнкерка. Одна или две из ночных истребительных эскадрилий регулярно одерживали победы над южным побережьем и около Лондона, но только не мы. Однако на новой базе мы скоро успокоились, наш дух поддерживал Мак и его недавно прибывший адъютант, наш «отец-исповедник», Сэмми Френс. Он был пилотом Первой мировой войны, и, подобно многим мужчинам своего поколения, бросил гражданскую работу, чтобы второй раз пойти на войну.

В Дигби была почти такая же рутина, что и в Дебдене, – главным образом ночные действия совместно с прожекторами. В этой части страны еще не было радиолокационных станций наведения истребителей-перехватчиков. Нашими единственными реальными руководителями были прожектора и зенитная артиллерия. Там, где виднелись разрывы зенитных снарядов или сходились лучи прожекторов, вероятно, мог быть самолет, и мы направлялись туда, чтобы найти его. Мы часто видели мимолетные тени самолетов, но только затем, чтобы снова потерять их.

В одну из ночей я дежурил в составе звена «В» во главе с Сэнди Кемпбеллом. От нечего делать мы устроили «скачки» вокруг барака, расположенного около стоянки самолетов. Питер Сисман и я подумали, что пришло время «подравнять» Сэнди, – в шутку, конечно. Но Сэнди был чрезвычайно крупный мужчина, и нам пришлось туго. В разгар дружеской потасовки зазвонил телефон. Затаив дыхание мы застыла на месте. Схватив телефон, Сэнди послушал мгновение и крикнул Сисману и мне, чтобы мы немедленно взлетали, а он вскоре последует за нами. Мы трое вместе с бортстрелками помчались в темноте к нашим самолетам и с ревом поднялись в небо, все еще не отдышавшись после нашей шутливой схватки. Я взял курс к одной из патрульных линий сигнальных ракет около побережья и сообщил, что буду постоянно барражировать на высоте 2400 м. Сэнди и Сисман были направлены к другим линиям патрулирования. Мой бортстрелок обратил мое внимание на зенитный огонь вдали, и спустя несколько секунд я услышал по радио голос Сисмана, сообщавший, что он обстрелял «хейнкель». Я ввел свой «бленхейм» в крутой вираж и повернул в его направлении. Мы снова услышали голос Питера, но на сей раз он звучал очень возбужденно, и было трудно разобрать слова. Вероятно, он приказывал своему бортстрелку, чтобы тот выключил огни. Затем наступила тишина, и мы увидели впереди на земле огромную вспышку. Что это было, взрыв бомбы или «хейнкель», в который стрелял Сисман? Наземный пункт управления ничего не смог нам сообщить и спустя час приказал возвращаться обратно на базу. В бараке на стоянке меня приветствовал Сэнди, который, хотя и был счастлив снова видеть нас, выглядел обеспокоенным, так как был уверен, что с одним из наших самолетов случилась неприятность.

Поскольку я вернулся, а Сисмана не было, мы сделали вывод, что именно с ним, должно быть, что-то случилось. Сэнди слышал по радио тот же самый неразборчивый разговор, что слышал и я, и действительно видел самолет с включенными опознавательными огнями, обстрелянный другим самолетом. Он загорелся и разбился. Все выглядело так, будто бедный старина Сисман оставил-таки включенными опознавательные огни, когда атаковал джерри,[53] чьи хвостовые бортстрелки использовали их в качестве точки прицеливания. На следующий день наши опасения подтвердились. Нашли место катастрофы, Сисман и его бортстрелок были мертвы. Их похоронили с воинскими почестями. Я был одним из тех, кто нес гроб, и, хотя каждый в военное время становится черствым к смерти, похороны хорошего друга, которого мы дразнили из-за его школьной внешности, произвели на меня глубокое впечатление. Его родители и сестра присутствовали на похоронах, и мы, его товарищи, пытались хоть как-то их ободрить. Они держались прекрасно, и, я думаю, они воспринимали свою трагедию более стоически, чем многие из его друзей-летчиков.

В начале пребывания в Дигби моя подруга из женской вспомогательной службы[54] подарила мне маленького красивого щенка английского сеттера. Это было очень трогательное животное, и я решил попытаться приучить его к «бленхейму». Сначала я думал, что шум напугает его, но вскоре обнаружил, что он как ни в чем не бывало свернулся на полу кабины около меня. Он пробыл у меня недолго. Ко мне в столовой подошел Чарльз Винн и сказал, что моя собака погибла, перебегая дорогу, – ее сбил армейский грузовик. Я ушел в свою квартиру и заплакал. Я очень полюбил эту восхитительную небольшую собаку и поклялся, что никогда больше не заведу другой, и это обещание хранил в течение долгого времени.

Вскоре после начала Битвы за Англию в конце июля 1940 г. пользовавшегося нашей любовью командира эскадрильи Маклеана перевели на штабную должность, а его место занял сквадрэн-лидер Чарльз Уиддоус. Все эскадрильи привязались к Киви Маку.[55] На прощание мы устроили ему шумную вечеринку и пообещали, что 29-я последует за ним в полном составе, если он когда-нибудь получит под командование другую эскадрилью. Подобно всем хорошим командирам, он немного отрезвил нас к концу мероприятия, попросив, чтобы мы предоставили новому командиру эскадрильи ту же самую поддержку, что оказывали ему. На первый взгляд Уиддоус казался немного занудным, но мы скоро привыкли к нему, и в течение долгого периода своего командования он доказал, что не только довольно придирчивый, но также и очень храбрый человек.

Вскоре после того, как прибыл Уиддоус, Дэйв Хемфри над восточным побережьем атаковал и, вероятно, сбил «Хейнкель-111». Остальные отнеслись к этому с некоторой ревностью и задавались вопросом, почему неуловимый враг не появлялся у нас на пути. Некоторые экипажи ночных истребителей на южном побережье и в районе Лондона уже добились весьма существенного числа побед, и имена Джона Каннингхэма[56] и его оператора радара Роунсли скоро были у всех на устах.

В эскадрилье теперь было так много бортстрелков-радиооператоров, что у нас непрерывно менялись члены экипажа. Однако, как и все другие пилоты, я предпочитал летать с несколькими избранными. Пайлэт-офицеры Вильсон и Ватсон, сержанты Уилсден, Уоллер, Уингфилд и Мосс были среди тех, с кем я действовал удачно. Было абсолютно ясно, что успеха, скорее всего, добьется экипаж, который регулярно летает вместе и члены которого полностью понимают друг друга.

24 августа 1940 г. стало одним из наиболее успешных дней для парней из дневной истребительной авиации и для меня лично. Той ночью сержант Уилсден и я добились нашей первой победы. С первых ночных часов над районом Хамбера была большая активность, и уже вскоре звено «В» получило приказ вылететь к нашим линиям патрулирования. Ночь была темная, на небе – ни облачка. Я патрулировал взад и вперед над своим районом на высоте 3000 м, наблюдая далеко на севере действия зенитной артиллерии и прожекторов. Внезапно я почувствовал, как кто-то стучит мне по плечу, и от неожиданности едва не выпрыгнул из самолета. Уилсден, собственной персоной, выкарабкался из своей турели и прополз через внутренности самолета, чтобы прокричать мне в ухо: «Хотите бутылку пива и сандвич?» Это было настолько неожиданно, что я согнулся от смеха. Приняв предложение, я по-дружески стукнул его и приказал вернуться обратно в свою турель. Я получал удовольствие от пива, несмотря на тот факт, что подобные напитки были строго запрещены в самолетах.

Я продолжал по радио запрашивать дежурного офицера оперативного центра сектора ПВО, есть ли для меня какая-нибудь работа. Наконец, он ответил положительно и направил меня к прожекторам, лучи которых были в нескольких километрах впереди. Прибавив газу, мы направились туда, и внезапно в дальнем луче я смог различить самолет, который казался мотыльком, летящим в ярком свете. Волнение в нашем «бленхейме» теперь достигло пика, я перевел кольцевой прицел в положение для стрельбы и дал короткую, прогревочную, очередь из своих пулеметов. Так как Уилсден в хвостовой турели не имел хорошего обзора вперед, я быстро сообщил ему о том, что увидел в лучах прожекторов, и услышал, что он выпустил пробную очередь из своего единственного пулемета «виккерс».

Казалось, прошла вечность, пока мы сократили дистанцию, но на самом деле это заняло лишь несколько минут. Мало того что я был возбужден, так еще и открыл огонь со слишком большого расстояния и, что непростительно, даже не идентифицировав самолет. Мои трассеры показали, что я слишком далеко, так что я продолжал приближаться, но уже более спокойно. Теперь я опознал самолет, двухмоторный бомбардировщик «дорнье». Другие прожектора метались в небе вокруг нас, и, сокращая дистанцию, я заметил короткий отблеск от «харрикейна», пролетевшего через луч прожектора. Он был выше меня, и внезапно я услышал грохочущий позади пулемет Уилсдена. Я понял, что он по ошибке стреляет в «харрикейн», поскольку «дорнье» все еще находился впереди нас. Я закричал по внутренней связи, чтобы он прекратил огонь, но было слишком поздно, поскольку в свете прожекторов я смог увидеть, что за «харрикейном» потянулся шлейф, похожий на вытекающий из двигателя гликоль. Тогда я ничего не сказал Уилсдену, так как знал, что это будет мучить его. Кроме того, я не был уверен в том, что это следствие его огня, ведь, возможно, «харрикейн» был подбит огнем нашей зенитной артиллерии, которая стреляла плотно и быстро. К этому моменту я уже оказался в пределах досягаемости «дорнье», прожекторы которого все еще усердно освещали для нас, но, к сожалению, скорость сближения была настолько большой, что у меня хватило времени лишь для очень короткой очереди, пока я безуспешно пытался сбросить скорость. Однако я с удовлетворением увидел появившийся дым и искры при попаданиях в него моих пуль. Поскольку я не мог держаться позади, я постепенно приблизился к нему с его правого борта, настолько близко, насколько возможно, чтобы Уилсден мог развернуть свой пулемет. Это позволило ему дать очередь по наиболее уязвимому месту врага, по кабине. Немецкие бортстрелки, должно быть, были ослеплены или ранены, поскольку не последовало ответного огня, когда мы медленно пролетали мимо. Уилсден выпускал длинные очереди из своего пулемета. Я увидел пламя и в тот же самый миг услышал, как Уилсден радостно закричал:

– Я сделал его!

«Дорнье» медленно завалился на левое крыло и перешел в пикирование, которое становилось все отвеснее, когда он приближался к земле с огненным шлейфом позади. Мы летали по кругу, ожидая его падения, а затем с ликованием повернули на базу, крича по радио о нашем успехе на командный пункт сектора и каждому, кто мог это слышать. На обратном пути мое возбуждение улеглось, поскольку у меня было время, чтобы задуматься о «харрикейне». Я надеялся и молился о том, что его пилот не пострадал, боясь и подумать, что он мог быть поражен нашим огнем.

Наконец, мы сделали круг над тускло освещенной полосой и приземлились. Каждый на аэродроме слышал о нашей удаче, поскольку уже позвонили из штаба сектора. Мы выбрались из самолета и были засыпаны поздравлениями наземного персонала. Когда похлопывания по спине закончились, офицер разведки принял у нас сообщение о победе и подробное боевое донесение. Я рассказал ему об инциденте с «харрикейном», и Чарльз Уиддоус, который также слушал наш доклад, отправил в штаб сектора запрос с просьбой выяснить, «харрикейны» какой эскадрилья летали этой ночью и все ли благополучно вернулись. Ему ответили, что пилот одного «харрикейна» сообщил, что был подбит собственной зенитной артиллерией и выпрыгнул на парашюте, но не пострадал. Главное, что он остался жив. Уилсден и я теперь по праву считали нашу победу безоговорочной. Но мы узнали, что зенитчики в районе Хамбера также заявили о сбитом «дорнье», и, поскольку на землю упал только один самолет, между армией и авиацией возник спор относительно того, кому отдать победу. Согласно мнению нашего офицера разведки, с точки зрения морали победа была нужна армии, чтобы вдохновить артиллеристов на еще большие усилия. Я был слегка обижен таким отношением, поскольку думал, что если кто и нуждался такой прививке, так это 29-я эскадрилья, которая до настоящего времени мало участвовала в боях. В конечном счете вопрос был улажен по-дружески, и победу отдали нам. После первого поединка я понял, что хочу снова участвовать в бою. Меня охватил азарт охотника.

Глава 7

В один из дней, вскоре после нашей первой победы, я стоял около ангара для технического обслуживания самолетов в Дигби и разговаривал с несколькими пилотами и бортстрелками эскадрильи. День был пасмурный, со слоистыми облаками приблизительно на 300 м, но с превосходной видимостью ниже. Мы наблюдали за тем, как несколько канадских «харрикейнов», ранее поднявшихся по тревоге, заходили на посадку после вылета. Все, кроме двух, сели, когда из облаков прямо над аэродромом появился и начал выходить в атаку «Юнкерс-88». Мы до хрипоты кричали, бесполезно пытаясь привлечь внимание двух «харрикейнов», все еще остававшихся в воздухе. Они, казалось, не замечали присутствия врага. Внезапно нас осенило, что эта скотина собирается бомбить или обстрелять как раз то место, где мы стоим. «Юнкерс», полого пикируя в направлении ангаров, выпускал из своих носовых пулеметов длинные очереди, предназначенные каждому из нас персонально. Мы кинулись в расположенное поблизости убежище. В спешке я столкнулся с Чарльзом Уиддоусом. Мы повалились вниз, многократно извиняясь, в то время как на аэродроме прозвучала серия взрывов. После этого, выпустив еще несколько очередей, враг исчез в облаках. Два краснолицых пилота «харрикейнов», так и не увидевшие неуловимого противника, приземлились вскоре после этого. Справедливости ради надо сказать, что немец не оставил им шансов, поскольку ушел под защиту облаков сразу же, как выполнил атаку. Вероятно, он заметил «харрикейны» и хотел как можно скорее убраться отсюда к чертям.

После прибытия в Дигби еще одной эскадрильи «харрикейнов» было решено, что 29-я эскадрилья должна перебазироваться в Веллингор. Сначала мы были не рады, что покинули комфортную столовую и своих канадских друзей, но вскоре обнаружили, что наши квартиры в Веллингоре превосходны. Кроме того, тот факт, что эскадрилья имела свой аэродром, сыграл большую роль в поддержании в великолепном состоянии нашего боевого духа в конце лета и осени 1940 г.

В сентябре мы начали получать самолеты разнообразных типов, чтобы закрепить и усовершенствовать нашу тактику ночного боя. На этом этапе мы, в дополнение к нашим «бленхеймам», имели несколько «харрикейнов» и один или два «фейри баттла», которые ранее в этом году использовались во Франции как легкие бомбардировщики. В ходе своих смелых атак они понесли очень тяжелые потери, так как не могли соперничать с немецкими истребителями. Мы немедленно начали использовать «харрикейны», причем не только для ночных вылетов, но и днем, для защиты аэродрома от атак, подобных той, что пережили в Дигби. Было превосходно снова летать на этих прекрасных машинах, даже притом, что они подходили для ночного боя меньше, чем «бленхеймы». Хотя мы не имели никакого успеха с нашими немногими «харрикейнами» ни днем, ни ночью, флайт-лейтенант Стивенс, пилот из 151-й эскадрильи, базировавшейся в Уиттеринге,[57] добился ночью на этом самолете фантастических результатов без какой-либо помощи, кроме прожекторов и огня зенитной артиллерии, в который он безрассудно влетал в поисках врага. Его тактика базировалась на уверенности, что немцы должны находиться где-то около разрывов зенитных снарядов. Часто он оказывался прав, и эта тактика, вместе с его замечательным зрением, позволила ему собрать большой урожай. Позднее, уничтожив ночью на своем «харрикейне» четырнадцать вражеских самолетов, он погиб над Европой. Это был действительно замечательный пилот.[58]

Я уже кратко упомянул об аппаратуре, которой были оснащены некоторые наши «бленхеймы». Из-за недостаточно умелого владения ею и ранней стадии ее развития мы редко вспоминали о ней. Но вскоре наше отношение к радару радикально изменилось. Уже одна или две ночные истребительные эскадрильи, расположенные на юге, были перевооружены мощными «бьюфайтерами», двухмоторными, двухместными ночными истребителями, имевшими четыре 20-мм пушки и шесть 7,7-мм пулеметов. Все это вооружение было установлено для стрельбы вперед и управлялось пилотом. Этот самолет в течение войны оставался наиболее вооруженным истребителем и был первым британским самолетом с удовлетворительно работавшим радаром. Аппаратура и оператор размещались в хвостовой части фюзеляжа и были прикрыты прозрачным плексигласовым куполом. Используя две маленькие электронно-лучевые трубки, оператор радара мог вывести пилота к любому вражескому самолету, который появлялся в зоне его охвата. Дальность действия радара была эквивалентна высоте полета истребителя. Например, если «бьюфайтер» летел на 3700 м, то теоретически он мог обнаружить самолет-цель в диапазоне до 3700 м. Фактически отражения сигнала от поверхности земли и «помехи» на ней уменьшали эту дистанцию. Радар, имевший обозначение «AI Mk.4», был также способен обнаруживать цели и позади, хотя радиус его действия в задней полусфере был ограничен эффектом отражения от поверхности истребителя.

Оборудованные радарами «бьюфайтеры» начали поступать в эскадрильи в то же самое время, когда вдоль побережья Англии были быстро сооружены радары «GCI».[59] Теперь операторы наведения, используя эти радары, имели возможность вывести дневные или ночные истребители на противника на расстояние от 1,5 до 3 км. Это был большой прогресс. Офицер «GCI» мог подвести оснащенный радаром ночной истребитель к цели на дистанцию, достаточную для того, чтобы его радиооператор установил с ней радарный контакт. Затем делом экипажа «бьюфайтера» было закончить перехват и уничтожить противника. Джон Каннингхэм и его радиооператор Роунсли на своем оснащенном радаром «бьюфайтере» уже добились больших успехов в ночных боях и стали одним из лучших экипажей ночных истребителей в ходе войны.

Мы слышали, что 29-я в конечном счете тоже должна получить «бьюфайтеры», и в начале сентября одна из этих прекрасных машин прибыла к нам для демонстрации. Некоторым из нас разрешили полетать на ней. Хотя я все еще оставался пайлэт-офицером, теперь я был одним из ветеранов эскадрильи и потому оказался среди немногих счастливчиков, которые слетали на «бьюфайтере». После «бленхейма» он казался огромным, особенно для истребителя, но на нем все было продумано – обзор из кабины – превосходный, приборы и органы управления размещены гораздо удобнее, чем на старом «бленхейме». Полетав в течение нескольких минут по кругу, я приземлился и отрулил обратно к стоянке командира эскадрильи, который вместе с наземным персоналом наблюдал за моим полетом.

– Что вы думаете о нем? – спросил Чарльз Уиддоус.

– Скорее бы мы его получили. Он изумителен, – ответил я.

Другие пилоты, летавшие на этой машине, были единодушны в том, что это отличный ответ вражеским ночным бомбардировщикам. Но командир сказал, что нам придется потерпеть: пройдут по крайней мере два месяца, прежде чем нас смогут перевооружать «бьюфайтерами».

Вскоре после этого я узнал, что мне присвоено более высокое звание флаинг-офицера.

Глава 8

Теперь в Веллингоре появились много новых лиц, среди них пайлэт-офицеры Майлс и Дэвидсон, прибывшие прямо из авиашкол, и флайт-лейтенант Гай Гибсон, переведенный к нам после тура на бомбардировщиках, чтобы попробовать свои силы в качестве ночного истребителя. В ходе своего пребывания у нас Гай стал первоклассным пилотом ночного истребителя и сбил три вражеских самолета. Но его первой любовью было Бомбардировочное командование, и он вернулся туда и в конце концов возглавил знаменитый «Рейд на дамбы»,[60] за который был удостоен Креста Виктории.[61] Он позже погиб над Голландией. Другим представителем бомбардировочной авиации, присоединившимся к нам в то же самое время, был флаинг-офицер Дон Паркер. Он был награжден Большим крестом за спасение экипажа из разбившегося и горящего бомбардировщика. Он также вернулся в Бомбардировочное командование и погиб смертью храбрых.

В свое время наступила моя очередь возглавить звено в Тернхилле, одном из наших маленьких выделенных подразделений вдали от главной базы. Я вылетел туда во главе четырех «бленхеймов», вместе со мной в качестве бортстрелка летел пайлэт-офицер Уилсон, новый офицер-бортстрелок, а также неукротимый флайт-сержант[62] Симмс, который должен был отвечать за наземный персонал. В Тернхилле штаб подразделения располагался в палатке, где установили телефон, по которому к нам с пункта управления полетами поступали распоряжения о взлете. У меня было немного дел помимо визитов к командиру авиастанции и к Джеку Летеру, командиру звена «спитфайров» из 611-й эскадрильи. «Спиты» дежурили в состоянии готовности с первых лучей рассвета до заката, а затем их сменяли мы.

Однажды на рассвете мы только что сдали дежурство и собирались лечь спать, когда раздался гул низколетящего самолета. Я подбежал к окну и под нижней кромкой облаков, которая была на высоте около 180 м, увидел «Юнкерс-88», разворачивавшийся для прохода над летным полем. Я раздраженно бросился к своему платяному шкафу, где хранил 5,6-мм спортивную винтовку, схватив и зарядив ее, высунулся из окна, надеясь, что «юнкерс» пройдет достаточно близко, чтобы я мог выстрелить. Чего я хотел добиться с этим хилым оружием, не знаю, но это казалось лучшим, чем беззащитно наблюдать и ждать удара.

К этому времени «Юнкерс-88» уже начал атаку, а на стоянке «спитов» все еще не слышалось звуков запускаемых двигателей. Противник сделал красивый заход на один из больших главных ангаров, в котором было полно учебно-тренировочных самолетов, «ансонов» и прочих, а также стоял один из моих «бленхеймов», находившийся на ремонте. Это была первоклассная атака, и его бомбы попали точно в ангар, подняв столбы огня и дыма. Затем он промелькнул мимо наших квартир, обстреливая из пулеметов все возможные цели на пути. Наконец, он ушел вверх в низкие облака и скрылся, сопровождаемый моей 5,6-мм пулей, выпущенной с дальности около 300 м!

Я натянул одежду и помчался к ангару. Механики пытались выкатить самолеты из горящего здания. Встретив своего флайт-сержанта, я увидел, что он держит все под контролем и что наш непригодный к полетам самолет выкачен наружу без больших повреждений. Но большинство учебных самолетов горели. Казалось, никто не был тяжело ранен, хотя кого-то унесли через окно канцелярии. Сделав все, что мог, я пошел обратно на квартиру, чтобы лечь спать, когда кто-то одернул меня:

– Где ваша фуражка?

Это был начальник административно-хозяйственной службы авиастанции, ветеран Первой мировой войны и довольно «прилипчивый» индивидуум. Я принес извинения и сказал, что спешил проверить, все ли в порядке с моими людьми и самолетами, и потому забыл ее. Мой ответ не впечатлил его, и он продолжал выговаривать мне. В этот момент я подумал, что он переборщил, и грубо заметил, что, с его разрешения, пойду спать, поскольку был на ногах всю ночь.

Эта вражеская атака и предыдущее нападение на аэродром в Дигби, проведенные в очень сложных погодных условиях, создавали у нас впечатление о превосходной навигации немцев и поддерживали веру в слухи о том, что возглавляют такие набеги пилоты, до войны жившие в Англии. В обоих случаях они выпадали из низких облаков прямо над аэродромами, атаковали и затем уходили невредимыми.

Ночь или две спустя Вильсон и я взлетели по тревоге из-за вражеской активности в районе Ливерпуля. Ночь была темной с клоками облаков между 3000 и 4600 м. Офицер наведения направил нас к «бандиту» на 3700 м. Вдали мы могли видеть разрывы зенитных снарядов и лучи нескольких прожекторов. Я проверил свои пулеметы и велел Вилли выпустить очередь из своего. Я чувствовал уверенность, что так или иначе мы вскоре поймаем еще одного немца, но на сей раз собирался держаться более спокойно и не стрелять, пока не подойду к нему близко.

Офицер сектора ПВО сообщал нам изменения курса, указав, что мы сближаемся с противником. Иногда мы входили в облака, что означало быстрый переход от визуального полета к полету по приборам. Затем после нескольких минут мы снова оказывались в чистом небе. Зенитные разрывы и прожектора теперь были ближе, так что враг должен был находиться где-то поблизости. На земле не было никаких огней, хотя в промежутках между облаками я мог различить тени, которые показывали, где более темная земля сливалась с более светлым морем. Иногда далеко внизу на земле наблюдались вспышки огня: вероятно, стреляла зенитная артиллерия, или, возможно, это были разрывы бомб в Манчестере или Ливерпуле. Голос офицера наведения стал более напряженным:

– Ваши отметки слились. Будьте очень внимательны.

Теперь мы были очень близко. Его слова подразумевали, что дистанция между нами составляла от нескольких километров до нескольких метров. Внезапно я заметил отблеск от того, что казалось двумя звездами немного выше меня. Я увидел, что они перемещаются. Это не звезды, это было свечение из выхлопных патрубков двухмоторного самолета.

Я крикнул Вильсону:

– Вы можете разглядеть самолет выше нас?

Он ответил:

– Я вижу выхлопы.

Я плавно направил «бленхейм» вверх и добавил газу, чтобы сократить расстояние между нами. Я не мог определить, что это за самолет. Затем я влетел в облако. «Черт побери, сейчас мы его потеряем». Но мгновение спустя мы снова были в чистом небе, и он находился достаточно близко от меня, чтобы разглядеть его силуэт. Один киль и хвостовой стабилизатор. Должно быть, «хейнкель» или «Юнкерс-88». Но я все еще не был уверен. Мы прошли сквозь еще одно облако – облачность явно усиливалась. Мне было необходимо быстро что-то предпринять, или я его потеряю. Я вызвал центр управления и сообщил, что нахожусь позади самолета, но не могу определить, кому он принадлежит. Офицер наведения сектора ПВО подтвердил, что это враг. Мы были единственным дружественным истребителем в этом районе.

Я должен был немедленно обстрелять его, пока не потерял в облаках. Я знал, что нахожусь вне эффективной дальности огня в 800 м, но надеялся на удачное попадание. Я прицелился между огнями выхлопов. Длинная очередь, и я увидел то, что казалось искрами, высекаемыми из противника. Это должны были быть попадания. Проклятье, он снова направился в облако. Я последовал за ним, но на сей раз облако оказалось большим. Я по приборам держал курс и высоту, отчаянно надеясь, что враг будет в том же самом положении относительно меня, когда мы выйдем в чистое небо. Однако нам не повезло. Его нигде не было видно. Мы бесцельно летали в надежде найти его снова, но бесполезно. Разочарованные, мы повернули назад в Тернхилл, поскольку у нас осталось мало топлива. После посадки Вилли и я доложили офицеру разведки об атаке, но не заявили никакой победы, поскольку чувствовали, что причинили мало повреждений.

К нам начали поступать давно обещанные «бьюфайтеры». Немцы также фактически прекратили массированные дневные налеты и перешли к полномасштабному ночному наступлению. Лондон скоро должен был почувствовать маниакальный гнев Гитлера в ходе неразборчивых ночных атак его самолетов. Если немецкие атаки были направлены против Мидланда[63] или портов на восточном побережье, то мы вступали в бой. Немедленно после возвращения в Тернхилл мы начали интенсивную программу дневных и ночных тренировок на «бьюфайтерах», продолжая в то же самое время оставаться в состоянии готовности с нашими немногими имевшимися «бленхеймами» и «харрикейнами». Это были напряженные дни, которые все мои друзья и я сумели пройти без каких-либо неприятностей.

В распоряжении эскадрильи был маленький двухместный моноплан «магистр», которой мы использовали в качестве связного самолета. Иногда в уик-энд командир эскадрильи позволял кому-нибудь из нас брать его. Между серьезной работой мы всегда могли найти время, чтобы покружить вокруг аэродрома на «мэгги» и побаловаться высшим пилотажем. Однажды утром Чарльз Винн, пролетая по кругу на малой высоте, увидел меня. Следующее, что я помню, это «мэгги», выполняющий горку над моей головой. Я побежал к стоянке «бленхейма» и попросил одного из механиков, работавшего в самолете и смеявшегося над этим представлением, подать мне из кабины сигнальный пистолет «Вери». Когда Винн снизился для очередной «атаки», я выстрелил в него красную сигнальную ракету из своей портативной «зенитной пушки». Эта игра продолжалась в течение десяти или около того минут, и эскадрилья и наземный персонал расселись вокруг, чтобы наблюдать за шутливым боем. «Зенитчик» Брехэм падал плашмя лицом, когда «мэгги» пролетала очень низко над ним, а затем навскидку стрелял из пистолета «Вери». В конце концов мы устали от этой игры, и Винн приземлился, радуясь своему «успеху», о котором свидетельствовало состояние моей грязной формы. В тот раз Уиддоус отсутствовал, иначе я уверен, что нашей маленькой, но опасной игре был бы немедленно положен конец.

Спустя несколько дней наступила моя очередь. Я летел над аэродромом вместе с Джекки Пейджем, одним из наших офицеров-бортстрелков, занимавшим заднюю кабину, когда заметил фигуру, которая, как я полагал, должна была быть другом Винном, прогуливавшимся по полю. Это был слишком хороший шанс, чтобы упустить его. Настало время мести. Мы снизились, и я с большим удовлетворением увидел, что он упал на землю. Я повторил свой «налет», и он снова вынужден был броситься на землю, прежде чем укрылся на стоянке наших самолетов. Я поздравлял себя с успехом, когда Джекки произнес в переговорное устройство:

– Вы знаете, я не думаю, что это был Чарльз.

– Хорошо, тогда кто же это был?

– Думаю, старик.

– Ох!

Я еще раз облетел вокруг на почтительной высоте, всматриваясь в лица товарищей, обращенные вверх. Взлетела красная сигнальная ракета, приказывавшая нам садиться. Мы приземлились. Джекки был прав. Чарльз Уиддоус оказался тем, кого я выбрал в качестве своей «цели», и он выглядел смертельно бледным.

– Это был один из наиболее опасных полетов на малой высоте из тех, что я когда-либо видел. В наказание вы в течение недели будете выполнять обязанности дежурного пилота, и считайте, что вам повезло.

Я сказал:

– Да, сэр.

Поглядев через его плечо на лица своих товарищей, увидел, что они отчаянно пытались не засмеяться. Это наказание, помимо других вещей, сделало меня ответственным за выкладывание портативных керосиновых ламп, по которым мы садились ночью, а также за управление ночными полетами из небольшого фургона в конце взлетно-посадочной полосы. В течение недели я не летал. Наказание было полностью заслуженным, и я еще легко отделался. Оно положило конец игре, которая вышла из-под контроля и могла закончиться фатально.

В ноябре 1940 г. немецкие ночные атаки распространились на другие города, помимо Лондона. 14 ноября люфтваффе совершило мощный налет на Ковентри и фактически разрушило центр этого старинного города. Для нас это было напряженное и изнуряющее время. В ходе этих тяжелых налетов каждый экипаж вылетал дважды, а иногда и трижды за ночь. Наши «бьюфайтеры» только что достигли состояния, пригодного для боевых вылетов, и многие полеты мы совершали на старых «бленхеймах». Даже когда мы были достаточно удачливы, чтобы вылететь ночью на «бью», возникали проблемы с радаром или же радиооператоры были недостаточно обучены, чтобы использовать его.

В течение нескольких изнурительных ночей, включавших налет на Ковентри, эскадрилья не смогла сбить ни одного из нападавших. Мы были рассержены и ожесточены, не могли успокоиться, когда в ходе дневных тренировочных полетов видели дымящиеся руины города. В ночь на 19 ноября во время полета на «бью» я увидел три вражеских самолета, но они или пересекали мой курс, или шли навстречу, так что к тому времени, когда я разворачивался, они пропадали из поля моего зрения. Радар был в нерабочем состоянии, и я проклинал это устройство, которое позже принесет мне и другим ночным истребителям так много побед. В то время все, что я мог думать, было: «Я упустил еще одного ублюдка».

Глава 9

В конце года меня послали на курсы в Ватчфилд, около Суиндона, для изучения самых современных методов посадки по приборам в сложных метеорологических условиях. Я летал при достаточно плохой погоде и был уверен в своих силах, но надо было еще многому научиться. В первое утро там, проснувшись в деревянном бараке, я увидел, что все скрыто густым туманом. Я мог разглядеть лишь соседнее здание. Великолепно! Можно продолжать спать. Но ничего подобного. Раздался стук в дверь, и мой инструктор велел мне поторопиться и отправляться на стоянку, поскольку мы должны скоро лететь.

– Это как раз та погода, что нам нужна, – сказал он.

Ко времени завершения курса я почувствовал, что многое узнал о посадке по радиолучу при минимальной или вообще нулевой видимости.

Я получил короткий рождественский отпуск и посетил родителей, которые теперь жили в Даксфорде, поселке рядом с Кембриджем, в котором находилась одна из наиболее известных авиабаз дневных истребителей. Мой отец был приходским священником этого небольшого поселка. Отпуск проходил хорошо, но я довольно быстро захотел вернуться в эскадрилью. Боюсь, что этим я расстроил родителей, но они должны были привыкнуть к моим мимолетным посещениям во время войны.

В эскадрилье снова произошли изменения. Ветераны были переведены, и в столовой появились новые лица. Все они быстро проникались духом 29-й, которая, несмотря на небольшие успехи, имела столь же высокое моральное состояние, как и любая другая эскадрилья в Королевских ВВС. Новый год принес много снега. Во время этого холодного периода мне на стоянку позвонил адъютант Сэмми Френс и попросил зайти в штаб эскадрильи, поскольку у него есть для меня новости. Я узнал, что награжден крестом «За летные боевые заслуги», а флайт-сержант Манн, служивший у нас с довоенных времен, – медалью «За летные боевые заслуги».[64] Конечно, это был сюрприз. Обычно такая награда давалась летчикам-истребителям, если они сбили по крайней мере три самолета. Я же сбил только один, а Манн к этому времени – ни одного. Однако, согласно объявлению о награждении,[65] мы были отмечены «за решительные действия против врага в сложных метеорологических условиях». Чарльз Уиддоус поздравил нас обоих, не только за личные заслуги, но и как первых членов эскадрильи, награжденных в ходе войны. Естественно, что этот повод был превосходным оправданием дикой вечеринки, после которой некоторые из нас, несмотря на обязанность поддерживать боеготовность, в течение многих дней имели тяжелые головы.

Несколькими неделями позже Манн и я получили приказ прибыть на церемонию награждения на авиастанцию в Уадингтоне.[66] Король Георг VI в форме маршала Королевских ВВС[67] прибыл на авиабазу 5-й бомбардировочной авиагруппы, чтобы вручить награды пилотам из различных подразделений. Для меня это был величественный момент. Мы стояли в центре каре, сформированного персоналом авиастанции в одном из больших ангаров. Перед тем как приколоть награду, король пожал мне руку и сказал несколько добрых слов. На фотографиях и на кинопленке он всегда выглядел более высоким. В тот момент я и не представлял, что в будущем встречусь с ним еще несколько раз. Своими храбростью, решительностью и примером король Георг сделал для поддержания духа британцев, вероятно, больше, чем любой другой человек в Содружестве Наций, включая неукротимого премьер-министра Черчилля. Мало кто из монархов заслужил и получил такое единодушное уважение и привязанность своих подданных. Люди могли противостоять немецким ударам более легко, зная, что их король и его семья неустрашимо делят с ними все опасности и бедствия. Жаль, что нет никакого способа вручить награду за храбрость собственному монарху. Король Георг VI конечно же заслужил ее.

В феврале 1941 г. Сэнди Кемпбелл, командир моего звена, получил новое назначение. Его сменил сквадрэн-лидер Пат Максвелл. Между тем прошла реорганизация эскадрилий ночных истребителей. Командиром эскадрильи теперь был уинг-коммендэр, командир одного звена должен был иметь звание сквадрэн-лидера, а командир другого – звание флайт-лейтенанта. Это казалось нам смешным. Мы считали, что командиры звеньев должны иметь равные звания, и спустя несколько месяцев наш взгляд получил официальное подтверждение. Тем временем Уиддоус все еще продолжал оставаться нашим боссом, Пат был командиром звена «В», а Гай Гибсон отвечал за звено «А». Как старший флаинг-офицер в звене «В», я был заместителем Пата, превосходного парня, как на службе, так и после нее.

После обучения в недавно сформированных ночных истребительных учебно-боевых подразделениях[68] начали прибывать новые экипажи. Они уже знали радары и методы их использования. Ветераны же эскадрильи ознакомились с принципами применения радаров на краткосрочных курсах. Становилось все более очевидным, что пилот и радиооператор должны постоянно летать вместе, чтобы отработать взаимодействие. Наиболее успешные экипажи ночных истребителей летали вместе в течение длинных периодов, а некоторые, подобно Каннингхэму и Роунсли, – всю войну. Наши шансы на перехват увеличили новые радары «GCI», построенные на восточном побережье в нашем районе. Мы потратили все свободное время, занимаясь учебными перехватами и давая нашим радиооператорам возможность большие узнать свое оборудование. Днем мы часто посещали места расположения радаров «GCI» и лично знакомились с операторами наведения, чтобы наши действия в ночном бою стали работой слаженной команды из наземного оператора, оператора бортового радара и пилота, знавших друг друга по имени. Теперь мы легко находили противника. Больше не было бесцельного патрулирования или попыток перехвата на основе скудной информации.

По взаимному согласию я «женился» на сержанте Россе, канадском радиооператоре. Он был сумасбродом на земле, но в воздухе – первоклассным специалистом, стремительно приобрел навыки использования радара. Я летал с Россом так часто, насколько это было возможно, и мы добились превосходного взаимопонимания. Вскоре немцы стали предоставлять нам более чем достаточно возможностей для этого. В начале 1941 г. эскадрилья вела активные действия, и число наших побед начало расти. В первые несколько месяцев года добились успехов Уиддоус, Гай Гибсон и я.

Мы все ликовали, когда Чарльз Уиддоус одержал свою первую победу, потому что он всегда энергично добивался ее и до этого момента много раз терпел неудачу. В одну из ночей он сбил над восточным побережьем «Юнкерс-88», который разбился недалеко от нашей базы. На следующий день мы с группой товарищей, включая Уиддоуса, посетили место катастрофы, чтобы отыскать «сувениры» для нашей столовой. Вражеский самолет упал на вспаханное поле, и его охранял караул ВВС. Когда мы прибыли, тела вражеских летчиков уже убрали, но тлеющие обломки все еще сильно пахли смертью. Я не рыскал, словно сыщик, вокруг обломков, но один из членов эскадрильи заметил в искореженном металле, где была носовая часть, нечто интересное – короткоствольный крупнокалиберный пулемет. Он оказался в довольно хорошем состоянии, и мы решили, что это оружие будет подходящим трофеем для офицерской столовой. После серии попыток мы смогли вытащить пулемет, но прежде раскопали ужасные останки – часть ноги одного из членов немецкого экипажа. До этого я не считал свое дело убийством человека. Воздушный бой для меня был безличным поединком одной машины против другой, без всяких неприглядных картин наземного ближнего боя. Но, увидев место падения этого немецкого самолета, я не смог сдержать чувства некоторого раскаивания по отношению к членам вражеского экипажа, которые, подобно нам, сражались за свою страну. Они будут оплаканы на своей родине, как и любой из наших потерянных парней.

Моя вторая подтвержденная[69] победа была одержана ночью 13 марта, прекрасной, холодной, лунной ночью. Росс и я взлетели по тревоге и взяли курс к побережью около Скегнесса. Пока мы набирали высоту, Росс проверял свой радар. Мы выровнялись на 4600 м и на максимальной скорости направились на восток. Оператор «GCI» выводил нас на врага, сообщая текущую обстановку.

– Он в шести километрах впереди… в течение минуты вы должны установить радарный контакт.

Я спросил Росса, обнаружил ли он что-нибудь.

– Нет, ничего, – последовал ответ.

Напряжение росло. В ночь, подобную этой, мы должны были заметить самолет противника почти с километра. Чтобы добиться внезапности, необходимо спланировать наш подход так, чтобы ему было трудно увидеть нас, когда мы выйдем на дистанцию огня.

Голос наземного оператора становился все более напряженным.

– Четыре с половиной километра, немного левее и выше…

– Контакта нет.

Затем Росс сообщил по переговорному устройству:

– Есть контакт, 3700 м и 20 градусов выше. Плавный поворот влево.

Это было то, что нужно. Я нажал на копку передатчика и сообщил оператору «GCI»:

– Контакт.

– Удачи, Боб, атакуйте и «сделайте» его.

После того как оператор «GCI» покинул нас, меня в позицию, из которой я должен визуально обнаружить противника, теперь спокойно выводил Росс.

– Какую позицию вы хотите занять, Боб?

– Такую, чтобы он был приблизительно в 30 м выше меня.

Это положение давало нам преимущество. Его бортстрелки осматривали небо, но заметить приближающийся темный объект на темном фоне земли было очень трудно. Росс и я хотели, чтобы он был выше нас, темный объект на светлом фоне. Таким же спокойным голосом я попросил Росса, чтобы он точно сообщил, какой вираж я должен выполнить, чтобы сократить дальность.

– Пожалуйста, круто направо, плавнее, теперь выровняйте, дальность 1800 м, и он приблизительно в 60 м выше.

Эта информация давала мне полную картину положения врага относительно нас. Мои глаза напряженно искали самолет, но не могли обнаружить его. Мы все еще были слишком далеко. Я отрегулировал яркость своего электрического прицела, пока не смог видеть только его перекрестие. Если бы он был слишком ярким, то это бы повредило моему ночному зрению и мне потребовалось бы больше времени, чтобы заметить врага. Дистанция продолжала сокращаться.

– Боб, держите эту высоту. Он примерно в 30 м выше, на дальности в 900 м.

Я все же не мог увидеть его.

– О'кей; уберите немного газ. Дальность теперь 800 м, держите этот курс.

Что это? Мне показалось, будто я что-то увидел. Я моргнул. От напряжения мои глаза слезились. Да, это был черный объект, перемещавшийся впереди меня и выше, но все еще далеко, чтобы я мог определить тип самолета.

– Я вижу его, но продолжай наводить, он еще достаточно далеко.

– О'кей, дистанция 630 м, немного левее и выше.

Теперь я мог смутно разглядеть двойное хвостовое оперение. Я вызвал оператора «GCI»:

– Талли-хо![70] Я думаю, «дорнье», подтвержу, когда подойду ближе.

– Отлично, он ваш.

Сейчас я мог четко видеть противника и идентифицировал его как «дорнье». Очевидно, он все еще не заметил меня. Я продолжал сокращать дистанцию. Росс поднял голову из-под козырька экрана радара и посмотрел вперед через свой фонарь в хвостовой части «бьюфайтера».

– Вы видите его, Росс?

Через секунду или две послышалось:

– Да, теперь я его вижу.

Я должен был подойти ближе, чтобы быть полностью уверенным. «Дорнье» только что пересек побережье около Скегнесса и мог направляться к одному из городов Мидланда, чтобы сбросить свой разрушительный груз. Теперь я был приблизительно в 360 м, Росс убеждал меня открыть огонь, и казалось, что момент для этого наступил. Если я продолжал бы дальше приближаться, то, вероятно, потерял бы внезапность и был бы замечен вражеским хвостовым бортстрелком. Я был готов в любую минуту увидеть трассеры, тянувшиеся в мою сторону, потому что ночь выдалась светлая. Я мягко потянул на себя штурвал, давая небольшое упреждение, и нажал на кнопку огня. Четыре пушки взревели и через секунду замолкли.

– Черт возьми, их заклинило! – прокричал я.

Я увидел вспышку на фюзеляже «дорнье», куда попал, по крайней мере, один из четырех моих снарядов, и противник начал пологий правый разворот назад, в направлении, откуда появился. Я последовал за ним. Все еще не было никакого ответного огня. Я снова нажал на спуск оружия. Ничего не произошло.

– Дьявол, Росс вы можете привести пушки в порядок?

Росс уже покинул свое место и, отсоединив от пушек тяжелые магазины на 60 снарядов, двигал назад и вперед затворы, чтобы понять, какова неисправность.

– О'кей, попробуйте еще раз, босс. Я сменил магазины.

Я снова поместил цель в свой прицел. Противник снова пересек побережье, очевидно надеясь вернуться домой. Ответного огня по-прежнему не было. Возможно, я убил или ранил хвостового бортстрелка своей первой короткой очередью. Я нажал на кнопку огня. Опять ничего не произошло.

– Проклятая штука все еще не стреляет.

– О'кей, я снова попробую механизм. Думаю, что масло в пушках замерзло.

Я решил, что не позволю этому самолету уйти. Возможно, мы могли таранить его и уцелеть. Надо только правильно рассчитать, поместить свою левую плоскость под его правый руль высоты, а затем, быстро подняв ее, оторвать его хвост, и тогда он потерял бы управление. Мы только что пересекли наше побережье, и нас, вероятно, нашли бы, если мы выпрыгнули на парашютах.

– О'кей, Росс, как там дела?

– Не очень хорошо.

– Ладно. Возвращайтесь на свое место. Я собираюсь догнать и протаранить его. Вам, вероятно, придется выпрыгнуть на парашюте.

– Подождите еще секунду. Попробуйте пушки еще раз. Они должны быть в порядке.

К этому времени напряжение давало о себе знать. Меня не радовала мысль о таране, даже при том, что я считал вполне возможным избежать неприятности в этом случае. Однако существовала вероятность, что мы погибнем, и предложение Росса дало мне несколько секунд, чтобы подумать.

Я снова немного взял на себя штурвал и сократил дистанцию приблизительно до 45 м, поскольку было очевидно, что не последует огня со стороны хвостового бортстрелка. Противник, казалось, не получил никаких тяжелых повреждений, и было достаточно странно, что он не предпринимал никаких маневров для ухода из-под удара. Возможно, поскольку я больше не стрелял после первой короткой очереди, он думал, я его потерял. Я нажал на кнопку огня, не надеясь, что пушки будут стрелять. «Бью» содрогнулся, когда они загрохотали, и прямо перед моим лицом «Дорнье-17» взорвался с ослепительной вспышкой пламени. Я ликовал, но бедный старина Росс был совершенно измучен, так как ему пришлось отсоединить трубку своей кислородной маски, чтобы добраться до пушек. Как и я, он был счастлив, что нам не пришлось идти на таран. Когда мы разворачивались в обратном направлении, то видели, как пылающие обломки упали в море.

Операторы «GCI» радовались нашему успеху так же, как и мы. Новость достигла аэродрома впереди нас, и, когда мы выбирались из самолета, он был окружен летчиками и наземным персоналом. Мой механик подготовил трафарет свастики и начал наносить две такие эмблемы еще прежде, чем мы оправились в барак на стоянке. После того как мы представили наше боевое донесение «шпиону», я взял в оборот оружейника и спросил о проблемах с пушками. Он ответил мне, что неисправности часто возникают из-за масла, замерзающего в механизмах при холодной погоде, подтвердив мнение Росса. Изменения на этот счет проводились. Позднее пушки «бью» стали более надежными, обогревались и вместо барабанов имели ленточную подачу боеприпасов.

В этот период интенсивной деятельности Чарльз Уиддоус и его радиооператор флаинг-офицер Вильсон лишь по счастливой случайности избежали смерти. При этом Вильсон был обязан своей жизнью смелости пилота. После сообщения о приближающемся противнике Чарльз взлетел по тревоге, и вскоре у него возникли проблемы. Двигатели его самолета вышли из строя, и машина не могла удерживать высоту. Ее было недостаточно, чтобы развернуться и с прямой сесть на аэродроме. Когда стало ясно, что сделать ничего нельзя, он приказал Вильсону выпрыгнуть на парашюте. Вилли подтвердил приказ по внутренней связи и покинул свое место, чтобы открыть аварийный люк в нижней части фюзеляжа. При этом он, должно быть, разъединил разъем провода переговорного устройства.

Уиддоус, подозревая, что Вильсон отсоединил внутреннюю связь, дал ему, как он думал, достаточное время, чтобы покинуть самолет, а затем оставил свою кабину, чтобы последовать за ним. К счастью, он оглянулся и в темноте фюзеляжа смутно разглядел Вильсона, все еще сражавшегося с аварийным люком. Самолет теперь был на высоте лишь 300 м, и, выпрыгнув, Уиддоус мог легко обеспечить собственное спасение. Но он без колебаний вскарабкался обратно в кабину и приготовился к аварийной посадке в черной как смоль сельской местности Линкольншира. Удача была на его стороне, поскольку под ним простиралась плоская и малонаселенная земля. Вильсон не знал, что происходило, и, должно быть, предположил, что к этому моменту Уиддоус покинул самолет. Можно представить, что он пережил, когда он отчаянно пытался открыть хвостовой люк. Вильсон знал, что земля быстро приближалась. Но Уиддоус направлял свой самолет вниз, к твердой черноте под собой, настолько плавно, насколько это было возможно. Поскольку его альтиметр показывал, что самолет вот-вот коснется земли, он включил посадочные огни, до отказа взял штурвал на себя и совершил посадку с убранными шасси в поле, пройдя рядом с мачтой, несущей высоковольтные кабели.

За секунду или около того до аварийной посадки Вильсон наконец открыл аварийный люк. Он понятия не имел, на какой высоте над землей находится «бью», но решил покинуть его, так как не могло быть никакой надежды на спасение в терпящем аварию «беспилотном» самолете. Вильсон уже высунул одну ногу из люка, когда самолет коснулся пашни, и получил серьезную травму. Чарльз Уиддоус не пострадал, и эскадрилья радостно приветствовала его возвращение. Вильсон провел некоторое время в госпитале и с полностью негнущейся лодыжкой и, я уверен, с благодарностью в сердце к храброму человеку, который спас его жизнь, воссоединился с нами. Эскадрилья испытала глубокое разочарование, когда хладнокровная смелость Уиддоуса осталась неотмеченной. По нашему мнению, его действия можно было оценить как исключительно храбрые.

Глава 10

Большинство экипажей нашей эскадрильи проводило свои свободные дни в Линкольне, но через некоторое время этот город нам немного надоел, и те из нас, кто имел автомобиль, стали для собственного удовольствия колесить по округе. В один из таких свободных дней мы с Доном Паркером, бывшим пилотом бомбардировщика, а теперь ночным истребителем отправились на моем старом, но надежном «уолси хорнете» в крупный город Лестер. Тем вечером в баре «Саймон» в «Гранд-отеле» я заметил красивую девушку в компании с пожилой женщиной. К раздражению подружки, сидевшей около меня, я не мог оторвать глаз от новой прелестницы. Через некоторое время я позвал официанта и послал его, чтобы он спросил, не согласятся ли леди выпить со мной. Он вернулся и сказал, что они согласны, так что я довольно грубо попрощался со своей прежней подружкой и остальной компанией и присоединился к новым знакомым.

Оказалось, что это мать и дочь и что Джоан, дочь, была медсестрой, находившейся в отпуске. Я узнал, что в расположенном поблизости зале можно потанцевать, и предложил пойти туда, надеясь, что мать откажется, что она и сделала. Так что мы пошли на танцы, по пути проводив мать Джоан до трамвая, на котором та отправилась домой.

Когда мы танцевали, я понял, что хочу видеть Джоан снова и очень часто, так что по пути домой спросил ее, могу ли я позвонить ей в следующий свободный день и пригласить к своим родителям в Даксфорд. Она задумалась, но наконец сказала:

– Мы должны спросить родителей.

Я проводил ее до двери дома, и мы договорились, что встретимся три дня спустя за ланчем в баре «Саймон». Оттуда мы планировали пойти к ней домой и получить добро ее родителей на поездку в Даксфорд.

В гостинице Дон жаловался, что я оставил его одного с двумя женщинами. Признаюсь, я не очень сочувствовал ему. Следующим утром мы на моем старом автомобиле вернулись в Веллингор, но стрела любви догнала меня. Все, о чем я мог думать, это был новый свободный день, и молил Бога, чтобы ничто не разрушило мои планы.

Я написал своим родителям и сообщил, что приеду к ним с девушкой. К тому времени, когда подошли два моих свободных дня, я стал переживать об успехе своего предприятия. Я еще не получил разрешения родителей Джоан, но встречал ее мать и чувствовал, что смогу убедить ее дать согласие. Однако отец Джоан был совсем иное дело. Возможно, он жесткий малый, который превратно истолкует мои намерения. И я решил взять с собой для моральной поддержки адъютанта Сэмми Френса, испытанного и верного друга.

Когда наступило время, мы с Сэмми отправились в Лестер на «уолси», открытом спортивном автомобиле. Это была действительно холодная поездка. Лицо бедного старины Сэмми, обычно румяное, было положительно синим к тому времени, когда мы выбрались из машины около «Гранд-отеля». Джоан ждала, и после одного или двух стаканчиков, чтобы согреться и обрести некоторую храбрость, мы отправились на другой конец города, чтобы увидеться с ее родителями. Выходя из машины около ее дома, я думал, что хуже было лишь столкновение с целой армией немцев. Расправив плечи и приняв смелый вид, я позвонил в дверной звонок. Дверь открылась. Я искал взглядом что-то выше своей головы, но там ничего не было! Ну да, он был меньше меня!

– Привет, я ждал вас, входите. Мать, пришел молодой человек Джоан.

Это было дружественное и ободряющее начало. Джоан, очевидно, убедила родителей разрешить ей поехать в Даксфорд, так что мы уселись в старый автомобиль, Сэмми взгромоздился сзади. Места для сидения были немного тесноватые. Если Сэмми был синий после поездки от Веллингора до Лестера, то стал темно-серым, когда мы остановились около дома священника в Даксфорде, принадлежащего моему отцу.

Мы провели пару замечательных дней, и во время этой второй нашей встречи я признался Джоан в любви. Мы решили пожениться как можно скорее. Мои родители были удивлены нашему желанию пожениться после столь короткого знакомства, но мы убедили их в серьезности наших намерений. Во время возвращения обратно в Лестер я спросил Джоан, что она будет делать, если ее родители станут возражать. Ей было только восемнадцать, и они могли сказать, что она слишком молода и не знает меня достаточно хорошо, чтобы составить обо мне мнение. Однако она с самого начала показывала, что, приняв решение, она могла быть очень настойчивой.

– Оставь это мне. Я смогу уговорить маму и папу, – сказала она.

Когда мы приехали к Джоан, ее отец был на работе, и, поскольку Сэмми и я должны были вернуться в Веллингор в тот же день, мы не могли ждать. Я вынужден был предоставить Джоан сообщить новости родителям.

Ее родители согласились, хотя сочли нас безумцами. Так что Джоан вернулась в госпиталь в Биллерикее, в Эссексе, где она работала, и оставила службу в качестве медсестры. Она поселилась в доме моих родителей в Даксфорде, чтобы подготовиться к свадьбе. В Веллингоре я обнаружил, что каждый знает о том, что я собираюсь жениться. Я задавался вопросом, кого попросить стать шафером, и наконец обратился к Джекки Пейджу, одному из наших офицеров-радиооператоров, и тот согласился. Церемонию бракосочетания провел мой отец в церкви округа Даксфорд 15 апреля 1941 г., неделю спустя после моего двадцать первого дня рождения. Присутствовали многие члены эскадрильи, включая моего командира Чарльза Уиддоуса и его жену Никки. Во время службы над церковью на небольшой высоте, приветствуя нас, пролетело звено «бьюфайтеров» из 29-й эскадрильи. Они произвели потрясающий шум, и, видя лицо отца, я усомнился, что он это одобрил. Мы же с Джоан считали, что это прекрасный жест со стороны моих товарищей.

Той ночью Джоан и я остались в «Юниверсити армс», гостинице в Кембридже. На следующее утро мы первым делом отправились на поезде в отель в Майнхеде, в Сомерсете, где провели три недели нашего медового месяца. Мы полюбили Майнхед, казавшийся далеким от войны, хотя ежедневные новости не были ободряющими. Мощные немецкие ночные налеты бомбардировщиков продолжались с неустанной яростью. Однажды утром, когда мы бездельничали в кровати, мне принесли телеграмму. Это был приказ немедленно вернуться в Веллингор, поскольку эскадрилья перебазировалась в Уэст-Маллинг,[71] около Мейдстона, чтобы прикрыть подходы к Лондону. Чарльз Уиддоус принес извинения за то, что отозвал меня, но на юг должны были отправиться все экипажи. Я вскоре позабыл свое разочарование, так как знал, что мы должны оказаться в самой гуще событий. Я сомневаюсь относительно того, смогла ли Джоан понять мои мысли, но был еще очень молод, и Королевские ВВС были моей первой любовью.

1 мая мы в последний раз взлетели из Веллингора, места многих счастливых и некоторых ужасных воспоминаний. Пат Митчелл вел звено «В», в котором я возглавлял секцию из трех самолетов. Большинство наших механиков уже прибыли на место и ожидали нас, чтобы показать наши стоянки вокруг аэродрома. Прочный большой особняк недалеко от Уэст-Маллинга был отдан под нашу столовую, и после тоскливой однообразности Линкольншира мы наслаждались восхитительными поездками взад и вперед от столовой до аэродрома между живыми изгородями и садами Кента. Спустя пару дней после прибытия мы начали ночные патрульные полеты, управляемые новыми радарами «GCI», размещенными на побережье Кента. Теперь мы знали, что должны участвовать в боях, поскольку враг появлялся над Лондоном каждую ночь.

Глава 11

Вскоре после того как мы обосновались в Уэст-Маллинге, Чарльза Уиддоуса в качестве командира эскадрильи сменил уинг-коммендэр Колбек-Велч. Но мы не расстались с Чарльзом, который заслужил уважение каждого в эскадрильи. Как командир авиастанции он возглавил Уэст-Маллинг. Колбек-Велч, подобно его предшественникам, должен был быть в самой гуще, но большую часть времени, проведенного с нами, он страдал из-за плохого здоровья.

В мае люфтваффе продолжили массированные ночные налеты на Англию. Пока они несли относительно легкие потери, по сравнению с ужасным ущербом, причиняемым ими гражданскому населению. Зрелище наших городов, горящих подо мной, вызывало у меня неистовый гнев, когда я вместе с другими экипажами летел в ночном небе, пытаясь остановить бессмысленное убийство беспомощных людей. Это беспричинное разрушение должно было навлечь на головы немцев ужасную месть, высшей точкой которой стало полное уничтожение Гамбурга в 1943 г.[72] Я никогда не мог понять, почему немцы думали, что эти убийственные рейды бомбардировщиков помогут им. Разрушения лишь укрепляли дух британцев в борьбе против них. Я мог понять индивидуальный поединок в воздухе. Действительно, было что-то романтичное и прекрасное в бою истребителя против истребителя. Но бомбардировщик был отвратительной, смертоносной целью, которую следовало уничтожать без пощады. Сострадание, которое я несколькими месяцами раньше ощутил к мертвому экипажу «Юнкерса-88», сбитому Уиддоусом над Восточной Англией, теперь утонуло в ненависти к врагу, уничтожавшему нашу прекрасную страну с памятниками ее славного прошлого.

Шанс моей личной мести представился ночью 8 мая. Сразу после наступления темноты в нашем лагере и в соседних деревнях завыли сирены. Самолеты эскадрильи взлетели один за другим. Со мной снова был Росс. Он придавал мне уверенность своим спокойным поведением в воздухе. Оператор «GCI» направил нас юго-западным курсом на высоту 4600 м. Ночь была темная с клоками облаков между 3000 и 3700 м, недостаточных для того, чтобы враг скрывался в них долгое время. Набирая высоту, мы могли видеть вспышки и пожары от первых бомб, падающих на Лондон. Другие ночные истребительные эскадрильи из Тангмера и Миддл-Уоллопа[73] уже были полностью вовлечены в потасовку. Когда мы достигли назначенной высоты, оператор сообщил нам, где находились вражеские самолеты, и мы стали приближаться. Я сказал Россу:

– Когда вы установите контакт, выводите меня так, чтобы он был немного выше меня и прямо впереди.

– О'кей, босс.

Это была наша стандартная тактика. Теперь я мог наблюдать массированный зенитный огонь над Лондоном и сильные пожары в южных предместьях. Оператор «GCI» вызвал меня:

– Крипер-42 (это был мой радиопозывной в то время). Бандит точно впереди, 10 км, немного выше. Через мгновение вы должны установить контакт.

Я молился, чтобы радар Росса не подвел. Если бы это случилось, то было мало надежды на то, что мы сможем обнаружить врага визуально.

– Как дела, Росс?

– Есть контакт! – ответил он.

Я вызвал оператора «GCI» и сообщил, что мы установили контакт, и он пожелал нам удачи. Росс молча отключил прием радиосообщений с наземных станций наведения, чтобы можно было сконцентрироваться на предоставлении мне непрерывной информации относительно того, что он видел на электронно-лучевых трубках своего радара. Постепенно он подводил меня ближе к врагу. Когда мы были приблизительно на дистанции 1800 м, он неожиданно сказал:

– Босс, я вижу две отметки, обе на той же самой высоте и дальности. Один прямо впереди, другой – 10 градусов право.

– О'кей, давайте сначала к тому, что прямо впереди.

– Хорошо. Дистанция теперь 1350 м, 15 градусов выше, точно впереди.

Он продолжал наводить меня. По изменению тона его голоса и по тому, как он говорил, медленно или быстро, я мог предугадывать интенсивность поворота, надо ли добавить или убрать газ. Это была по-настоящему слаженная работа, абсолютно необходимая для ночного боя. За несколько месяцев, что Росс и я работали вместе, мы открыли секрет – полная координация действий и безоговорочное доверие друг к другу. Теперь мы подошли очень близко к противнику. Я убрал газ, уменьшая скорость сближения до минимума, чтобы не пролететь мимо цели. Я не видел ничего, пока мы не окажемся на дальности приблизительно в 180 м. На этой дистанции я должен был увидеть самолет, идентифицировать его – свой или вражеский, определить тип и, наконец, поймать его в прицел и сбить.

Наши скорости были синхронизированы приблизительно на 260 км/ч. Постепенно я прибавлял газу. Росс продолжал сообщать мне жизненно важную информацию:

– Он сейчас лишь в 180 м. Другой – в 30 градусах с правого борта, около 230 м. Оба слегка выше нас. Вы можете что-нибудь увидеть?

Мои глаза до боли всматривались в пространство. И вот я обнаружил обоих. Я мог рассмотреть впереди мерцающие вспышки из выхлопных патрубков двухмоторного самолета, а уголком глаза мельком заметил с правого борта выше себя темный объект, который, перемещаясь, закрывал звезды.

– Я вижу их.

Я не смел оторвать глаз от того самолета, что был передо мной. Он имел силуэт «Хейнкеля-111». Теперь я видел его достаточно четко и ясно. Я бросил взгляд вправо на другую цель, которая все еще была там, быстро вызвал оператора «GCI» и, занимая позицию для стрельбы, приподнял носовую часть и прокричал Россу, чтобы он наблюдал за огнем через фонарь своей кабины. Он ответил, что видит оба самолета, и в тот же момент я открыл огонь. Это была не очень точная очередь, и, хотя я заметил несколько попаданий, враг не был смертельно ранен. Дымя одним двигателем, он начал левый разворот на пикировании, и его верхний хвостовой бортстрелок открыл огонь. Тонкая полоска трассеров прошла над нами. Я проклинал себя, поскольку надеялся быстро покончить с ним и затем атаковать другой. Теперь это было невозможно, если я хотел добить своего первого противника. Я бросил «бью» влево и выпустил в него длинную очередь, на сей раз гораздо удачнее. Я увидел попадания, и немецкий стрелок прекратил огонь. Позади обреченного самолета появился шлейф пламени. Он круто пикировал к земле. Я выровнял свою машину и развернулся ко второму «хейнкелю», увидев огромную вспышку пламени, когда наша жертва врезалась в землю. Я сообщил о нашем успехе операторам «GCI» и попросил помочь обнаружить второго противника, но они не смогли помочь нам, так как в этом районе находились и другие ночные истребители, поэтому ситуация на экранах их радаров теперь была запутанная.

После бесплодных поисков в небе при помощи нашего бортового радара Росс и я решили, что мы можем вернуться на базу. Тридцать минут спустя мы были на земле в Уэст-Маллинге. Ночь оказалась богата событиями. Ночные истребители сбили десять бомбардировщиков и еще три или четыре – зенитная артиллерия. На следующий день я узнал у флаинг-офицера Гамильтона, нашего «шпиона», место падения моего противника. Он спросил, хотел бы я поехать и посмотреть на него. Весь экипаж был мертв.

– Нет, спасибо, – ответил я.

Я все еще помнил разбившийся «Юнкерс-88» Уиддоуса и не находил никакого смысла в подобном зрелище. Но я попросил Гамми привезти для меня и Росса какие-нибудь сувениры. На следующий день он представил Железный крест 1-го класса, который снял с мертвого пилота, и пару немецких спасательных жилетов. Я взял орден и один спасательный жилет, а другой отдал Россу. Немецкие спасательные жилеты были гораздо меньше наших, и, согласно мнению наших экспертов, не были так хороши, поскольку в дополнение к надувным резиновым мешкам не имели капока,[74] чтобы помочь летчику удержаться на плаву. Несмотря на это, я считал их более практичными, чем наши, и носил свой немецкий трофей до тех пор, пока не освободился от него перед попаданием в плен в июне 1944 г.

Крупномасштабные налеты достигли кульминации 10 мая 1941 г. Это была также наиболее успешная ночь для обороняющихся. Из приблизительно 500 немецких бомбардировщиков 20 были сбиты ночными истребителями и 4 – зенитками. Наша эскадрилья получила свою долю, и много новых экипажей добились своих первых успехов. Россу и мне не повезло. Сразу после того, как мы взлетели, наш радар вышел из строя. Мы вернулись на базу, где для нас не нашлось другого свободного самолета. Но было отрадно наблюдать, как поднимался боевой дух эскадрильи. Нам не было нужды больше слушать «пение» экипажей 219-й и 604-й эскадрилий, на тот момент самых успешных ночных истребителей. Они получили свою славу в то время, когда гунны были многочисленными, мы же застали только конец этого периода. Наши успехи пришли в скудные годы, когда немцы появлялись намного реже и использовали новую тактику против ночных истребителей.

После того как эти последние мощные налеты прекратились и стало намного спокойнее, в непосредственной близости от Уэст-Маллинга я нашел квартиру для себя и Джоан. Это была часть красивого дома, стоящего в вишневом саду. Джоан была восхищена этим садом, и мы были в высшей степени счастливы, когда в короткие часы, которые мы проводили вместе, могли забыть о войне.

Глава 12

В течение весны и лета 1941 г. эскадрилья была полностью укомплектована. Часть ветеранов получили назначения на должности инструкторов, а их места заняли новые летчики. Эти новички были гораздо лучше обучены искусству ночного боя, чем мы в свое время. Нам пришлось учиться, экспериментируя с техникой и тактикой. Эти же парни извлекали пользу из нашего опыта. Мы обнаружили, что многие не очень высокого мнения о «бьюфайтере». Они считали его опасным самолетом, полагая, что он не может летать на одном двигателе. Опыт развеял их сомнения. Теперь я получил звание флайт-лейтенанта, оставаясь в звене «В» заместителем Пата Максвелла. В то же самое время Гай Гибсон стал исполняющим обязанности сквадрэн-лидера и возглавил звено «А». Обоими звеньями теперь командовали сквадрэн-лидеры.

В течение этого периода вражеской ночной активности мы имели время, чтобы лучше узнать наших операторов «GCI». На побережье Кента было несколько радаров, которые время от времени управляли нами. Наши экипажи различали голоса операторов, а те определяли наши голоса. Нам были известны энергичные операторы, на команды которых экипажи истребителей реагировали более быстро.

Одни операторы не были летчиками или были летным персоналом времен Первой мировой войны. Другие успели полетать в эту войну, но из-за состояния здоровья были временно или насовсем отстранены от летной работы. В нашем секторе двумя наиболее успешными из них были сквадрэн-лидеры Хаммерслей и Мовуд. Они содействовали многим моим первым успехам. Хаммерслей был ветераном, который был тяжело ранен еще в Первую мировую войну. Он был слишком стар, чтобы снова начать летать, так что лучшей вещью для него была работа оператором наведения. Мовуд был офицером, принятым на краткосрочную службу в Королевских ВВС за год до меня. В ходе Битвы за Англию он сражался на «харрикейне» и потерял один глаз. Эти ребята получили немного славы за свою работу, но, конечно, разделяли с нами все наши победы, потому что без их «колдовства» мы не смогли бы ничего добиться, и намного больше немцев сбросили бы свой разрушительный груз на британские города.

К сожалению, приблизительно в это время наша домовладелица решительно потребовала, чтобы мы съехали. Моя жена ждала ребенка, а когда мы въехали в нашу первую квартиру военного времени, домовладелица сказала, что ей не нужны никакие дети. Так что мы нашли другую квартиру в большом старом доме в Уэст-Маллинге. Там было гораздо лучше, поскольку многие из офицеров эскадрильи и их жены уже жили там, и очаровательная хозяйка дома прилагала много сил, чтобы сделать нашу жизнь и жизнь других гостей приятной.

В середине июня мы с Россом вступили в бой с одним из немногих немцев, которые сунули свой нос в направлении Англии. Мы патрулировали на высоте приблизительно 4600 м к югу от устья Темзы, когда заметили к северу от нас интенсивный зенитный огонь и прожектора. Я вызвал оператора, который направил нас к врагу, но через несколько минут моя рация отказала, и я больше не мог говорить с землей. Однако моя внутренняя связь еще работала, так что я мог общаться со своим радиооператором. Мы решили лететь в направлении зенитного огня и попытаться установить случайный контакт при помощи нашего бортового радара. Мы безуспешно летали взад и вперед в этом районе. Затем Росс внезапно сообщил:

– Контакт, круто вправо, дальность 2700 м и ниже.

Я следовал его быстрым указаниям и имел точную картину, где находилась цель. Мы все еще были выше ее, я сокращал дистанцию и постепенно снизился до 2750 м, когда противник оказался немного выше и точно впереди в 900 м.

Было очень темно, и под нами – кучевые облака. Я уменьшил яркость электрического прицела, чтобы видеть лишь одно перекрестье, и напряженно смотрел вперед, ожидая увидеть появление знакомого черного пятна. Голос Росса становился все более напряженным, поскольку мы приближались, 540 м, 450 м, 360 м, 230 м.

– Вы видите его, босс?

Внезапно он появился, – темный силуэт приблизительно в 180 м немного выше меня.

– Да, я вижу его.

Я должен был подойти еще ближе, поскольку не мог определить его тип.

Я хорошо знал, что вторгся в сектор Хансдона и что в воздухе есть несколько ночных истребителей с этой авиастанции. Они могут приблизиться ко мне, приняв за врага. Не очень приятная мысль, но у меня не было времени, чтобы волноваться об этом. Кто передо мной? Друг или враг? Приблизительно с дистанции 140 м я смог разглядеть выхлопы и профиль крыла. Это был «хейнкель».

– Это гунн, Росс. Вы видите его?

Росс теперь смотрел через свой фонарь.

– Да, я вижу его, босс, отправьте его к чертям.

Что я и сделал.

Запах кордита заполнил самолет, когда я выдал длинную очередь из всех пушек. Я мог видеть снаряды, попадавшие в фюзеляж и крылья врага, но он перешел в пикирование, оставляя позади себя дымный шлейф. Я последовал за ним, выпустив другую очередь. Было большое количество искр, когда мои снаряды и 7,7-мм пули ударялись о его обшивку. Он продолжал пикировать в облака, в которых я потерял его. Сильная вспышка света на земле, которая превратилась в устойчивое пламя, показала нам конец этой истории. Росс и я были уверены, что сбили его, но это было трудно доказать. Я не знал, где находился, и, поскольку наша рация не работала, не мог получить свое точное местоположение от «GCI».

Росс оценил нашу позицию как удаленную примерно на 110 км к востоку-северо-востоку от Уэст-Маллинга, и я взял курс домой. Я решил еще раз попытаться связаться по радио, когда подлетел ближе, и смог получить слабый ответ из центра управления полетами в Уэст-Маллинге. В 8 километрах от базы прием стал громким и четким. Спустя 5 минут мы были на земле, докладывая о своем успехе «шпиону» Гамильтону. Операторы «GCI», которые управляли нами после взлета, были взволнованы, когда мы пропали в воздухе. По карте они увидели, что мы ушли из их сектора, и боялись, что мы можем пересечься с ночными истребителями из Хансдона с бедственными результатами для кого-нибудь из нас. Росс и я поняли, что вели себя по-дурацки. Вероятно, мы вызвали такой беспорядок в секторе Хансдона, что часть немцев прошла через него. Наша оценка места, где наша жертва потерпела крах, оказалась почти правильной. Обломки «хейнкеля» были найдены на земле, но истребители Хансдона сообщили о самолете, сбитом в том же самом районе. Это было в их секторе, так что и победа досталась им. В тот момент мы с Россом испытали огорчение, но понимали, что браконьерствовали. Мы получили урок и должны были удовлетвориться своим собственным убеждением в победе.

В конце июня мы получили замечательную новость о том, что Росс награжден медалью «За летные боевые заслуги». Это, естественно, повлекло за собой череду празднований, и бедный старина Росс отсутствовал в течение множества дней. Я летал с его другом, флайт-сержантом Грегори, по прозвищу Стикс.[75] Какое-то время Грегори был барабанщиком в оркестре Деброя Сомерса,[76] благодаря чему и получил свое прозвище. С самого начала мне понравилась его веселость, и в течение нескольких дней, когда Росс праздновал, я обнаружил, что Стикс был гораздо выше среднего в деле использования бортового радара.

Иногда мы, к сожалению, перехватывали наши собственные бомбардировщики на их пути к целям в Германии или оккупированных ею странах и обратно. Эти самолеты во время пересечения нашей береговой линии ошибочно принимались за немецкие бомбардировщики. Однажды ночью Дэйв Хемфри вошел в барак на стоянке, радостно потирая руки, и объявил о том, что, вероятно, сбил «дорнье». Мы собрались вокруг, чтобы выслушать его доклад Гамильтону. После длительного преследования по бортовому радару он заметил прямо над облаками самолет, приблизился к нему, открыл огонь и увидел, как тот задымился и спикировал в облака. Поскольку Дэйв не видел, как самолет упал, он сообщил только о вероятной победе. Приблизительно через тридцать минут над Уэст-Маллингом сделал круг и приземлился бомбардировщик «хемпден». Его экипаж отправился с рапортом к нашему офицеру разведки, явно будучи чем-то сильно разгневан. Оказалось, они были обстреляны «бью» и оторвались от него, лишь спикировав в облака. Никто не пострадал, но их самолет был сильно поврежден. Осмотр показал, что в фюзеляже застряли британские пули, но Дэйв сумел убедить командование в том, что в тот момент, когда бомбардировщик был атакован, он находился достаточно далеко. Конечно же от волнения было нетрудно ошибиться с определением принадлежности самолета, и именно поэтому экипажи ночных истребителей совершили несколько ошибок.

Росс и я были обстреляны бомбардировщиком «веллингтон». Случилось это светлой лунной ночью, и оператор «GCI» направил нас к «привидению», сообщив, что не уверен в его принадлежности. Установив радарный контакт, мы осторожно приближались. Я увидел самолет в тот же самый миг, когда и он заметил нас. Ночь была настолько ясной и прозрачной, что мы без труда идентифицировали его как дружественный. Но я подошел слишком близко, что не могло вызвать симпатию у его экипажа, и хвостовой стрелок «приветствовал» нас прицельной очередью. Услышав неприятный грохочущий звук, когда пули врезались в мой самолет, я резко отвернул вправо и спросил Росса, все ли у него в порядке. Он сказал, что в порядке, и, поскольку с нами, казалось, ничего серьезного не произошло, мы продолжили патрулирование. Я все еще мог видеть «веллингтон», поворачивавший к северу, когда внизу под ним, на побережье около Дувра, появилась масса маленьких огней, вероятно вызванных зажигательными бомбами. Я связался с наземным оператором и сообщил, что мы перехватили «веллингтон» и были обстреляны. Оператор ответил, что самолет, вероятно, вражеский, поскольку сбросил бомбы, и попросил, чтобы мы снова приблизились и опознали его. Вскоре мы опять восстановили контакт, и, когда я приблизился, на сей раз гораздо более осторожно, мы подтвердили, что это «веллингтон». Я вызвал операторов «GCI» и сказал:

– Это определенно дружественный самолет.

Но, тем не менее, они не были убеждены в этом из-за его очевидно враждебных действий. Так что я решил следовать за ним возможно дольше, чтобы увидеть, куда он направляется. Возможно, чтобы ввести нас в заблуждение, немцы могли использовать захваченный «веллингтон», но это было сомнительно. Самолет тем временем пересек устье Темзы, направляясь на север, и начал снижаться. Стало ясно, что он собирается приземлиться на аэродроме в Норфолке. Я снова отвернул и, уведомив «GCI», направился домой.

Наш механик обнаружил в фюзеляже между местом Росса и моей кабиной шесть пулевых пробоин. Одна пуля застряла в нагрудном ранце парашюта Росса, который он положил на стойку рядом со своим сиденьем. Дружественный нам бомбардировщик, конечно, был очень необщительным парнем. Мы попросили, чтобы наш «шпион» попробовал отыскать нашего обидчика, и на следующий день история прояснилась. «Веллингтон» взлетел из Мархема, в Норфолке, для того чтобы подвергнуть бомбежке Булонь. Экипаж сбился с курса и принял Дувр за свою цель. К счастью, их бомбы упали в поле и сожгли лишь стога сена. Однако члены экипажа утверждали, что их атаковал «Юнкерс-88» и они подбили его. Я испытывал желание послать им «поздравительное» сообщение, но понял, что это будет лишний мусор, так как они и так уже должны были быть далеки от популярности на собственной базе.

Однажды лунной ночью командир нашей авиастанции Чарльз Уиддоус вылетел на патрулирование с одним из наших сержантов радиооператоров. Нам позвонил оператор «GCI», чтобы сообщить, что направляется к «привидению». Мы надеялись, что это окажется немец и что он собьет его. Несколько минут спустя оператор «GCI» информировал нас, что он подбит ответным огнем «Юнкерс-88», но возвращается обратно на базу. Мы собрались около стоянки, чтобы приветствовать его и выяснить, что произошло. Когда он заруливал, мы увидели, что хвостовой аварийный люк радиооператора открыт. Командир выключил двигатели и выбрался наружу. На его одежде была кровь – он получил легкую рану в ногу. Затем он заметил открытый хвостовой люк и то, что его радиооператор отсутствует. Это, должно быть, стало для него шоком, как и для нас. О подробностях произошедшего мы услышали позже. Над Ла-Маншем они были направлены к «привидению» и идентифицировали его как «Юнкерс-88». Уиддоус и немецкий экипаж увидели друг друга в одно и то же время. Они открыли огонь тоже почти одновременно. «Юнкерс-88» получил попадания, но его задний бортстрелок успел выпустить точную ответную очередь. Она повредила радиооборудование в кабине пилота, осколок пули или кусочек металла самолета ранил Уиддоуса в ногу. Он выполнил энергичный маневр ухода из-под огня и потерял врага из виду. Затем он обнаружил, что не может связаться со своим радиооператором и ни с одной из наземных станций. Он не знал, серьезно поврежден его самолет и был ли его радиооператор ранен, но решил вернуться на базу. Появившись над аэродромом, он привлек внимание офицера управления полетами, пролетев над командно-диспетчерским пунктом на малой высоте и покачивая крыльями.

Мы предположили, что радиооператор подумал, что пилот убит ответным огнем немецкого летчика, так как он не мог установить контакт с Уиддоусом по внутренней связи. Сержант, вероятно, был убежден в этом энергичным маневрированием «бью», решив, что самолет потерял управление, потому что в кресле пилота был мертвец. И, спасаясь, выпрыгнул с парашютом. Это был тяжелый удар для Уиддоуса, чью боевую карьеру, казалось, слишком часто преследовали неудачи. Несколько месяцев спустя мы узнали от международного Красного Креста, что тело сержанта было выброшено волнами на французское побережье. Немного позже этого инцидента наш командир авиастанции был переведен на работу в штаб одной из истребительных авиагрупп. Это был заслуженный отдых для человека, который постоянно демонстрировал бескорыстие и храбрость самой высшей степени. Мы все удовлетворенно вздохнули, когда он был награжден давно заслуженным крестом «За летные боевые заслуги».

В июле я заметил, что у Росса начали проявляться признаки усталости. Однажды он сказал мне, что думал об этом и хотел бы вернуться в Канаду после завершения тура вылетов. Это был удар, поскольку я чувствовал, что мы стали по-настоящему эффективным экипажем ночного истребителя. Я проконсультировался с командиром эскадрильи и выяснил, что штаб авиагруппы запросил опытного радиооператора в качестве инструктора для одного из учебно-боевых подразделений ночных истребителей. Было решено, что опыт Росса неоценим при обучении экипажей ночных истребителей и что учебное подразделение станет для него наиболее подходящим местом. Приняв решение, я в качестве постоянного радиооператора взял Стикса Грегори.

Миновала неделя или около того, с тех пор как мы объединились, а Стикс и я уже провели наш первый бой. В ту ночь противник был очень активен. Сразу после взлета мы направились на северо-восток на высоте 2400 м, чтобы перехватить вражеские бомбардировщики, появившиеся со стороны устья Темзы. Когда мы приближались к своей цели, я услышал другой самолет из нашей эскадрильи, тоже выходивший на цель, и понял, что это был Гай Гибсон. Стикс сообщил:

– Контакт, прямо впереди в 1800 м и ниже.

Мы начали пологое снижение, чтобы сократить дистанцию и оказаться ниже нашей цели. Я мог ясно видеть Темзу, мерцавшую под нами в лунном свете. Стикс продолжал передавать мне команды, пока я не увидел самолет приблизительно в 450 м. Скоро я опознал в нем «Юнкерс-88». В то же самое время он увидел нас и, начав маневр ухода, открыл огонь. Я велел Стиксу высунуть голову из своего «офиса» и следить за ответным огнем. Трассеры теперь пролетали близко к «бью», и Стикс убеждал меня тоже открыть огонь.

– Нет, еще рано, – ответил я. – Мы должны подойти ближе, чтобы стрелять наверняка.

Позже в наших поединках с врагом именно Стикс говорил:

– Еще рано, давайте ближе.

Ответный огонь становился сильнее, хотя мы все еще не имели попаданий. Я открыл огонь, пытаясь приспособить упреждение к его отчаянным маневрам. Я дал три короткие очереди с маленькими интервалами и немедленно увидел результаты – «Юнкерс-88» загорелся и пикировал в Темзу. Мы были теперь на высоте 900 м и начали набирать высоту, сообщая о произошедшем в нескольких словах, насколько это возможно, ликующему оператору «GCI». Гибсон, который приземлился вслед за нами, также сбил врага на высоте около 4000 м в том же самом районе, где мы одержали победу. Выходя в позицию для атаки, он видел ниже себя трассеры «нашего» немца, справедливо полагая, что мы вступили в бой. Этот вылет и несколько тренировочных полетов с Грегори показали, к моему удовлетворению, что он превосходный радиооператор.

В начале августа отец написал мне, что мама серьезно больна – у нее пневмония. Я позаимствовал самолет и вылетел в Даксфорд. Насколько я помнил, у бедной мамы всегда было слабое сердце. Одновременно со мной приехала и моя сестра, и я полагаю, что наше присутствие доставило ей много радости. Я должен был вернуться на следующий день, но обещал, что попрошу Джоан поехать в Даксфорд к матери в качестве медсестры. Джоан охотно согласилась, и неделю спустя после того, как она уехала в Даксфорд, я был в Мейдстоне в компании пилотов и радиооператоров, совершавшей обход пабов. В одиннадцать часов вечера я вернулся в свою квартиру в Уэст-Маллинге и был встречен в дверях инженером-механиком эскадрильи, который мягко, насколько это возможно, сказал мне, что получена телеграмма, сообщавшая о смерти матери. В Мейдстоне была настоящая вечеринка, и потребовалось несколько секунд, чтобы осознать эту новость. Когда я почувствовал весь ужас пришедшего известия, вокруг уже никого не было. Командир эскадрильи охотно позволил мне взять самолет, чтобы вылететь домой, и разрешил оставаться там, сколько будет необходимо. Стикс любезно предложил лететь вместе со мной. Больше всего меня огорчало то, что мама, которая была таким хорошим другом для меня и сестры, не прожила достаточно долго, чтобы увидеть моего первого сына. После похорон я вернулся в Уэст-Маллинг, но Джоан и я решили, что ей будет лучше пожить у своих родителей, пока не родится ребенок. Я вздохнул с облегчением: меня беспокоило, что она жила рядом с боевым аэродромом.

Глава 13

Летом 1941 г. противник изменил тактику своих действий. Прекратились массированные налеты, так как потери были слишком велики, чтобы продолжать их. Теперь люфтваффе сконцентрировалось на небольших рейдах по принципу «ударь и беги». Немцы установили, что бортовые радары наших истребителей менее эффективны на малых высотах, так что многие налеты проходили на высотах менее 1500 м. Мы опасались, что это должно было случиться. Ниже этой высоты наши радары «Mk.4 AI» были не очень эффективны. Но британские ученые хорошо знали об этой проблеме и создали новый бортовой радар, получивший обозначение «Mk.7», который не только дал возможность засекать низколетящие цели, но и обладал большой дальностью действия. Он имел более узконаправленный луч, чем наши ранние радары. Это позволяло радиооператору обнаруживать цели в 120 градусов вокруг продольной оси самолета.

Эскадрильи ночных истребителей, столкнувшиеся с проблемой маловысотных налетов, должны были действовать немедленно. Новых бортовых радаров еще не имелось в наличии, так, 29-я эскадрилья, фактически, не была переоснащена ими до начала 1942 г. Тем временем мы упорно трудились, чтобы развить тактику действий с нашими радарами «Mk.4 AI», которая позволила бы справиться с маловысотной угрозой. В октябре 1941 г. Стиксу и мне пришла в голову идея, которую мы смогли опробовать в бою. Мы взлетели, чтобы перехватить цель, приближавшуюся к устью Темзы. Поднимаясь в восточном направлении в темное небо, мы на высоте 600 м вошли в слой облаков и спустя несколько секунд вышли из него на 1200 м, продолжая подъем до 2400 м. Мы находились под контролем одной из станций «CHL»,[77] которые были предназначены для того, чтобы отслеживать низколетящие самолеты. Оператор уведомил нас, что цель была приблизительно на 1200 м ниже нас.

В соответствии с обычной тактикой, использовавшейся до настоящего времени, мы должны были выйти в позицию немного ниже цели, поскольку это давало нам наилучшие шансы заметить врага первыми. Но, работая в ходе тренировочных перехватов самолетов над новой тактикой действий на малых высотах, Стикс сделал вывод, что у нас будет лучшая возможность установить радарный контакт на более дальней дистанции, если в этот момент мы будем находиться выше цели. Затем мы могли снижаться приблизительно до 900 м, пока помехи от объектов на поверхности земли не становились на экранах радара слишком большими. Экипаж бомбардировщика имел возможность увидеть истребитель первым, но это был шанс, который мы должны были использовать.

Оператор вывел нас в позицию позади цели, и мы немного снизились до 2140 м. Когда дистанция сокращалась, атмосфера в нашем самолете становилась все напряженнее. Конечно, к этому времени Стикс должен был уже установить контакт. Раздался голос наземного оператора:

– Крипер-42, неизвестный бомбардировщик теперь в 2,5 км, прямо впереди и ниже. Продолжать наведение?

Я должен был ответить: «Нет», поскольку меня вызвал Стикс:

– О'кей, Боб. Контакт в 1800 м немного левее и значительно ниже. Плавно влево, спускаемся на 150 м и сбросьте скорость.

Я сообщил об этом оператору, который пожелал нам удачи.

Пока все шло хорошо. Я выровнял самолет на высоте немного выше 1800 м; Стикс продолжал непрерывно транслировать мне информацию, словно это были скачки. Его уверенный голос никогда не прерывался, и тот факт, что он иногда повторял команды четыре или пять раз, не имел для меня значения. Я волновался бы, если бы он умолк на секунду или две, потому что это означало, что он испытывает трудности, разбираясь в изображениях на своих трубках.

– Все идет прекрасно. Дистанция сейчас лишь 900 м. Спуститесь еще на 150 м. Цель теперь прямо впереди.

Я немного убрал газ и легко подал штурвал вперед, чтобы не создавать избыток ускорения в ходе нашего короткого снижения. Враг летел непосредственно над слоем облаков, так что если бы он нас заметил, то мог бы спикировать в них и мы потеряли бы его.

– Дистанция 600 м, точно впереди. Скорость почти синхронизирована. Еще на 150 м вниз.

Мы снова начали снижаться. Теперь я был приблизительно на высоте 1530 м.

– Вы можете что-нибудь разглядеть, Боб?

– Нет, еще нет.

Мои глаза обшаривали пространство впереди и ниже. Очень темно. Что это было? Мне показалось, что я увидел черную тень, перемещавшуюся на фоне более светлого облака. Я не был уверен.

– Вниз еще на 150 м и внимание! Мы чертовски близко, дистанция 370 м.

Да, он был там.

– Я вижу его, Стикс, но следите за ним по радару на случай, если я его потеряю.

– Задайте ему трепку, шеф.

Я вызвал наземного оператора:

– Талли-хо.

– Хорошая работа, Боб. Кто это?

К этому времени я был достаточно близко, чтобы разглядеть двойные рули «дорнье».

– Это – «Дорнье-217». Я собираюсь открыть огонь.

На этом я отпустил кнопку передатчика и сконцентрировался на стрельбе по врагу, который, очевидно, не обращал внимания на наше присутствие. Я выпустил две или три очереди из своих четырех пушек и шести пулеметов. Стикс поднял голову из своего «офиса» и с напряжением следил за происходящим. Искры и пламя исходили из «дорнье», от самолета оторвался большой фрагмент и под нами пролетел назад. Он падал вниз сквозь облака, и через секунду или немного позже мы увидели зловещую вспышку пламени, которая погасла, когда наш враг погрузился в море.

– Боже, я думаю, что у него оторвался весь хвост.

– Чертовски здорово, Боб. Давайте теперь полетим домой и выпьем пива. У меня в горле пересохло.

Приземлившись на базе, мы могли сообщить остальным парням, что новая тактика работает.

Сентябрь и октябрь были напряженными месяцами, и эскадрилья постепенно увеличивала общее число побед. Стикс и я оказались удачливее остальных. В дополнение к другим незаконченным боям мы прибавили еще три уничтоженных самолета и один поврежденный. Для того чтобы дать некоторое представление о трудностях ночного боя, стоит упомянуть два из наших незавершенных боев. Это были типичные случаи, которые происходили со многими экипажами. Первый из этих боев состоялся к югу от Лондона. Была темная безлунная ночь, и меня убедили взять с собой в качестве наблюдателя армейского офицера. Это было возможно только на «бью». Дополнительное «тело» должно было размещаться позади пилота на аварийном люке. Он мог смотреть вперед через плечи пилота. Внутреннее переговорное устройство имело запасной разъем, чтобы он мог подключить свой шлем и слушать переговоры между пилотом и радиооператором. Также он мог говорить с экипажем, если хотел.

Вскоре после взлета оператор «GCI» направил нас к противнику, и в конце концов Стикс установил радарный контакт. Он направлял меня и, когда мы приближались к цели, передал мне, чтобы я убрал газ, так как слишком быстро сокращаю дистанцию. Мы находились приблизительно в 360 м, но я все еще не мог разглядеть цель. Быстрый взгляд на приборную доску показал, что наша скорость упала до 195 км/ч и, без сомнения, была малой. И все же Стикс продолжал сообщать, что нужно убрать газ, что я стремительно сокращаю дистанцию и что должен предпринять какие-то решительные действия, иначе проскочу вперед и оставлю противника позади. Я выпустил шасси и закрылки, и моя скорость снизилась до 180 км/ч. В этот момент немного выше приблизительно в 90 м я увидел цель. Это был «хейнкель», и он практически убрал газ, поскольку летел со скоростью приблизительно 160 км/ч.

Мотаясь из стороны в сторону, я отчаянно пытался погасить скорость и удержаться позади «хейнкеля», но во время одного из этих маневров ушел слишком далеко в сторону и потерял визуальный контакт. Стикс быстро приник к экранам радара, но засечь цель снова не смог. Вероятно, во время этого маневрирования вражеский экипаж заметил нас и отвернул. Я едва не впал в бешенство. А наш майор был наиболее разочарованным человеком, которого я видел в течение некоторого времени. Он думал, что мы были уверены в успехе, потому что находились так близко к врагу, а в завершение он ничего не увидел. Немец оказался коварной птицей. Он знал, что, летя почти на критической скорости, он делает нашу работу почти невозможной. Поскольку ночь была темной, он, должно быть, предположил, что ни один пилот ночного истребителя не увидит его, пока не окажется совсем близко. При этом у того не будет времени, чтобы сбросить скорость и выпустить убийственную очередь.

Второй случай произошел светлой ночью прямо над Дувром. Мы патрулировали на 3700 м, параллельно побережью, когда нас направили к приближающимся бомбардировщикам. Стикс снова установил радарный контакт, и мы стали сокращать дистанцию. На сей раз я увидел врага почти с 800 м. Я идентифицировал его как одномоторный пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87». Я прежде никогда не сталкивался ни с одним из этих самолетов, но, судя по всем отчетам, они не представляли большой проблемы для парней из нашей дневной истребительной авиации. Но в тот же самый миг и он увидел меня. Когда я вышел на дистанцию огня, он дал ручку управления от себя и перешел в вертикальное пикирование к поверхности моря. Я быстро выполнил на «бью» переворот через крыло и помчался вниз вслед за ним. Я снова обнаружил его визуально, но его скорость была относительно небольшой, так как он выпустил воздушные тормоза. Мы не имели подобного устройства, и, хотя я убрал газ, скорость нашего самолета быстро возросла сначала до 560 км/ч, а затем до 640 км/ч, и мы проскочили мимо немца прежде, чем я успел сделать хоть один выстрел. В течение следующих немногих секунд я был занят выведением из пикирования тяжелого истребителя, чьи двигатели зловеще завывали. Наконец, мы выровнялись приблизительно в 900 м над Ла-Маншем, но, проклятье, наш «Юнкерс-87» исчез. Затем в Уэст-Маллинге механик обнаружил, что часть решеток радиаторов наших двигателей была порвана мощным воздушным потоком.

Во время этого небольшого возрождения активности люфтваффе я оказался вовлеченным в автомобильную катастрофу, которая превратила веселую и счастливую вечеринку в трагедию и на время отправила меня в больницу. Не участвовать в боях со все еще активным противником казалось мне бедствием. С несколькими другими офицерами эскадрильи я отправился в Мейдстон. Мой собственный автомобиль был неисправен, так что я был пассажиром старого изношенного «форда» Боба Уиллиса. Это был веселый вечер, и полночь застала нас в танцевальном зале. На обратном пути я сел в «Остин-7» другого коллеги, который был от отказа загружен четырьмя офицерами и двумя их подружками, которые возвращались в офицерскую столовую для продолжения вечеринки. Возможно, мы превысили лимит скорости в 50 км/ч, но поскольку я сидел сзади, то не могу этого утверждать. Последнее, что я смутно видел перед аварией, был стоп-сигнал какого-то автомобиля, – и затем забвение. Я пришел в себя, лежа на плаще около дороги. Изо рта сочилась кровь, я почувствовал боль. Так же смутно я услышал чей-то стон. Вокруг стояла толпа, и полицейский помог мне подняться на ноги. Я увидел, что мы врезались в заднюю часть армейского грузовика и наш автомобиль полностью разрушен. Полицейский помог мне сесть в его машину и сказал, что одна из девушек в критическом состоянии, но все остальные отделались легкими травмами. Когда мы вернулись назад, я увидел, что у меня глубокий порез над правой бровью. Его пришлось зашивать в медицинском пункте авиастанции. Там мне сообщили, что раненая девушка умерла в санитарной машине по дороге в госпиталь. Офицерская палата была непривычно тиха той ночью. Такой горький конец беззаботного вечера! Мы уже привыкли к смерти, но это был шок, которого мы никогда не испытывали прежде.

Глава 14

К концу 1941 г. в 29-й эскадрилье произошло много изменений. Гай Гибсон был направлен в Кренфилд,[78] около Бедфорда. Оттуда он возвратился в Бомбардировочное командование, навстречу своей славе и смерти. За ним в Кренфилд последовал Дэйв Хемфри, который затем погиб в авиакатастрофе во время ночного вылета в составе другой ночной истребительной эскадрильи. Мы понесли много потерь, при этом большинство из них скорее из-за погоды, чем от врага.

Стикс и я были обеспокоены тем, что нам придется покинуть эскадрилью. Мы понимали, что скоро должна наступить наша очередь. Я был с 29-й в течение трех лет без перерыва. Пока каждый раз, когда из штаба группы приходил приказ направить экипаж в учебно-боевое подразделение, я убеждал своего командира оставить меня еще ненадолго. Но я знал, что меня скоро переведут.

В конце ноября командир эскадрильи сказал мне, что нас вместе со Стиксом на пару недель прикомандировывают к 141-й эскадрилье в Эре, в Шотландии. Нашей задачей будет помочь им пройти переподготовку с «дефайентов» на «бьюфайтеры». Я сомневался относительно того, было ли наше присутствие действительно необходимым, но мы могли поделиться информацией относительно тактики использования бортовых радаров.

«Дефайенты» не имели радаров. Это были одномоторные двухместные самолеты, похожие на старые «харрикейны», но вместо восьми стреляющих вперед пулеметов они имели заднюю турель с четырьмя пулеметами. Маневрируя, пилот мог занять позицию, когда это вооружение вступало в действие. Первоначально «дефайенты» подлавливали ни о чем не подозревающие немецкие истребители. Когда противник подкрадывался сзади к тому, что казалось ему звеном «харрикейнов», «дефайенты» поворачивали и задние бортстрелки обливали его потоком пуль. Одна эскадрилья добилась большого успеха в ходе Битвы за Англию, когда в течение дня без потерь со своей стороны сбила 12 немецких истребителей. Но немцы быстро научились обходиться с «дефайентами», и превосходная маневренность «Мессершмита-109» скоро развернула ситуацию в противоположную сторону. Тогда две эскадрильи «дефайентов» начали исполнять роль ночных истребителей.

Без бортовых радаров, но в тесном взаимодействии с зенитной артиллерией и прожекторами они добились некоторых успехов, и наилучшим образом их летные качества проявились в ходе налета на Глазго в полнолуние, когда они сбили восемь немцев. Стикс и я во время короткого пребывания в Эре посетили вместе с парнями из 141-й эскадрильи все местные питейные заведения и наслаждались элем, хотя однажды едва не вступили в схватку с очень грубыми мелкопоместными дворянчиками, которые часто посещали один из пабов. Эти парни принадлежали к недавно сформированным подразделениям командос, которые проходили тренировки в этом районе. Стоит заметить, что мы сами напросились на неприятности, громкими голосами критикуя их необычную одежду и оружие, включавшее ножи, пистолеты-пулеметы Томпсона и другое снаряжение. В свою очередь, они, должно быть, рассматривали нас как группу любителей показухи. Я доволен, что мы не полезли на рожон, поскольку наверняка получили бы отметины на всю жизнь.

В декабре мы уехали, и конечно же я не имел никакого представления о том, что скоро должен буду командовать этой эскадрильей. Наши проводы были бурными. Дождливая ночь включала посещение катка в Эре. Там Стикс и я впервые в жизни надели коньки, заключили друг с другом пари относительно того, кто пересечет каток без падений. И в трезвом-то состоянии это было бы трудно, ну а в нашем – просто невозможно. Мы провели гонку, отнюдь не исполненную достоинства, ползя по льду на четвереньках.

Вернувшись назад в Уэст-Маллинг, мы обнаружили, что там стало довольно тихо. Многие эскадрильи люфтваффе были переброшены на фронт в Россию. Пата Максвелла сменил сквадрэн-лидер Мун из 219-й эскадрильи в Тангмере. Стикса наградили медалью «За летные боевые заслуги», а я в начале декабря получил пряжку к своему кресту «За летные боевые заслуги». Но я был настроен видеть Стикса офицером и добился, чтобы его представили к званию. Наконец, топор упал. Пришла телеграмма, сообщавшая, что Брехэм и Грегори переводятся в 51-е учебно-боевое подразделение в Кренфилде. Командир эскадрильи знал, как я отношусь к переводу, и обещал сделать все возможное, чтобы вернуть меня в эскадрилью.

Хотя Стикс и я были разочарованы, зато Джоан счастлива, что некоторое время я проведу вне боев. Она редко позволяла мне узнать, что переживает, но я понимал, что порой она очень несчастна, тем более что мы жили вдали друг от друга, а она вскоре должна была родить нашего первого ребенка. Признаюсь, я в то время был очень эгоистичен. На первом месте – Королевские ВВС, а жена и семья – на втором. Она знала это, и я всегда буду благодарен ей за бескорыстное понимание.

Нашей работой на следующие шесть месяцев должно было стать обучение новых экипажей истребителей. Стикс и я хорошо узнали многих инструкторов и курсантов и с некоторыми из них позже служили вместе. Наиболее заметным среди них был флайт-лейтенант Генри Джекобс – для друзей Джеко, – еврей по национальности. Он был старшим инструктором по радарам в 3-й эскадрилье, и он или Стикс совершили со мной большинство наших тренировочных вылетов. Я мельком встречался с Джеко в Тангмере. Он сделал себе имя в качестве эксперта в области применения бортовых радаров и, хотя был старше Стикса и меня, произвел на меня впечатление своей огромной решимостью добраться до врага. Затем нас троих связала крепкая дружба.

Кренфилд находится приблизительно в 12 километрах от Бедфорда. Это был ближайший город, в котором можно было «выпустить пар». Клуб «Ки» предоставлял нам выпивку, танцы, и мы могли получить там превосходную пищу до часа или двух ночи. Джеко вскоре зарегистрировал Стикса и меня в качестве членов клуба, и мы провели там много приятных вечеров. Мы также впервые встретились там с американским экипажем. Недавно прибывшая 8-я воздушная армия ВВС США заняла множество аэродромов в округе, и ее офицерский состав уже был зарегистрирован в клубе.

Встреча с союзниками в этом клубе однажды едва не привела к беспорядкам. К счастью, обе стороны протрезвели прежде, чем был нанесен серьезный физический или материальный ущерб. Группа инструкторов из Кренфилда болтала и пила около бара, когда появились четыре или пять американских офицеров. Каждый занимался собственным делом до тех пор, пока один из американцев не отпустил громкую шутку относительно того, что Австралию нужно присоединить к США в качестве сорок девятого штата. В нашей компании был инструктор по радарам австралиец по фамилии Хоукинс. Он был чрезвычайно малого роста, но этот недостаток своего телосложения он восполнял агрессивностью. Хоукинс спрыгнул со своего стула, и прежде, чем мы успели остановить его, собрался в одиночку, без посторонней помощи, взяться за всех американских визитеров. После обмена крепкими словами американцы решили уйти, но Хоукинс не был этим удовлетворен. Он бросился вслед на ними по лестнице. Мы притащили его обратно, все еще возбужденного.

Февраль 1942 г. стал счастливым месяцем для Стикса и меня. Он получил заслуженное офицерское звание, а Джоан и я – сына. Взяв несколько дней, я отправился в Лестер, повидать свою семью. Моя жена находилась в частном санатории и плохо себя чувствовала, но маленький мальчик, которого мы решили назвать Майклом, был цветущим. Бедная Джоан действительно страдала, но быстро восстанавливалась. Она хотела, чтобы я нашел для нее и ребенка дом около Кренфилда, но я сказал, что мое пребывание в учебно-боевом подразделении, вероятно, будет коротким. Кроме того, для нее было бы лучше сейчас находиться со своей матерью. Мы, летчики, более удачливы, чем многие другие военные семьи, которые провели в разлуке годы.

Затем Стикс и я получили приказ отправиться в 219-ю эскадрилью в Тангмере, около Чичестера, чтобы получить опыт работы с новым бортовым радаром «Mk.5». Им была оснащена часть самолетов эскадрильи, но Истребительное командование хотело получить мнение о его ценности от других опытных экипажей. Очень приятно было снова вернуться в эскадрилью и летать на старом «бью». Но этот новый радар был не лучше «Mk.4». Его главное отличие состояло в том, что он имел электронно-лучевую трубку для пилота. Когда радиооператор засекал цель, он мог транслировать информацию пилоту, который затем продолжал перехват самостоятельно, по крайней мере в теории, а радиооператор лишь контролировал его действия. Но имелся один главный недостаток. Пилот все еще должен был искать и фиксировать противника визуально. Его глаза не могли быстро перефокусироваться с 45 см расстояния до приборной доски на дистанцию от 90 до 650 м. После нескольких испытаний Стикс и я решили, что лучший способ состоял в том, чтобы пилот игнорировал индикатор и позволял радиооператору наводить себя вплоть до дистанции визуального обнаружения. Наш взгляд разделяли и экипажи 219-й эскадрильи. Этот радар так никогда и не был принят для крупносерийного производства.

Вскоре после этого я едва избежал опасности в воздухе. Быстрая реакция Джеко спасла нас обоих. Я на «домини»[79] летел с одним из врачей нашей авиастанции в Ибсли,[80] на южном побережье. Джеко и Стикс также участвовали в этом полете. Я чувствовал себя не очень хорошо, но не придал этому значения. Путешествие в Ибсли было редкостью. На обратном пути Джеко сидел прямо позади кресла пилота, рядом с дремлющим Стиксом. Я вдруг покрылся испариной и почувствовал слабость. Следующее, что я помню, был Джеко, склонившийся через мое плечо, одной рукой плавно тянущий на себя штурвал, а второй дающий мне пощечину. Это помогло мне прийти в себя, и все-таки я чувствовал себя ужасно, так что все оставшуюся часть полета Джеко и Стикс были рядом и внимательно следили за мной. Когда мы благополучно приземлились в Кренфилде, доктор измерил мне температуру, которая оказалась 38,3 °C или около того, и сказал: «Мой мальчик, у вас немецкая корь. Отправляйтесь в постель».

Это держало меня вдали от полетов в течение двух недель. Я всегда вспоминал об этом с легкой иронией. По крайней мере, это могла быть обычная корь!

Глава 15

В начале июня Стикс и я выкроили несколько свободных дней, чтобы посетить 29-ю эскадрилью. Тэд Колбек-Велч разрешил нам летать, сколько мы захотим. С тех пор, как я уехал, эскадрилья получила новые «бью» с радарами «Mk.7», так что Стикс и я решили опробовать это новое оборудование в ходе маловысотного перехвата. В одну из ночей было оживление в районе Кентербери – Дувр, и мы решили предпринять попытку перехвата. Однако «бью» с радарами «Mk.7» было недостаточно, так что нам, как гостям, пришлось довольствоваться старым «Mk.4». Назревало что-то крупное, поскольку самолеты один за другим взлетали по тревоге. Наступила наша очередь, и мы поднялись. Мы могли видеть интенсивный зенитный огонь около Кентербери, но оператор «GCI» направил нас к линии патрулирования. Операторы полностью держали в своих руках остальную часть эскадрильи и, естественно, были более расположены к экипажам, которые летали с новыми радарами, поскольку те имели больше шансов обнаружить врага. Нас бесила необходимость слоняться вокруг, зная, что враг поблизости. Мы видели много огней пожаров в Кентербери и пригородах, и зенитный огонь был наиболее мощным из всех, что я наблюдал до этого времени. Стикс и я решили летать зигзагообразным курсом над Кентербери, постепенно смещаясь к побережью. Внезапно Стикс произнес по внутренней связи слегка изменившимся от возбуждения голосом:

– Контакт.

– Ради бога, Стикс, не потеряй его.

– Резко влево и вниз. – Он продолжал давать указания: – Прибавьте скорости. Мы лишь зацепились за него.

К тому времени мы были на высоте приблизительно 3700 м и летели на максимальной скорости.

– О'кей, Боб, мы приближаемся. Он приблизительно в 1800 м впереди и немного ниже. Давайте немного вниз.

Мы миновали зону огня зениток Кентербери и направлялись к побережью. Помню, я подумал: «Эта свинья на пути домой. Он сбросил свой груз». Во время паузы в сообщениях Стикса я связался с оператором «GCI», сообщив, что мы приближаемся к цели.

– Отличная работа, но удостоверьтесь, что это враг, – последовал ответ.

Это было отрезвляющее требование – подобная мысль не приходила мне в голову. Указания Стикса стали более энергичными:

– Боб, держите глаза открытыми. Вы должны вот-вот его увидеть. Он на 10 градусов выше и прямо впереди приблизительно в 180 м.

Я отрегулировал прицел и продолжил искать мерцающие вспышки выхлопов или темный объект, закрывающий звезды. Еще мгновение назад там не было ничего, а затем, словно ниоткуда, он появился. Двойное хвостовое оперение и очень слабые красные вспышки выхлопов из двух двигателей.

– Это «Дорнье-217», Стикс. Высуньте голову из «офиса» и взгляните.

Едва я открыл огонь, как он сказал:

– Я вижу его, Боб. Задайте ему хорошенько.

Одной очереди оказалось достаточно. Самолет загорелся и, круто пикируя, упал в море около Сэндвича.[81]

Оператор «GCI» сообщил нам, что истребители 29-й эскадрильи провели много успешных боев. Уэст-Маллинг из-за плохой погоды сейчас был закрыт, и нам посоветовали лететь в Мэнстон.[82] Я направил нос самолета вниз, через гряду слоистых облаков на высоте 300 м, и вскоре увидел посадочные огни Мэнстона. С моря накатывался туман. Было очевидно, что нам придется снижаться очень быстро. Контрольно-диспетчерский пункт вывел меня на посадку, но от спешки и волнения я выполнил слишком плотный разворот и вышел к краю взлетно-посадочной полосы слишком высоко и на слишком большой скорости.

– Подтяните ремни, Стикс – сказал я. – Мы не можем уйти на второй круг, так как никогда не сядем при такой погоде.

– О'кей, но будьте внимательны.

Я скользил на крыло, стараясь уменьшить высоту, и пинал рули из стороны в сторону, чтобы сбросить, насколько возможно, скорость. Наконец, основные стойки шасси ударились о землю, но мы были слишком далеко на взлетно-посадочной полосе. Мы миновали последний посадочный огонь на скорости около 95 км/ч, а затем в черноте запрыгали по неровной поверхности земли. Раздался грохот, когда мое правое крыло ударилось о крышу маленького здания. Мы остановились на вспаханном поле.

Мы мгновенно выбрались наружу и увидели вдали смутные огни направлявшегося к нам аварийного грузовика. Мы были удивлены, что «бью» остался стоять на шасси. Единственные видимые повреждения были на правом крыле и на закрылке. Все остальное, казалось, было в порядке, за исключением того, что пропеллеры винтов украшала колючая проволока.

Расчет аварийного грузовика был поражен, увидев нас целыми. Когда мы ехали назад, поняли, насколько близки были к катастрофе. Приземлившись, мы проскочили в промежуток между капониром с истребителем-бомбардировщиком «харрикейн», который должен был подняться в воздух ранним утром, и несколькими зданиями – единственное место, где можно было проехать. Если бы я слегка повернул влево, то мы врезались в «харрибомбер», если бы немного отвернули в другую сторону, то угодили бы в прочное здание и также могли бы убить многих его жителей.

Из-за этого инцидента мы опоздали с возвращением в Кренфилд. Наше пребывание в Уэст-Маллинге должно было занять лишь уик-энд, так что я не потрудился сообщить командиру своей авиастанции, куда направился. Неприятности ждали впереди! После нашего приятного и захватывающего посещения старой эскадрильи Стикс и я вылетели обратно в Кренфилд, и после приземления мне сообщили, что мы должны немедленно явиться к командиру с докладом. Адъютант сопроводил нас к старику. Он, казалось, был в плохом настроении.

– Где вы оба были? – последовал строгий вопрос.

Я рассказал ему, что мы провели уик-энд с нашей старой эскадрильей, но из-за неудачи в Мэнстоне опоздали с возращением. Также я сообщил ему о нашем успехе, и это, казалось, смягчило его. В течение нескольких последующих немногих минут его главным интересом был вопрос, нужно ли отдать победу 29-й эскадрилье или учебно-боевому подразделению. Не могу вспомнить, чтобы эта проблема была разрешена. Затем он сказал:

– Хорошо, вы оба, прежде чем оправиться снова в одну из ваших прогулок, потрудитесь сообщить мне. Теперь убирайтесь!

Мы были изумлены, так как ожидали по крайней мере помещения под домашний арест.

Той же ночью в нашу честь была устроена вечеринка, и что за вечеринка! Кто-то достал чрезвычайно большой серебряный кубок и наполнил его до краев шампанским. Нас выволокли вперед, и мы должны были вместе выпить это немыслимое количество вина. В конце концов я ушел в мужской туалет и заперся там, чувствуя себя прескверно. Я, должно быть, там заснул, поскольку помню Джеко, залезающего через окно, чтобы посмотреть, что со мной случилось. Провожая меня в мою комнату, он сказал, что бесчувственного Стикса также отвели в кровать.

В июне 1942 г. сквадрэн-лидер Уоткинс, мой непосредственный начальник в учебно-боевом подразделении, был переведен на другое место службы, и я, получив звание исполняющего обязанности сквадрэн-лидера, занял его место. Уотти чертовски хорошо управлял учебной эскадрильей, и мне нечего было делать заново, а лишь продолжать начатое. Проблема была лишь с инструкторами. Они не имели никакого выхода своему желанию сражаться с немцами, так что я решил начать постоянное патрулирование на одном «бленхейме» с бортовым радаром, используя в качестве членов экипажа только инструкторов. Наши шансы перехватить на одном из старых «бленхеймов» случайного немца, прорвавшегося через защитный периметр, были невелики, но охота добавила интереса к нашей довольно изнурительной, но нужной работе.

По прошествии месяцев я начал беспокоиться о том, чтобы вернуться в боевую эскадрилью. Стикс и я находились в учебно-боевом подразделении уже более пяти месяцев. Мне оставалось несколько недель до истечения шести месяцев, и я решил проявить терпение, потому что мои частые запросы о переводе стали раздражать исполняющего обязанности нашего командира. Сам командир в то время был в отъезде, а его заместитель не слишком любезно относился к Стиксу и ко мне. Мы подозревали, что у него небольшой комплекс по отношению к боевым летчикам. Наконец, к моей радости, адъютант авиастанции сообщил, что нас со Стиксом переводят обратно в 29-ю эскадрилью в Уэст-Маллинг. Мне предстояло занять должность командира звена. Это была замечательная новость. Тэд сдержал слово. Прошло шесть месяцев с того дня, как я покинул эскадрилью и отправился в Кренфилд. Командира все еще не было, так что Стикс и я отправились попрощаться с его заместителем, чьими первыми словами были:

– Я полагаю, что вы потеряете ваше временное звание. Вы понимаете это?

Тон, которым было сделано совершенно лишнее замечание, подтверждал мое подозрение, что этот офицер, не участвовавший в боях, не питал любви к тем, кто в них участвовал. Я ответил, что я не очень-то забочусь о званиях, но, к его сведению, все командиры звеньев ночных истребителей сквадрэн-лидеры, так что, скорее всего, я сохраню свое звание. На этом Стикс и я покинули его канцелярию, чтобы отправиться в Уэст-Маллинг как можно скорее.

Даже при том, что я не любил работу инструктора, я приобрел в Кренфилде много друзей. Джеко был одним из тех, к кому я испытывал большое уважение. Я никогда не переставал удивляться тому, что ни один из опытных пилотов не «захватил» себе Джеко. Он, без сомнения, был одним из наиболее эффективных операторов бортового радара в стране. Я ставил его почти наравне со Стиксом, который, по моему мнению, был лучшим.

Глава 16

Стикс и я вернулись в 29-ю эскадрилью в то время, когда силы оси[83] были на пике своего успеха. На всех фронтах союзники сражались против самонадеянного врага, чтобы удержать свои позиции. В России немецкая группа армий «Юг» продвигалась к Кавказу. В Северной Африке 8-я армия генерала Аучинлека отступала в Египет, преследуемая Африканским корпусом Роммеля. На Дальнем Востоке союзники столкнулись с победоносным шествием японцев, которые уже захватили наши дальневосточные колонии и были на пороге Австралии. Только в воздухе оставались признаки надежды. Королевские ВВС достойно противостояли люфтваффе на каждом театре боевых действий. Ночное бомбардировочное наступление при поддержке недавно прибывшей американской 8-й воздушной армии усиливалось, и Германия расплачивалась за свои неразборчивые бомбежки британских и европейских городов такой ценой, о которой она никогда не могла подумать. Геринг, хваставшийся, что ни одна бомба никогда не упадет на Германию, теперь пребывал в большом замешательстве. Пилоты «спитфайров» и «харрикейнов», после замечательной победы в Битве за Англию, вели поиск вражеских истребителей, заставляя их вступать в бой над их же территорией в оккупированных Франции, Бельгии и Голландии. Большие потери, нанесенные люфтваффе нашими ночными истребителями и зенитной артиллерией, остановили любые серьезные крупномасштабные налеты на Англию. Как бы мрачно ни выглядела общая картина, в Королевских ВВС были уверены в окончательной победе. Мы наносили поражение противнику в воздухе.

Пока Стикс и я отсутствовали, в 29-й эскадрилье произошли большие перемены. Большинство экипажей были новичками, но многих из них я знал, потому что они прошли через Кренфилд во время моего пребывания там. Колбек-Велч был заменен уинг-коммендэром Клеландом, и снова 29-й посчастливилось получить очень хорошего и приятного босса. Новым командиром авиастанции был уинг-коммендэр Пап Уиллер, кавалер креста «За летные боевые заслуги» и Военного креста, получивший известность еще в Первую мировую войну.[84] Он только что завершил успешный тур в ночной истребительной эскадрилье и с нетерпением ждал возвращения в боевое подразделение. Он внес большой личный вклад в обе войны. Позднее сумел продолжить боевые вылеты в составе Бомбардировочного командования, где и погиб. Это был замечательный летчик.

Несмотря на мое негативное мнение относительно того, чтобы Джоан жила со мной около аэродрома в то время, когда я снова выполнял боевые вылеты, она убедила меня перевести ее в Уэст-Маллинг. Мы нашли превосходную квартиру в доме в Уэст-Маллинге, где она поселилась с нашим маленьким сыном и погрузилась в хозяйственные заботы военного времени. Я редко бывал дома, хотя не наблюдалось сильной активности противника. Немцы посылали лишь самолеты, сбрасывавшие мины в устье Темзы. Теперь я был командиром звена «А». Все наши самолеты были оснащены радарами «Mk.7», которые приносили эскадрилье хорошие результаты. Стикс и я получили «бьюфайтер» с бортовым номером 8284, который, благодаря нашим действиям и усилиям наших механиков, всегда был в превосходном состоянии.

Сразу после того, как я вернулся в 29-ю, к эскадрилье сверх штата был прикомандирован сквадрэн-лидер Дикки Ричардс. Идея состояла в том, что после получения некоторого практического опыта он примет под командование звено в какой-нибудь другой эскадрилье ночных истребителей. Дикки был очень забавным. Он напоминал типичного английского фермера. Это был коренастый человек с румяным лицом и огромными усами. Я думаю, что он мало понимал в нашем деле, потому что участвовал в боях не так много, как его более молодые собратья. Его стремление состояло в том, чтобы сбить хотя бы одного гунна, и тогда его честолюбие было бы удовлетворено. Ему не пришлось долго ждать, когда представится случай исполнить это желание, и его рассказ о бое был бесценным. Он перехватил немца светлой лунной ночью над устьем Темзы и после длительного преследования по радару увидел самолет и стал приближаться для атаки. Враг также его заметил, и хвостовые бортстрелки открыли по нему огонь. Когда Дикки спросили о том, что он сделал, он величаво ответил:

– Я вижу эти странные линии огней, приближавшихся ко мне, но лечу через них, нажимаю на кнопку огня, и сразу же вся цель в огне.

Полное игнорирование таких вещей, как вражеские трассирующие пули, было типичным для Дикки.

Наиболее выдающимся экипажем ночного истребителя в то время в эскадрилье были флаинг-офицер Пэпер и радиооператор сержант Тун, которых прозвали Перец и Соль. Они оба были в моем звене. Пэпер, канадец, в мирное время участвовал в мотогонках. Он доказал, что летает на «бьюфайтере» лучше, чем кто-либо в эскадрилье, но иногда, возможно, излишне рисковал.

Вскоро Стикс и я снова вступили в бой. Ночью 8 августа 1942 г. мы преследовали над Северным морем одиночный немецкий самолет, но были слишком далеко позади, чтобы перехватить его. Перец и Соль патрулировали южнее нас и смогли сбить его. Следующей ночью мы снова взлетели, и оператор «GCI» сообщил нам о нескольких «бандитах», приближавшихся к устью Темзы. Мы установили радарный контакт и на высоте 2100 м сблизились с «Дорнье-217». Он нас не видел, и мы открыли огонь с очень короткой дистанции снизу, послав его в море. Немедленно оператор «GCI» навел нас на второй самолет. Мы снова сблизились и увидели второй «Дорнье-217». Мы были приблизительно на 2400 м, и береговые прожекторные батареи осветили нас. «Дорнье» выполнил энергичный маневр ухода, а я, на мгновение ослепленный прожекторами, потерял его. Это был наш второй шанс одержать две победы за одну ночь, и мы снова его упустили.

В середине – конце августа все выглядело так, словно ситуация должна взорваться. Временное увеличение «оборотов» было вызвано рейдом на Дьепп 19 августа. Было бы нахальством пытаться написать об этой известной атаке. Более квалифицированные авторы написали о ней немало. Но нет сомнения в том, что в ходе этого рейда были получены ценные уроки относительно десантной атаки, и их правильно использовали при планировании вторжений в Нормандии и на Сицилии. Истребительное командование, поддерживавшее в ходе рейда на Дьепп наземные части, вынудило люфтваффе вступить в тяжелые дневные бои. Результаты были равными. Обе стороны потеряли приблизительно по 100 самолетов.[85] В течение нескольких ночей после Дьеппа активность ночных истребителей возросла, поскольку немцы посылали большое число самолетов, в основном «Юнкерсов-88», следить за передвижением кораблей в Ла-Манше и в портах на нашем южном побережье. В течение четырех ночей я провел три боя, результатом которых стали один сбитый и два поврежденных «Юнкерса-88», а также то, что мой радиооператор и я едва не погибли. На следующий день после Дьеппа я со Стиксом, получившим отпуск, летел к нему домой в Ньюкасл и подобрал в Кренфилде Джеко, который должен был летать со мной в отсутствие Стикса.

В Уэст-Маллинге большая часть наших усилий была направлена на противодействие самолетам-разведчикам, летавшим на рассвете и закате. Наша главная проблема заключалась в том, что противник, используя радиовысотомер, летал чрезвычайно низко, большую часть времени ниже 300 м, а нередко и в 15 м над поверхностью воды. В то время у нас на «бьюфайтерах» не было точного маловысотного радиовысотомера. Бортовой радар «Mk.7» имел ограниченную дальность действия на таких очень малых высотах, так что было необходимо чрезвычайно точное наведение с наземных РЛС. Обычные радары «GCI» не могли обнаруживать цели на малых высотах. Мы должны были полагаться на радары «CHEL»,[86] в чьи функции входило отслеживать такие полеты. Скоро выяснилось, что радары «CHEL» чрезвычайно хороши, и нашими успехами мы в значительной степени обязаны мастерству их операторов.

Джеко и я впервые столкнулись с низколетящим «Юнкерсом-88» вечером 24 августа. Мы настроили нашу рацию, чтобы получать команды со станции «CHEL» около Бичи-Хед. Мы оставались на 1500 м, пока не пересекли побережье между Бичи-Хед и Данджнесс. Оператор сообщил нам, что «бандит» был приблизительно в 50 километрах южнее нас, летя над Ла-Маншем юго-западным курсом.

– Доллар-42, курс 210 градусов и спускайтесь до 300 м. (Доллар – мой тогдашний радиопозывной. Время от времени из соображений безопасности он изменялся).

Прибавив газу, я снижался к морю, на поверхности которого белые гребни волн можно было едва разглядеть, поскольку сумрак вечера сменился темнотой ночи.

После еще нескольких изменений курса Джеко сообщил:

– Контакт, два с половиной километра. Он ниже вас, Боб.

Я мягко подал штурвал вперед, пока показания моего альтиметра не достигли 150 м. На этой высоте, даже в темноте, мы могли видеть волны, которые казались ужасно близкими. Стоило немного потерять концентрацию, и мы оба упали бы в море. Дистанция постепенно сокращалась.

– Он все еще ниже вас, Боб. 270 м, точно впереди.

– Боже, он, должно быть, скользит по волнам.

В этот момент я увидел его. Он был чуть ниже. Чтобы дать хорошую, точную очередь, я должен был стрелять чуть снизу и немного вверх. Если бы я попробовал сделать это, то упал бы в море, так как не было места, чтобы занять позицию ниже его, так что я попробовал дать с упреждением очередь сверху в пологом снижении. Четыре пушки и шесть пулеметов взревели. Джеко и я увидели несколько вспышек на «Юнкерсе-88», когда наши снаряды попадали в него. Затем я угодил в турбулентный воздушный поток от его винтов и в течение нескольких секунд пытался удержать самолет, который мог перевернуться через крыло и упасть в море. В это время я потерял противника из вида и не смог обнаружить его снова. Я вызвал оператора наземной РЛС, но и он сказал, что не может нам помочь, так что мы разочарованные вернулись в Уэст-Маллинг. Все, на что мы могли претендовать, так это на поврежденный самолет, да и то, вероятно, не очень сильно поврежденный. Однако из этой атаки мы вынесли ценный опыт борьбы с самолетом, летящим ночью на очень малой высоте.

В этот период в эскадрилью для изучения нашего опыта использования радаров прибыл лейтенант Келли из американского корпуса связи. Позднее он стал оператором наземной РЛС в одной из вновь сформированных американских эскадрилий ночных истребителей. Его обязанности не требовали участия в вылетах, но он очень хотел узнать, как радар работает в воздухе. Мы с Джеко взяли его с собой в вечерний патруль 28 августа. Мы были в воздухе уже чуть больше часа, и казалось, что ничего не случится. Наша скука была внезапно прервана голосом наземного оператора:

– Доллар-42, у меня для вас есть «бандит» в 25 км к югу от вашей настоящей позиции. Он на 460 м. Снижайтесь до 300 м и следуйте курсом 210 градусов.

Это был флайт-лейтенант Хилл, оператор радара «CHEL» около Бичи-Хед.

На максимальной скорости мы легли на указанный курс. По внутренней связи я сказал Келли о том, что случилось и что, в случае удачи, он увидит своего первого гунна. Это была последняя вещь, которую он ожидал увидеть, и был возбужден гораздо больше Джеко и меня. Хилл передавал нам указания, и расстояние до противника постепенно сокращалась. В четырех километрах Джеко передал:

– Контакт, прямо впереди и ниже.

Как обычно, он спокойным голосом выливал на меня поток сообщений, пока я не увидел слабое свечение из выхлопных патрубков двух двигателей. Я разглядел силуэт «Юнкерса-88». К этому времени мы были в 45 м над водой и снова не могли стрелять из столь любимой ночными истребителями позиции ниже цели. Так что я открыл огонь с пологого пикирования сверху и с близкого расстояния. Не думаю, что экипаж «Юнкерса-88» видел нас, поскольку он не пытался уклониться от атаки и не вел ответного огня. Келли смотрел через мое плечо и ободряюще кричал по внутренней связи, когда вспышки попаданий появились на всем протяжении фюзеляжа вражеского самолета, сопровождаемые сильным взрывом. Спустя секунду или чуть больше охваченный огнем самолет упал в море, и его обломки догорали на поверхности. В этот момент Келли был вне себя от волнения. Радостные мы вернулись на базу к ужину из яичницы с беконом.

Поскольку все экипажи в течение ночи уже совершили по одному вылету или еще находились в воздухе, на рассвете снова наступила наша очередь лететь.

– Келли, как вы относитесь к тому, чтобы еще раз слетать? Никогда не знаешь, может быть, это будет гораздо большее развлечение. Кроме того, вы приносите нам удачу.

– Нет, спасибо, – ответил он, – с меня хватит.

Он явно устал, и у него была другая работа на земле. Джеко и я спали в креслах в комнате отдыха нашего звена, когда в 2.45 нас разбудили, чтобы мы вылетели на патрулирование. Мы натянули наши спасательные жилеты и еще полусонные побежали к нашему «бью». Когда механики помогали нам застегнуть ремни, вокруг все еще было темно. Мы поднялись в спокойное ночное небо, на 1500 м взяли курс на Бичи-Хед и вскоре вышли на связь с оператором радара «CHEL».

Нас направили на линию патрулирования, к востоку и западу от Бичи-Хед, приблизительно в 32 км от моря. Было похоже на то, что мы совершим безрезультатный вылет. Пытаясь скоротать время, мы с Джеко обсуждали, как поступим с нашим выходным. С приближением рассвета небо на востоке становилось светлее. Скоро нас должны были сменить «спитфайры». Очередной вызов наземного оператора прервал наши грезы:

– Привет, Доллар-24, у меня для вас есть клиент. Направление 180 градусов. Снижайтесь до 300 м. Он в 25 км от вас.

Я выполнил на «бью» крутой разворот на пикировании и прибавил газу. Мы получили от оператора «CHEL» еще несколько указаний, когда Джеко доложил:

– Контакт. Четыре километра впереди и ниже.

Следуя указаниям Джеко, я снизился приблизительно до 45 м. К этому времени стало довольно светло, и я в 1800 м внезапно увидел силуэт «Юнкерса-88», вероятно, из той же самой эскадрильи, что и тот, который мы сбили несколькими часами ранее. Сократив дистанцию почти до 180 м, я открыл огонь, увидел несколько вспышек на фюзеляже 88-го, после чего стал маневрировать, уходя от огня, и открыл прицельный ответный огонь из верхнего заднего пулемета. Я стрелял в течение нескольких секунд, но мастерство немецкого пилота заставило большинство моих выстрелов пройти мимо. Неожиданно он прямо перед моим носом выполнил резкий разворот, почти задев правым крылом поверхность воды. Его задний бортстрелок выпустил длинную очередь, и все трассеры уперлись прямо в нас. В то же самое время раздался очень неприятный грохот, похожий на тот, что бывает, когда кто-то пинает по мусорному баку. Я увидел, что мой левый двигатель загорелся, по внутренней связи вызвал Джеко, желая удостовериться, что с ним все в порядке. Одновременно я выключил горящий двигатель и привел в действие встроенный огнетушитель.

Теперь уже охотились на нас. В нескольких километрах впереди я мог видеть французское побережье.

– Джеко, где 88-й?

– Я не вижу его, Боб. Возможно, он упал в море.

– Хорошо, но, ради бога, будьте начеку. Нам повезет, если вернемся на этом ящике домой.

Пожар в левом двигателе стих, но самолет заполнял запах гари. Я с трудом держал его в воздухе, даже с работающим на максимальных оборотах другим двигателем. К счастью для нас, «Юнкерс-88» или также имел серьезные повреждения и направился домой, или же упал в море, когда выполнял крутой вираж перед нами. Нашей главной заботой теперь стало как можно дальше уйти от французского побережья. Мы были не в состоянии сражаться с немецкими истребителями, которые захотели бы отомстить нам.

Оператор «CHEL» дал мне направление на ближайший аэродром, небольшую запасную взлетно-посадочную полосу во Фристоне, около Бичи-Хед.

– Джеко, подтяните ремни. Если мы не сможем дотянуть, то утонем.

Он прокричал сзади:

– К черту все, давайте доберемся немного ближе к дому!

Мы скользили прямо над верхушками волн. При поддержке Джеко, на последнем резерве мощности оставшегося двигателя, перегруженного и дымящегося, я смог набрать небольшую высоту.

– Доллар-42, вы идете точно. Фристон лишь в 15 км впереди.

Наш наземный оператор также хотел видеть нас дома. Наконец, слева появилась береговая линия с утесами Бичи-Хед. Я подумал, что если попробую пролететь над ними, то потеряю скорость и разобьюсь, так что летел над плоским берегом сначала на восток, а потом стал плавно поворачивать влево, уговаривая старый «бью» сделать последнее усилие для подъема к вершине Бичи-Хед и Фристону.

Было уже светло как днем, и прямо передо мной за живой изгородью расположился небольшой аэродром. Было поздно выпускать шасси, так что я посадил тяжелый самолет «на живот» на траву на скорости приблизительно 190 км/ч. К этому моменту в исправном, но перегруженном двигателе появились признаки пожара. Когда мы ударились о землю и с грохотом и скрежетом заскользили по ней, он загорелся. Мы остановились очень близко от края утесов, и к нам помчались аэродромная пожарная машина и врач на мотоцикле. Они были заранее предупреждены о нашем появлении. Джеко выбрался из самолета еще до того, как он остановился, и направил струю маленького огнетушителя на огонь в правом двигателе, пока я выбирался через верхний аварийный люк. Наш «бью» имел плачевный вид. Лопасти винтов погнулись при посадке «на живот», здесь и там были видны пробоины от пуль, наш достойный противник изрешетил нас. Одна пуля прошла через мое сиденье и чудом не попала мне в спину.

Доктор отвел нас в небольшой барак, откуда мы по телефону связались с нашей эскадрильей и доложили об атаке офицеру разведки. Мы не знали, разбился ли «юнкерс» или нет, потому заявили о нем как о поврежденном. Приблизительно в 8 часов утра, после замечательного завтрака из многочисленных яиц и бекона, на «оксфорде», связном самолете нашей эскадрильи, прилетел уинг-коммендэр Клеланд, чтобы забрать нас и доставить обратно в Уэст-Маллинг. Джеко и я были очень утомлены, и это уже начинало сказываться. Но личная забота командира эскадрильи о нашем состоянии во многом помогла снять волнение. Час спустя мы были в Уэст-Маллинге. Я договорился с Джеко, чтобы он тем же вечером забрал Джоан и меня на своем автомобиле для нашей запланированной поездки в Мейдстон, и поспешил домой. Джоан понятия не имела, что с нами случилось, но, поскольку какие-то детали могли просочиться через ее знакомых, я рассказал ей кое-что о нашем приключении. Однако мне было не по себе, потому что я знал, что она переживала. Она держалась превосходно, но мне было жаль, что она не осталась со своими родителями, где, по крайней мере, не терзалась бы подробностями моих боевых вылетов.

Глава 17

Две недели спустя после возвращения Джеко в учебно-боевое подразделение в Кренфилде командир авиастанции Пап Уиллер вызвал меня в свою канцелярию и сообщил, что за действия против вражеских самолетов-разведчиков, летавших на малых высотах, я награжден орденом «За отличную боевую службу», а Джеко – крестом «За летные боевые заслуги». Я послал поздравительную телеграмму Джеко и вместе с командиром эскадрильи уинг-коммендэром Клеландом, Стиксом и несколькими другими друзьями отправился на автомобиле в Мейдстон, чтобы во время ленча в отеле «Стар» отпраздновать это событие. Боюсь, что мы показали себя не с лучшей стороны в том заведении. Барменша хотела, как обычно, закрыть бар в два часа дня, но у нас были другие планы. Мы удалили ее из-за стойки и выпроводили наружу. Взволнованное руководство отеля стало убеждать нас покинуть бар. После недолгого спора мы согласились и радостные погрузились в наши автомобили, все достаточно изношенные. Я настоял на том, чтобы управлять своей собственной машиной, и, к испугу бдительного полицейского, немедленно наехал на небольшую клумбу посередине главной улицы. Повреждения, казалось, были небольшими, так что я дал задний ход и продолжил свою веселую поезду в Уэст-Маллинг, помахав полицейскому. Несколькими неделями позже я получил повестку в суд за опасную езду и повреждение собственности города Мейдстона, а именно клумбы. Это стоило мне 5 фунтов, что было немного для такого роскошного празднования.

В последнем квартале 1942 г. в дополнение к спорадическим ночным налетам противник начал использовать небольшие группы бомбардировщиков и истребителей-бомбардировщиков или одиночные самолеты, которые совершали дневные рейды, когда погода над Англией была слишком плохой для наших «спитфайров». Было много дней, когда погодные условия над нашим восточным и южным побережьем были неблагоприятными, но при этом они были хорошими над аэродромами люфтваффе в оккупированной Европе. Приближаясь к Англии, враг использовал для прикрытия облака, затем сбрасывал бомбы вслепую или пикировал сквозь облака, чтобы провести прицельное бомбометание и штурмовку с малой высоты. Дневным истребителям без бортовых радаров было почти невозможно перехватить эти самолеты. Наши радары «GCI» и «CHEL» могли вывести их лишь на дистанцию около 1,5 км до врага, и, чтобы противостоять этой угрозе, Королевские ВВС начали использовать ночные истребители днем. Имея бортовые радары, они могли преследовать цели в облаках и вне таковых, и, по крайней мере, имели шанс атаковать их. Кроме того, «бьюфайтеры» с их дальностью полета, значительно превосходящей радиус действий «спитфайров», могли взлетать при плохой погоде, и если не имели возможности вернуться на собственный аэродром, то могли быть направлены почти на любой аэродром в Англии, где погода была приемлема. Новое применение означало для нас долгие часы дежурства, но ночные истребители приветствовали любую возможность перехвата немцев. Единственным немецким самолетом, который я до этого времени видел близко днем, был «Юнкерс-88», уходивший вдаль от конвоя около восточного побережья в 1940 г. Наш «бленхейм» не мог приблизиться на дистанцию, достаточную для открытия огня. Я с нетерпением ожидал другого шанса.

Стикс и я ждали не долго. 19 октября мы болтали в комнате отдыха экипажей. Погода была скверной. Потолок около 60 м, и видимость лишь 1,5 км. В 10.15 пришел приказ поднять в воздух один «бьюфайтер». Через несколько минут мы взлетели, и я должен был практически сразу ориентироваться только по приборам, так как мы вошли в облака, едва оторвавшись от земли. Стикс проверил свой радар, и я связался с центром управления сектора Биггин-Хилл.[87] Мы выровнялись лишь на 900 м, на линии верхней кромки облаков. Оператор сектора предписал нам патрулировать над линией побережья. Над облаками были синее небо, яркое солнце и неограниченная видимость. Спустя пятнадцать или около того минут оператор велел нам связаться с радаром «CHEL» в Форенессе. Это было похоже на дело. Я вызвал его и узнал голос Дэйва Мэвуда, одного из лучших операторов наведения Королевских ВВС.

– Боб, у меня для вас есть «бандит» на 900 м. Направление 010 градусов. Дальность 8 км.

Я быстро развернул «бью» и стал приближаться к нему. Даже прежде чем Стикс установил радарный контакт, я увидел самолет, скользивший над верхушками облаков в шести – восьми километрах впереди. Я передал Дэйву: «Талли-хо» и, сократив дистанцию, понял, что это «Дорнье-217». К этому времени Стикс получил радарный контакт. Когда мы были приблизительно в 3 километрах, немцы, должно быть, заметили нас. Они опустились в облака.

– Черт побери, Стикс, теперь дело за вами.

– О'кей, Боб, он в двух с половиной километрах. Поворот влево, и снижаемся на 150 м.

Стикс вывел меня в позицию приблизительно в 240 м позади и на 30 м ниже, но облачность была настолько плотной, что я ничего не мог увидеть. Я надеялся, что «дорнье» подумает, что избавился от меня, и снова поднимется в чистое небо. Но это была коварная птица. Единственное, что я мог сделать, это попытаться вслепую выстрелить по нему в облаках. Шанс на успех был слабый, но все же лучше, чем ничего. После нескольких незначительных изменений курса Стикс произнес:

– Пора.

Я мягко потянул штурвал на себя и в течение трех секунд нажимал на кнопку огня. Пушки грохотали, «бью» мотало, поскольку мы летели в воздушном потоке противника, но я ничего не видел. Никаких вспышек, никаких взрывов.

– Он все там, Стикс?

– Да, в 210 м впереди.

– О'кей, давайте попробуем снова. На сей раз сблизимся до 180 м. Сообщите мне, когда он будет точно впереди и в 30 м выше.

Мы все еще направлялись на север – два самолета, игравшие в прятки в плотном облаке и лишь в нескольких сотнях метров друг от друга. После 15 минут концентрации на точном управлении по приборам в моих глазах поплыли пятна. Я покачал головой и поморгал, чтобы они пропали.

– О'кей, Боб, мы выходим на позицию. До него 180 м. Он приблизительно на 30 м выше нас.

Я снова очень медленно снизил свою скорость приблизительно до 290 км/ч, скорости нашего «дорнье». Я нажал на кнопку огня, и «бьюфайтер» задрожал, когда четыре 20-мм пушки и шесть пулеметов выстреливали бронебойные и зажигательные снаряды и пули. Мы снова попали в воздушный поток немца, и я увидел впереди в облаке вспышки.

– Стикс, я думаю, что мы попали в него. Следите по радару за тем, что он делает.

– Он снижается вправо. Очень круто вправо и теряет высоту. Дальность 275 м.

Мы стали снижаться, все еще находясь в облаках.

– Вы следите за ним?

После секундной паузы Стикс ответил:

– Он ушел, Боб. Я ничего не вижу на экране радара.

Я сказал Стиксу, что собираюсь опуститься ниже облаков и посмотреть, есть ли какие-либо обломки.

– О'кей, но, ради Христа, будьте внимательны. Облака почти до воды.

Я знал, что мы находились где-то над морем к северу от устья Темзы, так что можно было не опасаться врезаться в какой-нибудь холм. Однако я волновался, когда мы наконец вышли из облаков приблизительно в 60 м над светло-серой поверхностью воды.

Казалось, что мы почти над волнами. При видимости около километра было очень трудно искать место крушения и при этом благополучно летать на «бью» кругами на скорости, сниженной до 240 км/ч. Спустя несколько минут стало ясно, что мы не сможем чего-либо найти.

– Неудача, Стикс. Я не думаю, что мы можем претендовать больше чем на поврежденный. Однако он не добрался до своей цели.

Мы поднялись в облака и вскоре вышли на солнечный свет. Я вызвал Мэвуда и рассказал ему о том, что случилось, он сообщил нам только то, что после боя вражеский самолет исчез с экрана его радара, и ничего больше. Мы могли лишь предполагать, что противник на очень малой высоте повернул домой, вероятно поврежденный, или упал в море. Мы никогда не узнали об этом наверняка. Теперь главной нашей заботой было вернуться домой. Мэвуд узнал о погоде в Уэст-Маллинге и сообщил нам, что она значительно ухудшилась с того момента, как мы взлетели. Он направил нас в Брэдвелл-Бей[88] на северном берегу устья Темзы, где погода была немного лучше. Там мы приземлились без каких-либо проблем ко времени второго завтрака. Мы оба были разочарованы, но враг, по крайней мере, не достиг своей цели, и если он возвратился домой, то история, рассказанная им, не вдохновит на подвиги его товарищей. Они больше не имели иммунитета против наших дневных атак в сложных погодных условиях.

Однажды утром, спустя неделю, я был на пункте управления полетами и держал связь с самолетами, и, поскольку казалось, что ничего не происходило, я предоставил Стиксу свободный день. Шел сильный дождь, но нижняя кромка облаков располагалась весьма высоко, поэтому мне показалось, что будет достаточно только дневных истребителей. Я оказался не прав. Сразу после 11 часов мы получили распоряжение выслать для стандартного патрулирования один «бьюфайтер», так как наша разведка имела информацию о вражеской активности в воздухе над Северной Францией. В этот момент единственными свободными летчиками были я сам и новый сержант-радиооператор Хейвуд, который прибыл в эскадрилью лишь неделю назад и не слишком хорошо знал наши бортовые радары «Mk.7». Но мы составили пару и вскоре поступили в распоряжение сквадрэн-лидера Геста, старшего оператора радара «GCI» на южном побережье. Он сообщил, что у него для нас есть «бандит» на 3000 м и в 22 км впереди, приближавшийся к побережью около Истборна.

Я был знаком с бортовым радаром, поскольку во время тренировочных полетов с другими пилотами своего звена исполнял обязанности радиооператора, потому мог давать советы Хейвуду, когда он сомневался. Было видно, что он нервничает, так что я старался ободрить его. На 3000 м мы то входили, то снова выходили из облаков и спустились под них на 60 м, где шел сильный дождь, уменьшавший передний обзор из «бью» до 1,5 км. Когда мы находились в 5 километрах от цели, Хейвуд произнес: «Контакт»– и принял наведение у оператора «GCI». Он быстро успокоился, и его сообщения относительно положения врага были толковыми и эффективными. Я не видел цель до тех пор, пока мы не оказались от нее всего в 270 м. Внезапно на высоте 1800 м появился «Юнкерс-88», выполнявший пологий правый вираж немного выше нас.

– О'кей, Хейвуд, я сделаю его.

По крайней мере, я надеялся, что сделаю. Задние бортстрелки «юнкерса» открыли яростный огонь, а пилот отчаянно стремился уйти в облака. Я открыл огонь слишком рано, стрелял не очень точно и не добился никаких результатов. Однако было не слишком трудно следовать за моим «приятелем» из люфтваффе. Я успокоился и выпустил две точные очереди. «Юнкерс-88» загорелся и круто спикировал в море, подняв огромный фонтан воды на поверхности и оставив постепенно расплывающееся масляное пятно. Я облетел место падения, которое находилось примерно в восьми или около того километрах от побережья между Истборном и Гастингсом, но живых немцев не обнаружил и отправился домой. Хейвуд пролил кровь врага быстрее, чем думал, и переживал восторг от нашего успеха. Он прекрасно выполнил работу. После представления боевого донесения флайт-лейтенанту Хэму, нашему «шпиону», мы с Хейвудом оставшуюся часть дня отдыхали; он со своими приятелями отмечал свой успех, а я ждал появления разгневанного Стикса Грегори. Когда на следующее утро Стикс прибыл на службу и услышал о нашей победе, он начал ругаться прежде, чем я успел укрыться в своей канцелярии.

– Мой чертовски ловкий пилот думает, что может исполнять это со всеми до одного радиооператорами, не так ли? Преднамеренно отсылает меня на день, чтобы показать всем, что мое присутствие не обязательно. У меня есть новость для вас, сэр, сквадрэн-лидер Боб Брехэм. Впредь вы не избавитесь от меня так легко.

К этому времени все звено каталось от смеха, и я еще в течение нескольких дней должен был выносить дружеские шутки Стикса.

Октябрь 1942 г. стал в 29-й эскадрилье месяцем Перца и Соли. Этот относительно новый дуэт доказал, что они – выдающийся экипаж ночного истребителя. Начиная со своего прибытия в эскадрилью летом они уничтожили три немецких бомбардировщика. В последнюю ночь октября они удвоили свой счет, сбив еще три вражеских самолета в ходе двух вылетов. В то время это был рекорд для ночных истребителей союзников. В ходе войны его удалось превзойти лишь однажды, когда наш новый командир эскадрильи несколькими месяцами позже в одном вылете сбил четыре самолета, сохранив таким образом рекорд за 29-й эскадрильей.

В ту незабываемую ночь 31 октября действия начались очень рано. Уже в 9 часов вечера большая часть моего звена поднялась в воздух. Вскоре Стикс и я столкнулись с неисправностью нашего радара, потому попросили оператора «CHEL» в Форенессе поднять другой наш самолет из Уэст-Маллинга нам на смену. В это же время он сообщил нам, что у него для нас есть «бандит», и мы согласились продолжать полет, пока не прибудет наш сменщик. Цель приближалась к устью Темзы на высоте 3000 м, и оператор «CHEL» быстро вывел нас в позицию позади нее. Но неисправность нашего радара не позволила Стиксу засечь цель, пока мы не оказались на дистанции около 1,5 км. Наконец, когда я уже потерял надежду на перехват, мы установили радарный контакт – помог опыт Стикса. Ночь была ясной. Я визуально обнаружил самолет в 900 м и немного выше. Приблизившись, я увидел, что это был «Дорнье-217», типичный немецкий двухмоторный бомбардировщик с двойным хвостовым оперением, мало чем отличавшимся от нашего «хемпдена». Казалось, экипаж «дорнье» не видел нас. С дистанции 135 м я выпустил две длинные очереди, немец немедленно загорелся и врезался в море в 8 км от Норт-Форленд.

Мы заполняли наше боевое донесение, когда приземлились Перец и Соль. Они также сбили «Дорнье-217», и летный и наземный персонал ликовал. Большинство наших «бьюфайтеров» вернулись, и казалось, что все волнения позади, когда снова зазвонил телефон оперативной связи. Командир эскадрильи бросился к нему и затем прокричал нам, что на подходе новая группа бомбардировщиков и что мы должны срочно поднять столько самолетов, сколько возможно.

Перец и Соль, командир эскадрильи и два других экипажа немедленно взлетели. Мы же должны были в течение получаса ждать, когда технический персонал отремонтирует наш бортовой радар. Наконец, мы поднялись в воздух, но было уже слишком поздно. Налет на Кентербери завершился, и бомбардировщики ушли. Мы вернулись домой вовремя, чтобы хлопнуть Перца и Соль по спине, поскольку они сбили еще два «дорнье» в ходе своего второго вылета в ту ночь. Через несколько недель за эту превосходно выполненную работу Пэпер был награжден крестом «За летные боевые заслуги», а Тун – медалью «За летные боевые заслуги».

Спустя еще несколько недель эскадрилья пережила потрясение, услышав, что Перец и Соль разбились недалеко от аэродрома. Облетывая самолет перед ночными полетами, они свалились в штопор, из которого не смогли выйти. Было похоже, что бедный старина Пэпер попытался выполнить маневр, на который старый «бью» был не способен. Обычно «бьюфайтер» многое выносил, но если пилот слишком «усердствовал», то он становился не прощавшим ошибки самолетом. Эту трагедию мы переживали особенно болезненно, потому что Пэпер и его молодая жена были нашими с Джоан близкими друзьями. Я не знал, как сказать ей об этом. Она доказала, что может быть столь же стойкой, сколь и ее прекрасный муж.

Оставшаяся часть года прошла для меня в воздухе безуспешно. Но в конце ноября я с удивлением получил из министерства авиации письмо, сообщавшее, что я приглашен на дневной прием в Букингемский дворец. В качестве представителя Истребительного командования я должен был помогать развлекать группу американских офицеров в их День благодарения. Я предполагал, что прием пройдет очень официально, и искренне не хотел в нем участвовать. Когда я прибыл во дворец, меня вместе с другими офицерами представили королевской семье. Мы обменялись рукопожатиями с королем, королевой, двумя принцессами, господином Черчиллем и другими государственными и военными чинами. В заключение нас проводили в большой банкетный зал, где на множестве столов был накрыт полуденный чай. Я с интересом отметил, что на каждом столе стояли также бутылки с вином.

Королевская семья присоединилась к нам во время приятного и неформального приема. Все было сделано для того, чтобы мы чувствовали себя как дома. В ходе этого милого общения я подружился с полковником американской армии, и позднее, покинув дворец, очень веселой компанией мы отправились к нему на квартиру, где продолжили веселье. Той же ночью я на поезде вернулся в Уэст-Маллинг и, возможно, немного пьяно удивлялся, почему сначала не хотел участвовать в этом восхитительно дружественном праздновании. Королевская семья, подобно тысячам других семей в Англии, открыла свои двери и сердца нашим союзникам и помогала им хотя бы немного почувствовать себя дома. Через неделю или около того я снова посетил дворец. На сей раз я был с Джоан и Джеко. Из рук короля Джеко и я получили награды за наши действия против немецких маловысотных самолетов-разведчиков.

За несколько недель до Рождества меня вызвали в штаб 11-й авиагруппы в Аксбридже на беседу с командиром группы. В поезде я пытался обдумать, что означал этот вызов. Меня проводили к эйр-вице-маршалу[89] Саундерсу, который после нескольких приветственных фраз сказал, что мне присвоено звание исполняющего обязанности уинг-коммендэра и что я должен возглавить 141-ю эскадрилью в Форде, на южном побережье около Чичестера. Командир группы, несмотря на свое звание, держался очень просто и прямо рассказал мне о проблемах: 144-я была не в лучшем состоянии. Было необходимо назначить нового командира эскадрильи, командира одного из звеньев и адъютанта. Эйр-вице-маршал приказал мне прибыть туда как можно быстрее и сказал, что новые командир звена и адъютант уже в пути.

– Верните 141-й боевую форму. Если понадобится, вам будет предоставлена любая помощь, которую вы потребуете, – сказал он.

Это был настоящий вызов. Покидая штаб, чтобы вернуться в Уэст-Маллинг, я уже был настроен на то, чтобы сделать 141-ю лучшим подразделением ночных истребителей в Королевских ВВС.

Мое назначение командиром эскадрильи совпало по времени с тем периодом, когда союзники, наконец, начали добиваться успехов на земле. Знаменитая 8-я армия одержала окончательную победу в пустыне и теперь успешно продвигалась на соединение с англо-американскими армиями в Тунисе. Русские уничтожили немецкую 6-ю армию в Сталинграде, и даже на Дальнем Востоке облака поражения начали медленно рассеиваться. Черчилль назвал это «поворот потока». Совсем другой была ситуация всего шесть месяцев назад. Тогда признаки надежды были лишь в воздухе. На земле и на море силы оси казались доминирующими.

Мои мысли были заняты большим количеством личных проблем. С момента нашей свадьбы я переживал о том, что моя семья живет со мной около аэродрома. Я чувствовал, что это плохо для нас с женой обоих. Ведь со мной могло случиться всякое, и я был бы более спокоен, если бы Джоан жила со своими родителями. В качестве командира эскадрильи мне придется проводить на службе гораздо больше свободного времени, чем я проводил, когда был командиром звена. Но только таким образом можно было узнать подразделение, поддерживать и вдохновлять его личным примером. Я знал, что мою жену огорчит новое расставание. Я не знал, как сообщить ей о своем решении. Джоан была восхищена моим продвижением по службе и, я думаю, догадалась о моих планах в отношении ее еще до того, как я сказал ей о них. По крайней мере, она дала ясно понять, что мое мнение имеет для нее большой вес.

Мне предстояло завершить еще много дел в 29-й эскадрилье, потому я был вынужден летать взад и вперед между Уэст-Маллингом и Фордом в течение почти двух недель. Мы решили, что Джоан останется в нашей квартире в Уэст-Маллинге до Нового года, а затем вернется в дом своих родителей около Лестера. Это подразумевало, что я смогу увидеть часть своей семьи в Рождество. Мое расставание с 29-й было грустным. Я служил в ней с декабря 1938 г., почти четыре года, с перерывом лишь на шесть месяцев, когда был инструктором в Кренфилде. Я, последний из эскадрильи образца 1938 г., покидал ее. Поскольку она была одной из самых результативных эскадрилий ночных истребителей, я гордился тем, что разделил ее успех. Теперь моя верность должна была найти новое применение.

Мне устроили обычную череду прощальных вечеринок, в ходе которых мои механики подарили мне модель «бьюфайтера», которая все еще хранится у меня. Она была сделана из лопасти одного из винтов моего «бью» с бортовым номером 8284, самолета, на котором мы с Джеко совершили аварийную посадку во Фристоне. Модель была выполнена великолепно и закреплена на фрагменте рамы двигателя «Геркулес», установленном на поршневом кольце от того же двигателя. Это был трогательный подарок, на который его изготовители затратили много часов кропотливой работы. Символ, обозначавший для меня истину, которую я хорошо знал: великую связь между летным и наземным персоналом в 29-й. Они делили каждый успех и каждую неудачу. Этот дух я обязательно должен был принести с собой в 141-ю.

Глава 18

Получив под командование 141-ю эскадрилью в 22 года, я стал самым молодым офицером в звании уинг-коммендэра, возглавившим боевое подразделение Королевских ВВС, разделив эту честь с Пэдди Финукейном.[90] Но в то время это не много для меня значило. В Форде, после представления командиру авиастанции Пату Максвеллу, асу Первой мировой войны, я отправился в штаб эскадрильи, где меня приветствовал новый адъютант, флайт-лейтенант Дикки Спэрроу. У меня состоялся с ним длинный разговор, и вскоре я составил себе общую картину. Эскадрилья находилась в кризисе. Большинство старших по званию членов экипажей были женаты и жили с семьями вдали от аэродрома, так что не могли достаточно хорошо следить за делами и руководить ими. Но большинство из них получили уведомления о переводе, и мне оставалось вселить боевой дух в остальных. Дикки, бывший в гражданской жизни торговцем шерстью, сразу же произвел на меня впечатление, как наиболее подходящий человек для своей работы. Он был старше всех летчиков, значительно более зрелым и терпимым человеком. Его советы по административным и кадровым вопросам были неоценимы. Я боюсь представить, что стало бы с бумажной работой без его бескорыстного руководства, поскольку я ничего в ней не смыслил.

Дикки представил меня остальным. Сквадрэн-лидеры Беал и Купер командовали звеньями, Беал – вновь назначенным, как и я. Бастер Рейндольс был «шпионом», это был человек типа Спэрроу и такой же полезный. Доугал, «бешеный ирландец», был нашим доктором. Несмотря на свои сумасшедшие выходки, он оказался незаменимым в предстоящие месяцы. Экипажи самолетов представляли смешанную группу, включавшую новозеландцев, австралийцев, бельгийцев, индийцев и представителей других наций и немного разбавленную англичанами. Одно было очевидно. Они очень хотели преодолеть кризис и сделать эскадрилье имя. Обратившись к ним с короткой речью, я сказал о том, чего жду от них. Это было просто: 141-я должна стать лучшей эскадрильей ночных истребителей в Королевских ВВС. Эту же речь, немного видоизмененную, я повторил перед наземным персоналом и с гордостью ощущал, что попал в точку, хотя думаю, что любой мог сделать это лучше, чем я.

Несколькими днями позже командир авиагруппы решил проинспектировать нашу авиастанцию. И застал меня врасплох. Я еще не знал все экипажи по фамилиям и не был точно уверен, где на авиастанции расположены некоторые службы. Этот визит привел к нескольким забавным инцидентам. Дикки быстро собрал вместе наши экипажи, и я сказал им, что если не смогу вспомнить чьих-то фамилий, то они будут флаинг-офицер Смит, Браун или Джонс. Если они и возражали против подобных временных фамилий, то недовольства не выразили. Большинство фамилий я назвал правильно, но несколько пришлось называть экспромтом. Разгадал ли эйр-вице-маршал эту мою хитрость, я так никогда и не узнал. Инспектирующих также провели по нашему расположению. Для того чтобы избежать больших промахов, я повсюду водил за собой Дикки, но даже при этом попался. Командир авиагруппы захотел увидеть нашу оружейную мастерскую. Я знал, что она находится в одном из двух бараков. Но в котором? Дикки, тоже новичок, также не был уверен, в каком именно. Я бодро сказал, чтобы эйр-вице-маршал следовал за мной, и открыл дверь: «Оружейная мастерская, сэр». Повисла тяжелая тишина. Я показал командиру наш умывальник и туалет. «Очень интересно, Брехэм. Ну а где же оружейная мастерская?» – произнес он. Она должна была быть в другом бараке, так что я повторил попытку и на сей оказался прав. Прежде чем я успел что-нибудь сказать, командир авиагруппы обратился к оружейнику, который, стоя спиной к нам, вставлял в пушечную ленту 20-мм снаряды.

– Что вы делаете, солдат? – спросил он.

На что оружейник ответил:

– А что, черт возьми, это напоминает?

Мы все остолбенели, а когда оружейник повернулся и увидел, с кем говорит, мне показалось, что он вот-вот упадет в обморок. Эйр-вице-маршал, надо отдать ему должное, свел все к шутке, но мы были рады, когда он уехал.

Бастер Рейндольс и Спэрроу, вскоре после моего прибытия в Форд, попросили меня поучаствовать в составлении представления к награждению Крестом Виктории одного из пилотов эскадрильи, ворэнт-офицера, погибшего в бою. Его штурман остался жив. Они перехватили над Ла-Маншем «Хейнкель-111», и в ходе боя пилот был тяжело ранен. Он продолжил стрелять во врага, пока не сбил его, и только затем повернул домой. Он знал, что его штурман не умел плавать, поэтому повернул к побережью и в конце концов пересек его. Затем он спокойно приказал своему штурману выпрыгнуть на парашюте. Штурман возражал, говорил, что хочет остаться и помочь, но затем понял, что не имеет никакого смысла спорить. Так что он покинул самолет и благополучно приземлился на парашюте. Храбрый пилот, который все время оставался спокойным, несмотря на тяжелое ранение, разбился вместе со своим самолетом и погиб.

Представление было отправлено, но затем, по-видимому, было отвергнуто командиром сектора ПВО. Бастер и Дикки считали, что тот не испытывал симпатий к 141-й эскадрилье из-за ее недостаточно хороших летных качеств. Я согласился с ними, что мы должны поднять этот вопрос снова. Мы переписали представление и отправили его с сопроводительным письмом, в котором просили пересмотреть решение. Мы снова потерпели неудачу. До этого момента в ходе Второй мировой войны Крест Виктории получил лишь один летчик-истребитель. Это был флайт-лейтенант Николсон,[91] удостоенный его в ходе Битвы за Англию. Такое награждение не только стало бы достойной памятью герою, но и подняло моральный дух Истребительного командования в целом и ночных истребителей в частности.

После Нового года Джоан написала мне, что ее родители готовы принять ее в своем доме в Лестере. Я вместе со Стиксом вылетел на «бьюфайтере» в Уэст-Маллинг, чтобы помочь ей с отъездом. Мы провели вместе два замечательных дня в нашей обустроенной квартире в Уэст-Маллинге. Джоан сообщила мне, что ждет второго ребенка, который, вероятно, родится в июле. Это была замечательная новость, которая значительно смягчила тяжесть нашего расставания. Мы надеялись, что это будет дочь, и попробовали договориться об имени для нее. Мы сошлись на Венди.

Во второй вечер моего визита в Уэст-Маллинге завыли сирены воздушной тревоги. Я позвонил в 29-ю эскадрилью, чтобы сообщить, что мы со Стиксом могли бы помочь, поскольку у нас есть готовый к полетам «бьюфайтер». Джоан была рассержена. Должен признать, поступил очень эгоистично. Однако командир 29-й эскадрильи отказался от наших услуг. У него было достаточно экипажей и самолетов, чтобы справиться. В то время я думал, что обязан лететь. Мои мысли были с эскадрильей, когда я лежал с открытыми глазами и слушал, как с близлежащего аэродрома взлетают «бьюфайтеры». Следующим утром мы узнали, что немцы двумя волнами совершили небольшой налет на Кент и на южное побережье и что командир 29-й сбил четыре самолета. Это было превосходное известие, но я задавался вопросом, как там в Форде дела у моей собственной эскадрильи. Боюсь, мысли доминировали над моими чувствами, поскольку я поспешил посадить Джоан и Майкла на поезд в Лестер. Благодарю Бога за все понимающую жену. Наши счастливые дни вместе закончились, с этого времени и до конца войны я очень редко посещал Лестер.

Я поспешил на аэродром Уэст-Маллинг, где меня ожидал Стикс. Он связался со 141-й эскадрильей в Форде и сообщил мне, что во время ночного вылета был сбит «бьюфайтер» Кука, одного из моих новозеландцев, но последний и его радиооператор уцелели, выпрыгнув на парашютах. Как только мы вернулись, Бастер Рейндольс устроил мне встречу с Куком, который, казалось, ничуть не пострадал. Из анализа полученных сведений следовало, что мой экипаж был случайно сбит командиром 29-й эскадрильи и что наш был одним из четырех самолетов, об уничтожении которых тот заявил. Эту ошибку, учитывая накал боя, было не трудно понять. «Бьюфайтер» напоминал «Юнкерс-88». В ходе войны случилось несколько таких ошибок.

Моя эскадрилья делила аэродром в Форде с подразделением истребителей-перехватчиков и с маленькой опытной истребительной эскадрильей морской авиации. С моряками мы редко сталкивались, но зато часто наблюдали за людьми из подразделения перехватчиков, которое было создано, чтобы испытывать новые и модернизированные бортовые радары и развивать тактику действий ночных истребителей. Форд был идеальным местоположением для них. Они часто проверяли свое оборудование и теоретические разработки в бою.

Между истребителями-перехватчиками 141-й существовало дружеское соперничество, иногда Стикс и я, а также некоторые из моих наиболее опытных экипажей помогали им в испытаниях. Мы могли предоставить им полезную информацию. Пробыв в эскадрилье лишь три недели, мы со Стиксом провели ночной бой, который стал нашим последним воздушным боем в составе ПВО. Все мои будущие победы были одержаны над оккупированной врагом Европой и над самой Германией. В течение нескольких недель ночная активность была невелика и большая часть моей эскадрильи находилась на земле. Той ночью многие экипажи отправились на вечеринку в Уэртинг. Веселье было в разгаре, когда завыли сирены. Я позвонил в Форд и узнал, что появился противник и что перехватчики уже сбили один самолет. Мы, погрузившись в наши автомобили, поспешили на аэродром. Штаб сектора приказал поднять один из моих самолетов, и Стикс и я побежали к нашему ожидавшему «бью». Это была прекрасная лунная ночь, и, помню, я подумал, насколько должны быть глупы немцы, чтобы послать бомбардировщики в такую, идеальную для ночных истребителей, ночь. Перехват происходил как обычно, и в конечном счете оператор «GCI» и Стикс совместными усилиями вывели меня на дистанцию визуального обнаружения «Дорнье-217» на высоте 4600 м. Ночь была настолько светлой, что в тот же самый момент и противник увидел наш «бью». Он стал энергично маневрировать, поворачивая то в одну, то в другую сторону, одновременно его задние бортстрелки распыляли в нашем направлении трассеры, к счастью, не очень точно. Я был немного возбужден и, вероятно, испытывал последствия вечеринки, которую мы так поспешно покинули, поэтому начал стрелять со слишком большой дистанции без каких-либо результатов. Стикс быстро положил конец моей глупости, отпуская едкие комментарии по внутренней связи. Потребовались четыре длинные очереди, почти исчерпавшие наш боекомплект, прежде чем «дорнье» загорелся и перешел в пикирование. Оно завершилось огромным всплеском в море в нескольких километрах от берега. Я не был доволен собой, когда мы выбирались из самолета – «дорнье» едва не ушел из-за моей плохой стрельбы. Однако 141-я достойно показала себя в дружеском соревновании с перехватчиками, и мы сбили два из трех или четырех атакованных бомбардировщиков. Был уничтожен еще один самолет, но на него никто не претендовал. Вероятно, он был подбит нашей зенитной артиллерией и разбился только через некоторое время, так что мы не смогли определить, кому присудить его.

В то время ночные налеты были не частыми, но немцы пользовались каждым днем плохих погодных условий, чтобы атаковать цели на побережье в дневное время, посылая истребители-бомбардировщики «Фокке-Вульф-190», бомбардировщики «Юнкерс-88» и «дорнье». Эти налеты, в дополнение к нашей ночной готовности и тренировочным полетам, создавали большую нагрузку на эскадрилью, особенно сейчас, когда у нас было очень много неопытных экипажей. Остались лишь пять или шесть опытных ветеранов, и основной груз дневных и боевых ночных вылетов лежал на них.

Кук и его радиооператор, считавшиеся стариками, получили экстраординарный опыт во время одного из немецких дневных налетов. После короткого преследования они около Чичестера увидели свою цель – «Дорнье-217», летевший на уровне верхушек деревьев. «Бьюфайтер» Кука быстро догнал немца, и тот, в своем стремлении уйти, не заметил газгольдер и врезался в него, после чего последовал огромный взрыв. Кук не сделал ни одного выстрела, но после некоторого спора с командованием ему справедливо засчитали уничтоженный самолет. У нас было мало времени, чтобы обучить все увеличивавшееся число новичков. В учебно-боевом подразделении экипажи все еще проходили базисную подготовку на «бленхеймах». Тренировочный курс был сокращен до минимума, потому что не только в Англии, но и на Среднем и Дальнем Востоке формировались все новые эскадрильи ночных истребителей. Я с сожалением должен был констатировать, что 141-ю необходимо перевести в более спокойный район, чтобы было возможно довести все наши экипажи до состояния полной боевой готовности. Я обсудил это с командирами звеньев, адъютантом и Бастером Рейнольдсом, и они все согласились, что если мы будем оставаться в Форде и дальше, то опытные экипажи будут полностью измотаны и «перегорят». Тогда противник получит полную свободу действий.

Приняв решение, я обратился с просьбой о встрече с командиром авиагруппы. Он понял меня и согласился, что 141-ю необходимо направить в тихий район. После приятной и дружеской дискуссии было решено, что в середине февраля 141-я поменяется местами с 604-й эскадрильей в Преданнаке, на полуострове Корнуолл. За несколько дней до перебазирования мы со Стиксом вылетели в Преданнак, чтобы обсудить порядок смены с уинг-коммендэром Вудсом, боссом 64-й. Аэродром был расположен поблизости от Лендс-Энда. Единственная взлетно-посадочная полоса заканчивалась недалеко от скал, нависавших над морем. Персонал был расквартирован в нескольких километрах от аэродрома, а офицеры жили в красивом отеле, который был реквизирован для этих целей. Из его окон, выходящих на север, был виден океан. Я также встретился с командиром авиастанции и с командиром эскадрильи «бьюфайтеров» из Берегового командования, которая с нами делила Преданнак. Их задачей были атаковать вражеские корабли и самолеты в Бискайском заливе. Вудс сообщил, что моя эскадрилья будет работать с двумя радарами «GCI», которые оба имели превосходных операторов. Эта информация настроила мои мысли на хороший лад перед возвращением в Форд. Я был уверен, что два месяца в Преданнаке позволят эскадрилье приобрести наивысшую степень боеготовности. Но вскоре я начал донимать Верховное командование просьбами, чтобы нас вернули обратно.

Глава 19

Наша эскадрилья должна была передать в Форде свои более новые «бью» с радарами «Mk.7» 604-й эскадрилье и взамен получить их старые самолеты, многие из которых были оснащены еще ранними радарами «Mk.4». Это было горькое переживание, поскольку мы привыкли к своим самолетам, полюбили их. Но мое уныние исчезло, когда я узнал от инженера, что в эскадрилье есть достаточно «бью» с радарами «Mk.7» для проведения удовлетворительной тренировочной программы.

Мы приземлились в Преданнаке 17 февраля 1943 г. Условия для тренировок там были идеальные, благодаря сотрудничеству операторов радаров «GCI» в Треливере и Ньюфорде. Неделями, днем и ночью, мы выполняли учебные перехваты, и 141-я стала превращаться в эффективную эскадрилью. До этого времени новые экипажи не могли извлекать пользы из опыта ветеранов, потому что те постоянно переутомлялись. Теперь ситуация была иной. Персонал двух станций «GCI» не только бескорыстно помогал улучшить эффективность наших действий против врага, но также и проводил с нами свободное время. Многие из очаровательных планшетисток стали постоянными подругами нашего персонала.

Я испытывал постоянную жажду боевых вылетов. До этого времени лишь двум эскадрильям ночных истребителей, не имевших бортовых радаров, разрешали патрулировать над занятой противником территорией[92] в поисках заходивших на посадку или взлетавших самолетов. Они стали известны как эскадрильи «нарушителей».[93] Однако из-за отсутствия радаров, а также изобретательности немцев в использовании ложных аэродромов и аэродромов-приманок успехи, которых добились две эти эскадрильи, были незначительны.[94]

На совещаниях в Истребительном командовании и штабе авиагруппы я настаивал, что наступило время, когда мы должны посылать оснащенные бортовыми радарами истребители, чтобы поддержать над Европой наши бомбардировщики. Немецкие ночные истребители начинали приносить очень тяжелый урон Бомбардировочному командованию, и я считал, что, если позволить нашим ночным истребителям сопровождать потоки бомбардировщиков, мы, возможно, могли бы сбить достаточно немецких истребителей, чтобы снизить потери. Но мои доводы не были услышаны. Даже предложение использовать лишь старые модели бортовых радаров было отвергнуто, по крайней мере в то время. Когда я с удовлетворением понял, что наша программа ночных тренировок достаточно продвинулась, решил снова попробовать получить для эскадрильи какую-нибудь ограниченную наступательную роль. Я посетил штаб нашей группы около Бата, чтобы поговорить с командиром. Но он в то время отсутствовал по болезни, и меня проводили к его заместителю эйр-коммодору[95] Бэзилу Эмбри, позднее ставшему эйр-чиф-маршалом.

Прежде я уже встречал этого замечательного человека с пронзительными серо-синими глазами и знал о его репутации агрессивного лидера. Я чувствовал, что он с пониманием отнесется к моим предложениям. Некоторые из нас в 141-й предлагали, что если нельзя использовать над вражеской территорией истребители с бортовыми радарами, то, возможно, мы могли бы действовать подобно этим двум эскадрильям «нарушителей», используя наши старые «бью» с демонтированными радарами. Я предложил эйр-коммодору поддержать боевой настрой эскадрильи и внести вклад в общие военные усилия, разрешив опытным экипажам атаковать в лунные ночи железнодорожный и автомобильный транспорт на полуострове Бретань. Такие вылеты были известны под названием «рейнджер». Кроме того, я предложил, чтобы нам разрешили патрулировать днем над Бискайским заливом, чтобы мы могли помочь Береговому командованию выслеживать большие разведчики и бомбардировщики «Фокке-Вульф-200», которые летали из района Бордо и наводили подлодки на наши торговые суда. К моей радости, Эмбри согласился с моими предложениями, при условии, что мы будем продолжать поддерживать нашу боеготовность в качестве ночных истребителей. Я обещал, что мы с этим справимся. Когда я вернулся в эскадрилью и рассказал об этом, эффект был удивительным. Никогда боевой дух 141-й эскадрильи не был столь высоким.

Мы терпеливо дождались следующего полнолуния и ночью 20 марта совершили первый вылет под обозначением «рейнджер». Взлетели только три самолета, и я принял участие в этой первой вылазке. Офицер из штаба авиагруппы указал нам район Франции, в котором мы должны были патрулировать, ища себе «занятие». Для первого раза нам поручили железнодорожную сеть на полуострове Бретань. Ее юго-западные линии были жизненно важны для гарнизонов в Сен-Назере, Бресте, Лорьяне и Ла-Рошели, которые все оставались базами немецких подводных лодок. Наши радиооператоры теперь стали штурманами, и вместе с Бастером, нашим офицером разведки, мы планировали маршруты нашего патрулирования.

Согласно плану, мы должны были на малой высоте пересечь Ла-Манш, потом над скалами побережья Бретани набрать высоту 460–600 м, затем найти железнодорожную линию и начать лезть на рожон. Расстояние до района нашей цели составляло приблизительно 210 км, так что мы должны были иметь достаточно топлива для часового или около того патрулирования. Стикс в течение почти двух месяцев отсутствовал в эскадрилье, Джеко не мог покинуть Кренфилд, потому своим штурманом взял флайт-сержанта Блэкберна, новозеландца, который прибыл в эскадрилью относительно недавно. Бастер так достал меня перед вылетом, что я взял его в качестве пассажира. Как только стемнело, мы поднялись в наш «бью» и взлетели. В первый раз нам предстояло перенести войну на территорию противника. Это было замечательное ощущение. Мы летели на высоте около 90 м над водой, чтобы затруднить наше обнаружение немецкими наземными РЛС. Блэкберн показал себя умелым штурманом, и приблизительно через 35 минут я увидел скалистый берег Бретани.

Не было никакого противодействия. Продолжая лететь на юг, мы видели фермы, леса и деревни, затем я заметил блестевшую в лунном свете основную железнодорожную линию из Рена в Брест. Это была наша цель. Я бросил «бью» в крутой вираж, чтобы лететь в восточном направлении вдоль линии. Я искал впереди хорошо заметный столб дыма из паровоза.

На скорости 290 км/ч я направлял тяжелый истребитель из стороны в сторону, чтобы снизить риск подвергнуться внезапной атаке немецкого ночного истребителя, хотя на такой высоте она была маловероятна. Мы патрулировали всего несколько минут, когда я увидел тонкую полосу дыма, дающую отблеск в лунном свете. Очевидно, это был поезд, идущий на достаточной скорости. Я хотел поймать его на прямом участке пути, потому выполнял на «бью» пологий разворот, пока поезд не оказался немного восточнее города Генган.[96] Теперь я мог стрелять беспрепятственно. Бастер напомнил мне, чтобы я был внимательным, поскольку у большинства поездов в оккупированной Европе имелись платформы с зенитками.

Теперь все было готово. На высоте 600 м я перевел «бью» в пологое пикирование и прицелился в паровоз. На высоте 300 м, пикируя на скорости 390 км/ч, я нажал на кнопку огня на штурвале и дал длинную очередь. Загрохотали четыре пушки и шесть пулеметов, и «бью» от их отдачи слегка замедлился. Мы видели снаряды и пули, выбивавшие искры и пламя из локомотива. Внезапно он взорвался, выбросив клубы пара и дыма. Мягко взяв штурвал на себя и все еще стреляя, я позволил смертельному потоку огня пробежать вдоль частично скрытого дымом состава.

Ломаные линии красных трассеров начали подниматься вверх в нашем направлении и, светясь, пролетали поблизости, словно удары хлыста. Мы кружились на высоте 900 м, вне досягаемости зенитной артиллерии, и видели, как поезд остановился. Паровоз извергал из разорванных внутренностей большие облака пара. Довольные, мы повернули домой и спустя 45 минут возвратились в Преданнак. Вскоре после нас возвратились и другие экипажи. Первый обстрелял еще один поезд, а другой не нашел ничего заслуживающего атаки. Наши первые налеты на вражескую территорию оказались успешными. Без потерь со своей стороны мы повредили два состава. Эффект, произведенный этим на летный и наземный персонал, был огромным.

В марте и апреле в целом стояла хорошая погода. Иногда в свободные дни на «оксфорде», связном самолете эскадрильи, мы вылетали на острова Силли и приземлялись на маленьком аэродроме на острове Сент-Мери. Я всегда с нетерпением ожидал этой приятной прогулки. Я полюбил покрытые нарциссами острова и их почти тропический климат. Когда мы выпивали по пинте пива и завтракали бутербродами с маслом и джемом на теплом солнце, было трудно представить, что где-то поблизости идет война. Не так далеко тысячи людей разных национальностей были вовлечены в кровавый конфликт. В другие дни мы посещали лейтенанта Дэвиса и его веселую банду экипажей торпедных катеров в маленькой гавани Пензанса, где они находились на временном отдыхе после операций у французского побережья. Теперь их использовали для спасения экипажей самолетов, упавших в море. Они брали нас на свои скоростные суда во время прогулок по водам Атлантики. Вечерами мы собирались в одной из маленьких кают, чтобы до утра пить и рассказывать анекдоты. Если кто-то из нас плохо себя чувствовал после шумного веселья в Пензансе, эти крошечные катера становились нашим отелем. Их терпеливый босс и экипажи всегда приветствовали нас на борту и обеспечивали койкой на ночь. Эти добрые друзья из военно-морского флота навещали нас на аэродроме и иногда летали с нами на «бьюфайтерах». Я думаю, что они получали от этих визитов такое же удовольствие, как и мы от посещения их в Пензансе.

Для достижения эскадрильей достойного уровня готовности к ночным боям потребовалось гораздо меньше времени, чем я первоначально думал, несмотря на приток новых экипажей. К концу марта, через полтора месяца после того, как мы прибыли в Преданнак, я почувствовал, что мы находились в достаточно хорошем состоянии, и потому предпринял шаги по усилению нашей наступательной деятельности. Большинство экипажей получали возможность нанести визит немцам над занятыми ими территориями. Мы также выполняли множество патрульных полетов над Бискайским заливом. Обычно в дневное время мы посылали два самолета в разомкнутом строю для взаимной защиты. Эти полеты не принесли нам удачи, и мы понесли наши первые боевые потери. Относительно новый командир звена и опытный сержант вместе со своими штурманами вылетели на патрулирование к устью Жиронды. Они, очевидно, столкнулись с большим количеством дальних истребителей «Юнкерс-88», и оба «бью» были сбиты. Мы получили информацию об этом от нашей разведки, которая перехватила болтовню немецкой эскадрильи, участвовавшей в этом бою. Она не оставляла сомнений относительно результата этого боя.

Это был серьезный удар по эскадрилье. Экипажи, которые мы потеряли, пользовались нашей любовью, и мы хотели отомстить. Более поздние данные разведки показали, что, возможно, о появлении наших самолетов немцев предупредили так называемые нейтральные испанские рыболовецкие катера. Те из нас, кто летал над Бискайским заливом, видели их. Мысль о том, что мои экипажи были сбиты из-за предательства этих людей, заставила закипеть мою кровь. Следующим утром я решил, что, невзирая на строгий запрет атаковать нейтральные суда, этим людям будет нужно преподать урок. Я снова выбрал Блэкберна в качестве штурмана и сообщил другому опытному экипажу о своем намерении отомстить. В штаб же авиагруппы передали, что мы вылетели на рутинное патрулирование.

Мы взлетели как раз перед завтраком, летя на высоте немного выше гребней волн, держались приблизительно в 45 метрах друг от друга. Сначала мы взяли курс на острова Силли, затем на юго-запад, в 80 км от западного побережья Бретани повернули на юг и, наконец, направились к французскому побережью около устья Жиронды. Оттуда мы начали патрулирование над морем в 83 км от берега. Крайняя южная точка нашего полета находилась в пределах видимости северного побережья Испании. Мы летели настолько низко, насколько это было возможно, чтобы не дать себя засечь немецким наземным РЛС на побережье Франции. Чтобы обеспечить внезапность, я до вылета сообщил, что, пока мы не вступим в бой или пока не возникнет какая-нибудь критическая ситуация, необходимо соблюдать радиомолчание.

Это была по-настоящему горячая работа – в этих южных водах солнце превращало наши закрытые плексигласом кабины в оранжереи. Вскоре мы обливались потом.

– Что это было? – спросил я Блэкберна по внутренней связи, всматриваясь в восточную часть горизонта.

Да, мачты судов. Я покачал крыльями, давая заранее согласованный сигнал, и резко развернулся к ним, набирая высоту 460 м. Мой ведомый последовал за мной. Через пару секунд мы были над несколькими рыбацкими катерами. По их флагам я увидел, что это испанцы. Хорошо, ублюдки, мы отучим вас помогать врагу. Снова набирая высоту, я выполнил вираж, сопровождаемый вторым «бью», выбрал один из катеров в качестве цели и перешел в пикирование. Прицелившись, я щелкнул переключателем, приводя в готовность свои пушки. Дистанция быстро сокращалась, и тут я заметил, что на корме судна кто-то лежит, положив руки под голову и, очевидно, загорая. Я убрал свой большой палец с кнопки огня. Кому бы ни принадлежала эта фигура, мужчине или женщине, но она была очень маленькая. В доли секунды, когда все это происходило, мне стало ясно, что это ребенок, вероятно, сын или дочь хозяина катера, не догадывавшийся о нашем злом намерении. Увидев ребенка, я понял, что не смогу стрелять. Нарушив радиомолчание, я вызвал Дэвиса:

– Не стреляйте.

Когда мы пронеслись на высоте мачт, ребенок помахал нам рукой, абсолютно не испугавшись. На этом гнев на предполагаемое предательство нейтралов покинул меня. Даже при том, что кто-то из них мог быть ответственным за гибель двух моих экипажей, я не мог совершить убийство. Два часа спустя мы приземлились в Преданнаке. Я стал объяснять пилоту второго «бью», почему моя рука остановилась. Он все понял.

В течение марта и апреля мы усилили наши миссии «рейнджер» над Францией, а также увеличили число полетов над Бискайским заливом. Флайт-лейтенант Ле Бутте, один из наших бельгийских пилотов, стал экспертом по штурмовке поездов. Скоро он оказался самым результативным в эскадрилье в этой области. Перед войной Ле Бутте был майором военно-воздушных сил Бельгии. В 1940 г., во время немецкого наступления, он через Францию бежал в Испанию, провел тяжелое время в различных тюрьмах прежде, чем добрался до Англии, где вступил в Королевские ВВС и получил временное звание флайт-лейтенанта. Это был сорокалетний мужчина, носивший очки, но он имел боевой дух и смелость куда большую, чем многие молодые парни. Я никогда не прекращал восхищаться им и после войны с удовольствием услышал, что он стал начальником штаба бельгийской авиации. Его единственным желанием было стрелять во врага настолько часто, насколько это было возможно. Однако надо признать, что ночью многим из нашего наземного персонала оставалось только надеяться на Бога. Из-за своего плохого зрения он ночью не точно оценивал скорость самолета на земле. Он имел тенденцию рулить к месту стоянки на большой скорости, пугая механиков, которые пятились назад и пытались указать ему нужное место при помощи факелов. Техники стали очень искусными в беге спиной назад!

Однажды лунной ночью мы возвращались из патруля в районе Бордо, после поиска неуловимых «кондоров». Пролетая над морем на высоте 150 м, я увидел впереди в воде длинный сигарообразный объект. Подводная лодка! Мы были лишь в 100 километрах от Ла-Рошели, поэтому решили, что она заряжала на поверхности аккумуляторные батареи. Я бросил «бью» в разворот с набором высоты. Поскольку субмарина не погрузилась, ее экипаж, вероятно, принял нас за немецкий самолет. Мне было жаль, что мы не имели ни обычных, ни глубинных бомб. Но, по крайней мере, наши 20-мм снаряды могли пробить топливные емкости и балластные цистерны и, возможно, уничтожить часть экипажа. На высоте 150 м я выпустил длинную очередь. «Бью» вздрагивал, и я видел вспышки и искры, когда наши снаряды попадали в лодку. Немцы открыли ответный огонь, выпустив неточную очередь с боевой рубки. Я ушел с набором высоты и начал заход для второй атаки, но моя цель начала погружаться. Мы опоздали и были вынуждены удовлетвориться наблюдением расплывавшегося на воде масляного пятна, которое означало, что подлодка, как минимум, повреждена и, вероятно, какое-то время проведет в доке на ремонте.

В Преданнаке было немного развлечений. Однажды эскадрилью пригласили на танцы в Чурч-Холл, и многие из нас отправились туда. Дикки, Док и я после нескольких кружек пива в отеле «Mullion Cove» подумали, что мы тоже должны появиться на танцах. Это была приятная ночь, и мы решили пойти пешком. По дороге заметили лошадь, которая мирно дремала в поле. Нам пришло в голову, что если мы позаимствуем это животное и приедем на нем на танцы, то внесем оживление в происходящее. После небольших уговоров Док и я оседлали удивленное животное. Дикки привел ее на веревке к танцевальному залу. Мы постучали, дверь открылась, и мы въехали верхом на нашем коне. Началось столпотворение. Лошадь испугалась, и все мы – наездники, лошадь и наш провожатый адъютант – довольно поспешно покинули зал. Мы вернули капризное животное на его поле.

В течение долгого времени нам досаждал одиночный самолет-разведчик «Юнкерс-88», он взлетал из Бретани, затем проходил по западной границе зоны действий наших наземных РЛС и продолжал полет дальше вдоль западного побережья Ирландии. Помимо прочего этот самолет собирал данные о погоде для люфтваффе и немецкого военно-морского флота.

Наши друзья из 248-й эскадрильи Берегового командования, чьи «бью» делили с нами аэродром, несколько раз пытались перехватить этот самолет. Однажды они добились успеха, но большой ценой – один «бью» потеряли, другой вернулся тяжело поврежденным. Но они уничтожили «Юнкерс-88». Однако вскоре место этого достойного противника занял другой самолет. Надо было что-то предпринять. К сожалению, он очень короткое время находился в зоне охвата наших радаров «GCI», и его было невозможно перехватить, если «бьюфайтеры» не находились в нужное время в нужном месте.

Штаб нашей авиагруппы совместно с военно-морским флотом разработал план, по которому на маршруте полета нашего коварного друга должен был располагаться сторожевой корабль. Он был оснащен примитивным радаром и имел на борту радиооператора Королевских ВВС. Если море было относительно спокойным и радар можно было использовать, этот план, казалось, имел будущее. Как только поступала информация, что «Юнкерс-88» поднимался в воздух, мы должны были срочно взлететь на «бью», установить связь с оператором на сторожевом корабле, а затем патрулировать и ждать появления врага на экране радара. Этот конкретный самолет стал известен как «Молочный поезд», поскольку точно выдерживал график своего появления. Но как бы мы ни старались, так и не смогли подойти к нему по-настоящему близко. Немецкая эскадрилья, выполнявшая эти полеты, была чрезвычайно опытной и знала все наши уловки.

Мы были счастливой и спокойной эскадрильей. Лишь однажды я вынужден был применить дисциплинарные меры в отношении одного из наших австралийских пилотов. Я завтракал с командиром авиастанции в столовой нашего отеля, когда мы со своих мест увидели одиночный «бьюфайтер», приближавшийся к зданию на высоте нашего окна. На долю секунды я подумал, что он врежется в нас, но он стал набирать высоту и с ревом пронесся над крышей. Старик был смертельно бледен.

– Узнайте фамилию этого человека, и я отдам его под суд военного трибунала.

Я остудил его, и он согласился, чтобы я сам разобрался с этим делом. Увидев виновника, я отчитал его в крепких выражениях. Осси,[97] казалось, искренне раскаивался, и, помня о собственном подобном проступке, совершенном когда-то давно, я этим ограничился.

До этого времени я ни разу не сталкивался лицом к лицу с появлениями трусости. Я слышал о том, что она имела место в других эскадрильях, но никак не ожидал, что это произойдет в моей собственной. Когда, проинструктировав два экипажа перед патрулированием над Бискайским заливом, я вернулся в свою канцелярию, адъютант сообщил, что меня хочет видеть Совиер, один из наших новых пилотов. Это был один из членов экипажей, которых я только что инструктировал. Ему было явно не по себе. Совиер сказал, что после того, как я покинул стоянку эскадрильи, мои инструкции были изменены, и он уверен, что они не смогут достигнуть назначенного мною района патрулирования. Я поблагодарил его за лояльность и пообещал во всем разобраться. Я послал за ведущим экипажем, которому было приказано возглавить этот патрульный полет, и спросил их, о чем они думали, изменяя мои распоряжения. Штурман, который оказался смелее, сказал, что мой маршрут был проложен слишком близко к вражескому побережью и, следовательно, слишком опасен. Я распорядился, чтобы они летели на минимальной высоте над водой и не ближе чем в 80 км от французского берега. Был один шанс из тысячи, что их заметят немецкие патрульные истребители, и это считалось приемлемым риском. Мы уже прежде летали этим маршрутом, и это был единственный путь, позволявший достигнуть района патрулирования в южной части Бискайского залива и находиться там в течение любого промежутка времени. К моему удивлению, штурман затем сказал, что он прошел обучение как оператор бортового радара с условием всегда летать над Англией. Он не желал рисковать своей шеей и испытывать судьбу. Я не верил своим ушам. Мы на войне или нет? К сожалению, я вышел из себя, велел ему выйти и ждать в кабинете адъютанта.

Пилот, сквадрэн-лидер, как видно, находился под влиянием своего штурмана. Он сейчас, казалось, был немного взволнован, говоря, что настоял бы на том, чтобы выполнить полет, как было предписано. Однако я видел, что он не рад летать на «бью». Он чувствовал, что не овладел этим самолетом, и хотел бы перевестись в эскадрилью бомбардировщиков «стирлинг». Я мог понять его боязнь «бью». И прежде случалось, что кто-то боялся летать на одном типе самолета, но затем успешно действовал на другом. Я заметил, что полеты на «бью» над Бискайским заливом значительно более безопасны, чем управление бомбардировщиком, особенно «стирлингом»,[98] над Германией. Но он настаивал на том, что хотел бы летать на «стирлинге». Я пообещал ему содействия, но на меня произвело негативное впечатление полное отсутствие такта и боевого духа, показанное им перед новым экипажем при изменении моих инструкций.

Было очевидно, что этот экипаж нельзя посылать в полет, так что я выбрал другой в качестве ведущего, и затем они благополучно возвратились в Преданнак после безрезультатного патрулирования. Тем временем, после обсуждения с адъютантом, моим «отцом-исповедником», я подготовил в штаб авиагруппы письмо относительно двух этих офицеров, указав, используя служебную терминологию, что у них «отсутствует моральный дух». Из-за серьезности дела и его возможных последствий для менее опытных членов эскадрильи я перед отправкой письма предварительно позвонил Эмбри по телефону. Исполняющий обязанности командира группы не принял просьбу пилота о переводе, сказав, что если он не желает летать на «бью», то более чем вероятно – вообще не захочет летать на чем-нибудь в бою. Я был не согласен с эйр-коммодором, но не смог переубедить его. В течение двадцати четырех часов оба офицера покинули аэродром и были направлены в другие эскадрильи для испытания. Я никогда больше не слышал о них. На замену прибыл новый экипаж, и, к моей радости, пилотом в нем был Винн, мой старый друг с дней в Дебдене и теперь сквадрэн-лидер. Вместе с ним прибыл его радиооператор флайт-лейтенант Скотт. У Скотти подергивалось лицо, и первоначально в эскадрилье над ним подшучивали, но он благодушно относился к шутникам. Его отношение к подергиванию лица заключалось в следующем:

– Что вы хотите получить, если должны летать с фруктом, подобным Винну?

Глава 20

Стикс вернулся с курсов в эскадрилью как раз вовремя, чтобы вместе со мной и Бастером посетить авиазавод «Бристоль эйркрафт компани» в Филтоне.[99] Мы должны были представлять экипажи, летающие на самолетах компании, и, как ожидалось, выступить перед большой группой рабочих в одной из столовых. Я страшился публичного выступления, но смог пробормотать несколько соответствующих слов, поблагодарить собравшихся от имени экипажей за то, что они обеспечивают нас такими прекрасными самолетами, как «бьюфайтеры». Я говорил искренне, но, поскольку чувствовал себя в роли оратора неадекватно, «сбросил бомбу» на Стикса, попросив его сказать пару слов. От взгляда, который он подарил мне, я должен был упасть замертво. Но вскоре он заставил переполненную столовую смеяться над своими шутками, большинство из которых были в мой адрес. Я заслужил это, неожиданно предоставив ему право произносить речь. Такие визиты, без сомнения, сделали много полезного и поощряли рабочих, которые получали немного почестей за свою тяжелую работу.

Днем 10 апреля из близлежащего штаба авиагруппы Берегового командования пришла информация о том, что один из наших дальних самолетов-разведчиков обнаружил в Бискайском заливе большой немецкий вооруженный рейдер, который в сопровождении кораблей эскорта с юго-запада приближался к устью Жиронды. Немедленно была организована ударная группа, состоящая из торпедоносцев «хемпден» из эскадрильи Королевских военно-воздушных сил Канады и шести «бью» из эскадрильи Берегового командования в Преданнаке. «Бью» должны были подавить зенитный огонь. Штабной офицер спросил меня, не хотел бы я помочь им тремя своими «бью». Ответ был: «Да». Перед нами стояла та же самая, что и перед «бью» из Берегового командования, задача – обстрелять корабли эскорта. На сей раз Стикс был в отпуске, потому я снова взял штурманом Блэкберна. Док Доугал донимал меня просьбами взять с собой, и я разрешил ему лететь в качестве пассажира. Были отобраны два других экипажа, и после согласования плана с «бью» из эскадрильи Берегового командования я проинструктировал их.

Мы взлетели, а через короткий интервал времени за нами последовали наши друзья из Берегового командования. Мы летели широким фронтом, двумя отдельными группами с интервалом в несколько километров, 141-я в авангарде. Когда мы над островами Силли достигли точки встречи с торпедоносцами, не было никаких их признаков. Я решил лететь дальше по запланированному маршруту, надеясь в конечном счете их встретить. В течение 45 минут мы видели только воду, поскольку скользили всего в 15 м над Атлантическим океаном, и я начал думать, что этот вылет оказался пустой тратой времени.

Док, который смотрел через мое плечо, первым что-то заметил:

– Что это там над горизонтом?

Я увидел вдали маленькие клубы дыма.

– Мой бог, это зенитки. «Хемпдены», должно быть, уже там.

Я повел свою группу на максимальной скорости. Спустя несколько секунд мы различили мачты судов – одного большого, сопровождаемого несколькими поменьше, которые из легких и тяжелых зенитных орудий вели потрясающий заградительный огонь перед самолетами-торпедоносцами. Конвой отчаянно маневрировал, чтобы уйти. Мощный всплеск, сопровождаемый масляным дымом, отметил могилу одного из торпедоносцев. Ни одно из судов, насколько мы могли видеть, не имело повреждений.

Мы все еще были в нескольких километрах, и немцы пока не заметили нас, потому что мы приближались быстро и на малой высоте, наши винты поднимали соленую водяную пыль. Я вызвал лидера «бью» из Берегового командования, чтобы они присоединились к нам во время атаки эскорта. Мы могли прорваться через мощный заградительный огонь зениток, только если бы одновременно атаковали разные корабли. К моему огорчению, он ответил, что считает торпедную атаку фактически законченной и собирается вести свои самолеты домой. Не было никакого смысла обсуждать это по радио, я вызвал оба своих экипажа и направил их для атаки сторожевых кораблей.

Небольшой эсминец[100] был в 1,5 км передо мной, и я выбрал его своей целью. До сих пор ни одна из зениток, казалось, не развернулась к нам. Корабли сконцентрировались на «хемпденах». Оказавшись на дистанции 800 м, я открыл огонь, и тогда «мой» корабль начал поворачивать вправо, к нам кормой, чтобы уменьшить свой силуэт. В то же время к нам понесся поток красных огненных шаров, не только из его зениток, но и с других кораблей конвоя. Воздух был заполнен металлом, и я не понимал, как мы сумели избежать попаданий. Я нажал большим пальцем на кнопку огня, и четыре пушки начали изрыгать бронебойные и осколочно-фугасные снаряды со скоростью 700 выстрелов в минуту. Наш самолет заполнился парами кордита, которые я едва замечал, сконцентрировавшись на удержании корабля в прицеле. Сначала фонтаны воды были лишь позади корабля.

Мой огонь был немного неточным. Все еще держа большой палец на кнопке огня, я слегка потянул штурвал на себя, чтобы лучше прицелиться. Теперь корабль покрылся вспышками огня и клубами дыма от попаданий снарядов из наших пушек. Мы приближались на скорости 370 км/ч, и нацистский корабль становился все больше и больше. Ответный огонь из его пушек прекратился. Экипаж, должно быть, погиб или искал защиту от нашего убийственного огня. Воздух заполнили разрывы снарядов, поскольку остальная часть конвоя пыталась сбить моих товарищей. На секунду или около того я был избавлен от огня с других кораблей, так как находился очень близко к их собственному кораблю. Я летел так низко, насколько смел, все время стреляя, в последний момент, когда казалось, что мы врежемся в корму судна, я взял штурвал на себя и чудом проскочил над мачтой. Затем, выполнив крутой правый разворот, мы спикировали к поверхности воды и на максимальной скорости повернули на запад, от конвоя.

Когда мы уходили, начался настоящий ад. Все нацисты набросились на нас, чтобы отомстить.

– Затрудните им работу, сэр. Маневрируйте, – раздался по внутренней связи голос Блэкберна, напоминая мне о противозенитном маневре.

Вокруг нас поднимались большие столбы воды, поскольку к легким зениткам присоединились тяжелые корабельные пушки. Один или два снаряда разорвались рядом с нами, опасно раскачивая самолет. С резким металлическим скрежетом осколки горячего металла пробивали наиболее важные места нашего доброго старого «бью». Наконец мы оказались вне досягаемости.

– С вами все в порядке?

Док и Блэкберн ответили, что в порядке.

– Блэкберн, вы видели два других наших самолета?

– Думаю, что ни один из них не уцелел, сэр. Когда мы приближались к нашей цели, я в течение секунды видел один, окруженный разрывами зенитных снарядов, затем в его районе был большой всплеск воды. Второй я вообще не видел.

Мое сердце оборвалось. Это было очень плохо.

Начинало темнеть. Корабль, который мы атаковали, казалось, потеряв управление, медленно шел по кругу, дымясь, но все еще оставаясь на плаву. Все другие суда выглядели невредимыми. Моей первоочередной заботой было попытаться связаться с другими нашими экипажами. Я вызвал их по радио. Макэндрю, пилот одного из «бью», ответил сразу и сообщил, что у него все хорошо и он также направляется домой. Другой экипаж не отвечал. Я надеялся и молился, чтобы он выжил, пусть даже попал в плен. Позднее я узнал, что этот самолет был сбит огнем тяжелой зенитной артиллерии и упал в море.

Два часа спустя Мак и я посадили наши «бью» в Преданнаке. Оба самолета были повреждены осколками зенитных снарядов, но не понесли серьезного ущерба. Я выпустил 520 20-мм снарядов одной длинной очередью – почти 6 секунд непрерывного огня, это была самая длинная очередь, которую выстрелил в течение всей войны. В среднем продолжительность одной очереди в бою была две-три секунды. Это было оправданно, поскольку мы повредили немецкий боевой корабль.

Однако в целом вылет я считал неудачным, в основном из-за ошибок во времени выхода в точку встречи и последовавшей за этим несогласованности действий в процессе атаки. Вооруженный рейдер ушел невредимым. Это вылет стоил нам потери одного «бью» и одного «хемпдена», несколько «хемпденов» вернулись тяжело поврежденными с ранеными членами экипажей. Я переживал потерю нашего экипажа и считал, что этого не случилось бы, если бы «бью» из Берегового командования участвовали в атаке. Я довольно резко высказал свое мнение командиру их эскадрильи, который, ввиду важности вылета, должен был лично вести свои самолеты. Фактически же его самолеты возглавлял один из опытных экипажей из числа сержантов. Этот инцидент в течение нескольких дней был причиной натянутых отношений между двумя нашими эскадрильями в Преданнаке, но они вернулись в доброжелательное русло, когда командир их эскадрильи был снят своим командованием. Его место занял один из командиров звена, превосходный лидер штурмовых атак «бью».

Я получил вызов на совещание в штаб Истребительного командования в Стенморе.[101] Штабной офицер сказал, что по телефону не может сообщить мне тему совещания, оставив меня в недоумении. На следующее утро я с Бастером Рейнольдсом вылетел на одном из «бью» нашей эскадрильи. В Нортхольте[102] нас ждал штабной автомобиль, быстро домчавший нас в Бентли-Прайри, обширную старую усадьбу, служившую штабом и мозговым центром Истребительного командования. Бастера и меня проводили в один из конференц-залов, где мы предстали перед множеством старших офицеров и двумя гражданскими, в одном из которых я узнал сотрудника научно-исследовательского учреждения средств связи из Деффорда, около Малверна. Мне сразу сказали, что моя эскадрилья отобрана для новых операций, получивших обозначение «Serrate».

Специальное подразделение Королевских ВВС, имевшее самолеты с секретной электронной аппаратурой, тратило все свое время, пытаясь перехватить и определить частоты вражеских радиостанций и радаров. Время от времени оно предпринимало опасные полеты над вражеской территорией или около нее, чтобы получить ценную информацию. Казалось, они смогли определить частоту бортовых радаров, используемых немецкими ночными истребителями. Используя их данные, ученые из института средств связи разработали устройство, которое, если его использовать вместе с нашим бортовым радаром, позволяло нам засекать местоположение немецких ночных истребителей всякий раз, когда они включали свои радары. Истребительное командование решило оснастить «бью» из 141-й эскадрильи этими «черными ящиками»[103] и послать их с потоками бомбардировщиков. Нашей задачей было сбить или отогнать возможно большее число немецких ночных истребителей, которые начинали наносить тяжелые удары нашим бомбардировщикам. Я предложил одновременно оборудовать и другие эскадрильи приборами «Serrate», чтобы мы могли направить большее число самолетов для сражения с немецкими ночными истребителями. Однако на совещании было решено, что, поскольку мы еще не так много знаем об этом «черном ящике», его будет использовать только моя эскадрилья. Преданнак не был идеальным местом для подобных вылетов, эскадрилья должна была находиться ближе к центру событий, поэтому в конце апреля мы должны будем перелететь в Уиттеринг, где самолеты оснастят «черными ящиками».

Затем мы обсудили, что делать с нашими собственными бортовыми радарами. Все понимали, что мы не можем позволить себе рисковать потерять над вражеской территорией наши новейшие РЛС, и потому мои «бью» должны будут использовать модель «Mk.4». Немногие самолеты, оснащенные радарами «Mk.7», будут заменены более ранними модификациями. После замечательных новостей относительно этих операций я воспринял это лишь как незначительное препятствие. Теперь эскадрилья должна была оказаться в самой гуще событий, и если бы мы смогли уберечь от врага всего несколько наших бомбардировщиков, то это принесло бы нам большое удовлетворение.

После совещания я буквально не находил себе места от волнения и едва мог дождаться дня, когда мы отправимся в Уиттеринг. Но не имел права рассказать об этом никому, кроме двух моих командиров звеньев – Дэвису и Винну, – поскольку операция была совершенно секретная. Вернувшись в Преданнак поздним вечером, я пригласил их обоих и сообщил о сути совещания, предупредив их, что они должны сохранять молчание, пока мы через две недели не прибудем на наш новый аэродром. Тогда в происходящее могла быть посвящена и остальная часть эскадрильи.

В течение двух последних недель в Преданнаке я выполнил еще один вылет под обозначением «рейнджер». Я взял Блэкберна в качестве штурмана и Бастера пассажиром. В ту светлую лунную ночь мы снова вели поиск авто– или железнодорожного транспорта на полуострове Бретань. Единственным движущимся объектом, который мы смогли увидеть во время этого патрулирования, был грузовик на шоссе юго-восточнее Бреста. Одна короткая очередь из наших пушек – и он врезался в придорожную канаву, превратившись в дымящиеся обломки. На пути домой мы увидели три торпедных катера, идущих на большой скорости в кильватерном строю. Я вывел «бью» в позицию для атаки замыкающего катера, на высоте 900 м перешел в пикирование и с дистанции 300 м открыл огонь. Раздался громкий удар, и яркая вспышка на мгновение осветила внутреннюю часть «бью». Она сопровождалась ударной волной. Первоначально я подумал, что в нас попали зенитки с торпедных катеров или же нас обстрелял незамеченный немецкий ночной истребитель. Выведя самолет из пикирования, я повернул к побережью Англии и по внутренней связи вызвал Блэкберна и Бастера, чтобы выяснить, все ли с ними в порядке. Бастер ответил:

– В нижней части фюзеляжа большая дыра.

– Хорошо, нам лучше вернуться на базу.

– Будьте настороже, Блэкберн, там может быть истребитель.

Дыра объясняла ветер, гулявший в фюзеляже, но я не был уверен в причине ее появления и в течение некоторого времени бросал наш самолет из стороны в сторону, на случай если поблизости находится немецкий ночной истребитель. Спустя 45 минут наш поврежденный «бью» приземлился в Преданнаке.

Осмотр показал, что, когда я нажал на кнопку огня, чтобы обстрелять торпедный катер, в барабане одной из наших пушек взорвался 20-мм снаряд. Повреждения были не очень серьезными, но, конечно, эффектными. Пушку, казалось, разорвало на половинки, и прямо под ней в фюзеляже образовалась большая дыра.

Один раз в месяц командир сектора ПВО приглашал командира авиастанции и меня к себе в Портрит,[104] чтобы обсудить административные проблемы и вопросы боевых действий. В последние дни пребывания эскадрильи в Преданнаке мы получили такое приглашение и вылетели к нему. Это была рутинная встреча, и после ленча мы отправились обратно на наш аэродром. Выполняя перед заходом на посадку круг над Преданнаком, мы, к нашему ужасу, заметили дымящиеся обломки самолета, разбросанные около одной из стоянок 141-й. Я вызвал контрольно-диспетчерский пункт и запросил, не один ли это из моих самолетов.

– Мне жаль, сэр, но боюсь, что так и есть.

Я приземлился настолько быстро, насколько это было возможно, и отправился на место крушения. Пожарные все еще поливали из брандспойтов тлеющие обломки, которыми была усеяна большая площадь. Пилотом был Осси, которого лишь несколькими неделями ранее я отчитывал за пролет над офицерской столовой в нашем отеле. С ним был несчастный Блэкберн, участвовавший со мной во многих боях.

Мне рассказали, что пилот, который был заместителем командира звена, во время тренировочного полета в плотном строю возглавлял два других «бью». Они летали «клином», и Осси несколько раз проводил их над аэродромом на предельно малой высоте, несмотря на предупреждения с контрольно-диспетчерского пункта не делать этого. Во время одного из этих проходов он опустился слишком низко, и законцовка крыла его самолета зацепила крышу барака «ниссен».[105] На большой скорости «бью» врезался в землю. Экипажи двух других самолетов поняли, что летят слишком низко, и вышли из строя. Этот глупый инцидент, стоивший жизни экипажу, мог легко привести к более трагичным последствиям, поскольку в бараке находились люди.

Я должен был испытывать печаль о смерти пилота, но все, что я чувствовал, это гнев. После грубого нарушения летной дисциплины ему дали еще один шанс, но, как только я ослабил внимание, он снова подвел эскадрилью. Он также был ответственен за гибель прекрасного штурмана, только что награжденного медалью «За летные боевые заслуги», и едва не убил многих других людей. На следующий день в Преданнак приехала жена Блэкберна, и я сказал ей, настолько мягко, насколько это возможно, что произошел несчастный случай и что ее муж погиб мгновенно. По крайней мере, последние мои слова были правдой. К сожалению, сомневаюсь, что она мне поверила, поскольку уже встретилась с несколькими сержантами из числа друзей своего мужа. Они намекнули ей, что он погиб из-за глупости пилота. Позже она присутствовала на церемонии похорон. Тогда же я сообщил ей, что Блэкберн за храбрость только что награжден медалью «За летные боевые заслуги». В ее глазах не было слез, когда она с горечью сказала:

– Какой теперь прок от этого?

Блэкберн много значил для меня как человек, и то, как он погиб, произвело на меня такое впечатление, что я не смог сказать ничего связного в ответ на ее вопрос. Мне на помощь пришли Дикки и Док, которые сделали все, что могли, чтобы облегчить страдания бедной женщины.

Глава 21

Немногие оставшиеся дни в Преданнаке были потрачены нами на тренировочные ночные вылеты и подготовку самолетов к перебазированию. Тем временем немногие «бью» с радарами «Mk.7» были заменены самолетами с «Mk.4». Я также получил письмо от эйр-коммодора Эмбри, поздравлявшего меня с награждением второй пряжкой к кресту «За летные боевые заслуги» за успехи в наших недавних наступательных операциях. Лично я чувствовал, что эта награда принадлежала всей эскадрильи, поскольку каждый действовал прекрасно. Перед отлетом в Уиттеринг я совершил обещанный визит в институт в Деффорде, чтобы обсудить технические детали приборов «Serrate» с мистером Уильямсом, малорослым уроженцем Уэльса и блестящим ученым, оказавшим нам позже большую помощь. Наконец, в последний день апреля 141-я эскадрилья в последний раз взлетела из Преданнака, чтобы перелететь в Уиттеринг. Когда наши 16 самолетов, собравшись в группу, взяли курс на наше новое местожительство, я испытал сожаление. В Преданнаке эскадрилья омолодилась и навсегда оставила мысли о своей второсортности. Но не было никакого смысла оглядываться. Кроме того, будущее выглядело в розовом свете.

Уиттеринг был большим аэродромом с травяным покрытием и с одной из самых длинных взлетно-посадочных полос в стране. Из-за своей длины он часто использовался бомбардировщиками, возвращавшимися поврежденными из рейдов над Европой, поскольку предоставлял измотанным, а иногда и раненым экипажам максимальное пространство для ошибок при посадке. Они могли не опасаться выскочить за пределы аэродрома.

Нашим новым боссом стал груп-каптэн Лэгг, высокий, дружелюбный мужчина, он и его штаб сразу же начали прилагать все силы, чтобы мы почувствовали себя дома. Авиастанция Уиттеринг была довоенной постройки, с постоянными ангарами и бараками, которые получили лишь небольшие повреждения во время бомбежек. Однако из соображений необходимой предосторожности стоянки наших самолетов были разбросаны на некотором расстоянии от постоянных сооружений. Помещали самолеты в ангары, только когда было необходимо провести крупный ремонт. Нас щедро обеспечили автотранспортом для перемещения по авиастанции.

Первая пара недель была посвящена ознакомительным полетам и установке на самолеты приборов «Serrate». Большую часть собственного времени я потратил на планирование будущих операций. Я быстро пришел к выводу, что 141-й должна быть предоставлена полная свобода действий. В оперативном отношении эскадрилья подчинялась непосредственно штабу Истребительного командования, в обход обычного подчинения штабам авиагруппы и сектора ПВО. Утром или днем перед вылетом штаб Бомбардировочного командования связывался с центром управления Истребительного командования в Стенморе. Оттуда в 141-ю эскадрилью по телефону должны были сообщить цель налета, маршрут полета, типы и число бомбардировщиков и время их выхода на цель. Стикс, который теперь был флайт-лейтенантом и старшим радиооператором эскадрильи, офицер разведки Бастер Рейнольдс и я наносили эти данные на основную карту в комнате предполетного инструктажа экипажей и планировали тактику действий эскадрильи на эту ночь.

Когда большинство наших самолетов были оснащены приборами «Serrate», мистер Уильямс посоветовал, чтобы мы перелетели на аэродром, более удаленный от вражеского побережья, чтобы потренироваться там в использовании приборов против нескольких «дефайентов», оборудованных имитаторами немецких бортовых радаров. Он считал, что если мы будем тренироваться в Уиттеринге, то есть вероятность того, что враг через свою службу радиоперехвата сможет обнаружить, чем мы занимаемся. Если бы немцы поняли, что мы знаем частоту их бортовых радаров, они имели бы время изменить ее и свести к нулю наши шансы на успех. Важность этого предложения была учтена штабом Истребительного командования, который принял меры к тому, чтобы эскадрилья перебазировалась в Дрэм, около Норт-Бервика в Шотландии. Перелет должен был состояться в середине мая.

Тем временем я с двумя своими командирами звеньев, Винном и Дэвисом, и со Стиксом посетил штабы Бомбардировочного командования 5-й и 8-й авиагрупп, чтобы рассказать о планируемых действиях, а также получить любую полезную информацию о тактике наших бомбардировщиков и немецких ночных истребителей. В целом это были полезные визиты, хотя у нас осталось впечатление, что они считали, что одной эскадрильи было недостаточно, чтобы добиться большого эффекта. Мы были с этим мнением не согласны. Даже несколько наших ночных истребителей, летящих в потоке бомбардировщиков и вокруг них, вызвали бы замешательство немецкой обороны. Также было вероятно, что наше присутствие не позволит отдельным экипажам немецких ночных истребителей эффективно атаковать наши бомбардировщики. Однако все мы признали, что было бы лучше, если бы мы смогли вступить в эту стадию действий силами большими, чем одна эскадрилья. Другая проблема, которая, казалось, беспокоила парней из Бомбардировочного командования, состояла в том, что в нас наверняка будут стрелять экипажи собственных бомбардировщиков, в разгар сражения ошибочно приняв нас за вражеские истребители. Как было отмечено, это был приемлемый риск. Мы не могли требовать от экипажей бомбардировщиков, чтобы они ждали, когда истребитель приблизится и его можно будет правильно идентифицировать. Для них будет слишком поздно, если приближающийся истребитель окажется немецким.

До перелета в Дрэм мы продолжали тренировочные полеты по отработке тактики ночного боя, делая упор на «столкновение» с самолетами типа истребителя. Мы предполагали, что экипажи немецких истребителей «Мессершмит-110» и «Юнкерс-88» своими бортовыми радарами смогут обнаружить наше присутствие, когда мы будем к ним приближаться, так что внезапные атаки казались маловероятными. После недели или около того эскадрилья приобрела значительный опыт в ночных маневренных боях. Пары «бью» преследовали друг друга в темных небесах, радиооператоры непрерывно передавали своим пилотам информацию о позиции другого истребителя, и оба экипажа пытались выйти на дистанцию визуального обнаружения. Обычно учебный бой выигрывал пилот, который первым визуально обнаруживал другого. Теория и практика стрельбы была очень важна, потому что мы теперь нам предстояло стрелять в маневрирующие цели. Все наши самолеты были оборудованы кинокамерами, синхронизированными с прицелами, чтобы, когда мы выполняли учебные атаки при дневном свете, они могли фиксировать точность или неточность нашей стрельбы. Таким образом мы могли видеть, делали ли мы слишком большое или слишком маленькое упреждение при стрельбе, и полученный опыт позволил нам добиться больших успехов в последующих учебных стрельбах и позже в бою.

На третьей неделе мая, когда последний из моих самолетов был оснащен прибором «Serrate», мы вылетели в Дрэм. Приземление там напомнило мне 1940 г., когда я с 29-й эскадрильей прикрывал конвои в заливе Ферт-оф-Форт. Тогда для Англии было черное время. Нас собирались бесцеремонно выпихнуть из Норвегии. Теперь же, весной 1943 г., боги войны улыбались союзникам и повсюду наблюдались признаки победы. Я встретился с командиром специального подразделения «дефайентов», с которым мы должны были работать в течение нескольких последующих недель. Я с радостью обнаружил, что это мой друг еще по 29-й эскадрилье, Ян Эсплин, австралийский флайт-лейтенант. Он служил со мной в качестве заместителя командира звена. Ян был опытным пилотом ночного истребителя и хорошо понимал необходимость скорейшего освоения новой аппаратуры. Вместе мы составили программу полетов, которая позволяла всем экипажам эскадрильи приобрести навыки эффективного совместного использования приборов «Serrate» и их бортовых радаров.

Несмотря на напряженную тренировочную программу в Дрэме, 141-я эскадрилья находила достаточно времени для отдыха. Мы отдыхали так же интенсивно, как и работали, и время от времени излишне приподнятое настроение создавало нам небольшие проблемы. Управительница привокзальной гостиницы в Норт-Бервике взяла эскадрилью под свое крыло, и приятный бар гостиницы стал любимым местом наших собраний. В этом баре мы столкнулись с морским офицером, который позволил себе несколько унизительных замечаний в адрес Королевских ВВС вообще и в адрес 141-й эскадрильи в частности. Его довольно грубо заставили замолчать. Позже вечером мы снова встретили его в местном офицерском клубе, и к нему еще раз пришлось применить насильственные меры. Он был упорным и не хотел замолкать. Методы, которыми мы заставили его умолкнуть, не нашли одобрения у местных шотландских офицеров и их дам, так что нам пришлось уехать. Однако наша честь была восстановлена, и мы были довольны. Позже я узнал, что слухи о наших приключениях достигли ушей командира авиастанции в Дрэме.

В другом случае около дюжины офицеров эскадрильи отправились на велосипедах в соседний паб. После приятного вечера, проведенного за игрой в дартс с местными жителями, мы возвращались в Дрэм. Было темно, у нас не было никаких огней, но мы решили, что можем устроить гонку на пути к нашей офицерской столовой. В конечном счете мы, разгоряченные состязанием, поодиночке приехали к столовой, как раз к ужину из доброй старой яичницы с беконом. Последним прибыл Чарльз Винн с окровавленным и опухшим лицом.

– Что случилось, Винн?

– О, я подумал, что смогу добиться большего без помощи рук. Очевидно, я оказался не прав.

Винн потерял контроль над своим велосипедом и, ударившись о дорогу подбородком, выбил себе один из передних зубов. Его некрасивое лицо перекосилось беззубой усмешкой, когда он бросил свой окровавленный трофей на обеденный стол передо мной.

– Сувенир, – произнес он.

Мой интерес к бекону и яйцам внезапно пропал.

До нас дошла информация о том, что на аэродроме в Англии приземлился неповрежденный ночной истребитель «Юнкерс-88». Экипаж достаточно навоевался и решил ждать конца войны в качестве военнопленных.[106] Наш интерес от этого состоял в том, что мы теперь имели немецкий бортовой радар в рабочем состоянии, и скоро наши ученые смогли подтвердить, что его частота была той, которую они предварительно рассчитали по данным радиоперехвата и радаров на самолетах-разведчиках. Эта неожиданная удача дала нам ощущение того, что наши будущие действия против вражеских ночных истребителей будут иметь немедленный успех.

Мне предстояло вылететь на новое совещание в штаб Истребительного командования. Груп-каптэн Табби Пэрсон, отвечавший за ночные операции, хотел из первых рук знать о том, какого прогресса мы достигли в ходе наших тренировок. Я сообщил ему, что, по моему мнению, мы обобщили всю доступную информацию и отработали тактику действий, насколько это возможно в условиях испытаний. Когда он спросил, считаю ли я, что эскадрилья готова к встрече с врагом, я ответил: «Да». Тогда он сказал, что в течение нескольких следующих дней я с эскадрильей могу вернуться в Уиттеринг и в пределах двух недель должен приготовиться к действиям. Это были замечательные новости. Я собрался покинуть кабинет Пэрсона, но он задержал меня, сказав, что слышал о том, что мы переборщили со спиртным в Дрэме, и спросил мое мнение об этом. Я спросил, откуда от получил такие сведения, и он ответил, что командир авиастанции лично сообщил ему об этом по телефону. Никогда прежде командир авиастанции в Дрэме не обращал моего внимания на подобные проступки, хотя я знал, что некоторые из нас излишне увлекались спиртным. Я сумел убедить Пэрсона, что все в порядке и все под контролем. Он поверил мне на слово, и я больше никогда не слышал об этом. Но по возвращении в Дрэм я из предосторожности обратил на это внимание всего своего персонала. Мы не хотели лишиться шанса стать первой эскадрильей, использующей в бою приборы «Serrate».

Накануне отлета из Дрэма я снова стал отцом. Ребенок оказался не запланированной Венди, а мальчиком. Мы же никогда не думали о подходящем имени для мальчика. Возможно, ответ был в том, чтобы заиметь настоящего Боба в семье, так что я написал Джоан и предложил, чтобы мы назвали его Робертом. В тот момент из-за срочных дел я не мог вырваться домой, но имя Роберт было согласовано, когда я ухитрился получить несколько свободных дней после возвращения в Уиттеринг. Мы вскоре стали относиться к Уиттерингу, как к нашему новому дому. Несмотря на ограничения военного времени, жили мы хорошо, благодаря в изобилии водившимся в том районе куропаткам и фазанам, на которых мы абсолютно непринужденно и незаконно охотились.

Окрестным землевладельцам я приносил жалкие извинения, но, по крайней мере, они могли быть уверены, что эти нелегальные добавки к нашему рациону сделали много для нашего морального состояния, не считая тренировки наших глаз для стрельбы более серьезного вида. Наш груп-каптэн также был щедр. Страстный рыбак, он вставал самым ранним утром, чтобы в близлежащей реке ловить форель. Он нередко предлагал нам часть своего улова на обед или ленч. Его хобби, в отличие от нашего браконьерства, было совершенно законным. Он имел разрешение ловить рыбу в местных реках.

Скоро мы совершили наш первый вылет с использованием приборов «Serrate». Днем 14 июня пришла информация, что большое соединение бомбардировщиков совершит налет на индустриальные объекты в Оберхаузене, в Руре. Нам предоставили полную свободу действий в рамках тактики действий эскадрильи, я записал всю информацию о маршрутах полетов бомбардировщиков и собрал на совещание всех старших офицеров. Мы почувствовали разочарование, когда инженер эскадрильи сказал, что можно использовать только 6 самолетов, потому что, как и ожидалось, с новыми приборами «Serrate» было много проблем. В этом вылете должны участвовать Стикс и я, мои командиры звеньев отобрали пять других экипажей. Мы согласились, что сможем подольше оставаться рядом с нашими друзьями бомбардировщиками, если взлетим с аэродрома, расположенного как можно ближе к восточному побережью. Так что мы решили перелететь в Калтис-холл, около Нориджа, и дозаправиться там.

Несмотря на все, что мы узнали в Дрэме от ученых, оставалось еще много такого, о чем можно было узнать лишь в бою. Мы считали, что лучший способ добиться внезапности состоял в том, чтобы подняться в поток бомбардировщиков и затем уравнять нашу скорость с их скоростью. Таким образом вражеские наземные РЛС и экипажи ночных истребителей не смогут обнаружить наши высокоэффективные истребители, пока мы не вступим в бой. Выбранные экипажи были вызваны на инструктаж. Я заметил отсутствие обычной, несколько натянутой веселости перед вылетом. Чувствовалось, до чего все сосредоточены. Мы не собирались обманывать самих себя. Превосходство противника, по крайней мере на бумаге, было огромным. Как минимум сто немецких истребителей против наших шести самолетов. Однако все было не так плохо, как выглядело, потому что нашей козырной картой оставалась внезапность и замешательство, которое мы могли вызвать. Основой немецкой ПВО были несколько радарных поясов, окружавших Третий рейх. Наиболее эффективным был внешний. Он шел по северному побережью Голландии, затем вниз – через залив Эйсселмер, через Бельгию и Францию – к Парижу, затем поворачивал на восток и недалеко от германо-французской границы упирался в Швейцарию. Система управления ПВО люфтваффе была способна контролировать очень большое количество ночных истребителей, щедро рассеянных по аэродромам по всей Германии и оккупированной Европе. Также в стратегических точках, в основном вокруг индустриальных районов и городов, была развернута тяжелая зенитная артиллерия и сконцентрированы прожекторы. На нашей карте в комнате инструктажей весь Рур покрывало большое красное пятно, обозначавшее один из самых мощных в мире районов зенитного огня. Воздушный бой, вероятно, мог иметь место на пути к Оберхаузену и обратно, поскольку немецкие ночные истребители имели тенденцию не заходить в области главных целей, предоставляя свободу действий расположенной там зенитной артиллерии. Мы полагали, что зенитный огонь приносил меньше беспокойства, чем ночные истребители.

В Калтисхолле мы столкнулись с нашими старыми друзьями. Этот аэродром был базой 68-й эскадрильи, одного из многих подразделений ночных истребителей ПВО. Они имели общее, без деталей, представление относительно нашей новой работы и совершенно очевидно завидовали нашей удаче. Однако эта эскадрилья имела гораздо больше развлечений, чем большинство других эскадрилий ночных истребителей, потому что располагалась вблизи маршрутов прибрежных конвоев и на очень небольшом расстоянии к северу от Хариджа. Она время от времени сталкивалась с немецкими самолетами, сбрасывавшими морские мины. Мы должны были взлетать не раньше 23.30 и имели вполне достаточно времени, чтобы неторопливо съесть ужин, но из-за волнения не смогли долго задерживаться за столом. Я уверен, что наши новые хозяева в Калтисхолле понимали наши чувства. Мы еще раз хотели удостовериться, что с нашими «бью», которые мы осмотрели с нежным вниманием, все в порядке. Затем мы с нетерпением стали ждать взлета.

Луна стояла высоко, и ночь была очень светлой, когда приблизительно в 23.15 мы услышали гул двигателей множества самолетов, пролетающих над нами. На высоте нескольких тысяч метров мы могли смутно разглядеть десятки «ланкастеров» или «галифаксов», набиравших высоту курсом на восток, в направлении на арсенал Германии – Рур. Сотни огромных машин, несших разрушительный груз, должны были встретиться над Северным морем, и поток самолетов растянется, казалось, в бесконечную линию, приблизительно на 160 км. Те, кто из-за ошибок в навигации окажется в стороне, станут легкой целью для вражеских истребителей.

Я посмотрел на свои часы:

– О'кей, пошли.

Стикс и я поднялись на борт нашего «бью». После того как контрольно-диспетчерский пункт разрешил взлет, мы должны были соблюдать радиомолчание вплоть до возвращения в Англию. Когда мы набрали высоту, Стикс по своему радару наблюдал за появлением признаков массы бомбардировщиков, которые должны были находиться поблизости. Вскоре он сообщил мне, что у него много контактов, все вокруг нас. Бомбардировщики были рассеяны по высоте между 3000 и 5500 м. Мы решили выровнять самолет на 3700 м, потому что по информации, полученной нами из штаба Бомбардировочного командования, противник имел тенденцию наиболее интенсивно атаковать низколетящие бомбардировщики. Мы медленно плыли над Северным морем, и я мог видеть внизу под нами луну, отражавшуюся в недружелюбных водах. Спустя 30 минут показался неясный контур голландского побережья, в районе устья Шельды. Мы были точно на курсе. Как всегда, навигация Стикса была безупречна.

Сельская местность под нами тонула в темноте, хотя в ночи, подобные этой, нам было легко ориентироваться. Реки, каналы и даже железнодорожные линии ясно просматривались. Впереди я мог видеть шарящие лучи нескольких прожекторов, но больше не было ничего, что казалось бы враждебным. Мы знали, что на земле центры управления люфтваффе уже передают на аэродромы ночных истребителей приказы о срочном взлете эскадрилий истребителей. В этот момент повсюду в Голландии, Бельгии и Западной Германии на взлетно-посадочные полосы с ревом выруливали «Мессершмиты-110» и «Юнкерсы-88», чтобы встретить своих ненавистных противников – бомбардировщиков. Только на сей раз им было неизвестно, что в потоке скрываются шесть «бьюфайтеров».

Теперь Стикс непрерывно следил за индикаторами бортового радара и «Serrate».

– Я вижу много признаков ночных истребителей, Боб. Я выбираю самый сильный сигнал. Поворот вправо на 10 градусов, и давайте посмотрим, сможем ли мы обнаружить его.

Мы теперь летели по импульсам, испускаемым немецким бортовым радаром. Технические возможности «Serrate» не позволяли нам понять, насколько далеко или близко находился самолет, пока мы не сможем засечь его своим радаром, но мы могли знать его положение в пространстве относительно нас. Вдали появились разрывы зенитных снарядов, и бомбардировщики перед нами были теперь под обстрелом.

– Жаль, Боб, но этот сигнал исчез. Но у меня есть другой. Влево 20 градусов.

Я повернул «бью» на новый курс, и неожиданно самолет стало болтать, поскольку мы попали в вихревой поток от винтов другого самолета, летевшего впереди. Я ничего не видел, но, вероятно, это был один из наших бомбардировщиков. Снова было короткое преследование, но никакого успеха. Сигнал «Serrate» исчез, но всегда были другие, указывавшие на присутствие большого числа вражеских истребителей. Казалось, что противник включал свои бортовые радары лишь на короткие промежутки.

К этому времени мы уже приближались к Руру, зенитный огонь впереди становился все более интенсивным, и бомбардировщики начали освобождаться от своего груза. Пожары и взрывы были видны за многие километры, – это Оберхаузен получал смертельные удары. Но это не был односторонний бой. Справа в небе появилась яркая вспышка, и к земле пронеслась пылающая комета. Я отметил место и выругался. Это, вероятно, был один из наших бомбардировщиков.

– Следите внимательно за приборами, Стикс. Множество гуннов вокруг.

Впереди в небе появился новый огонь; постепенно снижаясь, он врезался в землю, подняв столб пламени, отметивший могилу еще одного самолета. Обстановка накалялась.

Мы находились близко к пылающим руинам Оберхаузена, и небо над нами было заполнено разрывами зенитных снарядов и сигнальными ракетами, сброшенными «патфиндерами»,[107] чтобы указать главным силам место, где надо сбрасывать бомбы. Над городом было так много бомбардировщиков, что немецким зенитчикам было бесполезно целиться по отдельным самолетам. Они ставили стальную завесу, надеясь отбросить своих мучителей. Это было напрасно. Налет продолжался.

Лидирующие бомбардировщики уже взяли курс домой. Пройдя по краю горящего города, мы повернули вслед за ними. Пока я видел лишь мимолетные темные тени, когда мы проходили близко от одного или двух наших бомбардировщиков, хотя мы летели через вихревые потоки воздушных винтов многих самолетов, пересекая поток, казалось, в бесплодном поиске немецких истребителей.

Затем Стикс с волнением в голосе сообщил:

– Боб, я вижу еще сигнал, плавный поворот влево.

Сманеврировав, я увидел в воздухе три горящих самолета. Я знал, что наши бомбардировщики редко сбивали немецкие ночные истребители, так что мог только предполагать, что это противник мстил нам за налет.

– Боб, я думаю, что он позади нас. Сигнал сильный.

– Вы видите что-нибудь на радаре?

– Нет, но он продолжает разворачиваться.

Это было жуткое ощущение, знать, что мы играем в смертельные прятки с невидимым противником.

– Боб, радарный контакт, 1800 м позади. Круто влево, насколько возможно.

– Вы уверены, что это не один из наших бомбардировщиков?

– Да. Это не он. Сигналы радара и «Serrate» совпадают. Продолжайте разворот, он приблизительно в 900 м и в 20 градусах слева и немного выше. Мы быстро сближаемся, и через секунду вы должны его увидеть. Он всего в 540 м, слева вверху.

– Я вижу его, я вижу его! – завопил я взволнованно.

В лунном свете я мельком увидел слева от себя самолет. В этот момент пилот выровнял машину, направляясь на юг на высоте 3000 м. Это был «Мессершмит-110». Возможно, он потерял меня на своем радаре. Я открыл огонь с дистанции 360 м и, держась позади, постепенно уменьшал упреждение, чтобы перекрестье моего электрического прицела перемещалось по его фюзеляжу. По всей длине «мессера» появились взрывы. Он загорелся и перешел в крутое пикирование. Стикс, поднявший к этому времени голову из своего «офиса», торжествующе закричал, увидев, как наш противник врезался в землю. Но времени для того, чтобы расслабиться, не было.

– Стикс, продолжайте наблюдение по своим приборам. Вокруг большое количество гадов.

Проверив наше местоположение, я отметил, что «Мессершмит-110» упал на северо-восточном берегу залива Эйсселмер.

Мы были в воздухе уже почти три часа, и топливо подходило к концу. Я решил, что на сегодня хватит. На максимальной скорости, полого снижаясь, мы направлялись домой, пересекая остров Тексел. Стикс все еще видел сигналы на приборе «Serrate», и я надеялся, что остальные мои парни также добились успеха. На случай, если какие-нибудь вражеские ночные истребители попытаются нас перехватить, я спикировал над Северным морем до 600 м, в то время как Стикс продолжал следить за своей аппаратурой.

Мы доказали, что прибор «Serrate» работоспособен. И мы, вероятно, спасли жизни одного или большего числа экипажей наших бомбардировщиков, уничтожив фашистский самолет. Мы оба были измотаны, особенно Стикс. Большую часть полета он провел, пристально глядя на свои электроннолучевые трубки. Я по собственному опыту знал, насколько это трудно. Почти в 3.30 мы связались с контрольно-диспетчерским пунктом в Уиттеринге и вскоре были на земле в окружении возбужденных товарищей из эскадрильи. Все наши самолеты, кроме двух, уже вернулись, но контрольно-диспетчерский пункт имел связь с ними обоими. Я облегченно вздохнул. Мы никого не потеряли.

Я подождал, когда приземлятся последние два экипажа, затем все мы отправились в столовую подкрепиться яичницей с беконом, а заодно обсудить вылет. Стикс и я оказались единственным успешным экипажем, но несколько других также были близки к этому и потерпели неудачу лишь потому, что в критический момент у них отказывал радар или прибор «Serrate». Однако полученный нами опыт позволял с оптимизмом смотреть в будущее. Хотя мы не знали точно, вызвало ли наше присутствие замешательство в обороне люфтваффе, но надеялись, что не только один сбитый самолет, но и само наше присутствие в потоке, возможно, помешало некоторому числу вражеских самолетов атаковать наши бомбардировщики. Шесть утомленных экипажей добрались до кроватей, когда уже наступил рассвет. Позднее днем мы узнали, что после налета не вернулись 30 наших бомбардировщиков, но утешались тем, что их могло бы быть больше, если бы не усилия 141-й эскадрильи.

В течение июня и июля 1943 г. Бомбардировочное командование активизировало налеты на Рур и Гамбург. В двух этих жизненно важных промышленных центрах Германии мало что осталось, кроме смерти и разрушений. Месть Германии за ее налеты на города оккупированной Европы и Великобритании была действительно ужасной. Когда летали бомбардировщики, летали и мы, причем независимо от погоды, и наши успехи медленно росли. Постепенно, когда наш технический персонал научился устранять дефекты приборов «Serrate», мы смогли увеличить число посылаемых самолетов. К концу июля несколько экипажей эскадрильи сбили по два или больше самолета противника. Стикс и я увеличили наш личный счет, повредив «Юнкерс-88» во время налета наших бомбардировщиков на Кёльн. В другой раз мы около Элберфельда уничтожили «Мессершмит-110». Пока мы сами не имели серьезных потерь, хотя несколько из наших самолетов были поражены зенитной артиллерией или пулеметным огнем с наших же бомбардировщиков, когда пролетали поблизости от них. Во время одного из налетов на Кёльн мой «бьюфайтер» в течение ночи был дважды атакован «Юнкерсом-88» и получил повреждения. Один двигатель загорелся. Круто спикировав, мы не только смогли уйти от вражеского истребителя, но также сбили огонь и на одном двигателе успешно вернулись в Уиттеринг.

Во время небольших затиший я брал один из связных самолетов авиастанции, обычно маленький «тайгер мот», чтобы слетать в Лестер. Было прекрасно во время этих коротких визитов увидеть Джоан и детей и на несколько часов оставить позади напряжение боевых вылетов. Но после дня, проведенного с семьей в Лестере, сердце переполняло чувство вины, так как я знал, что другие летчики эскадрильи сражаются с врагом. Мои чувства, должно быть, время от времени прорывались наружу, поскольку я проявлял признаки раздражения, а иногда и прямой гнев по отношению к своим юным сыновьям. Они, подобно всем малышам, были склонны плакать и хныкать по любому поводу, и я не всегда был способен понять их детские проблемы. Это иногда приводило к ссорам с женой, и, возвратившись в эскадрилью, я пытался забыть свое эгоистическое поведение, выполняя новый боевой вылет или стараясь утопить вместе с друзьями свое раскаяние в одном из местных пабов.

Вскоре после нашего прибытия в Уиттеринг к нам присоединился Пэдди Инглебач. Пэдди был блестящим лингвистом, но не очень квалифицированным пилотом, хотя имел сердце льва. Он был одним из немногих людей, встреченных мною, кто сумел во время взлета погнуть законцовки металлических пропеллеров «бью». После трех таких инцидентов, последовавших друг за другом в течение короткого промежутка времени в ходе его тренировочных полетов в 141-й, я решил, что этого более чем достаточно. Мы могли смириться с повреждением самолетов, но мы не могли допустить, чтобы он убил себя. Но когда я сообщил ему, что отстраняю его от полетов, его чрезвычайное уныние и очевидное желание попытаться сбить врага заставили меня смягчиться и разрешить ему использовать еще один шанс. Его пилотирование все еще оставляло желать лучшего, но он совершил много вылетов над вражеской территорией. Инглебач не одержал никаких побед, но исхитрился больше не погнуть ни одной лопасти винта.

Частые длительные боевые вылеты начинали сказываться на состоянии некоторых летчиков. При помощи Дока Доугала я замечал тех, кто устал, и давал им короткий отпуск. К сожалению, я не подозревал, сколь измотан Стикс, вплоть до той ночи, когда нам пришлось прервать полет над Голландией и вернуться из-за его плохого самочувствия. Я глубоко сожалел о своей невнимательности, поскольку Грегори был одним из наиболее способных радиооператоров в Англии. В своем жадном стремлении добраться до врага я невольно «сжег» его. Он отчаянно нуждался в отдыхе. В конце июля я сказал ему, что собираюсь некоторое время подержать его на земле, чтобы дать шанс восстановить форму. Я спросил, согласен ли он занять в эскадрилье должность офицера по оперативным вопросам, ответственного за планирование вылетов и проведение инструктажей перед ними. На глазах несчастного, преданного старины Стикса были слезы, когда он приводил доводы против моего предложения, но в конце концов он понял, что нет никакого смысла продолжать полеты без отдыха. Тогда он сдался и сказал, что это будет хорошим поводом, чтобы заполучить из Кренфилда Джеко и предоставить ему возможность снова участвовать в боевых вылетах, о чем тот просил в течение долгого времени. Я позвонил в штаб 12-й авиагруппы людям, отвечавшим за персонал, и спросил, могут ли они помочь нам перевести Джеко в 141-ю. Спустя несколько дней очень счастливый Джеко присоединился к нашей эскадрилье.

Глава 22

Операции «Serrate» не предоставляли нам никакой отсрочки. Мы были обязаны вылетать всякий раз, когда вылетали бомбардировщики, а поскольку это происходило каждую ночь, у всех нас начинали проявляться признаки усталости. Эскадрилья имела достаточно экипажей, чтобы обеспечить ротацию людей от вылета к вылету, но нервное напряжение от подобных вылетов было большим. Наши потери все еще были незначительными, но каждую ночь мы должны были сталкиваться с прожекторами, зенитной артиллерией и вражескими ночными истребителями, а иногда нас обстреливали с собственных бомбардировщиков. Период времени, который мы проводили над территорией противника, был большим – по крайней мере, два часа, – и, конечно, мы понимали, что если нас собьют и мы сможем выпрыгнуть на парашюте, то вряд ли вернемся до окончания войны. Во время же вылетов в составе ПВО мы знали, что если нам придется воспользоваться парашютом, то мы сможем вернуться к своим товарищам в пределах нескольких часов.

Однако «сломался» всего один летчик. Один из моих храбрых бельгийских пилотов пришел ко мне совершенно расстроенный и пожаловался на то, что во время нескольких последних вылетов он вынужден был повернуть обратно на базу еще до пересечения вражеского побережья из-за отказа бортового радара или прибора «Serrate». Он подозревал, что его радиооператор намеренно сообщал о неисправности оборудования. Это было серьезное обвинение, но я пилоту поверил. Я решил послать их снова тем же вечером, и если они вернутся по причинам, указанным пилотом, то самолет должен быть изолирован до следующего вылета, но уже с другим экипажем. Если новый экипаж не обнаружит неисправностей оборудования, мы получим достаточно убедительное доказательство трусости радиооператора. И в самом деле, бельгиец и его радиооператор преждевременно вернулись из вылета. На следующую ночь на этом же самом самолете вылетели Винн и Скотти. На аппаратуре не производилось никаких работ, и они провели полет над вражеской территорией, не обнаружив никаких неисправностей прибора «Serrate» или радара.

Я послал за радиооператором бельгийца, который признался, что не хочет участвовать в вылетах. Он убеждал меня в том, что ему не уцелеть. Откровенно говоря, он был трусом. Он был мне мало симпатичен, потому что я знал, что все мы на определенной стадии этой игры чувствовали страх, и многим из нас было гораздо больше чего терять, чем ему, но самодисциплиной мы сумели победить или спрятать внутри наш страх. Этот офицер был удален из эскадрильи, и мой бельгийский пилот стал летать с другим радиооператором. По трагической иронии судьбы вскоре их сбили около Бремена.

То, что я позволил Стиксу летать без перерыва слишком долго, преподало мне хороший урок, и я пытался предоставлять всем экипажам короткий отдых. Также становилось очевидным, что и я нуждался в неких решительных переменах. Мой характер становился грубым, и я был переутомлен полетами до одурения. Однажды эскадрилья получила сообщение, что Королевский военно-морской флот будет рад принять на несколько дней двух офицеров на борту одного из своих эсминцев в Харидже. Эсминец был частью эскорта конвоя, шедшего вдоль восточного побережья. Это было как раз то, что мне требовалась, и я решил, что со мной должен отправиться также много работавший Бастер, наш «шпион». Мы прибыли к «Уитсхеду», довольно древнему кораблю. Когда мы вскарабкались на трап, я внезапно вспомнил некую старую традицию отдания чести на юте. Повернувшись к Бастеру, я спросил его, где это место. Он пожал плечами. Офицер и два или три матроса ждали, когда мы ступим на палубу, так что я должен был попытаться сделать все правильно. Я не хотел начать наш отпуск с большого конфуза. Пытаясь выглядеть непринужденно, я бросил пристальный взгляд на главную мачту и быстро отсалютовал, надеясь, что это будет приемлемо. Выражение презрения, промелькнувшее на лицах военных моряков, показало, что мое невежество не осталось незамеченным.

Командиром корабля был молодой лейтенант. Я помню, что был удивлен его невысоким званием. Мне казалось, что его обязанности по крайней мере заслуживали звания фрегаттен-капитана, но это было не мое дело.

Переход с конвоем вдоль восточного побережья в Ферт-оф-Форт, который продолжался два дня, взбодрил меня, и я обнаружил, что в компании моряков смог полностью забыть проблемы, которые переполняли меня в течение последних нескольких недель. Мы были полностью заняты на корабле. Иногда нас просили идентифицировать самолеты, и именно тогда мы оценили, насколько раздражали военных моряков появлявшиеся поблизости самолеты. А еще поняли, что если бы они дожидались, пока определят, свой это самолет или вражеский, то часто было бы слишком поздно: самолет получил бы возможность атаковать. Так что их склонность сначала стрелять, а потом задавать вопросы могла быть оправданна.

У входа в Ферт-оф-Форт «Уитсхед» попрощался со своими подопечными и в компании с двумя другими эсминцами и крейсером на скорости направился обратно в Харидж. Слава богу, во время всего перехода море было относительно спокойным и я чувствовал себя хорошо. Но когда двигатели старого «Уитсхеда» работали на полных оборотах, они вызывали такую вибрацию, что я почти испытывал тошноту, однако сумел сохранить честь офицера Королевских ВВС. В Харидж я вернулся новым человеком и был благодарен нашим друзьям-морякам за замечательное гостеприимство.

В то время как Джеко осваивался в Уиттеринге и знакомился с прибором «Serrate», Стикс и я совершили еще один вылет. Это должен был быть наш последний совместный полет за семь месяцев. Очень большому соединению наших бомбардировщиков было приказано атаковать индустриальный центр Мангейма, в юго-западной части Германии. Мы решили, что наиболее подходящей для дозаправки и старта точкой будет аэродром Брэдвелл-Бей, около устья Темзы. Там размещалась 605-я эскадрилья истребителей-бомбардировщиков «москито», в которой служил Дэйв Бломли, муж моей сестры. Я не видел его с начала войны и теперь встретился с ним снова. Мы провели несколько счастливых часов за воспоминаниями, когда я ожидал времени взлета. Дэйв был доволен полетами на истребителях-бомбардировщиках, но завидовал моей эскадрилье с ее радарами и приборами «Serrate». «Москито» совершали по ночам на малой высоте длительные и опасные полеты в глубину вражеской территории, пытаясь найти самолеты противника. Но поскольку они не имели никаких бортовых радаров, их успехи были незначительными.

Незадолго до полуночи девять моих самолетов поднялись в воздух с интервалом в несколько минут, мы набирали высоту в юго-восточном направлении, чтобы вступить в контакт с массами бомбардировщиков, которые собирались в поток перед нами. К северу от Дюнкерка мы видели огонь зенитной артиллерии и прожекторы. Над бельгийско-германской границей темнота нарушалась лишь разрывами зенитных снарядов. Можно было отчетливо разглядеть клубы дыма от взрывавшихся поблизости снарядов, и один или два раза наш самолет сотрясался взрывной волной.

Вокруг нас в небе были видны горящие самолеты. Некоторые из них медленно снижались к земле, в то время как их экипажи безуспешно пытались сохранить управление. Другие падали, подобно пылающим метеорам. При помощи Стикса я преследовал ночной истребитель, но тот включил радар, так что мы должны были начать все снова. Около Льежа Стикс поймал устойчивый сигнал, и после полета по кругу на высоте 3000 м мы, наконец, установили радарный контакт. Было очевидно, что враг не подозревал о нашем присутствии, и Стикс, быстро интерпретируя показания индикаторов своего радара, мастерски вывел меня в позицию с задней полусферы.

На дистанции 135 м я заметил неясный темный объект. Я не мог идентифицировать его с такого расстояния и, развернувшись, чтобы держаться ниже, стал приближаться, пока мы не оказались всего в 90 м от него. Теперь объект приобрел знакомые очертания «Мессершмита-110». С такой дистанции я не мог промахнуться. Я выпустил две короткие очереди из всех десяти наших стволов. Попадания были видны по всей хвостовой части «мессершмита». Он перевернулся через крыло и, загоревшись, по спирали упал на землю.

В этот момент темноту пронзила белая сигнальная ракета, выпущенная с другого самолета поблизости от нас. Возможно, она исходила с немецкого ночного истребителя, пилот которого отмечал место падения, думая, что этот погребальный костер принадлежит одному из наших бомбардировщиков. Мы искали этот или другие немецкие истребители, пока позволяло горючее, но напрасно.

У Мангейма, неистово горящего вдали, мы повернули обратно в Брэдвелл-Бей и приземлились там спустя три часа после взлета, измотанные, но добившиеся успеха. Один из моих экипажей видел белую ракету и взрыв при падении нашей жертвы. Они смогли подтвердить нашу воздушную победу, которая увеличила общий мой счет до пятнадцати побед, из них четырнадцать – ночью. Постепенно мы подбирались к Джону Каннингхэму, имевшему восемнадцать ночных побед. Я был особенно рад этому успеху, учитывая положение Стикса. Теперь он мог спокойно отдыхать, зная, что все сделал хорошо. За его храбрость и решительность в качестве радиооператора и штурмана я представил его к награждению пряжкой к уже врученному ранее кресту «За летные боевые заслуги». Мы были самым счастливым экипажем, когда несколькими днями позже праздновали официальное объявление об этом награждении.

Наш всеми любимый командир авиастанции груп-каптэн Лэгг был переведен на другое место службы. Он всегда заботился о нас, приобрел привычку находиться в нашем расположении, ожидая, пока не вернется последний самолет, что обычно происходило ранним утром. Затем он присоединялся к нам за обычным завтраком из яичницы с беконом, слушая наши рассказы о проделанной ночью работе. Мы решили устроить для него специальную прощальную вечеринку с обедом и вручением подарков. Окольными путями мы обошли продовольственные ограничения. Благодаря Винну раздобыли большое количество фазанов и особую птицу для главного блюда. Мне не говорили об этом сюрпризе до самой последней минуты. Это был лебедь, любезно зажаренный Винном. Вечеринка прошла великолепно, но мы были опечалены тем фактом, что груп-каптэн покидает нас. Однако Уиттерингу повезло получить на его место не менее симпатичного босса.

В течение периода нелетной погоды мы проводили учения на земле, чтобы каждый мог научиться вести ближний бой. Экипажи самолетов, возглавляемые мною, изображали парашютистов. В конце дня нас «сбросили» с грузовиков в нескольких километрах от аэродрома, и мы должны были вернуться обратно и «уничтожить» самолеты и жизненно важные сооружения. Административный штаб авиастанции и наземный персонал эскадрильи во главе с Дикки Спэрроу отвечал за оборону. Это был сырой вечер. Каждая покрытая грязью группа двигалась к аэродрому окольным маршрутом. Наши руки и лица были черными. Когда мое подразделение достигло района стоянок, уже совсем стемнело, но над аэродромом метались тонкие лучи света и раздавались хлопки взрывпакетов, призванные показать, что обороняющиеся были начеку. Обе стороны имели взрывпакеты, чтобы имитировать гранаты.

Из ругательств и криков было очевидно, что защитники дают жару моим «командос»! В конечном счете мы все же продвинулись вперед и нарисовали мелом кресты на двух «бью», обозначавшие их уничтожение. Затем нас окружили и взяли в плен, но перед этим Стикс попытался бросить взрывпакет. К сожалению, он слишком долго держал его, и тот взорвался у него в руке, повредив ему кисть. Обороняющиеся были настоящими джентльменами. Вместо того чтобы дать нам нагоняй, они отправили старину Стикса к Доку, а всех остальных просто привели в одну из комнат барака, находившегося на стояке и использовавшегося в качестве «лагеря для военнопленных». Помимо неприятности со Стиксом, никаких других несчастных случаев не произошло. Оставалось рассмотреть результаты учений. Были «уничтожены» несколько самолетов и также «взорваны» наземные сооружения. В то же время все мои «командос» были или «убиты», или «взяты в плен». Помимо развлечения и хороших физических упражнений, мы все получили полезные уроки. Главным было то, что было почти невозможно остановить решительного врага и не позволить ему достичь намеченной цели, даже при том, что это могло стоить ему всех его сил. Можно только предполагать, что произошло, если бы немцы в ходе Битвы за Англию решились пожертвовать частью своих опытных десантников для нападения на некоторые из наших ключевых наземных РЛС дальнего обнаружения. Возможно, результат этого известного сражения был бы иным.

Одной из моих забот начиная с того момента, когда начались операции «Serrate», был ограниченный радиус действий «бьюфайтеров». Налеты Бомбардировочного командования на Берлин и на индустриальные районы в Северной Италии ясно показали, что мы могли сопровождать наших друзей не на всем протяжении их маршрутов.

Обычно мы посылали половину пригодных для полетов истребителей с потоком бомбардировщиков, чтобы они летели в нем как можно дольше. Остальные взлетали позже ночью, чтобы встретить возвращавшиеся бомбардировщики снова возможно дальше на их маршруте. Это было не очень хорошо. Это дробило наши небольшие силы пополам, но это было лучшее, что мы могли сделать. Обсуждая эту проблему с офицерами штаба Истребительного командования, я просил, чтобы наши «бью» были заменены «москито», имевшими больший радиус действий. Мне обещали изучить этот вопрос, но немедленно ничего сделать было нельзя. Мы еще не были готовы разрешить «москито» с новейшими бортовыми радарами летать над вражеской территорией.

Когда мы прибыли в Уиттеринг, там располагалось лишь одно летное подразделение, учебное звено слепых полетов, оснащенное «оксфордами». Его задача состояла в том, чтобы проводить небольшие учебные курсы для отобранных пилотов Истребительного командования, повышая их квалификацию в части полетов по приборам и знакомя их с последними разработками в этой области. Позже летом наши ряды пополнились американской эскадрильей дальних истребителей «Локхид лайтнинг», которая была частью истребительной группы, рассеянной между Уиттерингом и вспомогательным аэродромом в близлежащем Кингсклиффе. Эта эскадрилья, хотя и прибыла прямо из Штатов и не имела боевого опыта, быстро расположила нас к себе своим рвением и духом. Их задачей было сопровождать постоянно увеличивавшиеся соединения дневных бомбардировщиков 8-й воздушной армии США. Мы не завидовали им. Скоро по их потерям стало очевидно, что «лайтнинг» не может соперничать с «Мессершмитом-109» и «Фокке-Вульфом-190».

Скоро майор Макговерн, командир эскадрильи, и я стали настоящими друзьями, и, возможно, из-за этого между нашими эскадрильями сложились хорошие отношения. Возникла лишь одна проблема – азартные игры. Наши союзники оказались неисправимыми игроками в карты, и обычно их ставки были очень высокими, выше средств, доступных среднему служащему Королевских ВВС. Некоторые из моих людей думали, что могут составить им конкуренцию, и оказались в проигрыше. Конечно, мои парни не хотели, чтобы американцы думали, будто они дрожат над каждым пенни, но я был вынужден прекратить эти игры на деньги, чтобы гарантировать хорошие отношения между эскадрильями. Меня также беспокоил тот факт, что значительный проигрыш был связан с понижением боеспособности пилота. Опыт показывал, что нервничавший пилот мог сделать фатальную ошибку. Макговерн понял мои доводы и согласился. Обе эскадрильи восприняли решение о запрете игр благосклонно.

Джеко не потребовалось много времени для освоения прибора «Serrate». Вскоре мы снова летали вместе. Первые полеты были легкими. Бомбардировочное командование наносило удары по целям в Северной Италии, и это дало Джеко дополнительное время, чтобы сориентироваться. Взлетали мы из Форда. Полеты оказались очень скучными и безрезультатными. Единственным волнующим моментом в ходе трех этих полетов был тот, когда на обратном пути мы со скуки атаковали немецкий аэродром Мелён, недалеко от Парижа. Стояла ясная лунная ночь. Мы спикировали на нашем «бью» и с небольшой высоты обстреляли ангары. Мы не видели, какой ущерб нанесли, но, конечно, разбудили обороняющихся. Они заполнили небо потоками зенитных снарядов, но точность их стрельбы была плохой.

Затем Бомбардировочное командование снова переключилось на Германию. Противодействие здесь было совершенно иным, и всегда оставался шанс вступить в бой с одним из многочисленных немецких ночных истребителей.

Глава 23

В течение некоторого времени Британское правительство и штаб Королевских ВВС были обеспокоены информацией о том, что противник вел разработку двух новых мощных типов вооружения: беспилотного самолета «Фау-1» и ракеты средней дальности «Фау-2». Они оба имели мощные фугасные боеголовки. Из данных разведки и расшифровок снимков, сделанных нашими самолетами-разведчиками, следовало, что основные работы по созданию и испытанию этих новых ракет ведутся в Пенемюнде, на побережье Балтийского моря. Если не принять срочные контрмеры, то через короткое время противник начнет полномасштабное производство «Фау» и сможет бомбардировать Англию в таких масштабах, о каких прежде и не мечтал.

Днем 17 августа Стикс, мой новый офицер по оперативным вопросам, получил из штаба Истребительного командования срочное сообщение: 141-й приказано предпринять этой ночью максимальные усилия в поддержку одного из наиболее важных рейдов Бомбардировочного командования в ходе войны. Планировался мощный налет на экспериментальный центр вооружений в Пенемюнде. В то время истинная цель этого налета не была нам известна, но мы имели достаточно информации, которая подтверждала необходимость поднять в воздух возможно большее число истребителей.

Мы начали планировать тактику наших действий, в то время как Сеуэлл, инженер эскадрильи, собрал наземный персонал, чтобы определить, как обстоят дела с самолетами. Из-за сложности бортовых радаров и приборов «Serrate» мы каждой ночью радовались, если могли получить в распоряжение двенадцать из наших девятнадцати самолетов. Неизменно один или два из них преждевременно возвращались из-за каких-нибудь неполадок аппаратуры. Сеуэлл вернулся в комнату для инструктажей и удивил нас всех, сказав, что этой ночью мы можем рассчитывать на шестнадцать самолетов. Это действительно кое-что значило, поскольку эскадрилья в течение последних пяти ночей совершала боевые вылеты, и летный и наземный персонал был очень утомлен. Упорная работа и преданность наших людей никогда не переставали меня удивлять. В эти же месяцы, когда наши шансы совершить боевой вылет значительно возросли, моральное состояние достигло высшей точки. Механики безропотно работали долгими часами, чтобы у их экипажей была надежда атаковать противника. Склонившись вместе со Стиксом и Бастером над картой, я видел, что маршрут потока бомбардировщиков проходил над Северным морем, в 130 км севернее Фризских островов, над Данией и затем на юг к цели. Обратный маршрут был почти такой же. Из-за ограниченной дальности «бью» мы могли долететь лишь до линии, шедшей с севера на юг через остров Гельголанд. В результате мы решили послать с бомбардировщиками только половину самолетов, а остальные должны были встретить их на обратном пути.

В предыдущих вылетах мы всегда летели в пределах потока бомбардировщиков или же распределялись по его краям. Теперь же было признано более правильным патрулирование между противником и нашими бомбардировщиками. Восемь истребителей должны были взлететь в то же самое время, что и наши большие друзья. Четыре из них будут патрулировать на высотах между 3700 и 5500 м вдоль линии, проходившей с запада на восток, приблизительно в 30 км к северу от Фризских островов к Гельголанду. Другие четыре должны патрулировать по линии, начинавшейся южнее Эмдена и продолжавшейся над северной частью залива Эйсселмер. Это создавало для немцев две «тонкие красные линии»[108] между их ночными истребителями и нашими бомбардировщиками. Наши оставшиеся истребители позднее в течение ночи должны были быть развернуты таким же образом, чтобы встретить возвращавшиеся «ланкастеры» и «галифаксы». На бумаге это казалось логичным планом.

Общий инструктаж был назначен на 16.00. Я оправился в офицерскую столовую, чтобы разбудить Джеко, который пытался наверстать упущенный сон. Как и все мы, он был утомлен, летая все три предыдущие ночи. Пришлось хорошенько потрясти его, чтобы заставить покинуть постель. Мы перелетели в Калтисхолл, который снова был нашей отправной точкой. Там мы провели последнюю проверку самолетов и уточнили погоду. Метеоролог обещал нам прекрасную ночь с полной луной и незначительной высокой облачностью. Это было хорошо для нас, но я не завидовал нашим большим братьям, потому что такие условия благоприятствовали и ночным истребителям люфтваффе. Ненадолго Джеко и я прилегли на стульях, затем в 21.30 я собрал все экипажи для нескольких заключительных слов и пожелал им удачи перед тем, как вместе с Джеко подняться в свой «бью», чтобы возглавить первую «волну».

Мы пересекли английское побережье около Кромера, взяв над Северным морем курс на Гельголанд. Я на время забыл о своей усталости, хотя позднее этой ночью она сказалась на мне. На этот раз мы не могли видеть бомбардировщики на нашем бортовом радаре, поскольку они были гораздо дальше к северу, но Джеко все равно проверял его, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Он должен был также удостовериться, что мы достигнем линии патрулирования к северу от Фризских островов в правильной точке. Поддерживая скорость около 260 км/ч, что почти соответствовало скорости бомбардировщиков, я надеялся убедить немецкую оборону, что мы были выбившимся из основного потока самолетом, и тем самым привлечь один или два ночных истребителя.

Через 50 минут полета мы достигли западного конца линии нашего патруля. Теперь рассеялись даже маленькие облака, и видимость казалась бесконечной. По правому борту мы могли видеть темные контуры островов, за ними на юг береговую линию Голландии и впереди вдали устье реки Эмс. Не было видно ни одного огонька, но к этому времени сотни наших бомбардировщиков с гулом летели к своей цели, Пенемюнде. Конечно, немецкая ПВО уже, должно быть, что-то обнаружила. Я смутно увидел впереди мощно вооруженный форт Гельголанда. Не было никакого смысла лететь через огонь его пушек, так что я взял немного южнее. Каждые несколько секунд я спрашивал Джеко, не обнаружил ли он что-нибудь. Пока ничего не было.

В конце патрульной линии я развернулся и направился обратно. Я только выровнял самолет после разворота, когда Джеко сообщил:

– Боб, у меня есть контакт «Serrate». Поворот влево, и поднимайтесь на 60 м.

По его голосу я мог понять, что он засек что-то конкретное.

– Боб, я думаю, что мы имеем одного из них. Продолжайте левый поворот. О'кей, теперь выровняйте. Он точно впереди и немного выше.

– У вас есть радарный контакт?

– Нет, еще нет, но, продолжая следовать этим курсом, мы сближаемся; будьте внимательны. Вокруг еще много других гадов.

Мы приближались к ночному истребителю, но не могли точно знать, как далеко он находится, пока не установили радарный контакт. По количеству сигналов на приборе «Serrate» было очевидно, что враг знал о появлении наших бомбардировщиков и теперь на максимальной скорости направлялся наперехват.

Проходили минуты, пока мы сближались, летя в северо-восточном направлении, назад к Гельголанду. Я осматривал небо в поисках врага, который мог подкрасться к нам.

– Боб, есть радарный контакт в 4500 м немного слева и выше. Максимальная скорость и плавный поворот влево.

Сообщения Джеко теперь следовали непрерывным потоком, как будто он хотел заставить нас лететь к цели. Я отрегулировал яркость прицела и напряженно всматривался вперед и вверх. Мы теперь были в 360 м, и я хотел обнаружить своего противника намного раньше, чем он обнаружил меня.

– Боб, он всего в 360 м, прямо впереди и немного выше. Вы должны его видеть сейчас.

Джеко становился нетерпеливым. Почему я не видел вражеский самолет? Возможно, мое переутомление сказалось на зрении, глаза резало. Внезапно он возник передо мной предельно четко – два двигателя, двойное хвостовое оперение – наш постоянный противник, ночной истребитель «Мессершмит-110». Он плавно поворачивал влево.

– Джеко, поднимите голову.

– О'кей, я вижу его. Задайте ему как следует.

На дистанции 230 м я мягко потянул штурвал на себя, и «бью» задрожал, когда я нажал на кнопку огня. Противник перешел в пологое пикирование к морю. Мы последовали за ним, и я выпустил вторую очередь. Вспышка огня – и он стал вертикально падать.

Я вновь поднялся на высоту 4900 м, снова направляясь к Амеланду.[109] Прежде чем мы выровнялись, Джеко энергично скомандовал:

– Резко вправо, там еще один, всего в нескольких сотнях метров.

Я вел «бью» в крутом вираже, когда Джеко передал:

– Внимание, он всего в 180 м впереди и немного выше. Вы сближаетесь слишком быстро.

– Боже, я вижу его! – закричал я.

Выше меня был еще один «Мессершмит-110», выполнявший резкий разворот, и при скорости, с которой мы летели, казалось, что мы идем на таран. Я взял штурвал на себя, поймал его в прицел и открыл огонь приблизительно с сорока пяти метров, с дальности прямого выстрела. Последовала ослепительная вспышка, когда «Ме» взорвался прямо перед моим лицом. Наш «бью» начал яростно мотаться из стороны в сторону, угрожая перевернуться на спину. Мое ветровое стекло было покрыто пятнами масла от взорвавшегося самолета, чьи обломки рухнули в море. «Боже, как это было близко», – это все, что я смог произнести. Когда мы выполняли вираж, я в лунном свете увидел парашют, плавно опускавшийся вниз. Моя кровь вскипала. Возможно, это была реакция на то, что мы лишь по счастливой случайности избежали столкновения, или, возможно, потому, что я был измотан. Я вызвал Джеко по внутренней связи:

– Один из ублюдков, должно быть, спасся, я собираюсь прикончить его.

Я уже развернулся к парашюту, когда Джеко сказал:

– Боб, оставьте этого несчастного гада в покое.

Это замечание вернуло меня в чувство. Когда мы пролетали мимо жалкой фигуры, повисшей на конце парашюта, мне было жаль, что я не мог передать ему, что его жизнь была спасена состраданием моего радиооператора – еврея, подобного многим из тех, кого нацисты убивали в гетто и концентрационных лагерях в Европе.[110]

Мы опять поднялись на 4900 м и направились к Амеланду. Джеко все еще получал сигналы на приборе «Serrate», но к этому времени усталость дала себя знать, я был так измотан, что едва мог что-то видеть.

– Джеко, я думаю, достаточно; давайте полетим домой. Остальные парни тоже должны иметь неплохой счет.

Джеко также устал, но он хотел продолжить патрулирование.

– Боб, у нас еще много боеприпасов. Возможно, мы сможем сбить еще пару.

Я боюсь, что у него не было шансов выиграть этот спор. Два утомленных, но довольных летчика спикировали к Северному морю и повернули на запад к дому. Почти через четыре часа после взлета мы благополучно приземлились в Уиттеринге.

Часть экипажей уже вернулась, но больше половины, включая вторую «волну», все еще были в воздухе. У нас была довольно хорошая ночь. В дополнение к нашим двум сбитым самолетам другой экипаж сообщил еще об одном уничтоженном и одном поврежденном самолетах. Несмотря на то что Джеко и я были измотаны, проведя несколько ночей без надлежащего сна, мы были настроены дождаться возвращения всех оставшихся. В 3.30 все вернулись, и я был рад, что мы не понесли никаких потерь. Моя эскадрилья уничтожила четыре вражеских самолета и один повредила. Я был немного разочарован. Я думал, что мы могли добиться большего, но, без сомнения, наше присутствие вызвало очень большое замешательство противника. Вероятно, мы сохранили жизни многих экипажей наших бомбардировщиков. Позже мы узнали, что налет на Пенемюнде был очень успешным. Там погибли около 700 человек персонала, включая многих опытнейших техников. Но гораздо важнее был тот факт, что развитие и производство оружия «Фау» было задержано приблизительно на девять месяцев. Бомбардировочное командование заплатило за это высокую цену. Из приблизительно 600 самолетов не вернулись более пятидесяти.[111] Большинство из них были потеряны около и над целью, что снова указывало на потребность в самолете большего радиуса действий, чем «бьюфайтер».

Вскоре несколько ранних модификаций истребителей «москито» передали в эскадрилью для испытаний. Но они были лишь кучкой изношенных самолетов. Перед тем как попасть в 141-ю, они сначала использовались в эскадрильях, а затем в учебно-боевых подразделениях. Их двигатели приносили нам бесконечные проблемы на больших высотах. Все же эти немногие самолеты позволили экипажам освоить «москито», которые по своим характеристикам превосходил «бьюфайтер».

Однако никто не мог сравниться с нашими излюбленными «бью» по прочности. Во многих случаях они возвращались обратно, когда другие самолеты уже должны были развалиться. Мы никогда не использовали эти первые немногие «мосси» для боевых вылетов из-за их ненадежности, но по достоинству оценили бы их, если получили бы более новые модификации. В ходе некоторых испытательных полетов в дневное время мы проводили учебные бои с американскими «лайтингами» Макговерна, и, даже учитывая наш недостаточный опыт полетов на «москито», «лайтнинги» имели слабые шансы против нас в бою.

Из-за нашего постоянно растущего счета побед нас с Джеко часто упоминали в печати. Обычно статьи развлекали нас, но время от времени и очень смущали. Я хотел бы знать, откуда исходила информация. Вечером после рейда на Пенемюнде я спал в своей комнате, когда дверь распахнулась и появился Винн с газетой в руке.

– Вы видели это, сэр? – с хитрой улыбкой спросил Винн.

Он прекрасно знал, что я газеты не видел. Я схватил газету и прочитал заголовок статьи, в которой рассказывалось о нашем с Джеко недавнем опыте. Она включала не очень точное описание наших боевых действий и детали моей жизни. По-видимому, меня готовили в ангелы, поскольку я был назван большим любителем греческой классики и убежденным трезвенником. Неудивительно, что Чарльз Винн искоса смотрел на меня. В тот момент я был чрезвычайно рассержен, но позже нашел это забавным. Какой-то репортер взял интервью у моего гордого отца и, боюсь, извратил то, что тот сказал. Фактически я бросил чтение греков в тот же момент, когда покинул школу, и, честно сказать, едва ли мог назвать себя трезвенником. Мне потребовалось много дней, чтобы загладить миф о своем пуританском существовании.

Глава 24

Вскоре после успеха эскадрильи в ходе ночного рейда на Пенемюнде я был награжден пряжкой к своему ордену «За отличную боевую службу». Цитируя официальное сообщение, «за блестящее руководство 141-й эскадрильей и исключительные навыки и храбрость, проявленные в ходе боевых вылетов». Звучные слова, которым, надеюсь, я соответствовал. Мои успехи были результатом слаженной работы пилота, радиооператора и наземного персонала, поэтому я полагал, что награда принадлежала всей эскадрилье. Было шумное празднование, в котором принимала участие вся 141-я. Мы были очень горячи и молоды и, вероятно, переборщили со спиртным, как и в предыдущих случаях. Я вовсе не пытаюсь оправдываться. Некоторые могут подумать, что мы зашли слишком далеко. Согласен, но полагаю, что были серьезные основания для такого поведения. У многих авторов, особенно британцев, есть тенденция преуменьшать эту сторону службы во время войны. Кажется, что офицеры военно-воздушных сил были образцом добродетели, по губам которых не текло ничего иного, кроме героических слов и молока![112] За исключением нескольких случаев, действительность была совершенно иной. Давайте смотреть правде в лицо, имелось много причин того, почему мы пили слишком много. Для некоторых алкоголь был способом убежать от действительности или подавить страх. Другие, возможно имевшие меньше воображения, относились к этому так: «Давайте полностью наслаждаться жизнью, завтра мы можем быть мертвы». Что касается моих собственных побудительных причин, я никогда не пытался их анализировать, но думаю, что в их основе лежал страх. Не только страх самому «купиться», но также и страх показать свой страх другим. Не пытаюсь оправдываться, но хочу напомнить читателю об ужасной ответственности, которая давила на наше поколение молодых людей, некоторые из которых были еще мальчишками.

Активизация военных действий против врага подразумевала, что мои посещения семьи в Лестере станут короткими и редкими. Я понимал, что достиг той стадии, когда мои обязанности по отношению к жене и детям отошли на второй план, главной стала работа по управлению эскадрильей. Для Джоан это было трудное время. Я становился раздражительным и не слишком понимающим супругом. Эффект от длительных боевых вылетов давал себя знать, хотя в то время я еще не понимал этого.

Некоторые из рейдов наших бомбардировщиков не требовали эскорта, например налеты на Италию или на порты на побережье Ла-Манша. Немецкие истребители появлялись редко, поскольку цели находились вне пределов главных поясов обороны люфтваффе. Противодействие было только со стороны немецкой зенитной артиллерии. И все же мы иногда, на всякий случай, выпускали наши «бью».

В ходе одного из этих легких вылетов вместе с бомбардировщиками, атаковавшими порты на побережье Ла-Манша, мы понесли одну из наших немногих потерь от действий противника. Никаких вражеских истребителей не было обнаружено, но огонь зенитной артиллерии был интенсивным. На обратном пути один из наших «бью» был поражен зенитным огнем. Пилот флайт-лейтенант Фергюсон стал пикировать на сильно поврежденном самолете в направлении Ла-Манша, надеясь дотянуть до Англии. Был ли он ранен или нет, его радиооператор флаинг-офицер Осборн так никогда и не узнал. Всего в нескольких километрах от побережья на высоте 60 или 90 м пилот сообщил радиооператору, что они вынуждены будут сесть на воду.

Последующие события покрыты туманом. Бью потерял управление и круто спикировал в воду. Осборн не помнил ничего о самой аварии, пришел в себя в воде, поддерживаемый спасательным жилетом, к которому тросом была пристегнута индивидуальная спасательная шлюпка. Он надул шлюпку при помощи баллона с углекислым газом, зобрался в нее, и к своему изумлению, обнаружил, что лишь слегка контужен, а все остальное, казалось, было целым. Пилота не было видно, только обломки и пятна масла на воде. В состоянии шока Осборн провел холодную ночь, качаясь верх и вниз в Ла-Манше, почти в поле зрения французского побережья, и задаваясь вопросом, кем он будет спасен, нами или врагом.

Все мы в Уиттеринге знали, что один из наших самолетов давно просрочил свое возращение и сведений, что он приземлился, нет. Мы предположили худшее. Родителям членов экипажа были посланы страшные телеграммы, сообщавшие, что их сыновья пропали без вести. На следующее утро эскадрилью посетил отец Осборна, решивший узнать подробности. Несмотря на волнение, он держался хорошо, и я рассказал ему то немногое, что мы знали. Я не хотел давать напрасные надежды.

Тем временем Дикки, мой адъютант, находился на связи с эскадрильей спасательных гидросамолетов, которая действовала в районе цели предыдущего ночного налета. Мистер Осборн и я говорили о войне вообще и старались держаться подальше от обсуждения судьбы его сына, когда в канцелярию ворвался Дикки. Спасательный «валрус», биплан-амфибия, патрулировавший около французского побережья, обнаружил шлюпку и поднял на борт Осборна поблизости от вражеского минного поля – очень смелое спасение. Несколько часов спустя Осборн прибыл в Уиттеринг, немного опаленный солнцем, но, очевидно, ничуть не пострадавший. Я редко чувствовал себя более счастливым, чем в тот момент, когда видел встречу отца и сына. Я был уверен, что отец уже предположил, что его мальчик погиб. Этот прекрасный момент был для меня омрачен знанием того, что храбрый пилот утонул вместе с самолетом.

В течение лета 1943 г. число сбитых эскадрильей вражеских ночных истребителей росло. Как и в других эскадрильях, большинство успехов приходились лишь на один или два экипажа. Другие же становились только добычей. Я уверен, что главная причина заключалась в том, что только эти несколько экипажей достигли чрезвычайно высокого уровня взаимодействия и координации, необходимых для ночного боя. Асы также были великолепными мастерами использования бортовых радаров и приборов «Serrate». Они получали с помощью этих сложных устройств достаточно информации, чтобы найти врага, даже когда эта аппаратура была лишь частично пригодна к эксплуатации. В 141-й эскадрильи фамилии флайт-лейтенанта Говарда Келси и его оператора сержанта Смита и флайт-лейтенантов Уайта и Аллана, другого выдающегося экипажа, начали регулярно появляться в боевых донесениях. Со времени налета на Пенемюнде каждый экипаж уничтожил над вражеской территорией более пяти самолетов и был награжден за свои действия.[113] До конца войны они добились еще больших успехов и заняли высокие места в списке лучших ночных истребителей.[114]

В начале сентября 1943 г. в эскадрилью начали просачиваться слухи о том, что меня для отдыха собираются перевести на какую-то должность, не связанную с боевыми вылетами. Для меня это звучало подобно похоронному звону. Моя эскадрилья была для меня всем, значила больше, чем жена и семья. Конечно же я переутомился, но не понимал этого. Вопреки здравому смыслу я надеялся, что это только слухи. Как будто бросая вызов усталости, я увеличил число своих вылетов и однажды едва не погубил Джеко.

Мы вместе с бомбардировщиками участвовали в налете на туннель Монт-Люкон, на юго-востоке Франции. Не было никаких вражеских ночных истребителей, так что я решил на обратном пути полетать на малой высоте и обстреливать поезда. Мчась в ярком лунном свете со скоростью 355 км/ч на высоте 600 м, мы недалеко от Парижа обнаружили один из них на линии Дьепп – Париж. Он двигался на приличной скорости. Снизившись, мы выпустили длинную очередь из всех стволов в паровоз, который взорвался, взметнув облако пара и искр. С поезда не последовало никакого ответного зенитного огня, и, поскольку он встал, мы сделали над ним круг и полетели на поиск следующей цели. Очень скоро мы увидели еще один состав, двигавшийся к Парижу из Амьена. Я снова спикировал, выпуская длинную очередь из всего нашего мощного оружия. В своем желании уничтожить этот поезд я полностью забыл о высоте. Впереди раздался взрыв. Чисто рефлекторно я резко потянул штурвал на себя. Мы задели верхушки деревьев, растущих вдоль железнодорожной насыпи.

Мы вернулись на высоту шестьсот или девятьсот метров глубоко потрясенные. Но самолет казался все еще пригодным для продолжения полета, несмотря на дыру в нижней части фюзеляжа между мной и Джеко. Через час мы приземлились и поспешили в бар, чтобы набраться там бодрости духа. Внутренний голос подсказывал мне, что, если я не возьму отпуск, мы долго не проживем.

Похоже, мои мысли были услышаны, так как через несколько дней я получил краткосрочный отпуск. Мне было приказало прибыть на аэродром Кенли,[115] получивший известность во время Битвы за Англию, чтобы участвовать в репетициях церемонии, посвященной празднованию в Лондоне очередной годовщины победы в этой битве. Собранные там контингенты Королевских ВВС и Женской вспомогательной службы маршировали по асфальтовому шоссе и взлетно-посадочной полосе в то время редко используемого аэродрома. Узнав, что меня отобрали, чтобы во время марша по улицам Лондона возглавить группу ветеранов Битвы за Англию, я пережил шок. Я считал, что были люди намного более достойные этого. Моим вкладом в знаменитое сражение был всего один вражеский самолет, сбитый ночью в августе 1940 г. Я предложил, чтобы группу возглавил один из знаменитых асов того времени, и сам бы охотно последовал за ним. Но мои просьбы были проигнорированы, так что в течение пары дней под наблюдением инструкторов строевой подготовки и старших чинов Королевских ВВС я водил свое подразделение из пилотов и штурманов походным и парадным маршем.

В назначенное воскресенье нас на автобусах привезли в Лондон. Мы выстроились вместе со многими другими подразделениями, представлявшими зенитную артиллерию, полицию, пожарных, гражданскую оборону, добровольную женскую службу, медсестер и сотрудниц Женской вспомогательной службы. Нас было более 3000 человек. Парад разнообразили оркестры, и вся колонна растянулась более чем на 1,5 км. Оркестры привели к тому, что большую часть времени мы шли не в ногу. Музыка отражалась от зданий по нашему маршруту, вызывая у нас путаницу. Постоянные короткие остановки подразделения Женской вспомогательной службы, шедшего непосредственно впереди нас, превратили моих парней в настоящих шаркунов. Я достаточно налюбовался девушками из Женской вспомогательной службы и никогда снова не хочу маршировать позади них. Проблемы постоянной смены ног и приветствия тысяч зрителей довершили мое замешательство. Мы промаршировали по Мэлл[116] перед Букингемским дворцом, салютуя королю. Это был единственный момент в ходе нашего марша, когда мы, скорее благодаря удаче, чем здравому намерению, шли в ногу с подразделением перед нами. К счастью, спустя несколько минут я около казарм Веллингтона распустил свою группу и поклялся, что скорее встречусь с полчищами гуннов, чем буду снова пробиваться через приветствующую толпу.

Слух о моем переводе вскоре стал фактом. Брехэму предписывалось посещать курс № 12 в армейском штабном колледже[117] в Камберли начиная с 21 октября 1943 г., т. е. всего лишь через месяц. Я напрасно оспаривал решение об этом переводе и даже попросил о личной встрече с командующим эйр-маршалом[118] сэром Родериком Хиллом. После чашки чая в его кабинете этот любезный человек сказал мне, что полностью понимает мое желание остаться с эскадрильей, но для него очевидно, что я срочно нуждаюсь в отдыхе, и четыре месяца в штабном колледже полностью восстановят мои силы. Я должен был признаться самому себе, что он прав.

Назначенный вместо меня уинг-коммендэр Робертс из учебно-тренировочного авиационного командования должен был прибыть в Уиттеринг не раньше начала октября, так что Джеко и я могли летать вместе еще несколько недель. Мы активно участвовали в рейдах против врага и, уничтожив еще 2 и повредив 1 самолет, довели мой общий счет до 20 побед, 19 из которых были одержаны ночью и одна – днем, кроме того, имелась 1 вероятная победа и 6 поврежденных самолетов. При помощи Стикса и Джеко я по числу ночных побед теперь сравнялся с Джоном Каннингхэмом. Наше с ним количество ночных побед осталось неизменным до конца войны и было превышено только Брэнсом Барнбриджем и его радиооператором Скелтоном, которые сбили ночью 21 самолет.

Мой последний боевой вылет с эскадрильей состоялся ночью 29 августа. Сопровождая наши бомбардировщики в ходе налета на г. Бохум, в Руре, мы в течение десяти минут над заливом Эйсселмер в двух отдельных боях уничтожили «Мессершмит-110»[119] и повредили «Юнкерс-88». Этот вылет, помимо того что стал хорошим финалом моего тура со 141-й эскадрильей, также был первым опытом ночного боя для моего американского товарища майора Макговерна. Мак в течение некоторого времени донимал меня просьбами взять его с собой. Он принес нам удачу, хотя позже у нас заклинило пушки, иначе бы наш второй ночной враг, «Юнкерс-88», также был бы уничтожен, а не просто поврежден. Однако нашим наихудшим противником в этом конкретном вылете стала собственная легкая зенитная артиллерия. Артиллеристы легкой батареи «бофорсов» на побережье Норфолка, между Хемсби и Уинтертоном, старались сбить нас, когда мы летели назад на высоте 400 м. После множества проклятий в адрес пехоты мы вышли из радиуса их действий. Поскольку были на связи с нашей базой уже в течение некоторого времени, мы не могли понять, почему с нами обращаются как с противником.

Хотя я командовал 141-й всего 10 месяцев, это был период разнообразной и лихорадочной деятельности. Моральное состояние эскадрильи было низким, но мне посчастливилось увидеть, как оно росло, пока не стало первоклассным, благодаря решительности каждого человека в подразделении. Может быть, несправедливо выбирать отдельных людей для благодарности, когда все делали так много, но я особенно благодарен флайт-лейтенанту Бернару Спэрроу Дикки, моему адъютанту, и Бастеру Рейнольдсу, нашему «шпиону». В отличие от экипажей самолетов ни один из этих офицеров не получил никакой осязаемой благодарности за свою тяжелую работу. И все же они сделали очень много для эскадрильи и всегда давали мне хорошие советы. С оборонительных действий эскадрилья переключилась на наступательные операции с выдающимися успехами. Наши потери были относительно низкими. Действительно, 141-я жила согласно своему девизу «Caedemus Noctu» – «Мы убиваем ночью».

Перед отъездом из Уиттеринга я торжественно обещал Стиксу и Джеко, они оба были непревзойденными в своем деле, что сделаю все от меня зависящее, чтобы перевести их в любое подразделение, в которое я буду направлен после штабного колледжа. Это было немного нелояльно по отношению к уинг-коммендэру Робертсу, моему преемнику, но он оценил мои чувства к двум этим офицерам, разделившим со мной большинство триумфов и избавлений от опасностей.

Глава 25

Когда я покидал эскадрилью, в нее прибыло большое число «москито», все еще старые модификации, но немного лучшие, чем те первые, что мы получили. Они были полностью оснащены приборами «Serrate» и постепенно заменяли старые испытанные «бьюфайтеры». Несмотря на более высокие характеристики «москито», успехи эскадрильи первоначально пошли на убыль. Враг стал мудрее и учитывал возможности наших бортовых радаров и «Serrate», применяя различные тактику и технические средства, чтобы снизить их эффективность. Оставшаяся часть войны стала сражением между нашим и его техническим персоналом в области развития радаров. Иногда немцы имели преимущество. Затем наступила наша очередь, и число побед 141-й быстро росло.

Перед отъездом в Камберли я провел несколько дней в Лестере со своей семьей. Я полагаю, что в те дни был головной болью для своего преемника. Я постоянно донимал его просьбами предоставить мне самолет, чтобы «слетать только еще один раз». Робертс был согласен, но штаб авиагруппы оставался непреклонен. Оттуда прибыл приказ: «Брехэм не должен больше выполнять боевые вылеты до окончания его курса». Так что я вернулся в Лестер, чтобы провести там оставшуюся часть своего короткого отпуска.

Связь с моей «первой любовью», 141-й эскадрильей, была отныне оборвана, и с тех пор я никогда больше не знал такого чувства товарищества. Естественно, Джоан видела это в другом свете. По крайней мере, она теперь некоторое время не должна была волноваться, вернулся ли я из полета над вражеской территорией или нет. Хотя мы все еще жили вдали друг от друга, знание того, что я в безопасности, утешало ее.

Весь район Камберли жил армейскими традициями, и вокруг штабного колледжа размещались множество красивых домов отставных генералов и их семейств. Я был немного испуган, но по прибытии узнал, что на курсе есть еще пять офицеров Королевских ВВС, большинство из которых я хорошо знал. Я вздохнул с облегчением, так как пехота, или армейские типы, по сравнению с нами казалась степенной и высокомерной массой. Это мое мнение должно было измениться в ближайшем будущем. Я поселился на квартире вместе с Расом Бэрри, только что вернувшимся из Северной Африки, где он стал одним из наиболее способных командиров истребительных авиакрыльев в Королевских ВВС. Мы тогда остановились в «Кембридж армс», милой гостинице, почти напротив главных ворот колледжа. Она, должно быть, была часто посещаема.

Начальником колледжа был генерал-майор Уимберли, который недавно вернулся с Ближнего Востока, где отличился в качестве командира 51-й Хайлендской дивизии в составе победоносной 8-й армии Монтгомери. Преподавали главным образом офицеры в звании лейтенант-колонеля,[120] но среди них был и один уинг-коммендэр Королевских ВВС. Многие из них участвовали в боях на различных театрах военных действий. Люди на курсе в основном были армейскими офицерами, но в дополнение к небольшому контингенту Королевских ВВС также имелись представители Королевской морской пехоты и вооруженных сил Канады, Австралии, Соединенных Штатов и Чехословакии. Наши занятия проходили смешанными группами. Шесть офицеров Королевских ВВС были распределены по шести таким группам, в которых фактически стали советниками по использованию авиации.

Дни в штабном колледже шли быстро, и неожиданно для себя я получал от них удовольствие. Мое первое впечатление о пехоте казалось ошибочным. Они не были столь же сумасбродными, как парни из Королевских ВВС, но составили веселую и дружескую компанию. В Камберли мы изучали три главные стадии войны – отход назад, продвижение вперед и атаку. В ходе первых лет Второй мировой войны британцы стали экспертами в первой из этих стадий. Отход расценивался как наиболее трудный и запутанный аспект войны. Командир должен был поддерживать высокий моральный дух в своих войсках, когда все шло не так, как надо. Если он терпел неудачу, то отход становился бегством. Британская армия могла гордиться, что этого никогда не произошло, потому что командование было на высоте и рядовой британский солдат обладал огромным мужеством. Союзники оправились от первых тяжелых ударов агрессора, и теперь мы могли планировать продвижение вперед и наступление. Были распространены слухи об открытии второго фронта. Учитывая потрясающее наращивание в Англии числа британских, американских дивизий и дивизий из доминионов, казалось, что не так долго осталось ждать, когда эти слухи станут фактом.

Благодаря близости Фарнборо я все еще имел возможность в свободное время летать на самолетах. Во время уик-эндов я мог там выбрать «персиваль проктор», «тайгер мот», «авро тутор» и даже старый «гладиатор». Несколько армейских слушателей и преподавателей колледжа вместе со мной летали на том или ином из этих самолетов во время моих посещений Джоан и детей в Лестере. Однажды и Джоан совершила свой первый неофициальный полет на военном самолете, на «авро туторе». Ей очень понравилось. Беспокоило ее только то, что лямку парашюта необходимо было пропустить между ног. Поскольку она была в юбке, довольно большая часть ее красивых ног предстала взору моего друга, армейского капитана, который старательно пытался этого не замечать.

Во время обучения в Камберли нам посчастливилось поговорить со многими высокопоставленными военачальниками. Среди них были генерал Монтгомери, командовавший знаменитой 8-й армией, и генерал Андерсон, возглавлявший 1-ю армию в Северной Африке. Я помню их особенно хорошо, потому что это были совершенно непохожие личности, вызывавшие огромный интерес и споры у нас в колледже. Многие из слушателей и преподавателей служили в 8-й или 1-й армиях, и соперничество между двумя этими группами было острым. Во время разговора Монти, позднее фельдмаршал Монтгомери виконт Аламейнский, источал непринужденность и уверенность, что было оправдано его многими славными победами, по крайней мере одна из которых – при Аламейне – изменила ход войны в нашу пользу. Андерсон, напротив, казался суровым и даже немного резким. Причины этого было легко понять. Его 1-я армия была в значительной степени новичком в сражении. Она состояла из британских, французских и американских дивизий, небрежно связанных вместе и использовавших различные типы вооружений и снаряжения, что делало ее материально-техническое обеспечение настоящим кошмаром. Также из-за политического давления он был вынужден вводить свою армию в бой постепенно, что приносило жалкие плоды. Как заинтересованный зритель, я чувствовал, что генерал Андерсон почти все время вел жестокие бои со своими слишком небольшими силами. Все же в итоге 1-я и 8-я армии соединились в Тунисе и выпихнули Африканский немецкий корпус и итальянцев из Африки. Мы много спорили, иногда ожесточенно, со всеми за и против, по поводу кампаний этих двух армий после того, как их командующие выступили перед нами.

Во время полевых учений каждый офицер моей группы был назначен на должность в условном дивизионном штабе. Сам же я оказался командиром условной танковой бригады. Ее громоздкую технику, как предполагалось, следовало сосредоточить и замаскировать перед началом наступления. Я думал, что выбрал превосходную позицию – дорогу в низине, закрытую с обеих сторон деревьями. Она казалась идеальным естественным укрытием от воздушной разведки. Это было слишком легко! Возможно, они предложат мне постоянную службу в качестве армейского бригадира![121] Мой энтузиазм был вскоре уничтожен одним из посредников, который сказал мне, настолько любезно, насколько это было возможно, и так, чтобы слышали немногие из моих товарищей: «Сожалею, старина, но ваши танки можно списать. Они не смогут подняться по этим слишком крутым склонам. И вероятно, опрокинутся». Мои мечты о том, чтобы вести в бой танки, были разбиты. Так или иначе, остальная часть курса узнала о промахе Брехэма, и в течение нескольких следующих дней один «воздушный советник» выслушал много шуток.

Возможно, некоторые из нас относились к учебе не так серьезно, как следовало. В то время как многие слушатели допоздна изучали материалы в своих комнатах, несколько человек регулярно отправлялись в «Кембридж армс». Там мы проводили время, болтая друг с другом и с местными жителями и осушая емкости с каким-нибудь популярным, но легким пивом. На обратном пути нашей привычкой стало подержать зажигалку под подбородком бюста Юлия Цезаря из белого мрамора, громоздившегося у подножия главной лестницы в вестибюле колледжа Камберли. Это приводило к тому, что подбородок чернел, и казалось, что у этого воина прошлого появлялась борода. В результате ежедневно один из трудолюбивых уборщиков ранним утром «брил» этого старого джентльмена, и тот снова был готов к тому, что вечером у него появится новая борода. Такие шалости разнообразили монотонность учебы.

До этого времени я был достаточно удачлив, и мне ни разу не пришлось воспользоваться парашютом. Однажды мы посетили учебный центр десантников в Солсбери-Плейн. Нам демонстрировали оснащение и методы подготовки этих отборных войск. В поле стояла учебная парашютная вышка высотой 25–30 м, с которой десантники прыгали во всем снаряжении. Скорость спуска регулировалась шкивом, который имитировал падение после покидания самолета. Мы наблюдали за бесстрашными людьми в красных беретах. Затем инструктор спросил, нет ли добровольцев из числа нашего курса. Мы переглянулись с робкими улыбками, но никто не откликнулся на предложение. После некоторого замешательства мои армейские друзья обернулись ко мне, показывая, что добровольцем должен стать я. В конце концов, я ведь летчик. Проклиная их, я пожал плечами и согласился.

Я боязливо поднялся на верхнюю площадку, где усмехающийся инструктор помог мне надеть ремни подвесной системы.

– Нет ничего проще, сэр. Надо только согнуть колени и держать ноги вместе, и тогда вы не сломаете лодыжки.

Ободренный его добрыми словами, я подошел к краю площадки и, побледнев, злобно посмотрел на лица своих товарищей, виднеющиеся далеко внизу. В следующий момент я почувствовал толчок в спину и полетел вниз с пугающей скоростью. Я ударился о землю с глухим стуком, который заставил меня затаить дыхание. Как только я уверился в том, что все еще цел, я с торжествующей усмешкой поднялся с песчаного грунта, готовый «показать нос» своим армейским друзьям.

В декабре 1943 г. я узнал, что 141-я эскадрилья, которая теперь была полностью оснащена «москито», перебазировалась из Уиттеринга в Уэст-Райнхэм, в Норфолке. Ее долгие узы с Истребительным командованием первоначально и с командованием ПВО позднее теперь были разорваны. Вместе с 239-й и 169-й эскадрильями, также вооруженными «москито», она стала частью недавно сформированной 100-й авиагруппы, находившейся под контролем Бомбардировочного командования.

История 100-й авиагруппы заслуживает собственной книги. Я лишь кратко поясню ее роль. Группа отвечала за прямую и косвенную поддержку наступательных действий Бомбардировочного командования. Одни эскадрильи, подобно трем вышеупомянутым, имели задачу сбивать вражеские ночные истребители. Другие, оснащенные различными самолетами, летели в потоках бомбардировщиков или выполняли отвлекающие налеты, создавая помехи вражеским РЛС и системам связи, затрудняя жизнь ПВО противника, насколько это возможно. Наконец, мы имели то, что некоторые в нашей ночной истребительной авиации уже давно требовали, – мощную группировку ночных истребителей, способных действовать над всей территорией Третьего рейха.

В конце января нового года 141-я организовала вечеринку встречи на своей новой базе в Уэст-Райнхэме. Приглашение, полученное мной, позволяло мне взять с собой трех новоприобретенных армейских друзей, включая двух канадцев. Из Уэст-Райнхэма за армейцами был заботливо прислан «оксфорд», в то время как я сам летел на старом одноместном истребителе «гладиатор» в качестве эскорта.

Как прекрасно было снова встретиться со старыми товарищами. Сквадрэн-лидер Дэвис, который был у меня одним из командиров звеньев, теперь командовал эскадрильей, заменив Робертса, переведенного на штабную работу. Чарльз Винн и старики, Бастер Рейнольдс и Дикки Спэрроу, все еще служили там. Встреча имела шумный успех. В ходе вечеринки наши развлечения становились все грубее и грубее, но никто не получил серьезных повреждений. На последней стадии празднества Винн сбежал и заперся в туалете. Преследовавших его разгневанных членов эскадрильи он окатил из огнетушителя. Проблема его «выкуривания» вскоре была решена. Кто-то принес сигнальный пистолет «вери» и патроны. Из него выстрелили в его укрытие через окно. Это вызвало фантастическое количество дыма, и вскоре появился Чарльз, который, кашляя и что-то невнятно бормоча, набросился на нас. Мои армейские друзья были изумлены происходящим, но казалось, им все это нравилось.

Когда мы на следующее утро с тяжелыми головами в высшей степени осторожно отправились на завтрак, повсюду были видны следы веселой ночи. Разбитая посуда и поврежденная мебель валялась на прежних местах. Однако самым бесценным «сувениром» были угольно-черные следы ног на потолке зала столовой, аккуратный автограф Бастера Рейнольдса. Мы никогда так и не узнали, как он добрался туда. Это, должно быть, была уникальная операция! Мои армейские друзья и я решили уехать прежде, чем появился рассерженный командир авиастанции. Мы попрощались со всеми в 141-й, кого смогли обнаружить, и быстро отправились обратно в Фарнборо, утомленные, но переполненные радостными воспоминаниями о замечательной встрече.

Я ничего не слышал о том, куда меня собираются направить после курса в Камберли, потому решил сам подтолкнуть типов из службы кадров, посетив штаб 100-й группы в поисках работы. Моим единственным желанием было снова участвовать в боевых вылетах против врага. Встретившись с командиром группы, я спросил его, может ли он взять меня в одну из его эскадрилий «москито». Он ответил, что хотел бы видеть меня в своем штабе, где, как он думал, мой опыт принесет большую пользу. Я пережил большое разочарование. Позднее в тот же день я обсуждал тактику с начальником оперативного штаба группы и скоро понял, что искренне не согласен с тем, как используются «москито». Хотя я глубоко уважал его – он был храбрым и способным офицером, – для меня было очевидно, что мы не сможем работать с ним из-за значительных разногласий по поводу применения самолетов, оснащенных приборами «Serrate». После дружеских бесед и обсуждений я отклонил предложение заняться штабной работой и, немного подавленный, вернулся в Камберли, предоставив решить судьбу своего перевода министерству авиации. Я должен лишь добавить, что 100-я группа очень хорошо преуспела и без меня!

Наши последние несколько недель в Камберли были в основном посвящены десантным операциям и их поддержке с воздуха. Это было естественно ввиду огромного наращивания в Британии британских и американских армий и 2-го тактического авиационного командования Королевских ВВС и 9-й воздушной армии ВВС США. Имелись серьезные признаки подготовки к открытию долгожданного второго фронта, путем форсирования Ла-Манша. Однажды мне сообщили, что меня вызывает начальник колледжа, я доложил его адъютанту, и тот проводил меня к генерал-майору. У него уже был знакомый мне эйр-вице-маршал Эмбри, который недавно возглавил 2-ю легкую бомбардировочную группу, входившую теперь в состав 2-го тактического авиационного командования. Эмбри спросил меня, хотел бы я работать в его штабе и помочь подготовить группу к ночным действиям.

Группа состояла из четырех эскадрилий бомбардировщиков «митчелл», двух эскадрилий бомбардировщиков «бостон» и шести эскадрилий истребителей-бомбардировщиков «москито» Mk.6, которые все пока использовались исключительно для дневных налетов. Моя работа, если я соглашусь, будет связана в основном с эскадрильями «москито», которые должны быть обучены так, чтобы могли выполнять ночные маловысотные атаки немецких транспортных средств на земле или на воде. Эмбри подчеркнул, что это одна из наиболее важных задач и что его группа будет единственной, способной поддержать ночью союзнические армии, когда наступит решительный день «Д».[122]

Предложение было очень лестным, но перед тем как согласиться, я сказал, что хотел бы принять личное активное участие в действиях против врага. Сверкнув глазами, он обещал, что позволит мне выполнить «порцию» боевых вылетов. Затем Эмбри сказал генералу, что он хотел бы, чтобы я сразу приступил к новой работе. Начальник колледжа ответил, что будет сожалеть, если я не закончу курс, так что было решено, что я пока останусь. Я был счастлив от мысли, что, несмотря на ожидавшую меня штабную работу, смогу при случае столкнуться с гуннами. Эмбри был одним из немногих высших командиров союзнической авиации, которые полагали, что не только экипажи эскадрилий, но и командиры авиастанций и члены их собственного штаба должны участвовать в боевых вылетах. Он сам выполнил много вылетов, несмотря на неодобрение Верховного командования. Это был великий командир, который никогда не требовал ни от кого из своих людей того, чего не стал бы делать сам.

Курс закончился 11 февраля 1944 г., дав мне ясное понимание проблем британской армии. Он также разрушил мое поверхностное мнение о пехотинцах, среди которых теперь было много тех, кого я мог считать своими друзьями, некоторых из них постоянными. Наша прощальная вечеринка в превосходном стиле прошла в главном зале в Камберли. К концу вечера объединенная группа представителей Королевских ВВС и армии разыскала пожарный брандспойт и в качестве прощального жеста «вымыла» висевшие на стенах масляные портреты бывших начальников колледжа и других известных армейских командиров.

Глава 26

Я прибыл в штаб 2-й авиагруппы в качестве офицера, ответственного за ночные операции, с некоторым трепетом. Это была моя первая штабная должность. Однако скоро я уже чувствовал себя в Мангевэлл-Парк, красивом старом особняке около Валлингфорда,[123] в Оксфорде, непринужденно. Обещание, что я смогу совершать боевые вылеты, поддерживало мое настроение на высоком уровне.

К разочарованию Джоан, я все еще упорно настаивал на том, что будет лучше, если она и семья останутся в Лестере. В этом случае для меня война и жизнь семьи не смешивались бы. Сквадрэн-лидер Руфус Райслей заботился обо мне, пока я не освоился. Я быстро обнаружил, что Эмбри собрал очень опытный и удачный штаб, все члены которого горели тем же огнем и были исполнены того же духа, что и он сам. Заместителем «старика» и начальником оперативного штаба был Дэвид Атчерлей, которого я в последний раз видел в Дебдене в 1938 г., когда он командовал 85-й эскадрильей. Благодаря своим невероятным подвигам в воздухе Дэвид и его брат-близнец Дик стали легендой еще до начала войны. Я сомневаюсь, что когда-либо снова будут примеры подобного руководства и фантастических выходок, как у этих двух летчиков.

Одной из первых хозяйственных забот Руфуса стало определить меня к Клемми, во второй дом 2-й авиагруппы. Миссис Клементс владела пабом «Уйат харт» в деревне Нетлбед, в нескольких километрах от нашего штаба. В ходе своего пребывания во 2-й группе я имел привилегию быть знакомым с ней, и я всегда буду благодарен ей за ее неизменную веселость и прекрасный характер, которые так благоприятно сказывались на нашем моральном состоянии. Ранее во время войны она потеряла своего собственного сына, служившего на флоте, но умело скрывала свою печаль. Мы были уверены, что нас всегда ждет радушный прием в этом месте. Когда в 10.30 наступало время перерыва, она неизменно разрешала персоналу Королевских ВВС остаться. Какой бы уставшей ни была, она подавала нам со своей кухни традиционную яичницу с беконом.

Помня о своем обещании Стиксу и Джеко, данном при отъезде из 141-й эскадрильи, я должен был попробовать перевести их обоих в штаб группы. Люди из кадровой службы помогли, и через несколько дней после моего прибытия в Мангевэлл оба моих товарища присоединились ко мне. Штаб ночных операций теперь был укомплектован. Приток ночных летчиков поначалу вызвал отдельные грубые замечания со стороны остальных штабных работников, которые чрезмерно гордились дневными действиями группы и не слишком хотели частично переключаться на ночные полеты. До настоящего времени главные усилия 2-й группы были направлены против вражеских кораблей и военных сооружений в оккупированной Европе и против начавших недавно строиться между Кале и Гавром позиций «Фау-1». Все вылеты выполнялись днем и требовали исключительно точного бомбометания со средних и малых высот, в котором 2-я группа была непревзойденной.

Вслед за «Оверлордом», проектом дня «Д», умы планировщиков занимало наступление против позиций «Фау», известное как «Кроссбоу». Если большинство этих позиций и места складирования этого оружия и ракетного топлива не были бы разрушены, то враг смог бы серьезно помешать приготовлениям союзников к вторжению. Кроме того, население Лондона и Южной Англии подверглось очень разрушительным атакам беспилотных «Фау-1», а позднее и ракет «Фау-2». Удары с воздуха и мероприятия по обороне со стороны Королевских ВВС и ВВС США в значительной степени снизили силу атак противника, хотя, конечно, они достигали Лондона и прилегающих районов. В целом военный ущерб от «Фау-1» и «Фау-2» был небольшим, но были убиты почти 10 000 человек, и многие получили тяжелые ранения. Атаки не прекращались до тех пор, пока в начале 1945 г. союзники не захватили все их стартовые позиции. Но 2-я группа имела честь повредить и уничтожить большее число позиций пусковых установок во Франции, чем любое другое авиационное соединение союзников.

Подготовка к операции «Оверлорд» шла быстрыми темпами, и группе Эмбри, помимо прочих задач, отводилась важная роль в атаках немецких линий коммуникаций после того, наши войска захватят плацдарм в Нормандии. Работа по обучению эскадрилий ночным действиям должна быть проведена в кратчайший срок.

Наиболее для действий ночью подходили шесть эскадрилий «москито», поровну разделенных между 138-м и 140-м авиакрыльями, так что был составлен план тренировок, чтобы обучить их так же, как и эскадрильи «ночных нарушителей» Истребительного командования, лишь с одним отличием, что самолеты 2-й группы помимо пушек должны были нести еще и бомбы. Наши «москито» были маловысотной модификацией «Mk.6», они не имели бортового радара, но были вооружены четырьмя 20-мм пушками и четырьмя 7,7-мм пулеметами, установленными в носовой части и приводимыми в действие пилотом. Также имелся бомбоотсек на четыре 227-кг бомбы, которые могли быть оснащены различными типами взрывателей ударного или замедленного действия. Второй член экипажа был штурманом. Перед первым ночным вылетом эскадрилий Руфус и я, сопровождаемые Стиксом и Джеко, посетили оба авиакрыла и провели общий инструктаж, подчеркнув важность задачи и некоторые из проблем, с которыми экипажи могут столкнуться. Казалось, что из-за недостаточного очарования ночных действий люди, привыкшие к дневным боям, все еще были недовольны тем, что их заставляют делать эту работу. Но мы знали, что после нескольких вылетов это недовольство исчезает. Мы также отметили, что они станут выполнять и отдельные дневные вылеты.

Для начала мой небольшой штаб при помощи парней из разведки спланировал вылеты против ряда аэродромов в Северной Франции. Поиск этих небольших целей в ходе полета на высоте от 300 до 900 м над покрытым мраком континентом был прекрасной тренировкой по ночной навигации, также давал хорошую возможность обстрелять любую заслуживавшую внимания цель. Если мы научимся находить и обстреливать аэродромы, то, когда наступит день «Д», легко сумеем обнаружить колонны немецких войск, перемещающиеся по французским дорогам. В ходе первых вылетов экипажи «москито» научились поражать маленькие цели, и потери при этом были незначительными. Так что первоначальное недовольство стало исчезать.

Я начал задумываться об обещании Эмбри разрешить мне выполнять боевые вылеты. Уже в течение некоторого времени я был увлечен возможностями, предоставлявшимися одному или двум дальним истребителям, патрулировавшим днем в глубине вражеской территории. 418-я и 605-я эскадрильи «нарушителей», обычно действовавшие по ночам, продемонстрировали, насколько успешными могут быть такие вылеты. Они добились внезапности и сбили много вражеских самолетов различных типов ценой минимальных потерь со своей стороны. Если лететь на уровне верхушек деревьев и обходить районы, имеющие мощное зенитное прикрытие, то была высокая вероятность того, что наши истребители не обнаружат, пока они не нанесут удар. Такие вылеты можно было выполнять, только если приблизительно на 450–600 м имелась облачность, закрывающая большую часть неба. Был очевидный риск, но я считал, что вероятное уничтожение или повреждение вражеских самолетов и замешательство, которое мы вызовем у противника, более чем компенсирует его.

«Мосси» «Mk.6» был идеальным самолетом для такой работы. На малых высотах он был быстрым, маневренным, имел превосходный радиус действий и сильное вооружение. Поскольку я должен был иметь еще кого-то, чтобы полететь к врагу, я рассказал об этом Стиксу и Джеко, которые уже выказывали нетерпение. Они встретили мое предложение с энтузиазмом, хотя Джеко полагал, что ночь – лучшее время, так как мы были гораздо более опытны в выживании, когда «птицы на земле». Мы обсудили возможность полетов в дневное время, и в конечном счете моя точка зрения возобладала. После этого я отправился к «старику». Эмбри казался искренне заинтересованным, но настаивал на том, чтобы я приносил план каждого из предлагаемых мною рейдов ему на утверждение прежде, чем мы вылетим. Далее он не одобрял идею относительно наших дневных полетов непосредственно над территорией Германии из-за мощности немецкой ПВО, а также из-за наличия большого числа одноместных истребителей, с которыми «москито» не мог состязаться. Однако оккупированная Западная Европа имела привлекательные цели. Там было много аэродромов, на которых базировались вражеские бомбардировщики и двухмоторные истребители «Мессершмит-110» и «Юнкерс-88». Я сказал командиру группы, что хотел бы атаковать самолеты в воздухе, а не на земле. В воздухе мы не только выводили из строя самолет, но также, что более важно, и его экипаж. Прошлый опыт как Королевских ВВС, так и люфтваффе показывал, что атаки находящихся на земле самолетов, хотя и эффективные в некоторых отношениях, не сбрасывали со счетов обученный экипаж самолета. Кроме того, атакующие самолеты часто получали тяжелые повреждения от огня зенитной артиллерии.

Получив молчаливое согласие Эмбри, я спросил его, могу ли предпринять попытку на следующий день, 28 февраля 1944 г. Я показал ему маршрут в район Орлеан – Бурж – Шатоден, в центральной части Франции, где находилось множество аэродромов бомбардировщиков. К моей радости, он согласился, если будет необходимая облачность. Я вернулся в свой кабинет, где Стикс и Джеко ожидали результата встречи, и сказал им, что все в порядке.

Я решил, что сопровождать меня будет Джеко. Я хотел доказать ему, что такие вылеты действительно эффективны, зная, что он все еще в этом сомневается. Мы проконсультировались с офицерами разведки в штабе группы и разработали детальный маршрут. Мы планировали облетать большие города и аэродромы на расстоянии по крайней мере 8 километров. Во-первых, они имели сильную ПВО, во-вторых, если бы мы пролетели над нами, была бы поднята тревога. Побережье Франции было заполнено множеством немецких частей. Они были способны сбить низколетящий самолет, как винтовочным и пулеметным огнем, так и огнем зенитных батарей. Поэтому мы решили пересекать побережье Франции туда и обратно на высоте между 450 и 900 м, а затем пикировать к земле. Мы рисковали утратить элемент внезапности, поднимаясь на высоту, где нас могли засечь вражеские наземные РЛС, но это был приемлемый риск: чтобы обнаружить нас, им должно было очень повезти.

Ранним утром метеоролог обещал нам нужную для полета облачность. Мы решили стартовать из Лэшема. Любезный командир авиастанции подготовил «мосси», который ожидал нас до краев заправленный топливом, включая подвесные баки, которые можно было сбросить. Если все пойдет хорошо, полет продлится три с половиной часа, но мы имели достаточно топлива, чтобы находиться в воздухе почти шесть часов.

Было холодное утро, и оба двигателя должны были поработать, чтобы масло и охлаждающая жидкость стали циркулировать должным образом. Затем мы вырулили на старт, на полной скорости пронеслись по взлетной полосе Лэшема. «Москито» стремительно набирал скорость. Мы летели над сельской местностью Сассекса. К сожалению, этот первый вылет не принес успеха. Погода была хуже, чем ожидалось, и видимость в районе Орлеана – очень плохой. Наша навигация также оказалась ошибочной, и в течение некоторого времени мы не знали, где находимся. В конечном счете мы смогли опознать город Тур, на берегу Луары, который был вдали от запланированного нами курса. Было очевидно, что у Джеко проблемы с навигацией, и я понял, что разумнее всего прервать полет. Так что мы развернулись и отправились домой. На обратном пути около Ле-Мана обстреляли бензовоз. Это было воскресенье. Много французских мирных жителей, вышедших на дневную прогулку, стали свидетелями этой атаки. Большинство их предусмотрительно следило за процессом из канав по обеим сторонам дороги, когда мы, со сверкавшими пушками, скользили над их головами. Оставшаяся часть полета прошла безрезультатно. Позже Джеко сказал мне, что он предпочитает выполнять ночные вылеты, в которых чувствует себя более квалифицированным. Я полностью разделял его позицию, но мне было жаль, что так и не смог доказать ему ценность дневных вылетов.

Неделю спустя я спросил Стикса, что он думает о попытке совершить очередной вылет. Он все еще очень хотел этого. Я отправился к командиру авиагруппы за разрешением, хотя после нашей первой неудачной попытки опасался, что он может счесть такие полеты пустой тратой времени. Когда я объяснил, почему мой вылет с Джеко оказался безрезультатным, Эмбри понял меня, но запретил рисковать по-глупому. Из полученных недавно разведкой данных следовало, что немцы перебросили свои новейшие тяжелые бомбардировщики «Хейнкель-177» на аэродромы в районе Орлеана, как раз в тот район, в который мы уже собирались лететь. Эти самолеты были четырехмоторными монстрами, по два двигателя на каждом их крыле стояли тандемом, что придавало им внешний вид двухмоторного самолета. Мы предполагали, что они могли прибыть туда для того, чтобы подготовиться к налетам на Англию, потому их атака заслуживала внимания.

Погода на следующий день, казалось, должна была быть идеальной для нашего вылета, так что мы приняли меры, чтобы в Лэшеме нас снова ждал подготовленный «мосси». Мы во второй раз отправились в глубь территории Франции. Стикс сидел около меня в тесной кабине, расстелив карты у себя на коленях. Иногда он немного корректировал мой курс. В тот день была сплошная облачность с нижней кромкой на 460 м, после приблизительно 35 минут полета мы смогли увидеть линию французского побережья. Стикс определил точку, в которой нам предстоит пересечь берег, и, когда до нее осталось около 6,5 км, я резко направил «мосси» вверх, в облака, и выровнял его на 900 м. Мы летели на этой высоте приблизительно 5 минут, а затем круто спикировали к земле. Теперь мы были внутри вражеской цитадели, направляясь к Орлеану и надеясь, что не встревожили немцев своим появлением.

Было что-то возбуждающее в том, чтобы скользить прямо над французскими полями и деревьями, но мы должны были все время быть начеку, чтобы не только не пропустить вражеские самолеты, но также и для того, чтобы не врезаться в линию электропередачи или дерево. От такого полета мы оба скоро полностью взмокли. Периодически мы изменяли курс на 20 или 30 градусов, чтобы, так или иначе, запутать любых немецких наблюдателей относительно направления нашего полета.

Стикс осуществлял навигацию уверенно. Скоро мы пересекли Сену западнее Руана, и, если бы не случайный французский крестьянин или немецкий солдат, который, вероятно, принял нас за развлекавшихся пилотов люфтваффе, мы бы никого не видели. Вдали появились шпили собора в Шартре. Я накренил самолет вправо, и правое крыло едва не зацепило землю, когда мы обходили город. Он, вероятно, был полон немецких солдат и прикрыт зенитными батареями. Мы летели над долиной Луары с ее красивыми замками, около Орлеана, но, тем не менее, не видели никаких признаков самолетов. Я начал чувствовать разочарование, поделился сомнениями со Стиксом. Где же были неуловимые самолеты люфтваффе? Мы пролетели на юг еще 80 км и, не обнаружив около аэродрома Бурж никаких самолетов, легли на курс домой через Шатоден.

Я уже почти сделал вывод, что вылет снова оказался пустой тратой времени, когда Стикс произнес:

– Что это?

Вдали за своей правой плоскостью я смог разглядеть взлетно-посадочную полосу аэродрома. Взлетавший самолет, едва видимый, как черная капля, поднимал винтами пыль. Эта пыль и привлекла внимание Стикса. В течение секунды или около того мы наблюдали, по-прежнему держа «мосси» у земли. Возможно, немцы в конце концов обнаружили нас, и вражеский истребитель взлетал нам наперехват. Я прибавил скорости, чтобы мы могли быстро скрыться в облаках, если наши подозрения окажутся верными, поскольку наш «мосси» не мог соперничать с несколькими «Мессершмитами-109» или «Фокке-Вульфами-190». Теперь мы могли видеть, что черная капля – лишь один самолет, и при этом очень большой. С криком триумфа, которым я почти оглушил Стикса, я бросил наш «мосси» в крутой вираж и направился к Шатодену.

Приблизительно в 1,5 км от периметра аэродрома мы пролетели над позициями немецкой зенитной артиллерии и с изумлением увидели, что вражеские артиллеристы машут нам, думая, что мы один из их самолетов. Чтобы порадовать их, мы помахали в ответ! Неожиданность была полной. Теперь мы быстро сближались с целью, в которой опознали один из больших «Хейнкелей-177». Он выполнял вираж над аэродромом на высоте 300 м. Мы оставались у земли до последней минуты. Приближались к нашей цели спереди и немного сбоку. На дистанции около 800 м я начал плавный разворот с набором высоты, чтобы массивный фюзеляж бомбардировщика был прямо перед нами. Я вышел в позицию для открытия огня. В последний момент противник понял, что мы враждебны, и попытался отвернуть, но было поздно. Я немного уменьшил радиус своего разворота, чтобы перекрестье моего электрического прицела с учетом необходимого упреждения находилось перед бомбардировщиком, и нажал на кнопку огня. Поток 20-мм снарядов и 7,7-мм пуль лился из носовой части «мосси», когда я продолжал уменьшать радиус разворота так, чтобы держать свой прицел на быстро приближавшейся цели. Я начал стрелять приблизительно с 360 м, и теперь с дистанции 90 м «Хейнкель-177» казался огромным, словно дом, поток огня и дыма появился внизу носовой части самолета. Он встал на дыбы, словно раненый зверь, и, перевернувшись через крыло на спину, вертикально упал на землю. Раздавшийся взрыв был подобен взрыву нефтяной цистерны, – огромный шар красного пламени и клубы плотного масляного дыма.

«Мой бог», – единственное, что я смог произнести. Все произошло настолько быстро, что ни у кого из несчастного экипажа не было возможности выпрыгнуть на парашюте. Времени для жалости не было. Мы сделали свою работу и теперь должны были уйти. Спикировав к земле на скорости 480 км/ч, мы с торжеством понеслись домой. Пролетая над полями в нескольких километрах от Шатодена, мы заметили юношу и девушку, которые, выбежав из дома, отчаянно махали нам. Они, вероятно, видели бой и, конечно, могли наблюдать похоронный столб дыма, так что наша победа порадовала сердца двух жителей порабощенной Франции.

Через три с половиной часа после взлета мы приземлились в Лэшеме. Спустя несколько часов Стикс и я пили пиво в баре в Мангевэлле, пересказывая обстоятельства нашей победы другим членам штаба. Пленка моей кинокамеры, синхронизированной с пушками, была уже обработана. Эмбри попросил показать ее, и мы всей толпой двинулись в одну из комнат совещаний, где подтверждение нашей победы было продемонстрировано на экране. Теперь я чувствовал, что доказал ценность дневных полетов и боссу и группе в целом, и ожидал в будущем большее число вылетов. Дневной полет сильно отличался от ночного боя, но я нашел, что дневная победа приносит не меньше удовлетворения и возбуждения.

Неделю спустя, 12 марта, Стикс и я снова поднялись в воздух. На сей раз мы намеревались пролететь гораздо дальше, вплоть до Тулузы. Но уже в самом начале столкнулись с проблемой. Когда пикировал к земле после пересечения французского побережья около Байе,[124] мне показалось, что я увидел вспышку и услышал слабый свист. Я спросил об этом Стикса, но он ничего не видел и не слышал. Все, казалось, было в порядке, и я сразу забыл об этом. Но уже вскоре я заметил, что температура масла в правом двигателе начала опасно подниматься. Пока я наблюдал, стрелка достигла опасной черты. Была какая-то серьезная неисправность, и я сказал Стиксу, чтобы он быстро рассчитал наш курс домой. Тем временем я развернул наш самолет в общем направлении на Англию. Я выключил неисправный двигатель и продолжил полет на одном. Наш «мосси» весьма хорошо летел и на одном двигателе. Спустя 45 минут мы снова были на земле в Лэшеме. Мы обнаружили, что маслопровод разбит пулей и темная жидкость вытекала из него. Очевидно, какой-то немецкий снайпер выстрелил в нас. Не знаю, почему двигатель не загорелся, хотя много масла вылилось на горячий радиатор и выхлопные патрубки. Удача снова была с нами!

Двумя днями позже мы с Джеко отправились в Лондон на официальную церемонию награждения. Мы получили из рук короля награды, которых были удостоены несколькими месяцами ранее, Джеко – пряжку к кресту «За летные боевые заслуги», а я – пряжку к ордену «За отличную боевую службу» и вторую пряжку к ордену «За летные боевые заслуги». В Лондоне мы встретили родителей Джеко, Джоан и моего отца, которые были приглашены на церемонию. Во дворце, в дополнение к группам военнослужащих всех трех родов войск, присутствовала большая толпа гостей. Награды получили также несколько гражданских лиц. Наши семьи вместе с другими гостями прошли в большой зал, используемый для таких случаев, в то время как Джеко и я последовали за придворным в приемную, где каждого из награждаемых проинструктировали, как надо подходить к королю, когда назовут твою фамилию.

Несмотря на предыдущие посещения Букингемского дворца, я был возбужден, поскольку мое место было в передней шеренге. Через несколько минут оркестр заиграл государственный гимн, и король Георг IV вступил в переполненный зал вместе со своими придворными. Сначала вызывали удостоенных высших наград. Шеренга медленно передвигалась. Я искал глазами среди гостей Джоан и своего отца. Увидев их, я, улучив момент, подмигнул им. Когда была названа моя фамилия, я промаршировал к королю, повернулся налево, поклонился и встал перед ним. Он был в форме адмирала флота. Он протянул левую руку назад к подушке в руках помощника, на которой лежали награды. Сначала он вручил мне пряжку к ордену «За отличную боевую службу» на красно-синей ленте, одновременно благодаря меня за то, что я сделал, и желая дальнейших успехов. Затем, продолжая говорить, он спокойно повернулся за пряжкой к кресту «За летные боевые заслуги», но я краем глаза увидел, что на подушке лежит сам крест. Кто-то оконфузился! На секунду он нахмурился. Я волновался, ожидая, что сейчас произойдет. Король о чем-то коротко шепотом поговорил с помощником, затем повернулся ко мне и попросил, чтобы я подождал невдалеке. Я должен был быть вызван снова в конце церемонии, чтобы получить награду, которой удостоен. Час спустя мою фамилию назвали снова. К этому времени король, должно быть, обменялся рукопожатиями и поговорил почти с двумястами людьми, но он все еще был способен улыбаться и отпустил дружескую шутку об этом инциденте, когда вручал мне пряжку к кресту «За летные боевые заслуги». Очевидно, даже в высших сферах иногда ошибаются. Хотя получение награды от короля было величественным моментом, я обнаружил, что для моих нервов намного тяжелее стоять перед этим великим человеком в переполненном зале, чем сражаться с противником.

Глава 27

Надежда на то, что война закончится, когда Красная армия при помощи союзнических военно-воздушных сил нанесет поражение Германии, умерла после того, как политики решили настаивать на ее безоговорочной капитуляции. Для банды Гитлера эта война стала войной до конца. В сердитых посланиях Сталин требовал начала вторжения, чтобы уменьшить давление на Восточном фронте, где фанатичные немцы, медленно отступая, наносили тяжелейшие удары русской армии. К марту 1944 г. союзнический план вторжения был почти завершен. Все, что требовалось, так это окончательное сосредоточение войск и техники да хорошая погода. Наши воздушные атаки в оккупированной Европе и Германии, продолжавшиеся с большим упором на систему коммуникаций и транспорта, имели целью уничтожение немецкой системы обороны перед высадкой союзников.

По мере приближения дня «Д» работы в штабе 2-й авиагруппы значительно прибавилось, и я должен был сократить число своих боевых вылетов. Для повышения эффективности ночных штурмовых атак эскадрилий были разработаны новые и более действенные методы. Прежние атаки аэродромов в Северной Франции показали, что экипажи могли находить цель, но стрельба и бомбометание с малых высот в темноте обычно были малорезультативными. Экипажи должны были концентрироваться на том, чтобы не врезаться в землю, поскольку, когда они пикировали на свои цели, у них не было никакого видимого ориентира, чтобы контролировать высоту. Среди массы мыслей по поводу этой проблемы в штабе и в эскадрильях было предложение использовать 114-мм осветительные ракеты на парашютах. Идея состояла в том, что, как только «мосси» достигал района цели или обнаруживал движение тусклых огней немецкого армейского автотранспорта, экипаж выстреливал одну из этих ракет. При сбросе с высоты от 900 до 1200 м ракета, плавно опускаясь на землю, горела около двух минут, освещая все это время прилегающую местность. Теперь экипаж «мосси» мог хорошо видеть цель и имел время, чтобы выполнить одну, а иногда и две результативные атаки прежде, чем ракета гасла. Группа была обеспечена запасом этих сигнальных ракет и держателей для их подвески, и скоро они уже использовались с большим эффектом. Позднее эта пиротехника сбрасывалась сериями для увеличения освещенности.

В конце марта и в апреле я предпринял еще четыре дневных рейда в тыл противника, принял участие в дневной маловысотной бомбардировке железнодорожной станции Мант-Гаскур, на Сене, западнее Парижа. Три дневных рейда я совершил со Стиксом и один со штурманом группы сквадрэн-лидером Робертсоном. Во время вылета на бомбардировку я также летел с Робертсоном. Дневные рейды в тыл противника увеличили число уничтоженных мною вражеских самолетов до 27. В двух из этих вылетов, одном со Стиксом и одном с Робби, мы одерживали по 2 победы, при этом оба раза над Данией.

Налет на важную железнодорожную станцию Мант-Гаскур был моим первым опытом маловысотного бомбометания. Будучи в этом деле новичком, я летел в хвосте эскадрильи из 13 «мосси», которые атаковали цель парами с интервалом в несколько минут. К тому времени, когда Робби и я достигли цели, зенитная артиллерия уже по-настоящему расшевелилась, и у меня не оставалось сомнений в том, что милые старые гунны очень рассержены! Я впервые увидел, как они используют тяжелые 88-мм зенитные пушки для настильной стрельбы. Чтобы сбить нас, артиллеристы вели огонь почти горизонтально, поскольку мы летели над самой землей. Тот факт, что снаряды взрывались около французских домов, казалось, их не волновал. Если не считать зенитной артиллерии, наш вылет прошел спокойно. Наши бомбы имели взрыватели с замедленным действием, но мы не могли слоняться поблизости, чтобы увидеть их взрывы. Поспешно покинули зону зенитного огня и были очень счастливы, что остались невредимыми. Большинство других экипажей, принимавших участие в налете, столкнулись с небольшим противодействием, потому что полностью использовали фактор внезапности. Именно на 13-й номер (сосунка Брехэма) враг излил весь свой гнев!

Стоит рассказать об одной из побед в ходе дневных рейдов, упомянутых выше, потому что она заставила меня подсознательно стать слишком самонадеянным. Фактически именно она, вероятно, была косвенно виновна в моем последующем поражении. Начав дневные рейды, я был уверен в том, что необходимо, по возможности, уклоняться от встреч с одноместными истребителями из-за их превосходства над «москито», а также потому что они обычно действовали парами или большими группами. В тот раз мы крейсировали около Пуатье, в поисках проблем на свою голову. Мы заметили на проселочной дороге немецкий грузовик и подготовились его атаковать. Когда мы перешли в пологое пикирование, Стикс обратил мое внимание на одиночный самолет в 1,5 км впереди, который приближался к нам. Это была лучшая добыча! Мы вышли из пикирования, игнорируя теперь немецкий автомобиль и наблюдая за приближавшимся самолетом. Сначала я подумал, что это американский «тандерболт». Эти истребители также действовали в глубине вражеской территории, но обычно большими группами. Этот же самолет был один. У меня не было возможности быстро сманеврировать, чтобы занять лучшую позицию. Затем я понял, что это был «Фокке-Вульф-190» с подвесным баком. Что делать, уйти или вступить в бой? Я считал, что не смогу оторваться от него, у меня во рту пересохло от волнения, и я решил, что единственный выход состоял в том, чтобы сражаться.

Немец заметил меня в тот же момент, что и я его. Он начал крутой вираж, чтобы зайти мне в хвост. Стикс и я знали, что если ему удастся это сделать, то с нами будет покончено. Резко взяв штурвал на себя, я понял, что могу помешать ему поймать наш «мосси» в прицел. Потом я вспомнил, что при открытых створках радиаторов двигателей радиус моего виража уменьшается. В течение нескольких секунд, которые показались длиною с жизнь, он преследовал меня на все более крутых виражах. Моя скорость уменьшилась с 450 до 370 км/ч. Пришла пора положить этому конец. Я открыл створки радиаторов и обнаружил, что мы начали опережать его на вираже. Постепенно на скорости немногим более 320 км/ч я вышел ему в хвост. Он понял опасность и внезапно вышел из виража, выполнив полубочку, и на полной скорости направился на юг над самой землей. Мы переиграли его. С полностью открытыми секторами газа мы быстро достигли скорости 480 км/ч и, находясь сзади и выше, задались вопросом: что, если сами попробуем атаковать его? Стикс беспокоился о том, что у нас оставалось мало топлива, но черт с ним, мы не могли позволить «фокке-вульфу» уйти, по крайней мере, без того, чтобы не обстрелять его. Мы летели прямо над деревьями и домами, но я видел, что мы медленно, очень медленно приближались к нему. Я понимал, что, если покончим с ним в течение следующих нескольких минут, наш бензин закончится прежде, чем мы доберемся до дома. С дистанции 540 м я поймал уходивший «фокке-вульф» в прицел и выпустил короткую очередь. Мимо! Я видел фонтаны земли, поднимаемые моими снарядами, когда они ударялись в грунт позади его хвоста. Проклятье, я должен подойти ближе. Несмотря на предупреждения Стикса, я теперь был настроен сбить этот истребитель, независимо от цены, которую придется за это заплатить. Возможно, противник думал, что сможет уйти от нас. Он не предпринимал никаких маневров ухода от огня. С 360 м я выпустил вторую и гораздо более длинную очередь. Была вспышка пламени, когда наши снаряды попали в его подвесной бак. Его левая плоскость отлетела, и, горя, он перевернулся через крыло и врезался в дерево, разлетевшись на куски, которые рассеялись по полю. Когда мы проносились над местом крушения, одно из колес его шасси, высоко подброшенное силой взрыва, проплыло в воздухе рядом с нашим «мосси».

Торжествуя, мы повернули к дому, питая наш «мосси» последними каплями топлива. Мы приземлились в Форде практически с пустыми баками. Мы победили превозносимый «Фокке-Вульф-190», и эта мысль в тот момент господствовала у меня в мозгу. Очевидный же факт, что вражеский пилот был неопытным новичком, я не принимал тогда во внимание. Позже у меня было много времени, чтобы это понять.

Многие из этих дневных рейдов я выполнил на самолетах из 305-й польской эскадрильи,[125] которой командовал уинг-коммендэр Конопачек. Одно звено этой эскадрильи было полностью польским, а другое – частично британским, и возглавлял его новозеландец сквадрэн-лидер Майк Херрик. Летая со Стиксом или Робби, я смог одержать несколько побед на ее самолетах. Поляки отпраздновали наши успехи импровизированной вечеринкой и вручили мне красивую серебряную, покрытую эмалью эмблему эскадрильи, сделав меня почетным ее членом. Я с гордостью храню этот значок и сертификат под номером 809.

Моя работа в штабе и вылеты оставляли мало времени для посещений Джоан в Лестере. Когда я исхитрялся провести там один или два дня, всегда казалось, что я хотел снова умчаться к своим товарищам на войну. Чем дольше продолжалась война, тем сильнее становилось мое желание принимать в ней активное участие. Даже при том, что мое пребывание дома редко превышало 48 часов, я с сожалением должен признать, что мои маленькие дети и незначительные домашние проблемы раздражали меня, часто приводя к горячим спорам. В основном они касались воспитания детей. Мои взгляды на него нередко сталкивались с взглядами моих многострадальных тестя и тещи, при этом бедная Джоан металась между нами, пытаясь примирить. К счастью для меня, она была полна понимания и знала меня лучше, чем я сам себя знал. Тогда она не смогла убедить меня в том, что причиной моих раздражительности и неблагоразумного поведения была усталость. Но это была усталость, которая каким-то извращенным образом заставляла меня неуклонно идти на глупый и ненужный риск в безумном желании добраться до врага снова и снова.

Во время одного из моих визитов Джоан показала мне статью в лестерской газете, в которой говорилось о том, что Джонни Джонсон[126] и я достигли уровня в 27 побед каждый и что мы были двумя лучшими асами-истребителями в Англии, активно участвующими в боевых действиях. Поскольку я сам считал, что лучшим был Джонни, это было забавно, особенно после того, как мне сказали, что местные фабричные рабочие даже бьются об заклад, кто из нас в конце концов выйдет победителем! Большую роль в этом сыграл тот факт, что Джонсон был родом из расположенного невдалеке городка Мелтон-Моубрей, а Лестер стал моим вторым домом. Сама мысль о публичном соревновании за лидерство среди асов-истребителей была вздором. Я не мог конкурировать с Джонсоном, даже если бы и хотел. Наши роли были совершенно разными. Он был одним из самых замечательных командиров крыла дневных истребителей всех времен. Со своими канадскими «спитфайрами» он разыскивал вражеские «Фокке-Вульфы-190» и «Мессершмиты-109» и завоевывал превосходство в воздухе над районом своих действий. Кроме того, что он был более опытным, а также более успешным пилотом лично. Я же успехов своих достиг в значительной степени ночью и лишь недавно днем. Моей работой вместе с различными радиооператорами и штурманами, главным образом, была охота одинокого волка и наведение паники на гуннов везде, где мы могли найти их. Я приношу свои извинения тем беззаботным игрокам в Лестере, которые ставили на меня и проиграли. Однако, как бы там ни было, мне это было очень лестно.

После рейдов над Францией и Данией я решил, что более благоприятное место охоты все-таки Дания. Длинные перелеты над морем выдвигали серьезные требования к навигации, но и награды за это были большими и разнообразными. Также была меньшая вероятность, что нас обнаружат при пересечении датского побережья, поскольку оно имело слабую оборону. В Дании и Норвегии базировалось много эскадрилий люфтваффе, которые находились на отдыхе и пополнении после боев на Востоке или на Западе, а также несколько учебно-тренировочных подразделений. Все они были идеальной дичью для нас. Я подумывал и о Норвегии, как о будущем «охотничьем угодье».

В течение мая 1944 г. я смог выполнить лишь два вылета, оба над Данией. Один совершил со Стиксом, а другой – с флайт-лейтенантом Доном Уолшем, штурманом из нашего штаба. Он недавно завершил во 2-й группе успешный тур на «митчеллах». Как и Робби, он слышал много интересного о моих рейдах и попросил меня взять его в один из них. Стикс не всегда мог летать со мной, не рискуя нарушить заведенный порядок, и потому не возражал, когда я иногда брал другого штурмана.

Во время нашего первого совместного полета Дону и мне сопутствовала удача. Западнее Копенгагена, около города Роскилле с красивым собором, мы сбили «Юнкерс-88». Казалось, что вылет пройдет безрезультатно. Мы ничего не обнаружили, но сразу после того, как повернули домой, Дон заметил самолет, летевший под облаками в нескольких сотнях метров выше. Мы незаметно приближались к нему, летя до последней минуты на малой высоте над цветущей датской сельской местностью. Затем на максимальной скорости мы начали набор высоты с разворотом, чтобы выйти к нему в хвост. Экипаж 88-го, должно быть, увидел нас и направился под защиту ближайшего облака. Когда самолет уже частично скрылся в нем, я с дистанции почти восемьсот метров выпустил очередь, надеясь, что поражу его прежде, чем он растворится.

Я промахнулся. К счастью для нас, облачность оказалась неплотной и было не слишком трудно следовать за ним, когда мы сближались. Его хвостовой бортстрелок отчаянно выпускал в нас длинные очереди. Но его стрельба была необдуманной и не причиняла никакого реального беспокойства. Дистанция быстро сокращалась, и я дал три короткие очереди, стреляя всякий раз, когда он появлялся в разрывах облаков. После последней очереди от самолета полетели обломки, но в следующий момент он исчез в облаке, и мы на мгновение подумали, что он ушел. Внезапно мы снова четко увидели его, он врезался в землю и взорвался около стены сельского дома. Дон теперь полностью убедился, что дневные рейды были настоящей игрой, но мы тогда не могли знать, что полетим вместе лишь еще один раз и что концом этого вылета станет лагерь для военнопленных в Германии.

В то время как я на своем «мосси» слонялся над Европой, работа штаба ночных операций группы в значительной степени лежала на Руфусе Райслее. Ему запрещалось летать над вражеской территорией, потому что он уже однажды был сбит над Францией. При помощи французского Сопротивления он избежал плена и окольными путями вернулся в Англию с большим количеством ценной информации о позициях «Фау-1». За храбрость и умение, проявленные на территории противника, он был награжден орденом «За отличную боевую службу». Он был разочарован тем, что не мог сам больше летать, но никогда не возражал против моих частых отсутствий. Когда я снова оказывался за своим столом, дел всегда было в избытке.

Использование на «мосси» осветительных ракет улучшило способность группы к ночным штурмовым атакам, однако все еще оставались серьезные ограничения. Самолеты могли нести лишь несколько ракет, и много представлявших особый интерес целей на авто– и железных дорогах были лишь частично разрушены или повреждены, потому что ракеты гасли прежде, чем экипажи успевали нанести решающий удар. Поскольку главной задачей 2-й авиагруппы в день «Д» и после него была изоляция района боевых действий в ночное время, было необходимо что-то предпринять, чтобы повысить эффективность наших штурмовых атак. До этого четыре эскадрильи «митчеллов» занимались лишь дневными бомбардировками со средних высот. Этими самолетами были уничтожены многие позиции «Фау-1». Почему бы не использовать «митчеллы» с их незаурядной грузоподъемностью в качестве «патфиндеров» для наших «москито»? После многократных обсуждений это предложение было принято командованием.

Было решено посылать одиночный «митчелл», который должен был патрулировать на высоте между 900 и 1500 м над районами Франции, в которых вели поиск несколько «москито». Когда экипаж «мосси» обнаруживал то, что, по его мнению, было подходящей целью, он вызывал «митчелл» и направлял «патфиндер» в нужную позицию. Очень точная электронная система навигации, использовавшаяся как на «митчелле», так и на «москито», гарантировала определение местоположения цели. «Москито» летали по кругу, ожидая появления «митчелла», который начинал с равными интервалами сбрасывать осветительные ракеты. Они освещали прилегающий район до тех пор, пока экипаж «мосси» не уничтожал цель или не исчерпывал все бомбы и весь боекомплект.

Ожидалось, что идея использования «митчеллов» в новой роли встретит некоторое сопротивление. Работа экипажей действительно была не очень зрелищной, так как они непосредственно не наносили удара по врагу. Кроме того, имелся значительный риск. По своим летным характеристикам «митчелл» уступал «москито» и был уязвим для атак вражеских ночных истребителей. Чтобы внушить экипажам «митчеллов» важность их работы, члены штаба авиагруппы посетили каждую из этих эскадрилий и провели инструктажи, подробно рассказывая об их новой роли и давая рекомендации относительно тактики немецких ночных истребителей.

Было очевидно, что экипажи разочарованы. И это было понятно: они отлично выполнили множество вылетов в дневное время. В целом же они восприняли новую задачу довольно благосклонно. Но одна из эскадрилий, почти целиком состоявшая из голландцев, очень резко отстаивала свою точку зрения. Результаты боевой деятельности этой эскадрильи были прекрасными, и, подобно большинству наших европейских союзников, сражавшихся за освобождение своих стран, голландцы ненавидели врага даже сильнее, чем мы. Так как в ходе будущих вылетов они сами бы не убивали врагов, они считали их пустой тратой времени. Однажды, когда Стикс и я проводили инструктаж, они начали открыто высказывать недовольство в наш адрес. Они, казалось, думали, что это на нас лежала исключительная ответственность за то, что их выбрали для этой непопулярной задачи. Их поведение вывело меня из себя, и между мной и командиром храброй голландской эскадрильи состоялся обмен некоторыми грубыми словами. Позднее в течение дня мы немного остыли и расстались, разумно используя дружеские выражения. Судьбе было угодно, чтобы в одном из первых же ночных вылетов были потеряны два «митчелла», причем оба из голландской эскадрильи. Еще хуже было то, что наша разведка подтвердила, что они оба были сбиты ночным истребителем Королевских ВВС. Это была трагическая ошибка в идентификации. Ночной истребитель перепутал «митчеллы» с довольно похожими бомбардировщиками «дорнье».

Глава 28

Командир авиагруппы очень настойчиво требовал, чтобы я получал у него согласие на каждый из своих рейдов, и я всегда повиновался его пожеланиям. Я со Стиксом планировал 12 мая 1944 г. вылететь к Дании и вечером в баре офицерской столовой подошел к Эмбри за предварительным разрешением. Возможно, я должен был выбрать лучший момент. Он явно был в плохом настроении из-за того, что какие-то дела шли не так, как надо. Его ответ был достаточно коротким, но он сказал, что подумает об этом. Это уклончивое замечание было неутешительным, потому что Стикс и я считали, что наше предприятие окажется очень успешным. Следующим утром я отправил в 107-ю эскадрилью в Лэшеме команду «выполняйте», чтобы они подготовили один из их «мосси», и снова отправился к боссу. Но когда я увидел Мэг, его личную помощницу из Женской вспомогательной службы, она сказала, что он все еще не в духе, и я решил к нему не входить. Когда я в задумчивости шел обратно из его канцелярии, по глупости убедил себя в том, что поскольку он не произнес категорическое «нет», то для нас все закончится хорошо, если мы полетим. Я больше не волновался об этом. Во второй половине 11 мая Стикс и я на связном «оксфорде» перелетели в Лэшем. Наш «москито» ожидал нас. Никаких отзывавших нас сообщений из штаба не было, так что мы, радостно думая, что все должно быть хорошо, вылетели в Уэст-Райнхэм, чтобы дозаправиться там и ранним утром следующего дня отправиться в рейд.

Вскоре после завтрака мы были в воздухе и, пересекая Северное море, преодолевали расстояние около 480 км на пути к Дании. Любые волнения относительно того, что я не получил полного одобрения старика, ушли на второй план, поскольку мы сконцентрировались на полете и навигации. Когда показалось побережье Ютландии, я немного взял штурвал на себя, чтобы перелететь через песчаные дюны, затем мы снова снизились до высоты бреющего полета, направляясь к Ольборгу, где была пара немецких аэродромов. Погода начала быстро ухудшаться, и облака располагались почти у самой земли, так что мы решили оставить Ольборг и повернули к другим аэродромам около Копенгагена.

Казалось, что мы имели фактор внезапности, но, когда пролетали над Каттегатом немного севернее острова Самсё, по нас открыли огонь с небольшого рыболовецкого катера, который, я думаю, был датским. Пулеметный огонь оказался неточным, но теперь было очевидно, что сигнал тревоги с него передадут люфтваффе. Однако впереди была необходимая нам облачность, так что мы продолжили свой путь к Копенгагену. Там мы не обнаружили в воздухе никаких признаков врага и, повернув на запад, направились домой. Пересекая побережье Ютландии около Орхуса, мы с тревогой увидели, что погода начала быстро улучшаться. Нам должно было повезти, если скоро вообще останутся хоть какие-то облака, в которых мы могли бы укрыться. Я предупредил Стикса, чтобы он следил, не появятся ли позади вражеские истребители, и мы продолжали свой путь, летя так низко, как я только смел на скорости в 420 км/ч. Люди на земле в ужасе падали на колени, когда мы внезапно появлялись, казалось, ниоткуда и с ревом проносились в нескольких метрах над их головами. Нам было жаль пугать их, но такая тактика давала нам лучшие шансы на выживание.

На середине пути через Ютландию, около Хернинга, Стикс заметил в 1,5 км впереди и выше нас «Фокке-Вульф-190». Я подумал, что он не видит нас, и потому сманеврировал, чтобы зайти ему в хвост. Но он видел нас хорошо и, спикировав к земле, на максимальной скорости направился на север. Это была уловка, которой мы поверили. Я полетел вслед за ним. Стикс закричал, предупреждая меня:

– Внимание! Другой гад заходит слева.

Я увидел «Мессершмит-109», пикировавший на нас из-за небольшой кучки облаков. С дистанции между 270 и 180 м он выпустил длинную очередь. Мы развернулись к нему, чтобы затруднить ему стрельбу. Раздавался зловещий грохот, когда некоторые из его снарядов попали в нас. «Мессершмит» пролетел близко над нами и ушел в быстро рассеивавшееся облако. Я подумал, что он заходит для повторной атаки, и на мгновение забыл о коварном «Фокке-Вульф-190». Мессершмита больше не было видно. Он или потерял нас, когда поднялся в облако, или же израсходовал весь боекомплект.

Быстрая проверка нашего самолета не показала никаких серьезных повреждений, и я все еще мог видеть в полутора километрах или около того второй «фокке-вульф», уходивший в направлении Ольборга.

– Стикс, мы должны достать его, – сказал я и развернул наш самолет на максимальной скорости за ним.

– Боже, Боб, давайте прекратим это и отвернем сейчас, мы, вероятно, попадем в другую ловушку.

Этот совет я проигнорировал. Я был настроен догнать «Фокке-Вульф-190». Мой враг летел столь же низко, как и мы, и это делало атаку снизу невозможной. Постепенно мы опускались все ниже к земле, и я выжимал из «мосси» все, на что он был способен. С дистанции 540 м, находясь точно сзади, я открыл огонь, но мои снаряды ударили в землю немного позади его хвоста. Через секунду мы попали в вихревой воздушный поток от его пропеллера, и «москито» начало опасно бросать из стороны в сторону. Мы почувствовали слабый глухой удар.

– Боже, Боб, мы едва не врезались в землю.

Напряженность в нашем самолете достигла необычайной степени. Оба обливались потом, но в то же время продолжали приближаться к нему. Около Ольборга, над узкой полоской воды Лим-фьорда, которая отделяет северную оконечность Ютландии от остального полуострова, «фокке-вульф» перешел в крутой набор высоты. Мы последовали за ним, выпустив короткую очередь с дистанции в несколько сотен метров. В хвостовой части вражеского фюзеляжа были видны несколько вспышек, полетели фрагменты горизонтального стабилизатора. Выполнив переворот, «фокке-вульф» спикировал на нас. У нас хватило времени лишь на короткую очередь, и в носовой части врага появилась новая вспышка. Это могло быть пламя из его пушек. «Фокке-вульф» промелькнул мимо нас в крутом пикировании, и я начал разворачиваться за ним, когда Стикс торжествующе сообщил:

– Боб, он спикировал прямо в воду.

– Хорошо, теперь уходим.

Преследование оказалось более длинным, чем мы предполагали, и топлива у нас осталось опасно мало.

Удовлетворенные своей победой, мы неслись на юго-запад, в направлении к дому, надеясь на старый преданный «мосси». В нескольких километрах впереди мы могли видеть линию западного побережья Ютландии и спустя несколько секунд пролетели около маленького городка на берегу. Внезапно словно ад разверзся, и небо заполнилось красными линиями трассеров с вражеской зенитной батареи, которую мы не заметили. Я уворачивался из стороны в сторону, но зенитчики стреляли метко. Мы слышали удары и лязг, когда снаряды и осколки ударялись в наш «мосси», ставший дичью.

Казалось, прошла вечность, пока мы не оказались вне их досягаемости и достаточно далеко над морем. Двигатели не были повреждены, но оказались пробиты один или большее число наших топливных баков. Стикс сделал какие-то быстрые вычисления и сообщил, что при существующей скорости бензин закончится, когда мы будем приблизительно в 170 км от английского побережья. Это была неприятная мысль, но мы должны были попытаться что-то сделать. Чтобы максимально увеличить дальность полета, я выключил один двигатель. Когда он встал и винт замер, мы увидели, что законцовки его металлических лопастей были погнуты.

– Боже мой, Стикс, мы, должно быть, зацепили за землю, когда во время преследования «фокке-вульфа» попали в его вихревой поток.

Десяток сантиметров ниже – и для нас все было бы кончено.

На сильно уменьшенной скорости мы летели на нашем поврежденном «мосси» к Англии. Приблизительно в 160 км от нашего берега, когда расходомер топлива уже практически ничего не показывал, мы медленно поднялись на 900 м и передали на аварийной частоте сигнал «Мейдэй» («помогите мне»). На этой высоте это была примерно максимальная досягаемость нашей рации, так что мы с успокоением услышали в ответ слабый английский голос, который попросил нас продолжать передачу и указать возможно точнее наше местоположение. Несколько минут спустя тот же самый голос сообщил, что в нашем направлении вышли катера аварийно-спасательной службы Королевских ВВС.

Несмотря на эту поддержку, море выглядело ужасно огромным, и мы абсолютно не были уверены в том, что точно указали свое местоположение. Шансы, что нас найдут, казались действительно слабыми. Эти мрачные мысли мелькали у меня в голове, когда Стикс толкнул меня и указал на два пятнышка на горизонте. Суда! Я на несколько градусов изменил курс, чтобы повернуть к ним, и, когда мы приблизились, увидел, что это траулеры, которые медленно шли южным курсом, один позади другого. Если они находились днем так близко к Англии, то должны были быть нашими. Учитывая, что встреча с небольшим спасательным катером на пространстве Северного моря будет не более чем случайностью, мы решили, что наше спасение в этих траулерах.

Последняя проверка расходомера показала, что топлива не осталось. Я сказал Стиксу, что буду садиться на воду, и приказал, чтобы он сбросил верхний аварийный люк и затянул свои привязные ремни. Выполнив плавный разворот, я планировал к точке приблизительно в 800 м впереди ведущего судна. На море было лишь небольшое волнение. Планируя все ниже и ниже, внезапно почувствовали натиск воздушного потока. Это отлетел и скрылся позади верхний люк. На высоте 15 метров я предупредил Стикса, чтобы он держался. Напрягшись, я посадил «мосси» на воду как можно мягче, насколько это было возможно на скорости 200 км/ч. Раздался звучный удар. Когда нас бросило вперед, я одной рукой закрыл лицо и голову, другой же рукой резко потянул штурвал к своему животу, пытаясь не дать нашему самолету зарыться носом в воду. Было еще несколько ударов с раздирающим шумом, когда наша деревянная птица скользила по твердой поверхности моря и, быстро замедляясь, остановилась.

Вокруг было тихо, если не считать плеска воды о разбитый фюзеляж и дыхания двух перепуганных мужчин. Мы выбрались через верхний люк и сидели на кабине, осматриваясь вокруг. Носовая часть самолета была под водой, но мы сами все еще были фактически сухими. «Мосси» разломился пополам сразу позади крыльев, и хвостовая часть медленно дрейфовала вдаль. В 800 м с одного из траулеров спустили лодку. Видя, что наша часть самолета с двигателями погружается в воду, я предложил Стиксу, чтобы каждый из нас сел в свою спасательную шлюпку. Я надул свою, надеясь забраться в нее, не слишком измочившись. В этот самый момент небольшая волна качнула наш «остров», и мы оба окунулись в море. Мой спасательный жилет уже был надут, так что я проплыл пару метров в удивительно теплой воде к своей резиновой шлюпке, плававшей поблизости. Забраться в нее оказалось труднее, чем я полагал, и я пожалел о том, что никогда в прошлом не проходил шлюпочных тренировок. После длительной борьбы я оказался в шлюпке, как выяснилось, не с того конца, но я был слишком утомлен, чтобы заботиться об этом. Оглянувшись на Стикса, я увидел, что тот болтается в воде в нескольких метрах от меня. Очевидно, он потерял свою шлюпку. Старательно гребя руками, я подплыл к нему и втащил его к себе, положив поперек ног. Он выглядел довольно зеленым, достаточно наглотавшись воды Северного моря. Мы вдвоем сильно перегрузили шлюпку, рассчитанную на одного, и, измученные, дрейфовали, терпеливо ожидая, когда лодка подойдет к нам.

Сильные руки подняли нас в лодку и завернули в одеяла. Наконец, мы поднялись на борт траулера, где нас приветствовал лейтенант Королевского военно-морского флота средних лет. В каждой руке он держал стакан, до краев заполненный ромом. С благодарностью я принял его, проглотил и немедленно пожалел, что сделал это. Ром был настолько крепким, что я едва снова не упал за борт в воду. Стикс едва успел произнести: «Спасибо», как его начало тошнить, и он помчался на нос.

В знак благодарности нашим спасителям мы подарили им почти все, что у нас было при себе. Они заботились о нас по-королевски, но нам пришлось убедить их, что им следует немного разбавлять водой свои спиртные напитки. В течение некоторого времени эти два траулера, или, если быть более точным, минные тральщики военно-морского флота, расстреливали остатки нашего самолета из своих 20-мм «эрликонов», чтобы заставить их затонуть. Однако наш гордый «мосси», хотя и получил множество попаданий, не спешил в свою могилу. Когда мы уходили в направлении Англии, он все еще непокорно качался на волнах. Мы пробыли на борту траулера недолго – к нему на быстром торпедном катере подошел командир флотилии и забрал нас, чтобы минные тральщики могли продолжить свою работу. Мы попрощались со спасителями и на скорости 30 узлов[127] отправились в Гримсби, находившийся в 110 километрах. Приблизительно на полпути нас встретил катер из аварийно-спасательной службы Королевских ВВС, и мы снова поменяли судно. Экипаж катера дал нам взаймы гражданскую одежду, и, пока мы шли в гавань, нас осмотрел врач.

В сумраке мы пришвартовались в Гримсби, где нас встретил командир близлежащей авиастанции бомбардировщиков. Он привез нас на свой аэродром и угостил с размахом. Но мы очень устали и были не в настроении праздновать. Мы скоро ускользнули, чтобы лечь в кровать. Некоторое время я не мог заснуть, предвидя неприятности, которые ждали нас утром по возвращении в Мангевэлл. Встреча с разгневанным Эмбри, вероятно, будет гораздо страшнее, чем бой с гуннами! После завтрака на следующий день мы на «оксфорде» вернулись в Бенсон в нашей позаимствованной гражданской одежде. Наша форма все еще была сырой. В Мангевэлл-Парк я отправился прямо в кабинет Мэг и попросил, чтобы она сказала командиру группы, что мы вернулись. Через открытую дверь я слышал, как она сообщила Эмбри, что скитальцы вернулись, но в очень странной одежде, и спросила, хочет ли он видеть нас. Я услышал, что он увидит меня, только когда я буду должным образом одет в форму. Тон его голоса заставил меня вздрогнуть.

Когда я переодевался в своей комнате, меня начало трясти. К моему страху встречи с Эмбри добавилась реакция на шестичасовой полет, бой, посадку на воду и счастливое спасение. Стикс пробовал убедить меня, что все будет хорошо, но я сомневался в этом. Мэг проводила меня в кабинет босса, длинную, с высоким потолком комнату. Командир группы сидел в дальнем конце за своим столом, вместе с Дэвидом Атчерлеем. Уже одна эта длинная «прогулка» к столу деморализировала. Все это время немигающие серо-стальные глаза командира сверлили меня. Его первый вопрос застал меня врасплох.

– Каковы ваши успехи?

Я ожидал немедленного взрыва. Я представил ему краткий отчет о наших приключениях, и он поздравил меня с успехом. Затем очень спокойно высказал мне все, что думал о моем полете без его специального разрешения. Он ни разу не повысил голос, и, вероятно, из-за этого его слова имели еще более разрушительный эффект. Я уважал этого человека больше, чем кого-либо из тех, с кем прежде встречался, и это делало испытание еще труднее. Напряжение после боевого вылета и ощущение того, что мы подвели его, поставили меня на грань эмоционального срыва. Видя мое затруднительное положение, Дэвид дружески улыбнулся, чтобы ободрить меня. Это не помогло. С огромным трудом я сдерживал слезы, когда бормотал жалкие извинения. После завершения разноса Эмбри сказал:

– Теперь все забыто. Выпейте со мной пива во время ленча.

Я поспешно попрощался и отправился в обширные владения Мангевэлл-Парк. Там я, не стесняясь, выплакался в одиночестве.

Вечером того же дня наши неприятности были забыты, Руфус, Стикс, Джеко и я отправились к Клемми, чтобы отпраздновать наше благополучное возвращение. Наш любимый паб был переполнен, главным образом, парнями из Королевских ВВС, немного разбавленными пехотой и местными жителями. Было выпито много пива и произнесено много громких фраз, но ощущение товарищества среди нас было таким, какое редко встретишь в мирное время.

Война со всеми ее ужасами может вызывать в человеке и нечто хорошее. Она порождала теплое чувство товарищества, подобное тому, которым тем вечером было пропитано все у Клемми. В один из моментов Стикс оказался в углу, окруженный толпой нетерпеливых слушателей. Время от времени глядя на эту группу, я ловил на себе подозрительные взгляды. Я заподозрил, что там происходит нечто подозрительное, и, пройдя через заполненную дымом комнату, подошел как раз вовремя, чтобы услышать то, что рассказывает Стикс.

– Вы не поверите, но, когда я попробовал забраться в его шлюпку, он оттолкнул меня и даже угрожал, что даст мне по суставам пистолетом.

Выражение его лица было настолько серьезным, что аудитория не знала, верить ему или нет. Когда я приложился носком своего ботинка к его заднице, он плаксиво закричал:

– Боб, я лишь пытался заставить их купить мне еще немного пива!

Что подумали другие, когда мы вместе отправились обратно к бару, я не знаю. Возможно, решили, что я был хамом или что Стикс сумасшедший. Мы же забавлялись всем этим.

В конце мая в штабе группы было проведено общее совещание относительно приближавшегося дня «Д». Масштаб задач союзников и сложность планирования поразили меня. Нам сообщили, что никто из нас ни при каких обстоятельствах не будет летать над вражеской территорией, пока не наступит решающий день «Д». Необходимо было исключить любую возможность того, что кто-то знающий о предстоящей операции попадет в плен и проболтается по неосторожности или под давлением. Были также наложены и другие ограничения. Наша частная почта, входящая и исходящая, подвергалась строгой цензуре, были строго ограничены отпуска. Подобные ограничения, тягостные в то время, были необходимы, и они принесли эффект. Немцы до последнего момента могли лишь предполагать, каковы намерения союзников.

Когда я в ранние часы 6 июня 1944 г. проснулся в своей комнате в Мангевэлл-Парк, было еще темно. Можно было услышать непрерывный, приглушенный рев тяжело загруженных самолетов. Должно быть, именно этот шум разбудил меня. Вскочив с кровати, я в чем был спустился по широкой лестнице старого особняка и через переднюю дверь выбежал на лужайку. В залитом лунным светом небе с быстро бегущими облаками я мог смутно разглядеть темные силуэты множества больших самолетов, направлявшихся на юг. Это были британские и американские транспортные самолеты с десантниками на борту, авангард крупнейшего военного предприятия в истории – высадки в Европе. Хотя было тепло стоять на покрытой росой траве, мое тело покрылось мурашками. Меня переполняла гордость оттого, что я был маленьким винтиком этой большой машины союзнического наступления.

Все, от командира группы до самого последнего человека в нашем штабе, планировали участвовать в боевых вылетах в день «Д». Командир на персональном «москито» под именем уинг-коммендэр Смит намеревался совершить вылет на ночную штурмовку. Дэвид Атчерлей, чья рука была в гипсе после несчастного случая в Северной Африке несколькими месяцами прежде, убедил меня, что должен участвовать в подобном вылете в качестве моего штурмана. Если бы нас подбили, то из-за загипсованной руки Дэвида наши шансы выпрыгнуть на парашютах были бы практически нулевые. Но я так сильно восхищался храбростью этого человека, что не смог отказать ему, несмотря на большой риск. Я обнаружил, что почти все командование 2-й авиагруппы собиралось участвовать в ударе по джерри. Это снова свидетельствовало о замечательном боевом духе группы. Было немного, если таковые вообще имелись, союзнических воздушных соединений, которые могли сравняться с ней.

Дэвид и я взлетели поздно вечером из Лэшема на «москито» из 613-й эскадрильи. В дополнение к обычному пушечно-пулеметному вооружению мы несли четыре 227-кг бомбы с взрывателями с 11-секундным замедлением. Нашей задачей в течение ночи должно было стать патрулирование над шоссейными и железными дорогами, расположенными в глубине 80 км перед плацдармом, захваченным союзниками. В компании со множеством других «мосси» нашей группы мы надеялись прервать поток немецких подкреплений и их вступление в бой на линии фронта на берегах Нормандии.

Когда мы на малой высоте летели над Ла-Маншем, стало очевидно, что Дэвид не слишком хорошо знаком с нашей навигационной аппаратурой «GEE». Это была ясная, залитая лунным светом ночь, позволявшая нам ориентироваться по земле, словно по карте, но полет над Ла-Маншем полностью проходил по счислению. Но это было не слишком трудно. Немецкая зенитная артиллерия в районе Шербура и Нормандских островов, ведшая огонь по каким-то высоко летящим самолетам, помогла нам определить точку выхода к французскому побережью около Сен-Мало. Мы продолжили полет в восточном направлении к Гранвилю и далее к Аржантану, ища на земле признаки передвижения колонн немецких войск. Дисциплина вражеских ночных конвоев была превосходной. Использовалось любое естественное укрытие, чтобы спрятать припаркованные автомобили, и при звуке приближавшегося самолета тусклые огни конвоя гасли. В течение некоторого времени мы искали на земле объект для обстрела, горя нетерпением атаковать врага в этот исторический день. Обнаружить замаскированный транспорт с самолета, летящего на скорости на малой высоте, достаточно трудно и днем. Ночью же это настоящая проблема.

Около города Вир[128] Дэвид привлек мое внимание к вспышкам на одной из дорог. Кто-то уже штурмовал немецкую колонну. О'кей, мы теперь закончим их работу. Мы обнаружили несколько автомобилей, пошли вниз. Я сильно нажал большим пальцем на кнопку огня, и поток 20-мм снарядов и пуль обрушился на колонну автомобилей, в беспорядке разбросанную под нами. Когда мы в нескольких десятках метров вышли из пикирования, Дэвид сбросил наши бомбы, чтобы вызвать дальнейшее опустошение. Круто набирая высоту, мы видели много взрывов и пожаров, но из-за дыма не могли точно разглядеть, какой именно ущерб нанесли. Время нашего патрулирования почти вышло. Мы отправились домой, удовлетворенные своим вкладом в усилия группы этой ночью.

На обратном пути, около Гранвиля, мы увидели самолет, приближавшийся спереди, он был всего лишь в нескольких сотнях метров. Я резко отвернул влево, чтобы избежать столкновения, и мне показалось, что это «Мессершмит-410» (немецкий двухместный дальний истребитель). Прежде чем он исчез из поля моего зрения, я начал быстро разворачиваться вслед за ним. Вскоре увидев его силуэт, я понял, что это «москито». Мы испытали разочарование, что это не гунн, но при этом радовались, что вовремя опознали дружественный самолет. Снова огонь вражеской зенитной артиллерии позволил нам обойти горячие точки и найти безопасное место, чтобы пересечь французское побережье. Через три часа после взлета мы вернулись в Лэшем, и Дэвид принялся извиняться за свою плохую навигацию. Кого это заботило? Вылет прошел довольно успешно. Позднее мы узнали, что «мосси», которого мы на первый взгляд приняли за «мессершмиты», принадлежал командиру авиастанции в Лэшеме. Когда мы возвращались, он только начал патрулирование. Время и место совпали. В последний момент он также увидел нас и сначала тоже принял за врага. К счастью, ни один из нас не нажал на кнопку огня.

Тогда я, конечно, не подозревал о том, что активная часть моей войны в воздухе быстро приближалась к завершению. Перед тем как я был сбит и попал в плен вместе с Доном Уолшем, я в июне совершил только еще два полета, оба с Робби. Первый был ночным вылетом на штурмовку, а второй – дневным рейдом над Данией. В ходе ночного вылета мы обстреляли автомобили около Гранвиля и бомбили мост через реку. Мне кажется, я абсолютно не годился для роли пилота бомбардировщика, потому что в мост не попал! Во время дневного рейда нас сопровождал второй «москито», на котором летели Майк Херрик и его польский штурман. В прошлом Майк много раз просил меня разрешить ему лететь со мной, чтобы он мог разделить мою уверенность в ценности подобных рейдов. Поскольку для Майка это был первый полет такого типа, его маршрут был короче и легче, чем мой. Над побережьем Ютландии мы разделились. Майк направился на север, к аэродромам около Ольборга, а мы с Робби продолжили полет на восток, в направлении Копенгагена. Мы не обнаружили никаких вражеских самолетов, но с хорошими результатами обстреляли три армейских автомобиля и железнодорожный состав. Бедного же старину Майка удача покинула. Он и его штурман стали жертвами пушек «Фокке-Вульфа-190», который, как я узнал спустя многие годы, пилотировал тот же самый летчик, кто в конечном счете сбил и меня, – Роберт Шпрекельс. Потеря этого храброго новозеландца и его штурмана[129] для меня стала личным ударом. Мы с Майклом дружили много лет, и я чувствовал некоторую личную ответственность за его гибель. Мое убеждение в ценности таких рейдов повлияло на него, и он решил принять участие в вылете. Я решил, что в будущем в такие рейды всегда буду вылетать один.

Приблизительно на следующий день после этого рейда я был вызван к командиру группы. Когда я вошел, он выскочил из-за стола и пожал мне руку, сообщив, что я награжден второй пряжкой к своему ордену «За отличную боевую службу». Замечательная новость для меня, но что же со Стиксом, моим штурманом, который уже получил крест «За летные боевые заслуги» с пряжкой и медаль «За летные боевые заслуги», летая со мной? Я считал, что он заслуживал благодарности за наши успехи больше меня, поскольку так долго рисковал со мной своей жизнью. Когда я спросил Эмбри, будет ли отмечен также и Стикс, он ответил, что ему жаль, но для него награды нет. Возможно, наградят позже. Месяцы спустя, когда в качестве нежеланного гостя чахнул у немцев, я узнал, что Стикс все же получил заслуженный орден «За отличную боевую службу».

Для того чтобы я мог отпраздновать свою новую награду, мне на несколько дней дали отпуск, и я провел его с Джоан в Лестере. Тогда в последний раз до конца войны, мая 1945 г., я видел свою семью. Когда по завершении отпуска я поцеловал жену и детей, прощаясь с ними перед возвращением в Мангевэлл-Парк, у меня не было никаких предчувствий беды.

Глава 29

Теперь я возвращаюсь к началу своей истории, где рассказывал, как закончилась война для Дона Уолша, моего австралийского штурмана, и для меня. Дон и я подавленно сидели в бараке немецкой радарной станции и задавались вопросом, какое будущее нас ждет. Вскоре прибыли два офицера люфтваффе, чтобы доставить нас на автомобиле на близлежащий аэродром в Эсбьерге. Любые мысли относительно побега, имевшиеся у нас, пришлось отбросить, когда мы увидели, что в автомобиле находился также вооруженный солдат, бывший все время настороже. На аэродроме нас обыскали, и оберст люфтваффе коротко допросил нас. Затем нас отвели в камеры на гауптвахте.

Находясь в одиночестве, я в полной мере осознал тяжесть нашего положения. Больше всего меня волновало то, что Джоан в течение какого-то времени не будет знать, что я жив. Нас должны были объявить пропавшими без вести, со всей страшной неопределенностью, вытекавшей из этих слов. Это походило на дурной сон, но я знал, что бодрствовую. Помня о недавнем немецком злодеянии – расстреле 50 военнопленных из лагеря Stalag Luft III,[130] – я спрашивал себя, увидим ли мы когда-либо снова наши дома. Возможно, Гитлер в последние часы Германии уничтожит всех нас в своем безумном гневе. Эта неуверенность часто посещала нас до конца войны.

После беспокойной ночи нас разбудили и, дав на завтрак черную колбасу, сказали, чтобы мы приготовились к отправке. Под охраной двух немецких унтер-офицеров, вооруженных автоматами «шмайссер», нас на автомобиле доставили на станцию, где мы сели на поезд во Франкфурт-на-Майне, где находился главный центр люфтваффе для допросов экипажей союзнических самолетов. Частые остановки из-за воздушной тревоги сделали длинную и медленную поездку еще больше трудной. Эти остановки раздражали наших охранников, которые, казалось, считали нас лично ответственными за все последствия бомбардировок Германии. Гражданское население и солдаты кричали нам оскорбления. Мы были «воздушными бандитами», и нам угрожали насилием. Ночью в наше купе попытались ворваться несколько пьяных немецких солдат, поскольку остальные вагоны были переполнены. Наши охранники сказали им, что солдаты не могут сидеть вместе с нами. Мы были «английские свиньи». Солдаты, потеряв контроль над собой, пытались войти силой. Один из них выхватил штык. Впервые в жизни я почувствовал, как у меня стучат колени, и был вынужден сжать их руками, чтобы не позволить никому увидеть мой испуг. На мгновение показалось, что перед нами выбор: сидеть и с напряжением ждать, когда нас линчует приведенная в бешенство толпа, или выскочить из вагонной двери и быть застреленными в спину охранниками. Затем в купе прорвался и прокричал какую-то команду молодой солдат в черной униформе СС. Эффект был удивительным. Солдаты немедленно рассеялись. К неудовольствию нашей охраны, офицер сел рядом с нами, глядя на нас сверху вниз с презрением, словно говоря: «Так, англичане, вы должны быть благодарны мне за спасение своих ничего не стоящих шкур». Но что бы он ни думал, мы были благодарны ему за вмешательство.

Мы провели в поезде день и ночь, затем были доставлены в лагерь за колючей проволокой в предместьях Франкфурта-на-Майне – центр допросов. Нас снова раздели, обыскали и заперли в отдельных маленьких камерах. В каждой из них стояла деревянная кровать с соломенным матрацем, кишащим паразитами. Мы провели в этом центре приблизительно две недели, большую часть времени в одиночном заключении. Каждый третий или четвертый день нас доставляли на допрос к гауптману Коху. Этот умный, очень вежливый офицер-разведчик имел обширные сведения о моей служебной карьере. Очевидно, немцы черпали много полезной информации из британских газет и радиопередач, а также из сообщений посольств в таких нейтральных странах, как Ирландия, Португалия и Испания. Именно во Франкфурте я впервые увидел официальное сообщение о своем награждении второй пряжкой к одрену «За отличную боевую службу». Кох принес в мою камеру вырезку из английской газеты и сказал:

– Уинг-коммендэр, вот нечто такое, что вы захотите сохранить. Ваша страна высоко ценит вас. – Улыбнувшись, он вышел и оставил меня наедине со своими мыслями.

Нас также посетил один из адъютантов Геринга гауптман Каупиш. Он был приятен в общении и говорил на хорошем английском языке. Очевидно, он пытался выкачать из нас информацию. Он сказал нам, что вскоре на бомбардировщике «Юнкерс-88» продолжит вылеты против Англии, и попросил, чтобы мы сообщили ему, насколько эффективна система британской ПВО! Каким способом можно избежать наших ночных истребителей и зенитной артиллерии? Что он ожидал услышать от нас, я не знаю, но он показался удивленным, когда я посоветовал ему продолжать оставаться адъютантом у Геринга.

Во время одного из допросов в комнату вошел молодой офицер люфтваффе, и Кох представил его: «Уинг-коммендэр, это пилот, который сбил вас, лейтенант Шпрекельс. Вы стали его сорок пятой жертвой».[131] Это могла быть хитрость, чтобы сделать меня разговорчивым. Поскольку немецкий летчик и я не говорили на языке друг друга, все, что мы могли сказать, должен был переводить Кох, который был настороже. Пилот джерри носил на шее Рыцарский крест Железного креста,[132] одну из самых высоких немецких наград за храбрость. Он был ростом приблизительно 173 см и имел красивые темно-каштановые волосы. Шпрекельс показался дружелюбным и, пожав мне руку, выразил удовлетворение, что ни один из нас не был ранен. Из нашей очень стесненной беседы я сделал вывод, что Шпрекельс потерял родителей во время одного из массированных налетов Королевских ВВС на Гамбург, но сразу же подчеркнул, что не испытывает никакой злобы по отношению ко мне лично.

– Это война, – произнес он.

Если это был человек, который сбил нас, – а я позднее получил этому подтверждение, – его рыцарское поведение в бою тем более было достойно похвалы. Он мог легко убить нас обоих из чувства мести за свою ужасную утрату.

Кох послал за чаем и сухим печеньем, что было очень кстати. Дон и я три раза в день получали лишь по куску черного хлеба, слегка смазанного маргарином, и тарелку водянистых щей на обед. Внезапный недостаток питания после относительно хорошей еды, к которой я привык в Англии, несмотря на военное время, заставил бы меня почернеть, если бы я слишком быстро отправлялся на свою тюремную койку. За чаем Шпрекельс и я продолжили осторожную беседу через Коха. Когда меня спросили о том, что я думаю о дальнейшем ходе войны, я ответил, что считаю положение Германии безнадежным. Союзники теперь твердо закрепились в Европе, а Красная армия уже у границ рейха. Должно было пройти немного времени, чтобы эти громадные армии с их подавляющей авиационной поддержкой смогли пожать друг другу руки. Я не знаю, произвели впечатление эти мои замечания на моих собеседников или нет.

Я не мог не восхищаться Шпрекельсом, который казался таким откровенным и дружелюбным и во многих отношениях походил на многих моих друзей в Королевских ВВС. Перед уходом он сказал, что вскоре отправляется на фронт в Нормандию и будет воевать против наших «спитфайров». Очевидно, он не встречался с ними в бою и спросил меня, как я оцениваю их характеристики. Я предпочел изобразить незнание. Прощаясь, мы пожали друг другу руки, я пожелал ему удачи и пообещал угостить его шотландским виски, когда мы выиграем войну. В то время я и не мог предположить, что однажды мы будем писать друг другу, как старые друзья, а не враги.

Во время последнего допроса Кох вывел меня на прогулку по небольшой территории лагеря, одновременно оценивая общую ситуацию в мире. Он рассуждал об угрозе большевизма и сказал, что Германия начала крестовый поход, чтобы спасти мир от красных орд. Он даже предположил, что на этом последнем этапе войны Германия и Англия должны уладить разногласия и объединить силы, чтобы спасти западный мир. Вина за войну, доказывал он, лежала на евреях всего мира, а наши две страны никогда не должны были сражаться друг с другом. Геббельс говорил то же самое уже много раз, так что я не был впечатлен. Я сомневаюсь относительно того, что этот очень интеллигентный человек в действительности верил всему этому. Непосредственно перед тем, как я вернулся в свою одиночную камеру, он посмотрел на меня и сказал:

– Вы белокурый, словно немец, и, вероятно, имеете нордическую кровь. Хотите ли вы снова летать, но на сей раз с Германией, против России?

Я с большим трудом удержался от смеха.

Заметив это, он добавил:

– Но, поразмыслив, я думаю, что если бы мы дали вам самолет, то вы попытались бы добраться на нем домой.

Как он был прав!

Скоро Дон и я вместе с другими военнопленными начали длинное путешествие на поезде в Stalag Luft III в городе Саган, около Бреслау,[133] недалеко от польской границы. Детали тюремной жизни лагеря так хорошо показаны во многих превосходных книгах, что я сокращу эту главу своей жизни до нескольких параграфов.

В течение десяти месяцев плена я должен был, подобно тысячам других, бороться со скукой, поддерживая физическую и умственную форму.[134] Побег на этой последней стадии войны жестоко карался. Попытка едва ли заслуживала такого риска. Враг продемонстрировал, что готов на хладнокровные убийства, чтобы остановить такое стремление. Расстрел 50 военнопленных в марте 1944 г. был преступлением, совершенным гестапо и СС. Люфтваффе не потворствовало им, глядя на них с большим отвращением, как и мы.

Пленные из Stalag Luft III во время всего моего пребывания в Германии дважды перемещались на другое место. Первый раз это произошло в январе 1945 г., когда лагерю угрожал захват русскими частями, наступавшими на Бреслау. В очень холодную погоду мы сначала совершили пеший марш, а затем нас посадили в автофургоны для перевозки скота (восемь лошадей или сорок человек). Американцев отправили в Люкенвальде,[135] около Берлина, а остальных – в старый лагерь для интернированных моряков торгового флота, Milag Nord,[136] около Бремена. Пеший марш и путешествие в переполненном фургоне, лишенном любого рода комфорта, стали самым неприятным опытом, с которым я столкнулся. Мы не понесли никаких фатальных потерь, но многие из нас были обморожены. Второй пеший марш был гораздо более нетороплив. Он проходил в теплую погоду апреля 1945 г. Немцы хотели переместить нас в Данию, где, если бы линия фронта стабилизировалась, могли использовать нас для заключения сделки с союзниками. К этому времени большинство нацистов из числа охраны покинули нас, чтобы скрыться или сражаться до конца. Оставшиеся же были людьми старшего возраста, которые так же, как и мы, хотели быстрее увидеть конец этой неравной борьбы. Так что пленные сами устанавливали темп марша, который никогда не превышал 5 км в день. В конечном счете 2 мая около Любека мы оказались в полосе продвижения британской 11-й бронетанковой дивизии и начали обратный путь к нашей свободе.

Я летел назад в Англию через Брюссель. Теперь штаб 2-й авиагруппы находился в столице Бельгии, и перед тем, как продолжить путь домой, я провел веселые двадцать четыре часа со своими старыми товарищами. Я прибыл в штаб в той же самой куртке, которую носил, когда был сбит, плюс американские армейские брюки цвета хаки и коричневые американские ботинки – офицер, выглядящий несколько неряшливо. Эйр-вице-маршал Эмбри приветствовал меня, как блудного сына. Он хлопнул меня по спине и сказал:

– Боб, вы старый… от вас воняет. Как насчет ванны?

Без сомнения, он был прав. В течение нескольких недель я спал в этой самой одежде, не имея возможности даже как следует умыться. Пока я наслаждался замечательной ванной, смывая с себя остатки лагерной вони, для меня подготовили новую форму. Груп-каптэн (позднее эйр-вице-маршал) Дэвид Атчерлей любезно дал мне взаймы автомобиль с водителем, и я совершил с друзьями поездку по увеселительным заведениям города. Скоро стало ясно, что из-за отсутствия в лагере алкоголя мои способности по объему выпитого снизились, по крайней мере временно. Брехэм опозорился, «отвалившись» на самой ранней стадии вечеринки.

На следующий день я на «москито» прилетел обратно в Англию. Было странно снова летать после столь длительного перерыва, тем более в качестве пассажира, страдающего от похмелья! Но желание оказаться в воздухе все еще оставалось на месте. Спустя несколько часов я постучал в дверь дома родителей моей жены в Лестере, где меня ждала замечательная встреча с Джоан и двумя моими маленькими мальчиками. Она была испорчена через минуту после моего прибытия новым стуком в дверь. Местные репортеры хотели выслушать мой рассказ и снять мое возвращение. Боюсь, что, вспомнив затруднения, которые некоторые из газетных статей причинили мне во время допросов, я был не очень вежлив. Я попросил репортеров уйти. Они не хотели понять моего состояния. В конце концов, был всеобщий интерес к моей истории, и они упорствовали. В результате я в раздражении силой вытолкал их из дома. Оглядываясь назад, я понимаю, что это были слишком решительные меры. Они лишь пытались выполнить свою работу, но лагерная жизнь сделала меня, как и многих других, озлобленным и неуверенным в себе. Проживание в близком контакте с тысячами людей в условиях лишений и деградации могло увеличить самые незначительные отрицательные черты до монументальных размеров. По незначительному поводу мог легко вспыхнуть злобный обмен ругательствами или порой возникнуть драка. На последнем этапе войны мы по нашему тайному радиоприемнику ловили сообщения Би-би-си о забастовках на заводах военного снаряжения и волнениях в промышленности, что еще больше добавляло нам злобы. Для военнопленных забастовки означали удлинение войны и долгое одиночество для нас и наших семей. Психологические последствия дней, проведенных в лагере, сделали меня на какое-то время человеком, с которым трудно жить. Прошло много лет, прежде чем я полностью восстановил уверенность и смог дать своей семье нормальную, счастливую жизнь. Я всегда буду благодарен Джоан за ее удивительное терпение в течение этого трудного времени. Любая другая жена бросила бы меня.

После окончания войны мне предоставили постоянную службу, и мое будущее казалось гарантированным. Однако Королевские ВВС быстро менялись, и тысячи человек из летного и наземного персонала возвращались к гражданской жизни. Для многих из нас, кто непрерывно участвовал в боевых действиях, служба в мирное время казалась унылой и пустой. В марте 1946 г., находясь в смятенном настроении, я решил оставить службу и начать работу в колониальной полиции в Танганьике. Но еще перед началом новой работы, находясь в тот момент в отпуске перед увольнением, я понял, что совершил ошибку. Эйр-вице-маршал Эмбри, отвечавший теперь в Королевских ВВС за обучение, помог мне восстановиться на службе. С того момента и до мая 1952 г. мой путь лежал через разнообразные посты в штабах и летных подразделениях. Большинство из них были связаны с развитием ночных истребителей, или, как они теперь называются, всепогодных истребителей.

Стикс и Джеко также остались в Королевских ВВС, но оба были старше меня и не имели большого будущего в качестве летного персонала, потому перешли в наземные службы. Стикс стал великолепным оператором наземного наведения истребителей-перехватчиков, Джеко – специалистом по управлению воздушным движением и своими уверенными действиями вдохновлял пилотов, когда, невзирая на погоду, безошибочно руководил их посадкой. Эти два прекрасных человека по-прежнему мои друзья. Росс, канадец, с которым я разделил свои первые успехи, используя ночью бортовой радар, в начале войны вернулся в Канаду, и, к сожалению, я не смог проследить его дальнейший путь. Дон Уолш вернулся к гражданской жизни в Австралии разочарованным человеком. Пока он находился в плену, жена оставила его. Мои усилия узнать о судьбе Шпрекельса сразу после войны потерпели неудачу, потому что сохранившиеся документы люфтваффе были в беспорядке, и новости о нем позднее достигли меня очень интересным путем.

По мне, послевоенная Англия была унылым местом для жизни. Люди, которые столь долго и смело сражались, впали в апатию. Они ожидали, что все снова станет нормально без больших усилий с их стороны. Никто не оказался готов к тяжелой работе, и все непрерывно требовали более высокую заработную плату. Мне же казалось, что лишь тяжелая работа и жертвы могли снова поставить Англию на ноги. Даже побежденные немцы на своей опустошенной земле демонстрировали, как можно уничтожить шрамы, оставленные войной, через дисциплину и усердие. Джоан и я часто обсуждали эти проблемы и все больше волновались за будущее наших детей. Наша семья с рождением третьего сына увеличилась. Мы решили, что выходом будет эмиграция в Австралию или в Канаду. После длительных обсуждений я решил поступить на службу в Королевские военно-воздушные силы Канады. В то время они искали опытных пилотов, способных летать в любых погодных условиях, которые могли помочь создать новое командование противовоздушной обороны.

Со многими сожалениями и вопреки советам большинства моих друзей, которые думали, что я бросаю превосходное будущее в Королевских ВВС, я снова оставил службу и принял предложение канадцев. В мае 1952 г. на корабле «Императрица Шотландии» мы отплыли в Канаду, к новой жизни. Мой опыт службы в истребительной авиации имел некоторую ценность, и я получил несколько назначений на посты, связанные со штабной и летной работой, в Восточной Канаде. Джоан и дети были счастливы. Мы жили хорошо, и проблема обучения детей в значительной степени была решена.

В 1954 г. я был переведен в Норт-Бей, в 300 км или около того к северу от Торонто, чтобы возглавить учебно-боевое подразделение канадских всепогодных реактивных истребителей «КФ-100». Однажды я получил письмо от немецкого консула в Бате, в Англии. Оно сначала попало в министерство авиации в Лондоне, затем в штаб командования противопоздушной обороны ВВС Канады в Оттаве и, наконец, в Норт-Бей. Консул писал, что он после войны работал в Гамбурге с герром Шпрекельсом и что Шпрекельс, чей адрес был приложен, хотел бы установить со мной контакт. Это была замечательная новость.

С тех пор Роберт Шпрекельс и я регулярно переписывались. После деталей, которые он сообщил мне, не было никаких сомнений, что это он был пилотом, который 25 июня 1944 г. сбил Дона и меня. Наша переписка позволила выяснить много интересных вещей. Именно Шпрекельс сбил Майка Херрика в том роковом вылете, когда мы вместе вылетели к Дании и когда Майк погиб. Шпрекельс высоко отзывался о храбром новозеландце и его польском штурмане, которые смело сражались перед смертью. Немец также рассказал нам, что «Фокке-Вульф-190», с которым Стикс и я сражались и который закончил свой путь в Северном море, был из его эскадрильи в Ольборге, в Северной Дании. Так что в течение мая и июня 1944 г. наши дорожки несколько раз едва не сошлись.

Роберт Шпрекельс после войны занялся морскими перевозками. Несмотря на напряженность и ненависть в мире, мой персональный, но бывший враг теперь входит в круг моих очень близких друзей. Этот опыт показывает, что авиаторы разных стран могут найти общий язык. Когда сейчас я пишу заключительные страницы этой книги, моя семья и я плывем на теплоходе «Италия» из Монреаля в Гавр. Командование противовоздушной обороны ВВС Канады назначило меня в штаб Верховного комадования союзнических сил в Европе в Париже. Для меня более важно, что этот корабль с дружелюбным экипажем и пассажирами из разных стран возвращает меня в Европу и дает шанс снова встретить Шпрекельса. Я задолжал ему виски с содовой.

Примечания

1

Эйр-чиф-маршал (Air Chief Marshal) воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию генерал-оберста в люфтваффе и званию генерал-полковника в советских ВВС.

2

Авиакрыло — авиационное подразделение в Королевских ВВС. В него обычно входили две-три эскадрильи, но к концу Второй мировой войны авиакрыло в отдельных случаях могло иметь до семи эскадрилий.

3

Уинг-коммендэр — воинское звание в Королевских ВВС Великобритании (Royal Air Force), примерно соответствует званиям оберст-лейтенанта в люфтваффе и подполковника в советских ВВС.

4

Грейвсенд — аэродром около одноименного городка, расположенного в устье Темзы, в 12 км северо-западнее г. Чатем.

5

Уэст-Райнхэм – аэродром в графстве Норфолк.

6

Офицеры разведки Королевских ВВС имелись при каждой эскадрилье, авиакрыле и т. д. В их обязанности входили сбор, обработка и анализ боевых донесений пилотов и членов экипажей, доведение до летного персонала необходимых сведений о противнике, первоначальные допросы сбитых вражеских летчиков и т. п.

7

Гунны — одно из презрительных прозвищ, которые во время Второй мировой войны британцы дали немцам.

8

Так британские летчики называли самолеты «москито».

9

Кордит — бездымный порох, использовавшийся в патронах и снарядах.

10

В Королевских ВВС существовало правило, согласно которому пилоты и члены экипажа должны были выполнить строго определенное число боевых вылетов, называемых туром, после которого они получали право на длительный отпуск. За свои действия в качестве штурмана среднего бомбардировщика «Б-25» «митчелл» флайт-лейтенант Дон Уолш был награжден крестом «За летные боевые заслуги».

11

Уиган — город в 23 км северо-восточнее Ливерпуля.

12

Еще в 1935 г. правительство Великобритании, осознав растущую опасность со стороны быстро набиравших силы нацистской Германии и фашистской Италии, приняло долгосрочную программу усиления своих вооруженных сил, включая Королевские ВВС. Согласно ей, в ближайшие три года предполагалось вдвое увеличить численность авиации. Объявления, призывающие поступать на службу в Королевские ВВС, публиковались во всех британских газетах. После завершения летной подготовки молодые люди были обязаны прослужить четыре года, после чего могли оставить службу или же служить в авиации уже на постоянной основе.

13

Имеется в виду 7-я авиашкола в городке Десфорд, в 10 км восточнее г. Лестера.

14

Королевские ВВС не имели достаточного количества собственных авиашкол, чтобы справиться с резко возросшим числом курсантов, и министерство авиации Великобритании было вынуждено прибегнуть к помощи гражданских авиашкол. Все инструкторы в них были гражданскими пилотами, специально нанятыми в Королевские ВВС для начальной летной подготовки своих пилотов.

15

Британское Содружество наций — современное название федерации доминионов Британской империи с метрополией Соединенным Королевством Великобритании и Северной Ирландии. В 30-х годах XX в. в Содружество наций, помимо Великобритании, входили шесть доминионов: Австралийская федерация, Канада, Новая Зеландия, Ньюфаундленд и Лабрадор, Свободное Ирландское государство и Южноафриканский союз. Доминионы представляли собой бывшие колонии, которые добились практически полного самоуправления. Они имели собственные парламенты, правительства и вооруженные силы, могли вести самостоятельную внешнюю политику и назначать собственных дипломатических представителей, устанавливать таможенные тарифы не только с другими странами, но и с самой метрополией. Британская корона была представлена в доминионах генерал-губернаторами, которые фактически играли роль связующего звена между местной властью и правительством Великобритании.

16

«Тайгермот» – двухместный биплан, использовавшийся для начальной летной подготовки, в качестве спортивного или связного самолета.

17

Пайлэт-офицер — воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию лейтенанта в люфтваффе и в советских ВВС.

18

Биплан «тайгер мот» имел открытые кабины, и потому для обучения слепым полетам по приборам над кабиной курсанта поднимался специальный брезентовый колпак на металлическом каркасе.

19

Аксбридж — поселок, расположенный недалеко от западной окраины Лондона.

20

Речь идет о нагрудном знаке, выдаваемом летно-подъемному составу Королевских ВВС.

21

Шоубери — поселок в 10 км северо-восточнее г. Шрусбери.

22

По своему предназначению это были легкие бомбардировщики и самолеты воздушной поддержки наземных войск.

23

Авиашколы имели два курса: эскадрильи начальной подготовки и эскадрильи углубленной подготовки, каждая из которых включала в себя по два звена из тридцати курсантов. Общий срок обучения составлял шесть месяцев.

24

В Королевских ВВС авиабазы назывались авиационными станциями, а их командиры командирами авиастанций.

25

Груп-каптэн (Group Captain) – воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию оберста в люфтваффе и полковника в советских ВВС.

26

Королевские ВВС включали в себя три большие части: Командование метрополии, Командование заморских территорий и Воздушные силы военно-морского флота. 14.07.1936 г. в рамках реформы организационной структуры в командовании метрополии были созданы три авиационных командования: Истребительное командование, Бомбардировочное командование и Командование береговой авиации. Они стали самыми крупными объединениями и просуществовали более тридцати лет: Истребительное и Бомбардировочное командования были расформированы 30.04.1968 г., а Командование береговой авиации 28.11.1969 г.

27

Быстрая бочка — фигура сложного пилотажа, которую также называют винтообразной бочкой.

28

Сквадрэн-лидер (Squadron Leader) – воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию майора в люфтваффе и в советских ВВС.

29

Имеются в виду известные асы Первой мировой войны: англичане Альберт Болл и Эдвард Мэннок, на счету которых было соответственно по 44 и 68 воздушных побед, канадец Уильям Бишоп, одержавший 72 победы, и немец Манфред фон Рихтхофен, сбивший 80 самолетов.

30

Временно исполняющий обязанности пайлэт-офицера носил знаки различия пайлэт-офицера, но еще не был утвержден в этом звании. Наличие такого понятия прерогатива исключительно Королевских ВВС.

31

Тангмер — аэродром, расположенный приблизительно в 6 км восточнее г. Чичестер.

32

Сеффрон-Уолден — городок, расположенный в 21 км южнее Кембриджа.

33

Флаинг-офицер (Flying Officer) – воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствующее званию обер-лейтенанта в люфтваффе и старшего лейтенанта в советских ВВС.

34

Обычно это был один из пилотов, в чьи обязанности входило помогать командиру эскадрильи справляться с административной работой, в т. ч. с огромным потоком бумаг приказами, распоряжениями, заявками на запчасти, топливо и т. п.

35

Звено (Flight) было базовой тактической единицей Королевских ВВС и имело по штату четыре шесть самолетов в зависимости от типа. Два или три звена составляли эскадрилью и обозначались буквами латинского алфавита: звено «А», звено «В» и звено «С».

36

Столовая в данном случае гораздо более широкое понятие, нежели здание, в котором находится помещение для приема пищи. В нем размещались общежитие летчиков, клуб и бар, и потому неудивительно, что большинство пилотов проводили здесь почти все свободное время.

37

Хорнчурч — аэродром в нескольких километрах восточнее Лондона.

38

Разговорное выражение, обозначавшее в Королевских ВВС выгодную или легко поражаемую цель.

39

Имеются в виду средние двухмоторные бомбардировщики «виккерс веллингтон», «хендли пейдж хемпден» и дальний двухмоторный бомбардировщик «Армстронг уитли», которые в тот момент были основой Бомбардировочного командования Королевских ВВС.

40

Брукланд — поселок в 23 км юго-западнее г. Фолкстона.

41

Так в Королевских ВВС называли неопознанный самолет или самолет противника.

42

В марте 1936 г. в рамках реформы организационной структуры Командования метрополии началось формирование авиагрупп (Group). В них в соответствии с назначением включались несколько истребительных или бомбардировочных авиакрыльев, базировавшихся в одном географическом секторе. К началу Второй мировой войны в Истребительное командование входили 11, 12 и 13-я авиагруппы, а в Бомбардировочное командование 1, 2, 3, 4, 5 и 6-я (учебная) авиагруппы.

43

Уаттисхэм — аэродром, расположенный северо-западнее г. Ипсуич.

44

Речь идет о самолете «Blenheim» Mk.I, который, в отличие от самолета «Blenheim» Mk. IV, имел короткую носовую часть фюзеляжа.

45

Лидинг-эйркрафтмэн (Leading Aircraftman) – воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию обер-ефрейтора в люфтваффе и ефрейтора в советских ВВС.

46

Так в Королевских ВВС называли ночной истребитель.

47

Дрэм — аэродром, расположенный в 26 км восточнее Эдинбурга.

48

Ферт-оф-Форт — залив на восточном побережье Шотландии, в котором, в местечке Росайт, расположена крупная база британского военно-морского флота.

49

Вспомогательная авиация была создана в 1924 г., в дополнение к частям британской территориальной армии, и первоначально носила наименование Специального резерва Королевских ВВС. Ее эскадрильи создавались по территориальному принципу и кроме номера получали наименование города или местности, где были сформированы. В мирное время тренировки летного персонала этих эскадрилий проходили по вечерам в будние дни и днем в выходные, и лишь летом проводились лагерные сборы с боевыми стрельбами. К началу Второй мировой войны в составе авиационного Командования метрополии были 18 эскадрилий Вспомогательной авиации: 14 в подчинении Истребительного командования и 4 Командования береговой авиации.

50

Речь идет о Рональде Берри, который летом осенью 1940 г. в ходе Битвы за Англию сбил семь самолетов и затем в ноябре 1942 г. апреле 1943 г. в боях над Алжиром и Тунисом одержал еще шесть личных побед. Кроме того, на его счету были четыре групповые, шесть вероятных побед и семь уничтоженных на земле самолетов.

51

В ночь с 18 на 19 июня 1940 г. около сорока «Хейнкелей-111» из 4-й бомбардировочной эскадры атаковали цели в районе Саутенд Ипсуич Кембридж. В отражении этих налетов вместе с истребителями еще пяти эскадрилий участвовали и «бленхеймы» 29-й эскадрильи Королевских ВВС. Около 23.00 над г. Филикстоу пайлэт-офицер Келлс обнаружил три бомбардировщика. Немного позднее он сообщил о вероятном уничтожении одного «хейнкеля». Около полуночи о сбитом самолете доложил пайлэт-офицер Хемфри. Затем в 00.25 с аэродрома Мартлетсхэм-Хед взлетел пайлэт-офицер Барнуэлл (Barnwell), который через несколько минут сбил один немецкий самолет. Всего в ту ночь пилоты из 19, 23, 29, 66, 74 и 605-й эскадрилий заявили о семи сбитых самолетах «Хейнкель-111» и трех вероятных победах, но фактически немецкая сторона потеряла только пять самолетов.

52

Дигби — аэродром, расположенный западнее г. Бостона.

53

Этим прозвищем англичане во время Второй мировой войны назвали всех немцев. Аналог русского прозвища фриц.

54

Персонал этой службы выполнял административные функции в штабах, работал на узлах связи и т. п.

55

Прозвище Маклеана, указывавшее на его происхождение, так как киви бескрылые бегающие птицы распространены лишь в Новой Зеландии.

56

К концу Второй мировой войны на счету груп-каптэна Джона Каннингхэма было 20 воздушных побед, 19 из которых он одержал ночью.

57

Уиттеринг – аэродром, расположенный приблизительно в 15 км западнее г. Питерборо.

58

Речь идет о флайт-лейтенанте Ричарде Стивенсе, который, летая на «харрикейне», в период с 15 января по 23 октября 1941 г. одержал 14 ночных побед. Он пропал без вести (погиб) в ночь на 16 декабря 1941 г., когда его истребитель не вернулся из боевого вылета над Голландией.

59

«GCI» (Ground Control Interception) наземное наведение истребителей-перехватчиков.

60

В ночь на 17 мая 1943 г. девятнадцать четырехмоторных бомбардировщиков «ланкастер» из 617-й эскадрильи Королевских ВВС во главе с командиром эскадрильи 24-летним уинг-коммендэром Гаем Гибсоном тремя группами атаковали дамбы на реках Рур и Эдер, в Германии. Специальными бомбами конструкции Барнеса Уоллиса они смогли поразить две дамбы, в результате чего долины этих рек, где находилось много военных заводов Третьего рейха, оказались затоплены водой. Немецкой зенитной артиллерией были сбиты восемь самолетов, из 56 чел., входивших в их экипажи, спаслись лишь двое.

61

Крест Виктории был учрежден 5 января 1856 г. королевой Викторией в качестве высшей военной награды Британской империи. В королевском указе говорилось, что им может быть награжден любой военнослужащий, независимо от звания, лично добившийся выдающихся результатов в бою, а также проявивший исключительную храбрость или самопожертвование перед лицом врага. С 1856 г. до настоящего времени Крестом Виктории был награжден 1351 чел., в т. ч. 49 летчиков: 17 в ходе Первой мировой войны и 32 в ходе Второй мировой войны.

62

Флайт-сержант (Flight Sergeant) – воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию обер-фельдфебеля в люфтваффе и старшего сержанта в советских ВВС.

63

Мидланд — общее название центральных графств Англии.

64

Ею награждались военнослужащие Королевских ВВС в звании от рядового до флайт-сержанта включительно, проявившие храбрость и мужество непосредственно в воздушных боях с противником. Военнослужащие же в звании от ворэнт-офицера (Warrant Officier) и выше за те же заслуги получали крест «За летные боевые заслуги».

65

Сообщения о награждениях и присвоении новых воинских званий публиковались в «London Gazette», которая была официальным источником такой информации.

66

Уадингтон аэродром, расположенный в 6 км южнее г. Линкольна.

67

Маршал — высшее воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию генерал-фельмаршала в люфтваффе и маршала авиации в советских ВВС.

68

В этих подразделениях выпускники авиашкол проходили завершающую тактико-боевую подготовку.

69

12 августа 1940 г. в Королевских ВВС была принята система учета воздушных побед, просуществовавшая до конца Второй мировой войны. Согласно ей, победы делились на два основных типа: личные и групповые, каждый из которых разделялся на три категории: уничтоженный, вероятно уничтоженный и поврежденный самолет. К вероятным победам относились самолеты, подбитые в ходе воздушного боя, но падения которых ни пилоты, ни наземные наблюдатели не видели.

70

Выражение из жаргона американских и британских летчиков-истребителей, обозначающее победу, удачный перехват и т. п.

71

Уэст-Маллинг — аэродром, расположенный в 8 км северо-западнее г. Мейдстон.

72

Речь идет о налете на Гамбург, состоявшемся в ночь на 25 июля 1943 г. В нем участвовал 791 тяжелый британский бомбардировщик. Он носил символическое название операция «Гоморра». По немецким данным, с 24 июля по 2 августа 1943 г. в результате четырех ночных налетов англичан и двух дневных налетов американцев погибли от 40 до 50 тыс. человек, большинство из них в ходе налета на Гамбург.

73

Миддл-Уоллоп — аэродром, расположенный приблизительно в 33 км северо-западнее г. Саутгемптона.

74

Капок (растительная шерсть) – волоски из внутренностей плодов нескольких видов тропических растений семейства баобабовых, которые служили негниющей набивкой для спасательных жилетов, поясов, а также матрацев, подушек и т. п.

75

В переводе с английского «stick» означает «палка».

76

Сомерс (Деброй) Уильям Генри (1890–1952) – руководитель и дирижер самого популярного в 1920 1940 гг. в Англии танцевального оркестра, получивший известность также как композитор и аранжировщик.

77

«CHL» сеть радиолокационных станций обнаружения самолетов на малых высотах над территорией метрополии (т. е. над Великобританией).

78

На аэродроме Кренфилд размещалось 51-е учебно-боевое подразделение, занимавшееся подготовкой экипажей ночных истребителей.

79

«Домини» – двухмоторный биплан «де хэвилленд домини», использовавшийся в качестве связного и почтового самолета.

80

Ибсли — аэродром, расположенный приблизительно в 16 км севернее г. Борнмут.

81

Сэндвич — поселок, расположенный в 18 км восточнее г. Кентербери, недалеко от побережья Ла-Манша.

82

Мэнстон — аэродром, расположенный в 4 км юго-западнее г. Маргит.

83

27 сентября 1940 г. в Берлине представители Германии, Италии и Японии подписали трехсторонний договор о военно-политическом союзе. Договор получил название «пакт Рим Берлин Токио», союз «ось Рим Берлин Токио», а сами эти три государства стали называть странами оси. Позднее к этому пакту присоединились Венгрия, Словакия, Румыния и Болгария.

84

Уильям Уиллер в ходе Первой мировой войны, летая в составе 88-й эскадрильи Королевских ВВС, одержал 6 воздушных побед.

85

Фактически Королевские ВВС потеряли 110 самолетов и еще 77 получили различные повреждения, а люфтваффе соответственно 34 и 11 самолетов.

86

Сеть радиолокационных станций обнаружения самолетов на очень малых высотах над территорией метрополии (т. е. Великобритании).

87

Биггин-Хилл — аэродром, расположенный в нескольких километрах южнее Лондона.

88

Брэдвелл-Бей аэродром, расположенный около г. Саутенд-он-Си.

89

Эйр-вице-маршал (Air Vice-Marshal) – воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию генерал-лейтенанта в люфтваффе и званию генерал-майора в советских ВВС.

90

Командир авиакрыла дневных истребителей уинг-коммендэр Брендэн Финукейн пропал без вести (погиб) 15 июля 1942 г. после того, как во время штурмовки целей на французском побережье Ла-Манша его «спитфайр» был подбит немецкой зенитной артиллерией и совершил вынужденную посадку на воду в районе местечка Ле-Туке, в 21 км южнее Булони. На его счету были 26 сбитых лично самолетов, шесть групповых и восемь вероятных побед, а также восемь поврежденных самолетов.

91

16 августа 1940 г. в районе г. Саутгемптон в бою с «Bf-109E» в «харрикейн» командира звена 249-й эскадрильи Королевских ВВС флайт-лейтенанта Эрика Николсона попали четыре 20-мм снаряда. Истребитель загорелся, а сам пилот был ранен в ногу, у него также был поврежден глаз. Он собирался покинуть горящий самолет, когда заметил впереди «мессершмит». Николсон остался в кабине и, атаковав противника, сбил его. Только после этого он выпрыгнул с парашютом, получив за время, проведенное в объятой огнем кабине, тяжелые ожоги лица, шеи, рук и ног. За самоотверженность, проявленную в бою с противником, 23-летний флайт-лейтенант Николсон был награжден Крестом Виктории, став единственным летчиком-истребителем, удостоенным этой награды в ходе Второй мировой войны. Он вышел из госпиталя лишь в апреле 1941 г. и продолжил службу уже в звании сквадрэн-лидера. Николсон пропал без вести (погиб) 2 мая 1945 г., когда «либерейтор», на котором он летел в качестве пассажира, упал в Бенгальский залив.

92

Самолетам с бортовыми радарами запрещалось выполнять боевые вылеты над вражеской территорией, потому что эта техника, относившаяся к категории совершенно секретной, в случае падения или вынужденной посадки самолета могла попасть в руки противника.

93

Эта тактика называлась «Ночной нарушитель». Первоначально она заключалась в следующем. После того как РЛС на побережье Ла-Манша сообщали о приближении немецких самолетов, взлетали несколько «харрикейнов». Они направлялись к аэродромам врага в Северной Франции и ожидали возвращения бомбардировщиков. С тактической точки зрения это было абсолютно правильно: самолеты, имевшие уже небольшой запас топлива, летели на малой скорости с включенными навигационными огнями, члены их экипажей были утомлены, взлетно-посадочная полоса освещалась прожекторами, а прикрывавшие аэродромы зенитки не могли стрелять, опасаясь поразить свои самолеты. Это давало пилотам «харрикейнов» прекрасную возможность для внезапных стремительных атак. Однако, несмотря на все выгоды, это была пассивная тактика, поскольку бомбардировщики уже сбросили бомбы на свои цели. Поэтому через некоторое время Королевские ВВС изменили тактику «Ночной нарушитель», перейдя к активным действиям. Теперь «харрикейны» не дожидались появления противника, а вскоре после наступления сумерек поднимались в воздух, чтобы атаковать бомбардировщики сразу после взлета. Это было много опаснее, но эффект от этих атак был значительно выше, т. к. бомбы, предназначенные для английских городов, уничтожались вместе с самолетами.

94

Это было не совсем так. С 1 апреля по 2 июня 1942 г. пилоты 1-й эскадрильи Королевских ВВС, летавшие на «харрикейнах» Mk. IIC, совершили над Францией 180 ночных вылетов, сбили 20 и повредили 16 немецких самолетов. Самым результативным среди них стал чешский летчик, командир звена «А» флайт-лейтенант Карел Куттельвашер, который в ходе пятнадцати вылетов сбил 15 самолетов и 5 повредил.

95

Эйр-коммодор (Air Commodore) – воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию генерал-майора в люфтваффе и в советских ВВС.

96

Расположен в 29 км западнее г. Сен-Бриё.

97

Осси — прозвище, которым англичане называют всех австралийцев.

98

Главным недостатком четырехмоторного тяжелого бомбардировщика «шорт стирлинг» был малый практический потолок, делавший его первоочередной целью немецких ночных истребителей и зенитной артиллерии. Именно поэтому экипажи более высотных бомбардировщиков «ланкастер» и «галифакс» всегда радовались, когда вместе с ними в боевом вылете участвовали «стирлинги», надеясь, что те привлекут к себе основное внимание противника. В конце 1943 г. Бомбардировочное командование Королевских ВВС из-за больших потерь перестало использовать «стирлинги» для налетов на Германию.

99

Филтон — городок, располагавшийся в нескольких километрах северо-западнее г. Бристоль и ныне фактически ставший одним из его районов.

100

Фактически это был сторожевой корабль.

101

Стенмор — тогда поселок, располагавшийся около северо-западной окраины Лондона, ныне находится в городской черте.

102

Нортхольт – аэродром, располагавшийся в нескольких километрах западнее Лондона.

103

«Черный ящик» – разговорное выражение, обозначающее в Королевских ВВС съемное радиоэлектронное оборудование, в т. ч. бортовой радар.

104

Портрит — поселок на западном побережье п-ова Корнуолл, расположенный в 16 км западнее г. Труро.

105

«Ниссен» – тип сборно-разборного барака, использовавшегося на аэродромах Королевских ВВС для размещения различных административных служб.

106

Это было не совсем так. 9 мая 1943 г. в 15.30 с норвежского аэродрома Кристиансанн взлетел «Юнкерс-88К-1» из 10-й эскадрильи 3-й ночной истребительной эскадры. На его борту находились пилот обер-лейтенант Генрих Шмитт, радиооператор обер-фельдфебель Пауль Розенбергер и бортмеханик обер-фельдфебель Эрих Кантвиль. Они должны были облетать «юнкерс» после ремонта. Вскоре Шмитт сообщил на командный пункт, что горит один двигатель и что самолет садится на воду. После этого связь оборвалась, и экипаж больше не отвечал на запросы. В ходе начавшихся поисков были найдены три резиновые спасательные шлюпки, но они были пусты, и всех трех летчиков посчитали погибшими. В действительности же никакой катастрофы не было. Генрих Шмитт, как и его отец, работавший секретарем министерства иностранных дел Третьего рейха, уже с 1940 г. сотрудничал с английской разведкой. Он убедил членов экипажа перегнать в Англию «Юнкерс-88» с бортовым радаром. Отправив ложное сообщение о пожаре и сбросив в воду для большей достоверности спасательные лодки, экипаж повернул на запад. Через некоторое время «юнкерс» достиг побережья Шотландии, где его ждали «спитфайры», проводившие на аэродром в 25 км севернее г. Абердин. Благодаря Шмитту англичане получили в целости и сохранности новую немецкую бортовую РЛС «FuG-212» «Lichtenstein С-1». Немцы поняли, что их провели, лишь месяц спустя, когда Шмитт и Розенбергер выступили по английскому радио.

107

«Патфиндеры» – самолеты, чей задачей было обнаружить цель и обозначить ее специальными сигнальными и осветительными бомбами, чтобы обеспечить точное бомбометание основной группе бомбардировщиков. Официальное решение о создании в составе Бомбардировочного командования Королевских ВВС специальной авиагруппы «патфиндеров» было принято 11 августа 1942 г., а уже в ночь на 17 августа 1942 г. ее эскадрильи приняли участие в налете на Эмден.

108

Брехэм использует игру слов, поскольку одно из значений английского выражения «redline» звучит как «запрет вылета».

109

Амеланд — остров, входящий в архипелаг Западно-Фризских островов, расположенных вдоль северного побережья Нидерландов.

110

Послевоенные исследования показали, что Брехэм сбил два «Bf-110» из 4-й группы 1-й ночной истребительной эскадры, принадлежавшие двум ночным асам люфтваффе: обер-фельдфебелю Хейнцу Финке и фельдфебелю Георгу Крафту. Из шести человек их экипажей погибли четыре, включая Крафта, имевшего на счету 15 ночных побед. На парашютах успели выпрыгнуть лишь Финке и радиооператор Крафта унтер-офицер Руди Дунгер. Спустя два часа Дунгера подобрал немецкий спасательный гидросамолет, а Финке пришлось провести в резиновой лодке 18 часов прежде, чем его нашли. Обер-фельдфебель Финке погиб ночью 26 февраля 1944 г., когда его «Bf-110» снова был сбит над Северным морем, к этому моменту он имел на своем счету 54 ночные победы.

111

В налете на Пенемюнде в ночь на 18 августа 1943 г. участвовали 596 четырехмоторных бомбардировщиков. Только немецкие ночные истребители сбили 41 самолет: 23 «ланкастера», 16 «галифаксов» и 2 «стирлинга». Потери же люфтваффе составили 12 самолетов: восемь «Bf-110», два «Фокке-Вульф-190» и по одному «Дорнье-217» и «Bf-109».

112

В более же поздних публикациях и мемуарах других авторов прослеживается обратная тенденция.

113

На счету Говарда Келси и его радиооператора Эдварда Смита было 3 сбитых и 1 поврежденный самолет, а также 1 вероятная победа, а на счету Хэрмома Уайта, летавшего вместе с радиооператором Майком Алленом, 4 сбитых и 1 поврежденный самолет.

114

К концу Второй мировой войны на счету Келси было 9 ночных побед, а на счету Уайта 12 ночных побед.

115

Кенли — аэродром, располагавшийся около южной окраины Лондона.

116

Мэлл — прямая улица, начинающаяся у Букингемского дворца и заканчивающаяся у арки Адмиралтейства близ Трафальгарской площади.

117

В этом высшем военном учебном заведении готовили штабных офицеров.

118

Эйр-маршал (Air Marshal) – воинское звание в Королевских ВВС, примерно соответствует званию генерала авиации в люфтваффе и званию генерал-лейтенанта в советских ВВС.

119

Он принадлежал еще одному ночному асу люфтваффе командиру 7-й эскадрильи 1-й ночной истребительной эскадры гауптману Аугусту Гейгеру, на счету которого было 53 ночные победы. Гейгер успел покинуть кабину, но его парашют зацепился за падающий самолет, и он разбился вместе со своим «мессершмитом».

120

Лейтенант-колонель (Lietenant-colonel) – армейское звание в британской армии, соответствующее званию уинг-коммендэра в Королевских ВВС.

121

Бригадир (Brigadier) – воинское звание в британской армии, соответствующее званию эйр-коммодора в Королевских ВВС.

122

День «Д» – принятое в вооруженных силах Великобритании и США кодовое обозначение дня начала операции.

123

Валлингфорд — поселок в 18 км юго-восточнее г. Оксфорда, в котором тогда располагался штаб 2-го тактического авиационного командования Королевских ВВС.

124

Байе — город на побережье Нормандии, в 27 км северо-западнее Кана.

125

24 августа 1940 г. в составе Бомбардировочного командования была сформирована 305-я эскадрилья Королевских ВВС, укомплектованная польскими летчиками и получившая наименование «Земля Великопольская». Первоначально она была оснащена легкими одномоторными бомбардировщиками «фейри баттл», но затем в конце ноября 1940 г. ее перевооружили тяжелыми двухмоторными бомбардировщиками «веллингтон». В 1940 1943 гг. эскадрилья выполнила 1117 боевых вылетов, сбросив 1555 т бомб и мин, при этом ее потери составили 146 чел. погибшими и пропавшими и без вести, и еще 33 чел. попали в плен. В июле 1943 г. она была передана во 2-е тактическое авиационное командование и получила самолеты «Б-25» «митчелл», которых затем в ноябре 1943 г. сменили «москито».

126

Всего уинг-коммендэр Джеймс Джонсон сбил 34 самолета, а также одержал 7 групповых и 3 вероятные победы и имел на своем счету 10 поврежденных самолетов.

127

Один узел равен скорости 1,853 км/ч.

128

Вир — город в 50 км восточнее Гранвиля.

129

Командир звена «В» 305-й эскадрильи Королевских ВВС сквадрэн-лидер Майк Херрик и его штурман, польский флаинг-офицер Турский, погибли утром 16 июня 1944 г., когда южнее датского г. Хадсунна их «москито» на высоте 600 м был перехвачен и сбит «Фокке-Вульфом-190А» фельдфебеля Роберта Шпрекельса.

130

Лагерь для военнопленных из числа летного персонала. К лету 1944 г. были созданы семь таких лагерей, они находились в ведении люфтваффе, их охрана и администрация также состояла только из персонала люфтваффе. Stalag Luft III был построен в начале 1942 г. около г. Саган, в 14 км северо-западнее г. Шпоттау, в Верхней Силезии. В ночь с 24 на 25 марта 1944 г. через прорытый подземный туннель длиной 102 м из лагеря смогли выбраться 76 узников. В течение нескольких дней гестапо арестовало 73 беглеца, и лишь троим удалось уйти. Два норвежских летчика добрались до нейтральной Швеции, а третий голландский летчик через Голландию, Бельгию, Францию и Испанию до британского Гибралтара. Узнав о массовом побеге, Гитлер в ярости заявил, что все пойманные должны быть немедленно уничтожены. Затем, несколько успокоившись, «смягчился» и приказал расстрелять и кремировать «только» более половины от общего числа бежавших. В течение 29 марта 6 апреля 1944 г. в различных отделениях гестапо были расстреляны 50 пленных летчиков Королевских ВВС: 20 англичан, по 6 канадцев и поляков, по 4 австралийца и южноафриканца, 3 новозеландца, 2 норвежца и по одному бельгийцу, греку, литовцу, французу и чеху. После окончания войны власти Великобритании приложили все усилия, чтобы виновные в этом военном преступлении были найдены. 3 сентября 1947 г. британский военный суд приговорил 13 бывших гестаповцев, в т. ч. 8 найденных непосредственных исполнителей расстрелов, к смертной казни через повешение. Еще двое были осуждены на пожизненное заключение, остальные обвиняемые получили по 10 лет тюрьмы.

131

Фактически Шпрекельс одержал в ходе Второй мировой войны 12 воздушных побед.

132

Брехэм, вероятно, неточен, потому что Роберт Шпрекельс никогда не был награжден Рыцарским крестом.

133

Брехэм ошибается, т. к. фактически Stalag Luft III находился около г. Саган (ныне г. Жагань, Польша), в 14 км северо-западнее Шпоттау (ныне г. Шпротава, Польша), который, в свою очередь, расположен в 114 км к северо-западу от Бреслау (ныне г. Вроцлав, Польша).

134

В течение войны в лагерях Stalag Luft соблюдались большинство требований Женевской конвенции об обращении с военнопленными. Так, например, офицеры и приравненные к ним лица не могли принуждаться к работе; военнопленные имели право носить военную форму со знаками различия и наградами, при этом офицеры были обязаны отдавать честь только начальнику лагеря и немецким офицерам старше их по званию; евреи из числа военнопленных, несмотря на нацистскую политику антисемитизма, не могли подвергаться никаким преследованиям. Однако следует подчеркнуть, что требования Женевской конвенции не распространялись на советских военнопленных.

135

Там находился лагерь для военнопленных офицеров Oflag IIIA.

136

Milag лагерь для захваченных в плен моряков торгового флота противника. Milag Nord был единственным таким лагерем. Там же в местечке Вестертимке, около Бремена, находился и Marlag Nord один из четырех лагерей для пленных военных моряков.

Content

Джон Брехэм
БЫСТРЫЙ ВЗЛЕТ
Королевские ВВС против люфтваффе

ПРЕДИСЛОВИЕ эйр-чиф-маршала Королевских ВВС в отставке сэра Бэзила Эмбри

ПРЕДИСЛОВИЕ Роберта Шпрекельса, немецкого аса-истребителя времен Второй мировой войны

БЫСТРЫЙ ВЗЛЕТ Королевские ВВС против люфтваффе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания