Михаил Палев

Тайна Животворящего Креста

Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящи Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знаменем, и в веселии глаголящих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшего и поправшаго силу диаволю, и даровавшего нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата. О, пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки веков. Аминь.

Молитва Честному Кресту

Пролог

– Народ совсем оборзел! Ездят, словно по пустыне, в которой полбедуина и четверть верблюда на один квадратный километр. Я понимаю, когда за рулем «Лексуса» блондинка в золоте и бриллиантах: ясно, что права она купила, а водить забыла научиться. Но если человек за рулем грузовика, то он по определению профессионалом должен быть, – так ведь нет! Практика показывает, что именно таких профессионалов и надо опасаться в первую очередь! Ну, чем не парадокс?

– Точно так! – согласился мой собеседник, мужик лет пятидесяти потертоинтеллигентного вида. – Я тебе так скажу: это все дерьмократы своей перестройкой народу мозги отшибли!

– Вот и я об этом, – подтвердил я, вдаваясь в воспоминания. – Помню, как в году эдак девяносто третьем шел я на рынок, что был на пересечении Алтуфьевского шоссе с улицей Пришвина.

– Годы были голодные: разгул окончательно победившего дикого капитализма и не менее дикой демократии, – прокомментировал собеседник. – Ужас! Кстати, меня Сергей зовут.

– А меня – Мечислав, можно просто Слава, – ответил я, пожимая Сереге руку, и продолжил: – Да, времена голодные были. Я тогда в авиационном бюро работал, начальником конструкторской бригады – двенадцать конструкторов в подчиненных, между прочим! – так у меня зарплата была в долларовом эквиваленте без учета налогов аж сорок пять «вечнозеленых общемировых ценностей» в месяц. С семьей на такие деньги после уплаты коммунальных платежей можно было впроголодь прожить не больше недели. Потому приходилось подрабатывать: я, начальник конструкторской бригады, после работы ехал в Мытищи ремонтировать магазин за пять долларов в час. Дышал в подвале краской, пылью и сыростью – и почитал за счастье такую подработку! Такие вот времена тотальной свободы… Да что я говорю?! Ты и сам знаешь!

Серега печально покивал головой.

– Что тогда было хорошо, так это то, что появилось много отличных книг, – вдохновенно вспоминал я. – И вот однажды понадобилась мне под книги новая книжная полка. А купить – денег нет. Решил я на рынке приобрести доску и соорудить из нее. И отправился на рынок, где по тем временам торговали всем: от досок до водки. Так вот, стою я на перекрестке, жду появления «зеленого человечка» на светофоре, а слева к перекрестку несется грузовик с пиломатериалом. Хорошо так несется – под сто километров, на каждой неровности подпрыгивает. А в те времена неровностей на дорогах было гораздо больше, чем «ровностей», так что грузовик трясется, словно в лихорадке. И вот, проезжая мимо меня, грузовик попадает колесом в особенно глубокую неровность, подпрыгивает – и из кузова вылетает доска! Хорошая такая доска: дюймовая, сантиметров двадцать пять шириной и длиной больше двух метров. Вылетает и буквально в полуметре от меня втыкается в газон! Полметра левее – и точно в голову пришлось бы.

– Повезло! – заметил Серега. – На полку такая доска идеально подходит. Тем более на халяву. Подобрал доску?

– Ха! Как бы не так! – грустно ответствовал я. – Пока я стоял, впав в кратковременный ступор после пережитого, какой-то мужик ее схватил и исчез вместе с ней. Так что пришлось доску для полки покупать за свои деньги. Вот так!

– Но у нас сейчас не тот случай, – возразил Серега, кивая на лежащего неподвижно в десятке метров от нас покойника. – Этот сам бежал через дорогу, не глядя по сторонам. Водила тут ничего не мог поделать!

– Ну, это уж гайцы выяснят, – заметил я и глянул на часы. – Пора бы им появиться! Кстати, и пешеходы сейчас тоже словно очумели. Еще понятно, если пьяный или обдолбанный, так нет же: абсолютно нормальные люди ведут себя как под гипнозом, словно не слыша и не видя того, что творится вокруг. Тут вот недавно ужасный случай произошел: мужик совсем молодой, сорок лет, переходил железную дорогу абсолютно трезвый и попал под поезд. Актер, только-только в популярном сериале снялся – и вот так… Ужасно! Может, видел его по телевизору? Имя прибалтийское такое: Армандс Нейландс-Яунземс.

– Ну как же! Он же в сериале «Знахарь» играл! – вспомнил Серега. – Этот самый доктор, до того, как ему пластическую операцию сделали. Так?

– Точно! – кивнул я.

– Неужели правда?! А я не слышал о его смерти. Жаль мужика! Такой талантливый, жить да работать, а вот ведь… – огорчился Серега.

– Вот так вот… – печально вздохнул я.

– О! Вроде менты подъехали, – оживился Серега. Действительно, из переулка выехала милицейская машина с мигалкой. Вылезший из нее старший лейтенант осмотрел лежащее на проезжей части тело, поговорил с невезучим водителем сбившей человека «Лады-Калины» и подошел к нам.

– Вы свидетели? – деловито осведомился он, открывая планшет.

– Да, – хором ответили мы с Серегой.

Записав наши паспортные данные, старлей принялся оформлять протокол.

– Как произошел наезд? – спросил он меня.

В памяти всплыли детали ужасного происшествия, и я невольно поежился. Как произошел? У меня на глазах. Похоже, теперь мне это все будет ночами сниться.

* * *

Я люблю на досуге прогуляться по центру Москвы. Что бы ни говорили об «изуродованном Лужковым» историческом центре города, но надо отдать должное прежнему мэру: наконец тут можно спокойно прогуляться, не опасаясь быть убитым внезапно отпавшим куском штукатурки от обветшалого «исторического памятника, находящегося под охраной государства». Да от таких «памятников» впору самих граждан охранять! А что касается «новодела», то ни один созданный по индивидуальному проекту новодел не может испортить вид города так, как портят его воткнутые на Садовом кольце унылые стандартные кирпичные, блочные и панельные жилые многоэтажки времен «развитого социализма». И при всем моем прохладном отношении к творчеству Церетели я категорически против переноса его монументальных творений вроде памятника Петру Великому или «памятника грузинскому языку» возле Тишинки. Когда-то передовые французские мыслители ужасались уродству Эйфелевой башни, ставшей позже символом Парижа. ИМХО, разумеется…

Так вот, проходя по одной центральной, но не очень оживленной московской улице, я стал свидетелем ужасного происшествия. Из подъезда дома, едва не сбив меня с ног, внезапно выскочил мужчина лет тридцати и стремглав бросился на противоположную сторону улицы.

Визг тормозов, глухой удар… Я ошеломленно созерцал выехавшую на тротуар «Ладу-Калину» и лежащее на проезжей части тело. К пострадавшему немедленно бросились двое прохожих, но тот явно уже не нуждался в помощи: неестественно вывернутая шея и неподвижный взгляд широко раскрытых глаз наглядно свидетельствовали о том, что несчастный умер мгновенно, сломав себе шею при падении на мостовую.

Несмотря на пережитое потрясение, от моего взгляда не укрылся тот факт, что после удара из руки потерпевшего вылетел какой-то предмет. Мне показалось, что это были ключи от машины с иммобилайзером. Поскольку на противоположной стороне улицы стоял серый седан, то у меня сложилось впечатление, потерпевший спешил именно к этой машине. Опасаясь, что какой-нибудь нечистоплотный субъект завладеет ключами и, пользуясь случаем, угонит чужую машину, я поспешил на другую сторону улицы. Искомый предмет лежал между тротуаром и колесом машины. Склонившись над ним, я с удивлением обнаружил, что это вовсе не ключи с иммобилайзером, а деревянный крестик на шелковой нити. Я поднял его и принялся с интересом рассматривать. Несомненно, крестик был именно тем предметом, что вылетел из руки потерпевшего в момент столкновения с машиной: больше никаких предметов ни на проезжей части, ни на тротуаре не наблюдалось. Да и серый седан тоже не принадлежал потерпевшему, поскольку, едва я поднял крестик, седан сорвался с места и быстро удалился – настолько быстро, что я даже не успел рассмотреть ни марку машины, ни водителя, ни даже номер.

Тем временем очевидцы происшествия вызвали «Скорую помощь» и представителя ГИБДД. Приезда последнего я и ожидал, коротая время с таким же свидетелем происшествия, как и я.

* * *

Мы добросовестно дали показания старлею, а тот добросовестно их записал, затем замерил тормозной след. Пока происходило столь – увы! – банальное для многомиллионного города действо, рядом с домом остановился милицейский минивэн. Вышедший из машины молодой мужчина лет двадцати пяти – судя по всему, оперативник – поздоровался с гаишным старлеем.

– А вы чего приехали? – поинтересовался старлей у опера.

– Позвонила женщина и сообщила, что в квартире напротив дверь нараспашку, а хозяин лежит посреди комнаты. Вот и приехали разбираться: криминал или нет. А у тебя чего?

– Мужик выскочил из подъезда и вот… Судя по всему, водитель не виноват: покойник бежал через улицу как угорелый. Наверное, он жил в этом доме и вышел не то за водкой, не то за сигаретами. Во всяком случае, в карманах у жмурика нет ничего: ни документов, ни сигарет с зажигалкой. Только ключи от квартиры. Даже бумажника нет, лишь в кармане рубашки двести восемьдесят рублей.

– Тогда точно за бутылкой бежал, – усмехнулся опер. – Как раз на пару бутылок водки и пару пива на утро. Если он действительно жил в этом доме, то его личность легко установить. Ладно, я пошел разбираться со своим жмуриком. Пока!

* * *

Утомленный унылой процедурой протоколирования, я совсем забыл про злополучный деревянный крестик и вспомнил о нем только поздно вечером, когда полез в куртку за сигаретами и наткнулся в кармане на гладкую деревянную поверхность. Я достал крестик и внимательно его осмотрел.

Деревянный крест, почти черный от старости, довольно большой для нательного, но вполне помещающийся на ладони. В верхний торец ввернуто серебряное, по всей видимости, ушко, тоже почерневшее от древности. Через ушко был продернут засаленный шелковый шнурок: видно, крест носили довольно долго на шее, но это было тоже очень давно. По осям креста были вбиты с разными промежутками двенадцать серебряных гвоздей, тоже почерневших. Гвозди были странные: с выпуклыми шляпками, идеально круглыми у основания, но сами головки были далеки от шарообразной формы и довольно длинные – при диаметре около пяти миллиметров они имели высоту примерно миллиметров семь-восемь. Приглядевшись, я обратил внимание, что они были вбиты в крест довольно небрежно: не только с разными интервалами, но и со смещением относительно осей симметрии креста. В общем, крест производил впечатление довольно грубой ремесленной поделки. Повертев его в руках, я обнаружил, что нижний торец креста гораздо светлее и ровнее, чем верхний: такое впечатление, что его сравнительно недавно старательно отшлифовали. Вот, в общем-то, и все. На первый взгляд никакой ценности крест не представлял, и вряд ли серебряные гвоздики стоили того, чтобы их выковыривать.

Я испытал чувство стыда: и как же я мог забыть о кресте?! Его следовало отдать гаишному старлею: вдруг по нему удастся установить личность бедняги-пешехода? Но как сейчас сообщить об этом? Ведь действительно странно: подобрав крестик, вылетевший из руки жертвы, я не сообщил об этом составлявшему протокол офицеру ГИБДД.

Поразмыслив, я решил: подожду. Если за пару недель в ГИБДД не выяснят личность погибшего, то я покаюсь в своей нелепой забывчивости. Или если вдруг объявятся родственники погибшего, то я отдам крестик им: вполне возможно, что это семейная реликвия.

Приняв решение, я положил свою находку в ящик стенки, в который обычно мои домашние складывают вещи, вроде бы необходимые, но не имеющие конкретного места хранения, и благополучно забыл о нем: все-таки не корона Российской империи!

Глава 1

Странная штука творится с нижним ящиком мебельной стенки: стоит туда положить какую-либо вещь, как тут же забываешь про нее и находишь лишь тогда, когда ищешь что-то важное: солнцезащитные очки в мае или зимние перчатки в ноябре. Не сомневаюсь, что в каждом доме есть такое заколдованное место.

Однажды вечером, когда я уселся с чашкой кофе перед компьютером с намерением пробежаться по бесконечным и увлекательным пространствам Интернета, раздался звонок домашнего телефона.

– Тебя! – коротко бросила жена, положив передо мной трубку телефона: она была весьма недовольна тем, что неизвестный абонент оторвал ее от просмотра любимого телесериала. Абонент действительно был неизвестным: во всяком случае, телефонный определитель номера не преминул сообщить об этом равнодушным женским голосом.

– Мечислав Мстиславович? – осведомился незнакомый мужской голос. Уже за то, что неизвестный абонент легко и без запинки выговорил мои имя-отчество, он заслуживал уважения.

– Да-да. С кем имею честь?

– Вы меня не знаете, поэтому позвольте представиться: Владимир Николаевич Липатов, племянник академика Вениамина Владимировича Липатова.

– К сожалению, мне это ни о чем не говорит, – несколько растерявшись, ответил я. – Ни вас, ни вашего дядю я не знал и потому…

– Разумеется, вы не могли знать моего дядю, хотя он был весьма известным человеком в своем кругу, и уж тем более меня, но вы некоторым образом, хотя и не по своей воле, оказались замешаны в нашем семейном деле, и мне нужна ваша помощь.

Я был заинтригован и ждал продолжения. Незримый собеседник, уловив пробуждение интереса на другом конце провода, поторопился перейти к делу:

– Недели три назад вы были свидетелем дорожно-транспортного происшествия, не так ли?

– Да, я видел, как машина сбила человека, – подтвердил я. – И я давал показания сотруднику ГИБДД, который…

– Да, я все это знаю, – мягко прервал меня собеседник. – Собственно, из протокольных данных я и узнал ваше имя и номер городского телефона.

– Если вы хотите знать подробности, то вы их узнаете на суде, – прервал я его речь. Мне пришло в голову, что это журналист, выискивающий криминальные сенсации в банальных для мегаполиса происшествиях, и я совершенно не испытывал никакого желания окунаться в грязь бульварной репортерщины.

– Никакого суда не будет, поскольку дело закрыто, – сообщил собеседник новость, повергшую меня в замешательство.

– Извините, но как же так?! – воскликнул я. – Погиб человек! Возможно, что по собственной неосторожности, но – погиб! Дело должно быть расследовано!

– А его уже расследовали и пришли к выводу, что водитель не превышал разрешенной скорости движения, а гибель пострадавшего вызвана его очень неудачным падением, вследствие которого он сломал себе шею, – разъяснил Липатов. – Кроме того, немаловажную роль сыграла как личность покойного, так и обстоятельства его гибели. Во-первых, он был бежавшим из мест заключения рецидивистом, осужденным за разбой и убийство на двенадцать лет и по этой причине находившимся в федеральном розыске. Во-вторых, он выскочил из подъезда в страшной спешке не просто так. Дело в том, что он ограбил квартиру академика Липатова, известного коллекционера, и во время грабежа хозяин квартиры скончался от обширного инфаркта. Вор испугался, прихватил то, что первое попалось ему под руку, и сбежал. Но поспешное бегство, как вы знаете, сыграло с ним дурную шутку. Кстати, дело об ограблении квартиры академика Липатова также закрыто в связи со смертью подозреваемого.

– Вообще-то, насколько я знаю, вор ничего не успел украсть, – заметил я. – При мне его тело обыскал работник ГИБДД и не нашел ничего: ни денег, ни документов, ни каких-либо ценностей.

– Тем не менее он успел прихватить с собой кое-что, – уверенно заявил Липатов, и от его уверенности у меня засосало под ложечкой. Я понял, куда дует ветер, и не ошибся.

– Вор украл в квартире коллекционера, академика Липатова, всего одну вещь. И эту вещь он обронил, когда был сбит машиной. Свидетели показали, что вы подобрали ее с проезжей части. Позволю себе освежить вашу память: это деревянный крестик размером двенадцать на семь сантиметров, украшенный серебряными гвоздиками. Именно его вы подняли, не так ли?

Кровь бросилась мне в лицо: все выглядело так, будто меня поймали на воровстве. Я даже и не знал, что ответить Липатову. На том конце провода поняли мое замешательство и сжалились:

– Разумеется, вы совсем не собирались присвоить сей предмет. Видимо, вы подобрали его, чтобы передать представителю власти, но, находясь в шоковом состоянии после трагического происшествия, просто забыли это сделать.

– Да, именно так! – с облегчением выдохнул я. Приятно, когда тебя понимают. – Именно так все и было!

– С материальной точки зрения деревянный крестик не представляет никакой ценности: даже за серебряные гвоздики в ювелирной скупке не дадут суммы, которой хватило бы на скромный обед в более или менее приличном ресторане. Но для нашего рода этот крестик является семейной реликвией. Поэтому я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы спасли его, и в знак благодарности пригласить вас поужинать со мной в хорошем ресторане. Давайте встретимся сегодня часов в семь вечера: вы передадите мне крестик, а я угощу вас хорошим ужином. Если бы не вы, то вряд ли кто-то обратил внимание на простой деревянный крестик, и он, скорее всего, оказался бы в ливневой канализации. Как вам мое предложение?

Предложение казалось вполне разумным, однако смутное подозрение, шевельнувшееся в глубине моего разума, не позволило мне его принять.

– Я согласен, но проблема в том, что… что в данный момент крестика у меня нет, – вдохновенно сочинял я. – Дело в том, что крестик заинтересовал меня своим древним видом, и я отдал его своему приятелю, искусствоведу по специальности, чтобы он определил его возраст. Поймите меня правильно: я любопытен, как и все писатели. Поэтому сегодня я никак не смогу его получить. Но если вы согласны перенести нашу встречу на завтра, то в течение дня я заеду к приятелю и заберу крестик. Как насчет того, чтобы встретиться завтра, часиков эдак в шесть вечера?

После короткого размышления собеседник согласился.

– Хорошо, давайте в шесть часов вечера в стейк-хаусе «Гудмэн» на Тульской. Вы знаете, где это?

– Да, это в торговом центре «Ереван Плаза».

– Совершенно верно! Итак, я буду вас там ждать в шесть часов вечера. Спросите у администратора, за каким столиком сидит господин Липатов: я его предупрежу, что жду гостя. Договорились?

– Да, конечно, – подтвердил я и попробовал заполучить номер телефона собеседника: – Если вдруг что-то изменится, то как мне с вами связаться?

– Если вы не придете, то я позвоню вам домой, – ответил Липатов. – В любом случае вечером я буду ужинать в этом ресторане. До встречи!

Я положил трубку и задумался. Почему я соврал насчет крестика? Вот он, лежит на столе передо мной. Потому что номер звонившего не определился? Да, это странно: зачем обычному человеку скрывать свой номер телефона? Хотя криминала в этом нет: мало ли какими причинами он руководствуется. Но что-то внутри не давало мне покоя: настороженность не покидала меня. Если сообщенные моим собеседником факты имели место быть и он действительно племянник скончавшегося академика Липатова, то он должен жить в квартире дяди: раз дело закрыто, то квартира не опечатана.

Я открыл справочник абонентов МГТС. Справочник пятилетней давности, но академик Липатов наверняка проживал в своей квартире давно. И я оказался прав: на известной улице в известном мне доме действительно на имя Липатова Вениамина Владимировича был зарегистрирован городской телефон. Я с замиранием сердца набрал номер. Гудки шли довольно долго, и я уже было отчаялся дождаться ответа, как вдруг в трубке послышался щелчок и усталый мужской голос ответил мне:

– Да, слушаю!

– Извините, это квартира академика Липатова? – спросил я.

– Да, но сам академик умер.

– Да, я знаю. Я хотел бы поговорить с его племянником.

– Я вас слушаю.

– Э-э… А как вас зовут? – затаив дыхание, осведомился я.

Ответ подтвердил мои худшие предположения.

– Владимир Николаевич, – с легким раздражением ответил племянник. – Владимир Николаевич Липатов. Извините, а с кем я имею честь беседовать?

Голос этого Владимира Николаевича Липатова совсем не походил на голос того Владимира Николаевича Липатова, с которым я говорил полчаса назад.

– Меня зовут Мечислав Мстиславович Булгарин, – сообщил я. – Писатель, хотя и не из самых известных, так что мое имя вряд ли вам что-то говорит. А вот ваше имя мне говорит многое. Скажите, у вашего дяди еще есть племянники?

– Если бы вы спросили про детей моего дядюшки, то я не смог бы ответить уверенно, – фыркнул в трубку племянник академика. – Даже закоренелый холостяк вроде него вполне мог иметь романтические приключения со всеми вытекающими последствиями, включая детей, о существовании которых он мог и не подозревать. Но что касается племянников, то тут я с полной уверенностью могу заявить, что являюсь единственным племянником моего дяди и других не может быть. Мой отец был единственным братом моего дяди, так что здесь все однозначно.

– А ваш отец разве не мог иметь романтических приключений? – не удержался я от вопроса, вертевшегося у меня на языке. И тут же пожалел об этом: голос племянника немедленно посуровел.

– Я так понимаю, что вы из тех аферистов, которые охотятся за наследством моего дяди? – грозно поинтересовался он. – Так вот, я вас серьезно предупреждаю: у вас ничего не получится. Без результатов экспертизы ДНК даже и не появляйтесь: я вас в порошок сотру! У меня очень хороший адвокат. Вы поняли?

– Я вас очень хорошо понял, но, к сожалению, вы меня не так поняли, – поспешил я успокоить разгорячившегося племянника. – Я не претендую на наследство вашего дяди. Просто стечением обстоятельств у меня оказалась вещь, которая принадлежала ему. Вещь – сущая безделица, но я полагаю, что она является семейной реликвией, и хочу передать ее законному наследнику академика Липатова, то есть вам.

– И что это за вещь? – все еще суровым тоном осведомился племянник. Сквозь суровость предательски пробилась нотка тщательно скрываемой заинтересованности.

– Деревянный крестик, совсем черный от времени, на шелковом шнурке, размером двенадцать на семь сантиметров и с двенадцатью серебряными гвоздиками, – подробно описал я.

Последовала длительная пауза, так неприлично затянувшаяся, что я всерьез стал опасаться: а не отправился ли племянник вслед за своим дядей?

– Откуда у вас эта вещь? – наконец спросил он совсем другим тоном.

– Давайте я вам ее передам при личной встрече и тогда же отвечу на все ваши вопросы, – предложил я. – Я могу прямо сейчас подъехать к вам домой.

С моей стороны это было довольно опрометчиво: я почувствовал, как собеседник снова напрягся и затянул паузу.

– Лучше встретимся завтра в метро, – наконец принял решение племянник. – На станции «Аэропорт» посреди зала. В десять утра.

– В одиннадцать, – тут же предложил я. По натуре я «сова», поэтому любые дела, начатые раньше двенадцати часов дня, для меня всегда заканчиваются провалом. В данном случае я, как человек, склонный к справедливости, решился на компромисс.

– Хорошо, – не стал возражать Липатов. – Как я вас узнаю?

– Я буду в черной кожаной куртке и синих вельветовых джинсах. Рост около метра восемидесяти. Наполовину шатен, имею усы.

– Что значит «наполовину»? – удивился Липатов. – Вы перекрасили часть волос? Что-то вроде мелирования?

Судя по интонации, это была не шутка. Похоже, что племянник профессора Липатова – редкостный зануда.

– Ничего я не красил, просто сейчас значительную часть моей головы занимает плешь, – терпеливо пояснил я. – А как я узнаю вас?

– Я сам вас узнаю, – коротко ответил Липатов. – Извините, но мне звонят на мобильный, так что – до завтра.

Разговор с племянником покойного академика оставил неприятный осадок. Однако, немного поразмыслив, я понял, что причиной повышенной агрессивности Липатова был страх. Он явно испугался моего звонка. И, видимо, имел весомые причины для беспокойства. Ясно и то, что крестик действительно очень много значил для него, раз он, хоть и со всеми предосторожностями, все-таки решился со мной встретиться.

А ведь дело действительно может оказаться серьезным: сегодня я разговаривал по телефону с двумя племянниками академика Липатова, назвавшимися одним и тем же именем. Интересно, кто же из них настоящий?

* * *

Утром за завтраком я еще раз попытался осмыслить ситуацию, и вдруг мне в голову пришла мысль, от которой меня бросило в пот. Если грабитель совершенно наглым образом забрался в квартиру академика средь бела дня ради деревяного крестика, то теперь, когда крестик у меня, моя квартира и мои домашние подвергаются такой же опасности!

Я схватил телефон и позвонил Таврову. Бывший опер, а ныне полковник милиции в отставке и владелец детективного бюро должен знать, что делать в подобной ситуации.

Тавров выслушал мой сбивчивый рассказ и спросил:

– А почему второму племяннику ты доверяешь больше, чем первому?

– Потому что я сам ему позвонил, – ответил я, и тут вдруг меня словно стукнуло: а что, если оба этих «племянника» в сговоре? Один специально вызвал у меня недоверие, чтобы я бросился в объятия второму! Но игру надо вести до конца.

– Но я хотел бы, чтобы вы меня прикрыли, Валерий Иванович, – признался я. – Тут такое дело, что подстраховаться нелишне.

– Хорошо, я подъеду к одиннадцати на «Аэропорт» и понаблюдаю за тобой со стороны, – вздохнул Тавров. – Если он захочет тебя под каким-либо предлогом выманить на поверхность, то дай понять, что ты не один. Ясно? Хотя я надеюсь, что твои опасения не более чем следствие твоей бурной писательской фантазии.

– И я бы тоже хотел на это надеяться, – не стал возражать я.

* * *

На станции метро «Аэропорт» около одиннадцати часов утра уже не было той сутолоки, которую можно там наблюдать парой часов раньше: час пик закончился. Повертев головой, я увидел Таврова, прогуливающегося по платформе. Я двинулся ему навстречу. Убедившись, что он меня увидел, я замедлил шаг и стал вглядываться в лица тех, кто не торопился на посадку.

– Господин Булгарин? – услышал я голос за спиной и резко обернулся.

Высокий худощавый мужчина лет сорока пяти. Рост метр восемьдесят с небольшим, сухое удлиненное лицо и бледно-голубые испытующе смотрящие глаза.

– Владимир Николаевич Липатов? – осведомился я.

– Именно так, – нервно ответил мужчина.

– Извините, а можно посмотреть ваши документы?

– Разумеется. Извольте!

И мужчина протянул мне общегражданский паспорт гражданина РФ. Я внимательно изучил документ. На первый взгляд все соответствовало: и фотография, и ФИО, и оформление документа. И даже регистрация была оформлена по адресу академика Липатова.

– Все нормально, – коротко ответил я, возвращая паспорт. – Давайте приступим к делу.

– Давайте! – согласился Липатов, усаживаясь на скамейку. Я рассказал ему все, что знал: начиная со своей злополучной прогулки по улице в центре Москвы и заканчивая звонком двойника моего собеседника.

– Самое интересное, что ваш собеседник сообщил чистую правду, – заметил Липатов. – За исключением того, что назвался моим именем.

– Эта осведомленность поражает, – кисло откомментировал я. Я надеялся, что Липатов откроет тайну происшествия, но он, похоже, не был в нее посвящен.

Он выжидающе смотрел на меня, и я, спохватившись, торопливо достал полиэтиленовый пакетик с крестом. Липатов осторожно взял пакетик в руки, приблизил к глазам. Затем достал из кармана лупу и пристально изучил крест.

– Да, это он, хотя… нет, точно он! – От волнения его голос дрожал. – Как он к вам попал?

Я вкратце поведал Липатову все события, связанные с этим злополучным крестиком: от того момента, как я заметил вылетевший из руки пострадавшего в ДТП незнакомца предмет, и до звонка неизвестного, назвавшегося Владимиром Николаевичем Липатовым.

– Хочу вас предупредить: тот, кто назвался вашим именем, охотится за этим крестиком, – предостерег я. – И подозреваю, что именно этот человек подослал вора-рецидивиста в квартиру вашего дяди. Неужели у вашего дяди не было ничего ценнее?

– Разумеется, были очень ценные предметы! – воскликнул Липатов. – Например, коллекция орденов. Она стоит очень больших денег! Но коллекция была спрятана так, что вору пришлось бы долго ее искать. Были ценные вещи на виду: картины, среди которых пара-тройка могут представлять большой интерес или сервиз саксонского фарфора.

– Но это габаритные вещи, – возразил я. – А вот что-нибудь такое, представляющее очевидную ценность, лежащее на виду и таких размеров, чтобы его можно было положить в карман?

– Дайте подумать… – озабоченно потер Липатов кончиками пальцев лоб. – Да, была такая вещь! На дядином столе всегда лежал массивный серебряный портсигар с золотым дворянским гербом и монограммой. Уж эту вещь вор должен был бы прихватить! Но не прихватил.

– Вот видите! – покачал я головой. – Тогда очевидно, что визит вора не был случайностью: за крестом идет серьезная охота, и вам его небезопасно держать при себе.

– Может быть, лучше положить его в банковскую ячейку? – вопросительно взглянул на меня Липатов.

– Если кому-то очень нужен этот крест, то что мешает силой заставить вас взять его из банковской ячейки и передать заинтересованным лицам? – усмехнулся я. – Или вы исключаете такой вариант?

Липатов не исключал такой вариант: он просто о нем не подумал. После моих слов его худощавое лицо вытянулось еще больше. Он передернул плечами и растерянно спросил:

– Пожалуй, вы правы… Но что же мне тогда делать?

– Я думаю, что вашей безопасностью должен заняться профессионал! – убежденно заявил я.

– Но вряд ли милиция приставит ко мне охрану, – скептически покачал головой Липатов. – Максимум, что я могу сделать, так это поставить квартиру на сигнализацию. Но к тому времени, как милиция приедет, со мной уже успеют разделаться. Я отнюдь не герой-подпольщик и вряд ли выдержу пытки сколь-нибудь длительное время. Пожалуй, и пяти минут не продержусь.

– Зачем же милиция? – возразил я. – Есть профессионалы, частные детективы. Не сочтите это за рекламу, но как раз сейчас меня сопровождает один такой профессионал. Вы понимаете, что я, с учетом происшедших событий, не мог прийти на встречу с вами, имея крест в кармане и не имея охраны?

– Да, это весьма предусмотрительно с вашей стороны, – согласился Липатов и принялся озираться в поисках моего профессионала. Я с улыбкой наблюдал за ним.

– Давайте я его позову, – предложил я и достал мобильник: – Валерий Иванович! Будьте добры, подойдите к нам.

Тавров подошел и уселся рядом с нами на скамейку.

– Знакомьтесь! Тавров Валерий Иванович, полковник милиции в отставке, ныне частный детектив. Липатов Владимир Николаевич, которому сейчас необходима помощь частного детектива, – представил я их друг другу. – Владимир Николаевич, поведайте о своих проблемах Валерию Ивановичу.

– Да, но услуги частного детектива платные… – заколебался Липатов. – И я не готов… Тут дело касается нашей семейной тайны и…

– Послушайте, Владимир Николаевич! – перебил я его с досадой. – Мы убедились, что как минимум один человек уже посвящен в вашу семейную тайну. Он охотится за лежащим у вас в кармане крестом, и эта охота уже привела к гибели как минимум двух человек, один из которых – ваш дядя. Если вы полагаете, что способны справиться с проблемой без помощи специалиста – так флаг вам в руки! Если нет, то вам следует рассказать все без утайки Валерию Ивановичу, чтобы он мог понять, что делать в такой ситуации. Его первая консультация бесплатна, а что касается тайны… Если бы Валерий Иванович не умел хранить чужие тайны, он уже давно остался бы без клиентуры. Так, Валерий Иванович?

Тавров кивнул и, взглянув на часы, решительно произнес:

– Прошу вас думать быстрее, Владимир Николаевич! У меня мало времени, через полчаса я должен подъехать к клиенту. Если вы решитесь на откровенную беседу, то я перенесу встречу с клиентом на завтра: благо в данном случае время терпит. Если нет, так нет. Итак?

Липатов пожевал губами вдруг неожиданно спросил:

– Если я правильно расслышал, ваша фамилия Тавров?

– Вы правильно расслышали, – подтвердил Тавров.

– Дело в том, что буквально в тот же день, когда я приехал в Москву хоронить дядю, соседка по лестничной клетке порекомендовала мне обратиться к частному детективу. Дескать, милиция закрыла дело, а в смерти дяди, вроде бы и естественной, не все ясно. И она сказала, что ей очень помог частный детектив Тавров, который сам хоть и бывший работник милиции, но умный и честный человек. По словам соседки, детектив Тавров не только за умеренную плату помог ее дочери, попавшей в безвыходную ситуацию, но и так повернул дело, что теперь соседка ездит на своей собственной машине. Это о вас?

– Машина? – удивился Тавров и нахмурил лоб, припоминая. Вспомнив, он рассмеялся: – Да, помню! Фамилия соседки Арсеньева, не так ли?

– Точно так, – подтвердил Липатов.

– Что за дело, Валерий Иванович? Почему я не помню? – ревниво удивился я.

– Да там все быстро разрешилось! Однажды ко мне обратилась за помощью молодая женщина. С некоторых пор ей стали присылать штрафы за превышение скорости. Она очень удивилась: пара квитанций была датирована теми днями, когда она точно не пользовалась машиной. Но в ГИБДД ей показали записи с видеокамеры, где была зафиксирована модель той же марки, «Киа Спектра», и с тем же госномером, что и у нее. Очевидно, что это машина-двойник, но от ГИБДД помощи ждать не приходилось: формально это же машина госпожи Арсеньевой. И госпожа Арсеньева обратилась ко мне. Проблему мы решили за три дня.

– Неужели? – не сдержал изумления Липатов.

– Обалдеть! – более образно высказался я. – И как же вы это сумели сделать, Валерий Иванович?

– Я просмотрел записи видеокамер и обнаружил, что машина-двойник регулярно появляется на участке от 94-го до 85-го километра МКАД. Похоже, что человек, пользующийся машиной-двойником, живет в районе Ярославского шоссе, а затовариваться ездит в район 84-го километра МКАД, где расположены три крупнейших магазина: «Ашан», «Декатлон» и «Леруа Мерлин». Я попросил Арсеньеву взять отпуск, выделил ей человека, и они три дня проверяли стоянку возле этих торговых комплексов. На третий день им удалось на парковке магазина «Ашан» обнаружить машину-двойника: точно такая же модель «Киа Спектра» темно-синего цвета с теми же госномерами, что и у госпожи Арсеньевой. Мой человек немедленно позвонил мне, доложил обстановку и спросил: что делать?

– И что же вы ему посоветовали? – произнес я, предвкушая неординарное решение.

– Я посоветовал госпоже Арсеньевой вызвать эвакуатор службы «Дорожные ангелы», чтобы он увез машину в автосервис. Через полчаса появился эвакуатор. У госпожи Арсеньевой проверили техпаспорт, все соответствовало. Разумеется, идентефикационные номера двигателя и шасси проверять не стали, хотя, как впоследствии выяснилось, они были мастерски перебиты на прописанные в техпаспорте. Как потом рассказывал мой агент, в разгар мероприятия появился владелец машины-двойника. Надо было видеть его лицо!

Я представил лицо бедняги-жулика и расхохотался. Липатов улыбнулся, с трудом сдержав смех.

– Теперь мама госпожи Арсеньевой ездит на второй машине по доверенности, а сумма моего гонорара была существенно меньше стоимости даже подержанной «Киа Спектры», – закончил Тавров.

– Да, я вижу, что вы профессионал высокого класса, – оценил Липатов. – Я с радостью прибегну к вашей помощи. С деньгами у меня проблем нет: я выставил на продажу свою квартиру в Петербурге – решил перебраться жить в Москву.

Липатов решился. Он сжал губы в тонкую полоску, резко встал со скамейки.

– Едемте ко мне! – предложил он. – Там я все вам расскажу и покажу. Разговор будет долгий. Я расскажу, а Валерий Иванович даст квалифицированный совет, как мне быть. Вас, Мечислав Мстиславович, я попрошу составить нам компанию: вы случайно оказались втянуты в это дело, спасли нашу семейную реликвию, и будет весьма несправедливо, если вы не узнаете истории креста.

Глава 2

Мы приехали на знакомую улицу, вошли в подъезд и поднялись на четвертый этаж. Липатов открыл дверь ключом и пропустил нас вперед.

Профессорская квартира вполне отвечала расхожим представлениям о профессорских квартирах советских времен: большая, с высокими потолками, тремя просторными комнатами и чуланом. Обстановка соответствовала: тяжелая добротная мебель, из которой самым новым изделием был торшер со столиком по моде начала шестидесятых годов прошлого века. Во всех комнатах большую часть мебели составляли книжные шкафы: высокие, под самый потолок, словно привезенные из старой библиотеки. Они были заполнены не только старинными книгами, но и разными другими предметами – от сувениров и просто безделушек до антикварной посуды.

– Обстановка в доме практически не менялась с тысяча девятьсот сорок шестого года, когда в эту квартиру въехала семья моего деда, академика Владимира Аполлинарьевича Липатова, – с едва скрываемой гордостью сообщил Владимир Николаевич. – По необходимости прибавлялись лишь сугубо специфические вещи вроде телевизора, радиолы или компьютера.

– Ваш дядя тоже был академиком? – спросил Тавров, изучая содержимое книжных шкафов в кабинете.

– Не совсем… Он был членом-корреспондентом РАН, – ответил Липатов. – Но поскольку мало кто понимает разницу, соседи всегда уважительно величали дядю «академиком».

– А вы сами тоже наукой занимаетесь? – поинтересовался я.

– Да, я кандидат наук, доцент кафедры археологии Санкт-Петербургского государственного университета, читаю студентам курсы «Историография археологии» и «Археологическое музееведение».

– То есть получается, что вы археолог, который больше работает в кабинете, а не в поле? – удивился я.

– Такова специфика моей специальности, – улыбнулся Липатов. – Ведь важно не только откопать из земли какой-либо предмет. Важно класифицировать его, сохранить для потомков. И очень важно, чтобы археологические коллекции не воспринимались как набор исторических артефактов, а были систематизированы во всей своей взаимосвязи. Ведь собственно предмет музееведения вообще – это свойства музейных предметов отражать действительность, дающие возможность осваивать наследие предшествующих эпох, настоящее и будущее, главным образом через музеи. Однако поскольку сущностные свойства музейных предметов отражать действительность реализуются не только через музеи, а также через собрания коллекций, выставки…

– А ваш дядя тоже занимался кабинетной работой? – поспешил перебить Тавров зануду-историка, оседлавшего было свой любимый конек. – Работал с архивами?

– Он был профессором филологического факультета Московского государственного университета, отделения западноевропейских языков и литератур, – ответил Липатов. – Но в определенных исторических вопросах он превосходил даже общепризнанных авторитетов. Дядю отличала истинная энциклопедичность образования и широта кругозора. Только такие люди способны делать открытия на стыках наук.

– И он сделал много открытий? – спросил Тавров.

– Да, хотя далеко не все они признаны, – со вздохом ответил Липатов. – А многие из них дядя даже не считал нужным публиковать.

– Это почему же? – удивился я.

– Тут своя специфика, – замялся Липатов. – Дело в том, что дядя большую часть времени уделял исследованию нашей семейной тайны: исторической загадки, связанной с этим самым крестом. Разговор долгий, так что… может быть, чаю?

– Лучше кофе! – почти одновременно ответили мы с Тавровым.

– Кофе так кофе, – улыбнулся Липатов. – И, наконец, поговорим о захватывающей воображение тайне вроде бы простого деревянного крестика.

* * *

Через полчаса мы пили кофе и слушали рассказ Липатова.

– Если начать с самого начала, то придется вспомнить об основателе нашего рода, – сообщил Липатов, выжидательно глядя на нас с Тавровым: иногда и зануды осознают то, что они зануды.

– Давайте с основателя, – благожелательно согласился Тавров. Липатов явно обрадовался: преподавательская привычка к фундаментальному многословию обычно не находит понимания у окружающих.

– Основателем нашего рода в России считается некий венецианец Гуидо Тозо, выехавший в Россию из земель «римского кесаря», то есть австрийского императора, в одна тысяча семьсот тринадцатом году. Приехал он не просто так, а по приглашению своего давнего знакомого, капитан-командора российского императорского флота Матвея Христофоровича Змаевича, достигшего при Петре Великом звания полного адмирала. Благодаря протекции быстро продвигавшегося по службе Змаевича Гуидо Тозо был принят офицером в российский императорский флот. Впечатляющей карьеры он не сделал, но удостоился наследственного дворянства, получил в награду за беспорочную службу имение недалеко от Либавы и вышел в отставку в звании капитан-командора. По неведомым причинам или же в силу бытовавшего еще со времен великих московских князей обычая русифицировать имена и фамилии иностранцев в списке дворянства Эстляндской губернии Гуидо Тозо был записан как Григорий Тузов. Так и появился в России дворянский род Тузовых – попрошу не путать с известным родом санкт-петербургских купцов Тузовых.

Поскольку мы с Тавровым до этой минуты ничего не слышали про купцов Тузовых, равно как и про дворян Эстляндской губернии Тузовых, то мы с готовностью согласно закивали головами в ответ на просьбу Липатова. Тот подлил нам в чашки еще кофе и продолжил:

– Благодаря тому, что потомки первого Тузова тщательно сохранили его архив и вывезенные в Россию мелкие предметы, мы знаем о тайне креста с серебряными гвоздиками и можем сейчас видеть этот крест перед собой.

Липатов с волнением выложил крест перед нами на стол и замолк, созерцая семейную реликвию.

– А почему этот крест представлял ценность для основателя российского рода Тузовых? – прервал паузу Тавров. – Почему-то мне кажется, что не только семейную. Нет?

– Да, с этим крестом связана легенда, которую записал предок Гуидо Тозо за триста лет до его рождения. Сей манускрипт был величайшей святыней рода, и сам Гуидо Тозо вывез его в Россию буквально у себя на теле, рядом с этим крестом.

– И что же было написано в этом манускрипте? – сгорая от нетерпения, спросил я.

– Вы будете удивлены, но вплоть до середины девятнадцатгого века никто из рода Тузовых не знал, что в нем написано, – сообщил Липатов. – Дело в том, что он был написан на венецианском языке, которого никто в роду Тузовых не знал. Лишь в середине девятнадцатого века Андрей Васильевич Тузов, большую часть своей жизни проведший в Венеции, изучил венецианский язык и прочитал манускрипт. По его словам, он обнаружил там указание на места, где были спрятаны несметные сокровища дожа Венеции Энрико Дандоло, вывезенные им из Константинополя. Андрей Тузов загорелся идеей найти эти сокровища. Он выдал свою единственную дочь замуж за богатого дворянина Липатова, дав за дочерью в качестве приданого имение в Эстляндии и получив от зятя крупный кредит для поиска сокровищ. После чего он убыл из Петербурга в Венецию и бесследно исчез. Безутешная дочь и зять пытались найти его, но сумели лишь выяснить, что последний раз Тузова видели в далматийском городе Котор.

– А какое отношение имел к этим сокровищам крест? – спросил Тавров.

– Вот как раз этого Тузов не сказал. Более того, он оставил крест дочери в качестве семейной реликвии, лишь мимоходом упомянув, что этот крест имеет отношение к исчезнувшему при разграблении крестоносцами Константинополя в тысяча двести четвертом году Животворящему Кресту.

– Как?! Кресту, на котором был распят Спаситель? – поразился я. – И Тузов упомянул об этом вскользь?!

– Совершенно верно, – подтвердил Липатов. – Дело в том, что Андрей Тузов имел репутацию закоренелого материалиста и атеиста: его интересовали сокровища, а не христианские святыни. По сути, первым, кто в нашем роду заинтересовался связью между этим крестиком с серебряными гвоздями и Животворящим Крестом, стал именно мой дядя. Он был настоящим фанатиком идеи: раскрыть многовековую семейную тайну! В сущности, он пошел на филологический факультет исключительно для того, чтобы расшифровать рукопись Тозо. И ему это удалось!

Липатов сорвался с места и выбежал из гостиной в кабинет. Спустя пару минут он вернулся и положил на стол две книги. Точнее, одна представляла собой действительно древнюю книгу в толстом кожаном переплете с застежкой; вторая была обычной терадью в дерматиновом переплете – из тех, что продавались в каждом канцелярском магазине лет двадцать-тридцать назад.

– Вот! – торжественно объявил Липатов. – Оригинал, которому шестьсот с лишним лет, и точный перевод с комментариями, сделанный моим дядей. Здесь все о тайне сокровищ дожа Энрико Дандоло, исчезнувшем Животворящем Кресте и о том, что надо сделать для обретения вышеперечисленного!

* * *

Мы с Тавровым молча смотрели на лежащие перед нами семейные реликвии Липатовых: деревянный крестик с выпуклыми головками вбитых в него почерневших серебряных гвоздей; плоский кирпичик древнего манускрипта в переплете из засаленной и потерявшей первоначальный цвет кожи; девяностошестилистовую тетрадь в дешевом коричневом дерматиновом переплете – в таких тетрадях студенчество моей молодости конспектировало лекции.

– Итак, господа! – звенящим от волнения голосом объявил Липатов. – Сейчас вы будете посвящены в многовековую тайну нашего рода. Я первый из рода Тузовых-Липатовых, кто разгласит эту тайну посторонним. Но, по моему мнению, события приняли такой оборот, что тайна рискует уйти в могилу со мной, последним представителем нашего рода. А потому я просто обязан посвятить вас в нее, ибо наш род был хранителем тайны, но не ее собственником.

Я заерзал на стуле от предчувствия, что вступление может затянуться, но Липатов неожиданно сразу перешел к делу. Начал он, впрочем, издалека. Так занудливый преподаватель, приступая к теме «Устройство электрического генератора», начинает лекцию фразой: «Еще древние греки знали, что если потереть палочку янтаря о шерсть…» И так далее. Липатов соответственно начал с обретения Животворящего Креста во времена императрицы Елены, матери византийского императора Константина Великого, сделавшего христианство государственной религией в Византийской империи. Вот краткое изложение того, что нам поведал Липатов и что я сумел запомнить.

Согласно легенде, император Константин и его мать Елена во время пребывания в Иерусалиме задались целью найти пещеру, в которой было погребено тело Иисуса Христа. На этом месте стоял храм в честь Венеры. По указанию Константина храм срыли и под его фундаментом обнаружили пещеру, а рядом с пещерой – три креста. Путем положения покойника на крест сразу удалось определить, который из них Животворящий. Крест был разделен на две части: одну оставили в Иерусалиме, вторую увезли в Константинополь.

– Обретение, иначе говоря, «Воздвижение Креста Господня», празднуется Православной церковью четырнадцатого сентября по юлианскому календарю, то есть двадцать седьмого сентября по григорианскому и Католической церковью четырнадцатого сентября по григорианскому календарю. Вообще говоря, датировка обретения Креста является предметом для дискуссий.

– Это так важно? – едва сдерживая зевоту, поинтересовался Тавров.

– Не знаю, – пожал плечами Липатов. – Во всяком случае, в комментариях к расшифровке манускрита Тозо дядя подробно остановился на этих моментах и тщательно анализировал различные варианты дат обретения Креста. Все это спорно, поэтому я сообщил вам об общепринятой датировке. Нас же больше интересует не собственно обретение Креста, а его утрата. После захвата и разграбления Иерусалима персидским царем Хосровом иерусалимский Крест находился в персидском плену, пока персидский полководец Хорям не отдал его обратно, получив взамен обещание византийцев помочь ему войсками во внутренней смуте. А спустя десять лет Иерусалим сдался арабо-мусульманскому войску. Поскольку арабская оккупация носила воинствующе-религиозный характер, опасения христиан за сохранность Креста были весьма серьезны. Потому Крест разделили на части и вывезли галерами в Константинополь и другие места. Одну из частей спустя некоторое время вернули обратно в Иерусалим, где она хранилась до эпохи Крестовых походов.

– Погодите, – наморщил лоб Тавров. – Так получается, что части Креста хранились не только в Константинополе и Иерусалиме, но и в других местах?

– Да, это так, – подтвердил Липатов. – Дело в том, что практику разделения Креста на части якобы утвердила еще святая Елена, которая по дороге из Иерусалима в Константинополь даровала частицы Креста основанным ею монастырям. В качестве примера можно привести кипрский монастырь Ставровуни, название которого переводится как «Гора Креста». Святая Елена по повелению явившегося ей во сне ангела оставила монастырю частицу Животворящего Креста. По свидетельству епископа Иерусалимского Кирилла, в его время маленькие частицы Креста Господня были распространены среди христиан. Это подтверждает и авторитетнейший в христианском мире богослов Константинопольский архиепископ Иоанн Златоуст, современник Кирилла. Иоанн Златоуст сообщал тот факт, что обладание частицами Животворящего Креста не было редкостью среди его паствы, следующими словами: «Многие, как мужи, так и жены, получив малую частицу этого древа и обложив ее золотом, вешают себе на шею». Современник Иоанна и Кирилла Паулин Ноланский отправил в дар своему другу Сульпицию Северу частицу Животворящего Креста, отметив, что хотя от Креста и отделяется множество частиц, но его первоначальная большая часть чудесно сохраняется! Более того, в Константинополе в период правления императора Константина Багрянородного в императорской сокровищнице была создана особая «Лимургская ставротека», где хранилось много частиц Креста Господня. Оттуда они брались по мере необходимости для помещения в реликварии, дарившиеся от имени императора.

– Ни хрена себе бизнес! – вырвалось у меня. – Вот уж действительно богатства страны происходят не от трудов людских, а по воле Божьей.

– Кстати, – заметил Липатов, – несмотря на такую вроде бы широкую раздачу частиц главной христианской реликвии, в девятнадцатом веке решили подсчитать: сколько всего сохранившихся частиц Креста Господня известно современникам? Оказалось, примерно один килограмм семьсот граммов священной древесины! Если учесть, что Крест для распятия, даже изготовленный из хорошо высушенной древесины, должен был весить никак не менее двадцати пяти килограммов, то масштабы утраты святыни не могут не поражать!

– Но как же смогли потерять такие весьма приличных размеров куски священной христианской реликвии? – поразился Тавров.

– Иерусалимская часть Креста была утрачена в сражении при Хаттине, недалеко от Тивериадского озера в Палестине, когда войско Иерусалимского короля Ги де Лузиньяна потерпело сокрушительное поражение от армии египетского султана Салах эд Дина, известного в Европе под именем Саладин. Некий французский рыцарь сообщил, что Крест, по-видимому, захватили мусульмане, поскольку один из тамплиеров – рыцарей ордена Храма Господня – уверял, что зарыл Крест в укромном месте у Хаттинских холмов, но, явившись туда с солидным эскортом графа Генриха Шампанского спустя пять лет после сражения, за трое суток упорных поисков упомянутый тамплиер так и не смог найти Крест.

Липатов замолчал и залпом выпил остывший кофе из своей чашки.

– Значит, обнаружение Креста не было угодно Богу, – подытожил я. Липатов и Тавров воззрились на меня: первый с интересом, второй с удивлением.

– Да, некоторые христианские авторы именно так и откомментировали данный факт, – согласился Липатов. – Хотя в двенадцатом веке кантор и пресвитер Гроба Господня иерусалимский священник Анселл подробно перечисляет имеющиеся части Креста и его расчленение следующим образом.

Липатов сделал паузу и без запинки принялся цитировать по памяти древний источник, а затем подытожил.

– Таким образом, после утраты иерусалимской части Креста вторая часть осталась только в Константинополе, поскольку остальные были лишь незначительными по размеру частицами святыни, фактически не поддающимися дальнейшему разделению, и потому можно было трагедию при Хаттине расценить так: христианским миром будет править владыка Константинополя. И эта мысль не только прочно укоренилась в голове очередного властителя Константинополя, но и в голове того, кто жаждал им стать. Я уверен, что истинной причиной несокрушимой энергии разрушителя Византийской империи и инициатора разграбления Константинополя почтенного старца дожа Венеции Энрико Дандоло были вовсе не жажда мести за резню католиков в Константинополе и уничтожение венецианского квартала, не якобы имевшее место ослепление будущего дожа коварными византийцами и даже не жажда прибыли от перевозки кораблями венецианцев крестоносного войска в Египет – нет! А всего лишь вполне осознанное желание власти над христианским миром, которую могла дать только власть над Константинополем! Иначе как объяснить тот поразительный факт, что слепой девяностошестилетний старец оказался во главе крестоносного войска, штурмующего стены самой могущественной христианской столицы тогдашнего мира, да еще в первой линии возглавил решающую атаку?!

– Фанатик, больной на голову, – не удержавшись, прокомментировал я.

– И какое отношение он имеет к вашему крестику? – сдерживая зевоту, спросил Тавров.

– Терпение, мои друзья! Теперь я подхожу к главному, – объявил Липатов. – Вкратце напомню вам события Четвертого крестового похода. Венецианцы подрядились везти крестоносцев в Египет, откуда те планировали нанести удар по Палестине. Но денег, как водится, не хватило. Нет денег – нет перевозки. Крестоносцы оказались в ловушке на острове Лидо близ Венеции. И дож Дандоло предложил крестоносцам вернуть Венеции католический город Задар. Римский папа был несказанно возмущен действиями крестоносцев и подстрекательством венецианцев, но дело было сделано – куда денешься? Однако денег на переезд опять не хватило, и тут Дандоло предложил крестоносцам поучаствовать в следующей прибыльной экспедиции: помочь сыну свергнутого византийского императора Исаака Второго Комнина Алексею вернуть престол. Летом тысяча двести третьего года крестоносцы захватили Константинополь и передали престол Алексею Комнину, однако новый император не смог расплатиться с крестоносцами. Возмущенный поборами в пользу крестоносцев, народ восстал, и императора свергли. Исаак Второй умер, Алексей Комнин был убит, и у Дандоло оказались развязаны руки. Крестоносцы штурмом взяли Константинополь и образовали Латинскую империю.

Липатов сделал паузу и окинул слушателей испытующим взглядом. Похоже, наконец он подошел к главному – не прошло и часа.

– Но самое интересное вот что: куда делись те огромные сокровища и бесчисленные христианские святыни, исчезнувшие при разграблении Константинополя? Что получила Венеция, кроме украденной с константинопольского ипподрома знаменитой бронзовой квадриги и платы за перевоз крестоносного войска? Что?

– И что? – как эхо, отозвались мы с Тавровым, радостные от ощущения, что Липатов наконец покончил с преамбулой.

– А по сути, ничего особенного, – с довольным видом сообщил Липатов. – Венеции достался крохотный кусочек частицы Креста Господня в реликварии византийской работы, который сейчас демонстрируется в соборе Святого Марка. А ведь крестоносцы обнаружили два больших куска святыни, по утверждению французского рыцаря Робера де Клари, бывшие длиной около метра каждый и толщиной с ногу. И это не считая множества мелких частей в ставротеке! Кроме того, де Клари перечисляет имущество, находившееся только в одной церкви Большого дворца, в которой крестоносцы планировали складировать награбленное добро. Помимо указанных двух крупных частей Креста там же хранились Копье, пронзившее тело Господа, туника Христа, два гвоздя от Креста, терновый венец и сосуд с кровью Спасителя. И еще часть одеяния Пресвятой Девы Марии и голова Иоанна Крестителя, вывезенная впоследствии во французский город Амьен. Но святыни хранились и в других церквях великого города! И ведь крестоносцы разграбили Константинополь подчистую! С их тщательностью в грабеже могут соревноваться лишь гитлеровские чиновники, продававшие за деньги пепел сожженных жертв лагерей смерти и волосы убитых евреек. Очень характерный пример чисто европейской тщательности: храм Святых Апостолов в Константинополе – Апостолейон, являвшийся не только храмом-мавзолеем императоров Византии от Константина Великого и до Константина Восьмого – более шести столетий! – но и местом упокоения мощей святых апостолов Тимофея, Луки и Андрея, святителей Иоанна Златоуста и Григория Богослова, – был ограблен полностью! Не только богатейшее убранство и драгоценная утварь были вынесены из храма и поделены между крестоносцами, были разграблены могилы императоров и их родственников, включая могилы равноапостольных Константина и Елены, а мощи апостолов и святителей были поделены, равно как и разрубленная на куски священная утварь. Даже столп, у которого бичевали Иисуса Христа, был вывезен в подарок римскому папе. Оскверненный храм, лишенный святых могил, никто даже не подумал восстанавливать, и когда после захвата Константинополя турками два с половиной столетия спустя Мехмет Завоеватель предложил константинопольскому патриарху Геннадию Схоларию использовать Храм Святых Апостолов как кафедральный собор христиан – взамен превращенного в мечеть Храма Софии – в ставшем турецкой столицей городе, то патриарх Геннадий счел здание для этого непригодным, а потому ветхое безнадзорное строение было снесено, и на его месте ныне возвышается мечеть Фатих. В восемнадцатом веке при восстановлении мечети после землетрясения во время земляных работ нашли лишь несколько порфировых императорских саркофагов – и все!

– Но куда же все делось? – удивился Тавров.

– Что-то всплыло в Европе, – ответил Липатов, – что-то в других странах, куда бежали православные монахи и священнослужители. Мощи Андрея Первозванного якобы перевезены в Италию, в город Амальфи. Мощи евангелиста Луки оказались в базилике Святой Иустины города Падуя. Куда делись мощи Тимофея Эфесского – тут нет однозначного мнения. Мощи Григория Богослова и Иоанна Златоуста крестоносцы вывезли в Рим, и до двадцать шестого ноября две тысячи четвертого года они находились в соборе Святого Петра, откуда по распоряжению римского папы Иоанна Павла Первого их вернули Константинопольской церкви: сейчас они хранятся в стамбульском храме Святого Георгия вместе со столпом, у которого бичевали Христа. А находящиеся в храме Святого Марка в Венеции частицы Животворящего Креста, в небольшом реликварии византийской работы, наводят на мысль: куда делись те большие куски Креста Господня, которые упоминают крестоносцы? Икона Божьей Матери Никопея, то есть Победоносная, считавшаяся главной хранительницей императорского дома, которой молились императорские войска перед сражениями, – вот, пожалуй, главная святыня, вывезенная из Константинополя. Кое-что из награбленных святынь и драгоценностей хранится до сих пор в сокровищнице собора Святого Марка, но даже если это, как уверяют, всего лишь десятая часть того, что было привезено и в одна тысяча семьсот девяностого седьмом году разграблено революционными войсками «свободной и просвещенной» Франции, то это все равно очень мало по сравнению с долей Венеции в награбленном богатстве Византии, копившемся столетиями в богатейшем городе мира.

– Ладно, убедили, – нетерпеливо согласился Тавров, воспользовавшись очередной паузой в монологе Липатова. – И куда же все делось?

– Вот! – удовлетворенно воскликнул Липатов. – Вот тут и начинается семейная легенда, которую мой дядя воспроизвел по первоисточнику – рукописи четырнадцатого века. Кофе остыл? Подогреть?

Мы с Тавровым отрицательно помотали головами. Я бы перекусил, но постеснялся об этом сказать.

– Подогревать не надо, а вот коньячку к кофе не помешало бы… – брякнул Тавров. Я укоризненно взглянул на него, но Липатов совсем не удивился и достал из шкафчика початую бутылку армянского коньяка. Поставив на стол хрустальные коньячные бокалы, Липатов разлил ароматную жидкость, пригубил сам и продолжил:

– Собственно, рукопись начинается с описания момента, когда дож Венеции Андреа Дандоло дал особо секретное поручение своему секретарю Джованни Тозо. Не могу сказать, было ли «тозо» родовым именем или прозвищем: по-венециански «тозо» означает «юноша». Впрочем, это не так уж и важно. Перейдем к сути поручения. Дело в том, что в то время в Венеции случился голод, и неизвестно откуда появившийся монах сообщил дожу, что за голодом последует эпидемия чумы, если тот не примет экстренных мер. Меры заключались в том, что дожу следовало отправить свою юную дочь в Константинополь для того, чтобы обрести там основную часть Животворящего Креста, спрятанную в свое время дожем Энрико Дандоло. Дескать, только непорочной деве, наследнице рода Дандоло, удастся вымолить прощение своему прадеду за организацию разграбления христианской столицы и избавить от голода и чумы родной город. Разгневанный дож велел бросить монаха в темницу, но буквально через несколько дней ему доложили о появлении первых больных чумой. Перепуганный дож приказал немедленно освободить монаха, посадить его и юную дочь дожа на самую быстроходную венецианскую галеру и отправить их в Констанинополь. А молодой секретарь дожа Джованни Тозо вместе с двумя молчаливыми телохранителями должен был сопровождать и обеспечивать безопасность дочери правителя Венеции.

Живой рассказ о давних событиях преобразил Липатова: глаза его сияли, с сухощавого лица исчезло обычное выражение холодной отстраненности. Слушая Липатова, я вдруг живо представил описываемые события, словно в голове заработал телевизор. «Надо обязательно написать об этом роман», – подумал я, когда Липатов закончил рассказ.

Взглянув на часы, Тавров напомнил мне:

– Слава! Тебе пора собираться на встречу с лжеЛипатовым.

– Время еще есть, – возразил я. – У меня появилось несколько вопросов к Владимиру Николаевичу о некоторых загадках истории…

Однако Таврову явно надоели исторические экскурсы.

– Я поеду заранее и подстрахую тебя от метро, – сказал он. – И рекомендую зайти домой или в недорогую кафешку и перекусить.

– Вообще-то я иду в ресторан, – напомнил я.

Тавров в ответ усмехнулся:

– Ресторан не дешевый, а твой собеседник вряд ли тебя угостит ужином. Скорее всего, он вообще не придет.

Глава 3

Тавров оказался прав: лже-Липатов не пришел, а цены в ресторане напрочь отбили у меня аппетит – я выпил кружку пива с соленым картофелем фри и отправился домой. По дороге в метро я с досадой сказал Таврову:

– Ну и язык у вас, Валерий Иванович! Накаркали. А он ведь сам назначил мне встречу. Глядишь – и узнали бы всю правду о тайне деревянного крестика с серебряными гвоздями, а не только ту часть правды, которую нам рассказал Липатов. Приперли бы его к стене, обвинили бы в ограблении квартиры профессора Липатова – и все выложил бы как миленький!

– Во-первых, ничего бы он нам не сказал, – сухо заметил Тавров. – Нельзя человека обвинить в смерти умершего от обширного инфаркта или в ограблении квартиры, в ходе которого ничего не было украдено – ведь крестик оказался у тебя! А во-вторых, он, несомненно, осторожный человек и умеет подбирать помощников. Я думаю, что его человек зафиксировал твою встречу с настоящим Липатовым и сообщил о ней лже-Липатову. Тот, разумеется, понял, что никакой крестик ты ему теперь не отдашь, и не пришел на встречу.

– Логично, – разочарованно вздохнул я.

Простившись с Тавровым на пересадочной станции, я минут через сорок уже был дома. Наконец, плотно поев и выпив кружку крепкого кофе, я почувствовал себя бодрым и полным сил. В памяти снова всплыл рассказ Липатова, и я не удержался: уселся за компьютер и принялся писать роман о приключениях венецианца Джованни Тозо.

* * *

Тозо воспринял поручение дожа без энтузиазма: он всего год назад женился, и его молодая супруга только недавно разрешилась от бремени. Но возражать господину он не осмелился и в глубокой печали следующим утром, облобызав на прощание безутежную супругу, отбыл на галеру.

Плавание в Константинополь по тем временам было делом небезопасным: вдоль побережья Далмации и Греции действовали пираты, и хотя не каждый рискнул бы напасть на быстроходную венецианскую галеру с сильной охраной, но опасность была вполне реальна. Тем не менее галера без приключений добралась до владений дальнего родственника рода Дандоло герцога Наксосского. Отдохнув там несколько дней, галера снова отправилась в путь мимо Негропонте в Фессалоники, находившихся под контролем Венеции. И вдруг по прибытии в Фессалоники монах объявил, что теперь следует сойти на берег и добраться до нужного места пешком. Тозо страшно обеспокоился: ведь вокруг Фессалоник располагались владения не слишком расположенного к Венеции сербского «краля» Стефана Душана, величавшего себя «Богоравным царем сербов и греков» и откровенно враждебного «латинам» могущественного в то время болгарского царя Ивана Александра.

Однако юная дочь дожа Анна Дандоло, которой в то время еще не исполнилось и семнадцати лет, под влиянием монаха уверовала в свою миссиию и в категорической форме под угрозой немедленной казни велела выполнять все указания монаха. Тозо, поеживаясь от холодных взглядов телохранителей Дандоло, вынужден был смириться. На закате дня небольшая кавалькада во главе с монахом переправилась на правый берег реки Вардар, во владения Стефана Душана. В прибрежных кустах на правом берегу реки монах дал знак Анне и одному из телохранителей следовать за ним. Второй телохранитель вместе с Тозо остался стеречь лодки. Под утро, измученный волнением, Тозо задремал и проснулся от прикосновения к плечу. Испуганно вскочив, он увидел в лучах восходящего солнца улыбающуюся Анну и ее спутников. Телохранитель, ушедший с Анной, вернулся с поклажей: на плече он держал большой деревянный ларец, а на шее у него висела металлическая трубка со сплюснутыми концами, на которых была оттиснута печать дожа Энрико Дандоло. Увидев, что Тозо проснулся, монах молча взошел в одну из лодок и сел на корме. Это был сигнал: все быстро заняли свои места в лодках и не мешкая пустились в обратный путь. К полудню венецианская галера с пассажирами, пополнив запасы провианта и воды, вышла из порта Фессалоник и взяла курс на Негропонт. Капитан вел галеру впритирку к побережью Негропонта, опасаясь приблизиться к малоазийскому побережью: тамошние острова Лесбос и Хиос принадлежали врагу Венеции – Генуе. Однако, миновав Хиос, капитан не изменил курса, уходя по-прежнему на юго-восток и оставляя по левому борту Наксос. Встревоженный Тозо обратился к капитану, но тот отправил его за разъяснениями к монаху. Тот ухмыльнулся в ответ на вопрос Тозо: «Для нас сейчас герцог Наксоса опаснее генуэзцев и турецких пиратов, вместе взятых. Он знает, зачем мы ходили в Фессалоники, и с нетерпением хочет это заполучить!» Тозо ничего не понял, но уразумел: лучше молчать и ни во что не вмешиваться. Наконец, однажды на рассвете на горизонте показались две галеры с флагами Родосских рыцарей, и все вздохнули с облегчением, оказавшись под защитой благородных христианских воинов. Отдохнув у гостеприимных христианских паладинов, галера двинулась дальше, к Криту. Крит находился под управлением венецианского наместника, и потому его прибрежные воды были вполне безопасны для участников экспедиции и бесценного груза. Покинув после короткого отдыха и пополнения припасов Крит, галера устремилась было ко входу в Адриатическое море, однако, не доходя до пролива Отранто, вдруг повернула на восток, взяв курс на Леокадию. Там, за Леокадией, монах высадился на берег, и больше Тозо никогда его не видел. А галера снова двинулась на север, в направлении Венеции. Между тем, оставив по правому борту Дураццо, капитан повел галеру ближе к итальянскому берегу, с тревогой сообщив о приближении бури. Буря действительно началась. Невзирая на все усилия, галеру несло к берегам Далмации. Встревоженная Анна Дандоло отправила Тозо к капитану для выяснения обстановки. На робкий вопрос Тозо о том, долго ли продлится буря, капитан мрачно посоветовал молиться. Тозо передал его слова Анне Дандоло. Та побледнела, но с удивительным для юной девушки самообладанием проговорила: «Мы можем погибнуть. И если вам, Джованни, будет суждено выжить, а мне умереть, то ответственность за наш бесценный груз ляжет на вас. Вы должны знать, что мы везем. Мы везем предметы, заключающие в себе величайшую тайну Энрико Дандоло. Здесь, в этой наглухо запаянной свинцовой трубке, находится карта с указанием мест, где Энрико Дандоло укрыл сокровища, припасенные на черный день. В ларце же находится величайшая святыня: самая крупная из всех сохранившихся частей Креста Господня. Именно ее мы везем в Венецию, чтобы спасти наш народ от голода и чумы. Если ты единственный выживешь после этой страшной бури, то должен спасти ларец!» Тозо был потрясен словами Анны и в глубине души не чувствовал в себе сил на такое самопожертвование, но тем не менее дал клятву на Библии спасти ларец с Животворящим Крестом во что бы то ни стало. Выйдя из каюты Анны Дандоло, Тозо увидел, что буря усилилась и мощный ветер неуклонно гонит галеру к берегам Далмации. Гребцы бросили весла и молились, а комиты даже не пытались заставить их грести, ибо тщетность любых усилий была очевидна. Все члены Тозо при виде этого отчаянного зрелища сковало, словно параличом, и он не мог ни пошевелиться, ни даже разомкнуть губы, чтобы произнести молитву. Наступившая ночная тьма скрыла детали трагедии, выхватываемые лишь одинокими огоньками еще не погасших фонарей. Внезапно сверкнувшая вспышка молнии осветила ужасающую картину: галеру несло прямо на скалы, торчащие из пышных кружевных манжет кипящих бурунов. Вид смертельно опасных бурунов вдруг пробудил силы у Тозо: он бросился к мачте и попавшим под руку куском веревки принялся прикручивать себя к кажущемуся надежным куску древесины. За этим занятием его и застал чудовищный удар, сопровождаемый душераздирающим скрежетом и треском ломающегося корпуса галеры и леденящими душу криками захлестываемых волнами жертв. Несчастных гребцов никто так и не удосужился расковать, и они были обречены уйти на дно вместе с галерой. Гигантская волна, перехлестнувшая через борт галеры, подхватила мачту вместе с привязанным к ней Тозо словно соломинку и стремительно понесла в темноту. Сковывающий члены холод ледяной бездны и ощущение разрушительной силы подхватившей его волны были последним, что запомнил Тозо, проваливаясь в щадящие объятия обморока.

Очнулся он от того, что услышал голоса. Но это не были голоса ангелов или крики чертей в пекле. Говорили люди на незнакомом Тозо языке. Тозо перевернулся на спину, затем сел и осмотрелся. Он находился на песчаном берегу, кое-где усыпанном галькой. Прямо перед ним располагались два скалистых острова: на том, что побольше, кое-где росли деревья и кусты, стояло несколько каменных хижин, крытых черепицей; тот, что поменьше, собственно говоря, и островом нельзя было назвать – так, торчащая из моря скала, кое-где покрытая травой. Волны накатывали на берег с мягким шорохом, небо над морем голубело безупречной чистотой до горизонта, и лишь выброшеные на берег водоросли, обломки галеры и бездыханные тела жертв кораблекрушения напоминали о вчерашнем буйстве стихии.

По берегу ходили мужчины в варварских одеяниях: все как на подбор очень высокие, крупные. Одни относили мертвые тела на повозку, запряженную парой быков, другие вскрывали выброшенные на берег сундуки и деловито рылись в них в поисках ценностей. Зрелище было неприятным для Тозо, но он знал древний закон всех прибрежных народов: выброшенные на берег корабль и его груз принадлежат владельцу побережья. Все было по закону.

Один из людей заметил ожившего Тозо, что-то крикнул остальным и подошел к нему. Тозо настороженно следил за ним, лихорадочно пытаясь понять, в какое место побережья его выбросило. Дураццо они точно миновали еще до начала бури. Что там дальше? Дульцин?

– Дульцин? – спросил Тозо подошедшего человека. – Где находится Дульцин?

Человек указал влево от Тозо. Судя по положению солнца, это был юг. Так! И как же далеко на север им удалось подняться? Что там к северу? Будуа, Катторо, Рагуза…

– Будуа? – спросил Тозо. Человек кивнул и указал на север. Итак, он на побережье между Будуа и Дульцином. Тогда эта территория должна принадлежать сербскому королю Стефану.

– Кто хозяин этой земли? – спросил Тозо, обводя вокруг себя рукой. Человек пожал плечами, бросив короткую фразу: «Нэ розумие».

– Судя по речи, вы венецианец? – раздался голос за спиной Тозо. Тозо вскочил с песка и обернулся. Перед ним стоял седой старик.

– Слава богу, что вы знаете венецианский язык! – воскликнул Тозо, осеняя себя крестным знамением. – Спасибо тебе, Господи, что не позволил сгинуть мне в глубинах моря и послал мне спасителя, который понимает слова моей благодарности, обращенные к нему!

Эмоциональный взрыв обессилил Тозо: он опустился на песок. Старик сделал знак, и Тозо поднесли деревянную чашу с вином.

– Выпей! – велел старик Тозо. – Вино утолит твою жажду и вернет силу.

Тозо жадно выпил все содержимое чаши. Божественный напиток оказал живительное действие: окончательно исчезли шум в ушах и головокружение, пропал ужасный вкус водорослей и горечи во рту.

– Эта земля принадлежит королю Стефану? – спросил Тозо, возвращая чашу.

– Эта земля принадлежит племени Паштровичей, – с гордостью заявил старик.

– Но ведь вы подданные короля Стефана? – полуутвердительно-полувопросительно произнес Тозо.

– Мы не подданные ни короля Стефана, ни кого-либо другого. Никогда и никому Паштровичи не платили дани и никогда никому не будут платить, – заявил старик, расправив сутулую от груза прожитых лет спину. – Мы союзники короля Стефана. Мы помогаем ему справиться с его врагами, а он помогает нам справиться с нашими врагами. И не более того!

Тозо поспешно кивнул, опасаясь обидеть гордого черногорца. Он слышал, что жители Монтенегро – Черной горы – отличаются страстной независимостью и не прощают обид никому. Тем более что в этих местах господствовала ортодоксальная Церковь, которую сами схизматики гордо величали Православной, то есть «правильной веры», а ортодоксы не любят всех латинян-католиков едва ли не больше, чем мусульман. А потому лучше помалкивать.

Тут Тозо со стыдом вспомнил, что он под влиянием страха совсем забыл об Анне Дандоло. И ларец! Он же поклялся спасти ларец со святыней и позорно бежал. Краска стыда бросилась в лицо Тозо, и он с тревогой спросил старика:

– На разбившейся галере была девушка. Вы не находили тела девушки?

Старик крикнул одному из мужчин:

– Никола!

Тот немедленно приблизился. Старик что-то сказал Николе, тот кивнул и ушел.

– Девушку не находили. Но мы осмотрим остров и скалу: может быть, высокая волна кого-нибудь выбросила туда.

– Можно я поплыву с ним? – спросил Тозо. Про ларец он пока решил не говорить.

Старик внимательно поглядел на Тозо:

– Ты хочешь найти эту девушку?

– Да, она дочь господина, которому я служу, и я должен был заботиться о ней, – сказал Тозо, предпочитая умолчать о том, что Анна – дочь венецианского дожа.

– Хорошо, – разрешил старик.

Тозо и Никола уселись в лодку и принялись объезжать острова. Тщательно вглядываясь в скалы, они обогнули сначала большой остров. Кое-где валялись обломки галеры, а в одном месте волны били о камни оторванную скамью с прикованными к ней галерниками. Подплыв поближе, Никола убедился, что они мертвы, и продолжил путь в поисках живых. Тозо уже начал погружаться в отчаяние: маленький остров был так мал, что вряд ли там кто-нибудь мог найти спасение. И когда его глаза начали застилать слезы отчаяния, он вдруг увидел свисающий из щели между скалами кусочек цветной ткани. Тозо торопливо протер глаза кулаками. Нет, ему это не почудилось.

– Скорее туда! – крикнул он Николе, возбужденно указывая рукой на яркое пятно ткани. Никола направил лодку к островку, но зашел со стороны суши, иначе волны могли повредить лодку о камни. Едва лодка подошла к скале, как Тозо, рискуя упасть в воду или удариться о камень, прыгнул на скалу и еле удержался на ней, ободрав в кровь пальцы и колени. Никола задержался, швартуя лодку к острому камню при помощи веревки, и Тозо первым выбрался на островок. Посредине островка оказалось нечто вроде крошечной полянки, поросшей травой. На ней лежала стройная девичья фигурка в некогда роскошном, а теперь в клочья изодранном платье. Она лежала ничком на узком деревянном ящике, в котором Тозо узнал ларец со святыней. Тозо, вскрикнув от радости, бросился к лежащей Анне и споткнулся о предмет, отозвавшийся глухим металлическим звоном. Тозо скосил глаза и вздрогнул: это была та самая металлическая трубка со сплющенными концами. Каким образом она оказалась здесь? Неужели и ее волны выбросили на берег? Невероятно! Нет, скорее всего, Анна сжимала ее в руке и выпустила, когда потеряла сознание.

Тозо услышал за спиной голос Николы и резким толчком ноги отправил трубку в расщелину скалы. Затем таким же движением прикрыл щель валявшимся рядом куском плоского камня. Однако Никола не обратил внимание на его манипуляции. Он склонился над девушкой и, осторожно обхватив ее за плечи, попытался приподнять. Но это ему не сразу удалось: Анна плотно обхватила одной рукой ларец, помогший ей удержаться на поверхности бушующих волн и в итоге спасший ей жизнь. Наконец Николе удалось освободить руку девушки. Он осторожно отодвинул закрывавшие лицо Анны пряди золотистых волос и замер, с детским восторгом созерцая совершенные черты лица. Нежно проведя огромной ладонью по голове девушки, Никола легко подхватил ее на руки и кивком головы велел Тозо следовать в лодку. Тозо подхватил ларец: тот казался не слишком тяжелым, невзирая на довольно приличные габариты. Отнеся его в лодку, Тозо попытался развернуть не слишком поворотливое суденышко бортом к скале, но ему это никак не удавалось. Тем не менее Никола не стал дожидаться удовлетворительных результатов маневров Тозо, а с удивительной для его огромной фигуры кошачьей ловкостью прыгнул в лодку. Лодка слегка просела от удара, но почти не качнулась, и держащему на руках Анну Николе удалось сохранить равновесие.

Никола уселся на корме, бережно прижимая к груди Анну. Тозо пришлось сесть за весла. Сначала ему долго не удавалось развернуть лодку носом к берегу: коварные волны, играя, норовили повернуть ее бортом. Но в конце концов Тозо справился с управлением, и волны погнали лодку к берегу.

– Она жива? – спросил Тозо Николу. Тот не ответил, а лишь продолжал молча смотреть на Анну, время от времени проводя ладонью по ее шелковистым волосам.

Тозо никак не мог вытащить лодку на берег, но Никола, не дожидаясь, пока он это сделает, сам спрыгнул в воду, бережно неся Анну. Он уложил ее на песок. Подошел старик, склонился над Анной, положил морщинистую руку ей на шею, затем выпрямился, удовлетворенно кивнув головой.

– Она жива, – сказал он подошедшему Тозо. Тот вздохнул с облегчением. Все закончилось как нельзя лучше: дочь дожа жива, ларец со святыней и опечатанная металлическая трубка в целости и сохранности.

* * *

Однако все было совсем не так радужно, как показалось Тозо. Анна пришла в себя, но оказалась не в себе. Она утратила дар речи, не узнавала Тозо и вообще создавалось впечатление, что рассудок покинул ее почти полностью. Но кое-что она помнила: когда увидела ларец, то вскрикнула и легла на него, крепко обхватив руками, и даже Никола не смог ее от него оторвать. Так и оставили ларец при ней.

Анну поселили в доме старика. Старик оказался старейшиной одного из родов племени Паштровичей, владевшего землями вдоль побережья этой части Далмации от города Бар на юге до города Будуа на севере. Звали старика Горан, а Никола приходился ему сыном.

Никола буквально не отходил от Анны ни на шаг. Даже когда ему нужно было отлучиться по делам, он при малейшей возможности брал ее с собой. И Анна так и льнула к рослому черногорцу. Тозо попытался объяснить Горану, что Анна происходит из очень знатного рода и ее ждет не дождется отец, который щедро вознаградит спасителей дочери. Но старик лишь усмехнулся в ответ:

– Моему сыну нужна жена, а не деньги. Разве ты не видишь, что они любят друг друга? Если Николе понадобятся деньги, он возьмет их у того, у кого их много. Разве мало набитых золотом купцов возят корабли по морю? А вот найти любовь не просто. Так что будь Анна дочерью самого герцога Венеции, она все равно станет женой моего сына!

– Но она и есть… – воскликнул было Тозо, но старик с неожиданным проворством зажал ему рот своей сухой, твердой, как дерево, ладонью.

– Не следует говорить то, из-за чего можешь потерять голову, – прошептал ему на ухо старик, и от этого шепота у Тозо пробежали мурашки по спине. Старик не хочет неприятностей, удерживая при себе дочь правителя могущественной Венеции. Но сама Анна не помнит, кто она. Помнит лишь Тозо, но эту проблему легко решить, если он вздумает болтать. Но Тозо не хотел так легко сдаваться.

– Вы не понимаете! – воскликнул он. – Она должна привезти в Венецию святыню, находящуюся в ларце, чтобы спасти родной город от чумы!

– Ты глупец! – высокомерно заметил старик. – Если бы Господь хотел, чтобы святыня попала в Венецию, он бы не допустил кораблекрушение. А святыня попала к нам, к Паштровичам, значит, Господь решил отдать ее нам. Как ты можешь призывать идти против воли Божьей?!

Тозо в растерянности замолчал. Между тем старик продолжал:

– Триста лет назад ваши венецианцы везли мощи святого Трифона из Константинополя в Венецию, но буря загнала их в Каттаро, и они не могли покинуть город, потому что сам святой Трифон пожелал, чтобы его мощи пребывали в Каттаро, а не в Венеции. И венецианцы не смели ослушаться ясно изъявленой воли святого. Так что повторяю тебе: не смей противиться воле Божьей!

– Я понял, – покорно склонил голову Тозо и попросил: – Отпустите меня! Мне нужно в Венецию, там мои жена и сын.

– Как же ты поедешь в зачумленный город? Одумайся! – возразил старик. – Если твои родные больны, то чем ты им сможешь помочь? А если им суждено выжить, то им понадобится живой и здоровый кормилец. Поэтому ты останешься здесь, пока не будет получено известие об окончании чумы.

Тозо понимал, что без разрешения старейшины он не сможет покинуть земли Паштровичей: в конце концов, он мог оказаться вражеским лазутчиком. Оставалось лишь ждать.

Анну, к которой так и не вернулись ни память, ни речь, поместили в дом старейшины Горана. Тозо же пришлось ночевать в келье монаха, находившейся прямо напротив того места, где Тозо выбросило на берег, и представлявшей собой вырытую в склоне горы над берегом нору, кое-как укрепленную камнем и деревом. Тозо не хотелось ночевать в сырой пещере, но снаружи начал накрапывать дождь, и он задремал у входа в келью, привалившись спиной к каменному косяку. Внезапно раздался тихий знакомый голос:

– Джованни! Я пришла поговорить с тобой.

Тозо увидел стоящую рядом со входом фигуру, освещенную скудным серебристым светом неполной луны. Это была Анна!

– Ты снова обрела память и речь? – радостно воскликнул Тозо, пытаясь подняться, но Анна легким прикосновением руки удержала его.

– Не совсем… Здесь я прежняя, но за пределами сна – нет.

– Так я сплю? – удивился Тозо и хотел уже себя ущипнуть, но Анна снова удержала его.

– Все сложнее, и нет времени объяснять. Я пришла сказать тебе главное. Слушай!

* * *

Тозо разбудил монах, встававший к молитве еще до рассвета. Вспомнив ночную беседу с Анной, Тозо впервые осознал: здесь ему придется задержаться, и, возможно, надолго. Для начала следовало найти себе постоянное жилье и хоть какое-нибудь место в общине. Тозо стал помогать рыбакам, жившим на большом острове, и ему выделили каморку в доме, где хранили сети, весла и прочее рыбацкое имущество. Тозо сложил в углу каморки очаг с дымоходом, натянул на оконный проем бычий пузырь и смиренно отбывал назначенный судьбой срок.

Старик Горан сделал все, как обещал: не прошло и полгода, как Анну окрестили по греческому обряду в храме Успения Пресвятой Богородицы, построенном на высоком утесе почти прямо над тем местом, где Анну и Тозо выбросило на берег. Спустя еще пару месяцев в том же храме обвенчали Анну и Николу. А через год у них родился сын, названный в честь деда Гораном.

Вскоре после венчания Анны и Николы пришло известие, что чума в Венеции закончилась. Тозо стал было собираться в дорогу: старый Горан, подобревший после рождения внука, пообещал Тозо, что доставит его в Будуа, а там уж на первом же идущем в Венецию корабле он доберется до дома. Поскольку от Бара до Будуа не было ни одного подходящего места для пополнения запасов воды и продовольствия, то суда заходили туда довольно часто. Однако вскоре пришло известие о начале войны Венеции с Генуей. Генуэзцев поддержал венгерский король, предоставив им бухты для базирования судов в той части Далмации, которую венграм удалось захватить. Путешествие в водах, кишащих беспощадными к венецианцам генуэзскими пиратами, было весьма опасным. Тозо все же был полон решимости отправиться домой: заветную опечатанную трубку он уже давно извлек из расщелины скалистого островка и спрятал в укромном месте на берегу. Однако он никак не мог решиться уехать от святыни, хранящейся в деревянном ларце.

Став матерью, Анна передала ларец на хранение одному из монахов, живших далеко в горах. Тозо не мог уехать, так и не выяснив местонахождение святыни: если Анна не может привезти ее в Венецию, то это обязан сделать он, Тозо!

Тозо стал ходить в горы вместе с пастухами и охотниками и вскоре неплохо ознакомился с местностью. В своих землях Паштровичи чувствовали себя полными хозяевами: однажды на каменном столбе у дороги Тозо увидел чашу с вином, предназначавшуюся для утоления жажды путникам. Чаша была золотая! Старик Горан снисходительно объяснил потрясенному Тозо: никто из Паштровичей никогда не присвоит драгоценную чашу, а заезжий вор не посмеет воровать на земле Паштровичей – за это ждет его смерть лютая и неминуемая.

Старик Горан с одобрением относился к общению Тозо с Паштровичами: венецианец был умен и образован, молод и красив собой – такие пригодятся племени в общении с беспокойными соседями вроде Республики Святого Марка и венгерскими королями. Может быть, он все-таки позабудет о своей жене, примет правильную веру и женится на крепкой телом черногорке. Однако у Тозо были другие планы.

Он нашел пещеру у горы Голый Верх, в которой жил монах, хранивший святыню. Вход в пещеру был оформлен в виде встроенной в скалу часовни. Туда на молитву часто приезжала Анна с маленьким Гораном. Тозо, глядя на них, мучительно размышлял: как овладеть ларцом? Дело облегчалось тем, что старый Горан не афишировал обретение святыни: о ней, кроме него, Анны и Тозо, знал лишь монах-отшельник, ставший хранителем ларца. Оставалось ждать удобного случая. И он наступил на десятый год пребывания Тозо у Паштровичей.

Пришло ошеломляющее известие: Венеция уступила всю Далмацию королю Венгрии! За четыре года до этого скончался дож Андреа Дандоло, отец Анны, а спустя два года умер «царь сербов и греков» Стефан Душан, и его держава стала немедленно разваливаться на куски. Наместники Душана принялись утверждать свою независимость, земли вокруг владений Паштровичей перешли к правителю Черногории Балше. Балша и Венеция нуждались в Паштровичах для борьбы с венгерским королем, чьи владения уже достигли северного берега залива Бока ди Каттаро.

Вот кто может помочь Тозо отобрать святыню у Паштровичей – венгерский король! И Тозо решил отправиться на службу к венгерскому королю Людовику. Однажды рано утром в заранее приготовленной лодке он отправился на север. Пользуясь попутным ветром, он поставил парус и на следующий день вошел в бухту Рагузы Далматийской.

Глава 4

Итак, мой герой прибыл в Дубровник, известный в те времена под римским названием Рагуза. Дойдя до этого места, я сделал паузу и задумался. Честно говоря, мне не очень понятны некоторые поступки Тозо. Почему он, столь долго находясь в землях Паштровичей, так и не нашел способа овладеть ларцом? И почему к дальнейшим действиям он приступил много лет спустя? Что он делал до этого?

И тут вдруг меня осенило: а что, если Тозо был влюблен в Анну Дандоло?! Тогда все встает на свои места, все находит убедительное объяснение: именно из-за любви к Анне Тозо так долго находился в землях Паштровичей. Ему был нужен не ларец: он искал способ вывезти Анну из Далмации. И в земли Паштровичей Тозо вернется с карательным отрядом, отчаявшись иным способом отнять любимую женщину у Николы. А что, если сын Николы на самом деле был сыном Тозо? Неплохая история закручивается! Попробую позже переписать начало именно в этом ключе. А пока надо довести историю до конца. Итак, Тозо прибыл в Дубровник…

* * *

Формально в то время Рагуза, как и вся Далмация, находилась под властью венгерского короля, однако фактически, как и во всех далматских городах, Рагузой управляла местная знать. Тозо нашел прибежище в местном францисканском монастыре. Как образованный и умный человек, Тозо привлек внимание настоятеля. Они часто прохаживались вместе по тенистому клуатру, внутреннему дворику монастыря, беседуя на различные темы. Однажды Тозо затронул тайну пропажи иерусалимской и константинопольской частей Животворящего Креста. Настоятель внимательно посмотрел на него и повел Тозо в крипту, в которой хранились останки монастырских насельников. Настоятель указал на одну из плит, на которой, помимо обычной надписи «requiescat in pace», были выбиты арабские цифры: «1228».

– Это год смерти того, кто лежит под плитой? – спросил Тозо, перекрестившись. Ему показалось странным, что дата указана арабскими цифрами, а не римскими, как это было обычно принято.

– Нет, – отрицательно качнул головой настоятель. – Это не дата, это ключ к дате. Тут сокрыт день, когда утерянные части Креста Господня откроются христианскому миру.

– Но что эти цифры означают? – воскликнул Тозо, благоговейно прикасаясь к выбитым цифрам.

– Это знал только монах, чьи останки покоятся под этой плитой, – ответил настоятель. – Но он велел выбить эти цифры на плите, зная, что в назначенный срок придет тот, кто сумеет их истолковать.

* * *

Ждать своего часа Тозо пришлось долго. Лишь спустя двадцать два года после своего отплытия из земель Паштровичей он снова вернулся туда, но уже в качестве проводника многочисленного вооруженного отряда венгерской королевской армии. Очередное обострение войны между Венецией и Венгрией привело к тому, что настойчиво продвигаемая Тозо мысль о нанесении удара по единственным не сложившим оружия союзникам Венеции в Далмации – племени Паштровичей – нашла отклик у старого короля, повелевшего «уничтожить гнездо проклятых разбойников». В начале лета 1381 года в бухту Будуа вошли несколько кораблей, с которых высадился присланный королем отряд под командованием молодого графа Германа фон Циллеи. За успешную экспедицию юному, но амбициозному графу была обещана должность бана, то есть правителя, Хорватии и Далмации. Отряд расположился лагерем на Будванском поле. Не было сомнений, что дозорные Паштровичей наблюдают с гор за венгерскими солдатами. Пользуясь отличным знанием местности и горных троп, Тозо, обманув дозорных, скрытно вывел часть отряда в тыл Паштровичам. Основные силы вышли днем позже, идя по следам разведывательного отряда. Застигнутые врасплох, Паштровичи попытались разгромить венгерских рыцарей у горы Голый Верх, но потерпели поражение: в решающий момент им в спину ударил основной отряд. Почти полторы тысячи Паштровичей стали жертвами карательной экспедиции венгерского короля.

Тозо с отчаянной храбростью в первых рядах венгров прорывался к подножию горы Голый Верх – туда, где в пещере за часовней хранилась вожделенная реликвия. Однако, ворвавшись в часовню одним из первых, обыскав алтарь часовни и находившуюся за ней пещеру, Тозо, к своему огромному разочарованию, не обнаружил ларца. Никаких следов ларца и никаких признаков тайника, где его можно было бы спрятать! Разъяренный Тозо выбежал из пещеры в часовню. У алтаря умирал в луже крови монах, зарубленный кем-то из венгров.

– Где ларец? – спросил его Тозо по-черногорски: за долгое время пребывания у Паштровичей он неплохо выучил их язык.

– Спроси у Анны! – хрипло выдохнул монах. – А здесь его нет и не было. Ты ошибся, латинянин!

И монах испустил дух с саркастической усмешкой на залитых кровью устах. Тозо в ярости выбежал из часовни. Тайна ларца была так близко и вдруг выскользнула буквально из рук! Недалеко от часовни в окружении венгерских воинов отчаянно билась кучка черногорцев. Могучие уроженцы гор были на голову выше низкорослых венгров, но и среди них выделялся особенно крупным телосложением богатырь, сносивший ударом длинного тяжелого меча врагов, словно траву косой. Тозо сразу понял, кто это: черногорец был очень похож на Николу, которого Тозо увидел двадцать лет назад. Несомненно, это сын Николы и Анны. Надежда снова вспыхнула в душе Тозо, и он бросился в гущу сражения. Однако пробиться к сражающимся не было никакой возможности. Тозо увидел лежащее на земле тяжелое рыцарское копье, подобрал его и принялся лихорадочно взбираться на склон горы. Тем временем черногорцев прижали к скале: их осталось только трое – израненных, истекающих кровью, но продолжавших яростно отбиваться от наседающего врага. Тозо оценил расстояние и с силой метнул копье тупым концом вперед. Расчет оказался верным: копье ударило точно в затылок самому рослому из черногорцев, и тот рухнул на землю.

Через пять минут все было кончено. Тозо спустился со скалы и из-под изрубленных тел вытащил потерявшего сознание от удара в голову сына Николы. Он озабоченно нащупал пульс на шее великана: есть! Жив!

Подъехал граф Циллеи, вытирая платком кровь с меча. Он подумал, что Тозо обыскивает мертвеца с целью найти хоть какие-то ценности, и усмехнулся:

– Оставь его, брат Джованни! Эти горные дикари бедны как церковные мыши.

– Нет, граф, мне нужно не содержимое его кошелька, даже если бы таковой у него имелся, – отозвался Тозо. – Этот человек жив и является моим пленником.

– Вот как? – удивился граф. – Тогда вам придется везти его с собой. Впрочем, одного из моих оруженосцев убили, и вы можете взять его лошадь. Сочтемся в Триесте.

Граф не дарил лошадь Тозо, а продавал. Но Тозо обрадовался: до Триеста путь неблизкий, а конь нужен здесь и сейчас.

– Нам пора, – озабоченно сказал граф. – Сегодня ночью к берегу подойдут корабли, чтобы забрать нас. Утром они уйдут в любом случае – с нами или без нас. Надо торопиться!

Тозо велел двум солдатам усадить бесчувственного сына Николы в седло, крепко к нему привязав могучее тело черногорца. Теперь сын Николы не свалится с лошади, а когда очнется, то не сможет сбежать. С шеи все еще находившегося без сознания парня свисал деревянный крестик на шелковом шнурке. Тозо снял его и осмотрел. Обычный деревянный нательный крест. Великоват, конечно, но для гиганта-черногорца – в самый раз. Крест был бы неотличим от тех деревянных крестов, которые часто носят на себе бедняки-христиане, если бы не шелковый шнурок и выступающие шляпки серебряных гвоздиков, вбитых в крест. Тозо надел крест себе на шею. В тот момент это было просто инстинктивное движение – чтобы крест случайно не потерялся.

С заходом солнца отряд выехал на берег моря в том самом месте, где тридцать три года назад чудесным образом спаслись Тозо и Анна Дандоло. Садящееся за море светило окрасило горизонт в кровавый цвет, словно оповещая всех о бойне у горы Голый Верх.

На берегу никого не было, лишь у спуска к пляжу на фоне багрового заката чернела фигура женщины. Тозо сразу понял, кто это, и, пришпорив коня, поскакал вперед, крикнув:

– Не трогать женщину! Она моя!

Тозо подъехал к Анне и сказал:

– Я привез твоего сына. Он жив, хотя пока без сознания.

И в доказательство своих слов показал крестик.

Проезжавший мимо граф со смехом крикнул Тозо:

– Брат Джованни! Можешь забрать себе и эту старуху, и все, что ты найдешь в лачугах по соседству. Я дарю тебе этот берег!

Венгерская солдатня одобрительным хохотом отозвалась на шутку предводителя. Тозо дождался, пока последний солдат пройдет мимо, и сказал Анне:

– Забирай сына и уходи. Только отдай мне ларец со святыней. Я пришел за ним. Настал срок обретения, и я избран, чтобы открыть святыню христианскому миру.

Анна улыбнулась, но ответила не сразу. Тозо даже испугался, что ее снова поразило безумие, как тогда, сразу после кораблекрушения. Но она ответила ему на венецианском языке, и Тозо понял, что она давно все вспомнила и сохранила разум.

– Ты ошибся, Джованни. Срок еще не настал. Я и сама не знаю, где сейчас спасший мне жизнь ларец со святыней. Но я знаю точно: святыня будет явлена. Но не тебе и не сейчас. Спасибо тебе за спасение сына. Я не держу на тебя зла, ведь ты более несчастен, чем я. Буду молиться за спасение твоей души. А ты вымаливай у Господа прощение за тех, кого ты сегодня обрек на смерть. Прощай!

Тозо, поколебавшись, принялся снимать деревянный крестик с шеи, но Анна жестом остановила его:

– Пусть останется у тебя.

И Тозо послушно спрятал крест за пазуху.

– Торопись! – озабоченно посоветовал он Анне. – Вам надо уйти, пока граф не выставил посты.

Тозо долго смотрел им вслед, пока Анна, ведущая под уздцы лошадь со своим сыном, не скрылась за ближайшим утесом. Затем, вздохнув, спустился на берег.

Солдаты обшарили и подожгли дома, находившиеся на большом острове и берегу. Их обитатели заранее ушли в горы, прихватив свой незамысловатый скарб и скот. Толстым каменным стенам домов огонь не мог причинить вреда. Скоро жители вернутся и снова поставят на каменные стены каркас из жердей, на который уложат упавшую с прогоревших крыш черепицу. Так было не раз и еще не раз будет.

Граф приказал выставить стражу и развести костры на большом и малом островах, чтобы обозначить в темноте подход к берегу для кораблей.

Солнце село, и навалилась темнота. Тозо опустошенно смотрел на огонь костра и думал: как так могло получиться, что он возвращается ни с чем? Усталость давала знать, и Тозо незаметно для себя погрузился в сон, распластавшись на еще теплой гальке. И вдруг он увидел идущую по пляжу женщину. Женщина приблизилась к костру. Это была Анна. Тозо оглянулся: на берегу горели костры, но никого не было. Тозо вдруг прошиб пот: неужели венгры уплыли, оставив его здесь?!

– Не бойся, – усмехнулась Анна. – Ты просто спишь. А я пришла к тебе во сне, чтобы закончить начатый разговор.

* * *

Тозо проснулся от толчка в плечо и вскочил, машинально хватаясь за висящий на поясе кинжал.

– Осторожнее, брат Джованни! – раздался голос графа Циллеи. – Ну и крепко же вы спите. Пора на борт, все уже погрузились.

Действительно, недалеко от берега на волнах покачивался крутобортый неф, освещенный светом факелов. Тозо сел в лодку вместе с графом и его оруженосцами. Гребцы налегли на весла. Полоса берега, местами освещенного угасающими кострами, удалялась. Сияющий звездами небосвод был снизу словно отгрызен неровным силуэтом черных гор. Куда теперь?

* * *

Корабли с отрядом Циллеи должны были идти к Триесту, чтобы там соединиться с армией короля. Но Тозо боялся встречи с королем – уж больно много он наобещал монарху – и упросил Циллеи высадить его в Рагузе по болезни.

– Боюсь не доехать до Триеста, – объяснил он графу. – Болезнь усиливается, а в Рагузе францисканцы вылечат меня в монастырской больнице.

– Как знаешь, брат Джованни, – отозвался граф. – Ты сделал то, что должен был сделать. Если у тебя были еще обязательства перед королем, о которых я не знаю, то это уже не мое дело. Если ты понадобишься королю, он сам тебя найдет. Прощай! И храни тебя Господь!

* * *

В монастыре Тозо поселился надолго, хотя собирался покинуть его побыстрее, опасаясь гнева короля за невыполненное обещание: ведь он не нашел ни святыни, ни даже части сокровищ Дандоло. Но вскоре пришло сообщение о смерти короля Лайоша, и Тозо успокоился.

Он почти безвылазно сидел в своей келье, молился и писал записки. Так прошло почти тридцать лет. Тозо стал дряхлым стариком, но незавершенная миссия продолжала держать его на этом свете. В год, когда дож Микеле Стено за сто тысяч дукатов купил Далмацию у венгерского короля Сигизмунда, Тозо исполнилось восемьдесят лет. В свите прибывшего в Зару венецианского наместника оказался внук Джованни Тозо – Гуидо. Когда Гуидо Тозо сообщили, что его хочет видеть лежащий на смертном одре монах-францисканец, он очень удивился, но не посмел отказать в просьбе умирающему. Когда богато одетый венецианец переступил порог маленькой кельи, он не думал, что через полчаса выйдет оттуда потрясенный, сжимая в руках деревянный, инкрустированный деревом и костью ларец, в котором лежали ставшие теперь фамильными реликвии: небольшая книжка в кожаном переплете, карта сокровищ Энрико Дандоло и деревянный крестик с серебряными гвоздиками.

* * *

Я не стал откладывать визит к Липатову в долгий ящик и уже следующим утром напросился к нему в гости.

Липатов скептически отнесся к моей гипотезе о любви Тозо к Анне Дандоло.

– Тозо был женат и любил свою жену, – возразил Липатов. – Они и года не прожили вместе, когда Тозо был вынужден покинуть ее и уже больше никогда не увидел. А ведь Тозо тогда было не больше двадцати лет.

– Да, это так, но он ведь был молодой мужчина и почти все время проводил в обществе юной и весьма привлекательной девушки, – возразил я. – Зато версия любви прекрасно объясняет некоторые странности в поведении Тозо.

– Подождите! – протестующе поднял руку Липатов. – Честно говоря, я не ожидал, что вас так захватит историю моего далекого предка. Поэтому мой рассказ о нем был краток, я опустил многие подробности и неясные места.

– Да, тогда вы вводили нас с Тавровым в курс дела и потому вынуждены были сообщить лишь суть, – согласился я. – Но сейчас мне нужны подробности. Как говорят французы, дьявол таится в деталях.

– Похоже, вы действительно вдохновились на новый роман, – усмехнулся Липатов. – Что ж… Вы созрели, чтобы увидеть подлинную рукопись Джованни Тозо. Одну минуту.

Липатов вышел из гостиной. Он отсутствовал не более пары минут и вернулся с двумя тетрадями в руках. Одну я уже видел: тетрадь профессора в дерматиновом переплете. Вторая тетрадь больше походила на книгу в кожаном переплете. От нее в буквальном смысле слова пахло древностью.

– Вот это и есть рукопись Джованни Тозо, – торжественно провозгласил Липатов, бережно положив древний манускрипт на стол. – Шесть с половиной столетий. Практически идеальная сохранность! Дядя хранил ее в коробке из специального картона. А вот как поколения предков умудрились сохранить рукопись в таком отличном состоянии – уму непостижимо!

– Можно? – спросил я. Липатов кивнул, и я взял в руки рукопись Тозо. Пергаментные страницы были заполнены ровными строчками слегка выцветшего текста.

– Обратите внимание, что текст разбит на пронумерованные римскими цифрами главы, – сказал Липатов. – И есть три главы, в которых после номера идет всего лишь одно слово. Главы двенадцать, двадцать пять и тридцать три.

Да, действительно: под римскими цифрами, обозначающими названные Липатовым главы, стояло лишь одно слово «bissa».

– Что это означает? – спросил я.

– Само слово на венецианском языке означает «змея», – ответил Липатов. – Но что оно означает в общем тексте рукописи, я не понимаю. По смыслу эти лакуны, вместо которых идет слово «змея», должны содержать ответы на те вопросы, которые вызвали у вас недоумение. Первое: почему Тозо так долго – двенадцать лет – провел в гостеприимном плену Паштровичей, хотя его в Венеции ждала семья? Ведь после смерти Андреа Дандоло в тысяча триста пятьдесят четвертом году больше никто не знал о миссии Тозо, и он мог спокойно вернуться. Но Тозо еще семь лет провел, ловя рыбу в окрестностях острова Сан-Стефан, называемого черногорцами Свети Стефан. Почему? Второе: почему он так долго – еще двадцать лет – просидел безвылазно в монастыре францисканцев в Дубровнике? Третье: почему он, так и не найдя ларца с Животворящим Крестом, снова вернулся в монастырь и словно предвидел, что незадолго до смерти его посетит внук, которому он и передаст свое наследие? И четвертое: почему он, располагая картой сокровищ Энрико Дандоло, даже и не подумал завладеть хотя бы их частью? А ведь даже сотая часть этих сокровищ сделала бы Тозо весьма богатым человеком. Почему?

– Надо обязательно выяснить еще какое-нибудь значение слова «bissa»: скажем, малоупотребительное или забытое, – поделился я размышлениями. – А что, если это ключ к какому-нибудь шифру? И нужно понять, что означает дата 1228 на могиле монаха в монастыре Дубровника. Мне кажется, это важно. Что было в 1228 году?

– Много чего… Что могло иметь отношение к истории с Животворящим Крестом? Попробуем прикинуть по ключевым словам: «Иерусалим, Константинополь, Крестовые походы, францисканцы». Для чего еще нужен Интернет, как не для оперативных справок?

Липатов подвинул к себе раскрытый ноутбук.

– Так, 1228 год… Родился король Иерусалима, Сицилии и Германии, герцог Швабии Конрад фон Гогенштауфен. Начался Шестой крестовый поход, Балдуин де Куртенэ стал последним императором Латинской империи, был канонизирован Франциск Ассизский.

– Вот, уже немало! – оживился я. – Возможно, надпись во францисканском монастыре связана с канонизацией основателя ордена.

Но Липатов скептически сощурился:

– Найдите место в рукописи, где пишется про эту дату. Как раз перед главой двадцать пять. Ничего не замечаете?

Я нашел указанное место. Четыре цифры, выписанные все тем же ровным почерком. Впрочем, не таким уж и ровным: между цифрами «1» и «2» большие интервалы, больше, чем между цифрами «2» и «8».

– Похоже, что это не дата 1228, а три отдельных числа: 1, 2 и 28! – осенило меня.

– Да, я тоже так думаю, – согласился Липатов. – Видимо, это ключ.

– Возможно. Но где в таком случае замок? Где его искать? – безнадежно вопросил я.

– Надеюсь, что не так уж и далеко. Откройте самую последнюю страницу, – посоветовал Липатов.

Я последовал совету и открыл самую последнюю страницу. На ней шел показавшийся мне обычным текст. Я ничего не понимал в венецианском языке, и, возможно, поэтому мне текст и показался обычным.

– Это шифр? – наугад спросил я.

– Совершенно верно! – подтвердил Липатов. – Если вы внимательно посмотрите на страницу с шифрованным текстом, то увидите, что когда-то она была вклеена в обложку. Шифрованную страницу обнаружил только мой дядя. Я надеялся, что он ее расшифровал, но… Увы! В тетради с переводом рукописи я не нашел перевода.

– Жаль! – огорчился я. – Теперь нам придется искать не только специалиста по шифрам, но и знатока венецианского языка. Может быть, ваш дядя сделал перевод на отдельном листке бумаги и спрятал его?

– Вряд ли. Хотя… – задумался Липатов. – Иногда дядя убирал очень важные бумаги подальше, чтобы они случайно не затерялись. Знаете, так бывает: самая важная бумаженция непонятным образом попадает в кучу черновиков и вместе с ними отправляется в урну. Да, я попробую порыться в дядиных архивах.

Я встал с намерением откланяться, но Липатов, наморщив лоб, вдруг сказал:

– Постойте, Мечислав Мстиславович. Я давно хотел спросить у вас одну вещь… Подождите минуту.

Он вышел из комнаты и вскоре вернулся, держа в руке знакомый мне крестик.

– Вот здесь, видите? Это меня смутило сразу же, но все некогда было спросить… Похоже, что от нижнего торца крестика отрезано два-три миллиметра дерева. Причем срез выполнен очень аккуратно: практически перпендикулярно боковым сторонам, следов режущего инструмента не видно – срез словно отполирован. Видите? Так вот: когда я последний раз видел крестик в руках дяди, этого среза не было. Вы уверены, что этот срез уже имелся, когда вор выронил крестик?

– Разумеется! – заверил я. – Светлый торец очень хорошо заметен на фоне остальной части креста, почерневшей от времени. А что, если ваш дядя отдавал крестик кому-нибудь на анализ?

– Дядя никогда не доверял радиоуглеродной датировке, – скептически покачал головой Липатов. – А какой еще может быть анализ? И зачем? Ума не приложу. Но на всякий случай обзвоню дядиных знакомых.

– У вас есть их телефоны? – насторожился я.

– Да, я нашел дядину записную книжку в его столе.

– Надо бы отдать ее Таврову, – посоветовал я.

– Хорошо, – согласился Липатов. – Я отдам ее Валерию Ивановичяу, как только он изъявит желание ее получить. А пока, чтобы не терять времени, я попробую вычислить того, кому дядя мог бы отдать часть креста для исследований.

* * *

Покинув Липатова, я отправился к себе домой: пора было обедать. Однако, едва я переступил порог квартиры, раздался звонок городского телефона. Я взял трубку и услышал голос человека, которого менее всего ожидал услышать. Да и менее всего хотел услышать.

Глава 5

– Добрый день, Мечислав Мстиславович!

– Надеюсь, что добрый, – проворчал я после короткой паузы. – Уж и не ожидал вас услышать снова. Почему вы не пришли на назначенную встречу?

– Потому что вы оказались слишком торопливы, – пожурил меня собеседник. – Зачем вы так спешили познакомиться с настоящим Липатовым? Отдали бы мне крест – и все дела!

– Этот крест украден у академика Липатова, – сухо заметил я. – Следовательно, его племяннику, Липатову Владимиру Николаевичу, чьим именем вы представились, он принадлежит абсолютно законно.

– Это заблуждение. Крест должен принадлежать нам.

– Вам? – насторожился я. – И много вас?

– Я мог бы рассказать вам о нас, но это усложнит дело. Лишнее знание несет печаль. Зачем вам это?

– И поэтому вы решили упростить дело, представившись чужим именем?

– А вы догадливы! Да, именно так. Есть вещи, которые сложно объяснить. В жизни часто все именно так, как в одном из фильмов вашего любимого Дэвида Линча: «Совы не то, чем они кажутся».

Я вздрогнул: откуда он знает, что я люблю фильмы Дэвида Линча?

– Что вы этим хотите сказать? – сглотнув комок в горле, спросил я.

– Мне кажется несправедливым, что вы так подозрительны к нам и так безоглядно доверчивы к господину Липатову.

– И он тоже не племянник покойного академика? Но кто же тогда? Переодетая племянница? – съязвил я.

– Ценю ваше чувство юмора, – фыркнул в трубку собеседник. – Нет, с полом и паспортными данными у господина Липатова все в порядке. Но вот то, что он неискренен с вами, причем в важных вопросах, наводит на кое-какие мысли.

– И в чем же он неискренен?

– Спросите, например, где он был в день ограбления его дяди. Интересно, что он скажет. И что подумает по этому поводу господин Тавров. И не затягивайте: железо надо ковать, пока горячо. Всего хорошего!

* * *

Честно говоря, я не знал, что и думать. Неужели Липатов как-то причастен к нападению на квартиру дяди? Но это абсурд! Грабитель не взял ничего, кроме деревянного крестика, да и тот никому не успел передать. И я сам вышел на Липатова, а не наоборот. Так что звонок лже-Липатова можно было выбросить из головы. Крестик теперь не у меня, и я уже не представляю для этих ребят интереса. Однако червячок беспокойства продолжал шевелиться в глубине души, и я позвонил Таврову. Тавров, видимо, дремал. Выслушав меня, он зевнул и сонным голосом посоветовал:

– Позвони Липатову и спроси: где он был в день смерти дяди.

– Что? Прямо так, в лоб? – растерялся я.

– А что такого? Ты его боишься?

– Ну, а если он спросит: зачем мне это знать?

– Скажи, что спрашивал я. Или придумай что-нибудь. Ты писатель или кто?

– Хорошо, я скажу, что это вы интересуетесь. А сами ему не звоните, дескать, потому что сейчас в другом городе и не хотите тратиться на роуминг.

– Я похож на скупердяя? – после короткой паузы поинтересовался Тавров.

– Еще как! Так что все будет выглядеть очень правдоподобно. Ну, так что, я сошлюсь на вас?

– Шел бы ты, Слава… – буркнул Тавров и дал отбой. Обиделся. Ну и хорошо. Зато голос стал не сонный и безразличный, а бодрый и злой. Сыщик и должен быть бодрым и злым.

* * *

Решив не откладывать дело в долгий ящик, я позвонил Липатову и задал вопрос: где он был в день смерти своего дяди?

– Как где? – удивился Липатов. – В Новосибирске, в командировке. Хорошо, что у дядиных соседей оказался номер моего мобильного телефона, а не только городской. Я прилетел в Москву спустя три дня после смерти дяди: раньше не получалось. А что случилось?

– Нет, ничего. До свидания! – поспешил я дать отбой. После чего позвонил Таврову.

– Быстрый ты какой, – похвалил Тавров. – Подожди минуту, я тут смотрю кое-что…

Тавров замолчал, потом примерно через минуту я услышал его возглас:

– Вот оно что! Так-так…

– Что случилось, Валерий Иванович? – забеспокоился я.

– Да ничего особенного не случилось. Я тут проверил списки пассажиров. Так вот: врет твой Липатов. За сутки до смерти дяди он вылетел прямым рейсом из Новосибирска в Москву. А в день гибели дяди он улетел обратно в Новосибирск рейсом из «Внуково» компании ЮТэйр, в шестнадцать часов по Москве. А во сколько ты проходил мимо подъезда дома профессора Липатова?

– Около двенадцати дня.

– Из этого района ехать до «Внуково» на такси максимум час, даже с учетом затрудненного движения. Так что он вполне мог участвовать в организации нападения на квартиру дяди, – подытожил Тавров.

– Но зачем?! – поразился я.

– А это другой вопрос. Я думаю, что тот, кто посоветовал тебе проверить алиби Липатова, позвонит еще раз. Не отпускай его просто так: постарайся вытряхнуть из него максимум информации. И постарайся записать разговор с ним: попробуем проанализировать его голос, интонации, манеру разговаривать. Пока что этот лже-Липатов – единственная зацепка.

* * *

Однако в ближайшее время лже-Липатов так и не перезвонил. Зато на следующий день позвонил сам Липатов. Услышав его ликующий голос, я даже забыл о своих подозрениях относительно него.

– Мечислав Мстиславович! – торжествующе сообщил он. – Я нашел человека, которому дядя поручал сделать анализ древесины креста.

– Однако вы быстро! – удивился я. – Как вам это удалось?

– Довольно просто: в записной книжке дяди под именем «Волков Николай Петрович» помимо телефонного номера было написано «Экспертный центр древесины». Я позвонил по указанному телефону, Волков готов встретиться, чтобы ответить на вопросы. Жаль, что Тавров не может подъехать, но он посоветовал взять с собой вас. Вы готовы ехать?

– Да, уже выезжаю, – ответил я, натягивая куртку. – Где встретимся?

* * *

Волков оказался невысоким мужчиной плотного телосложения лет сорока. Аккуратно уложенные волосы, дорогой парфюм, безукоризненный английский костюм, золотая печатка в тон к, несомненно, настоящему «Ролексу» – одним словом, современный барин.

– Да, я отлично помню, как академик Липатов обратился ко мне, – вальяжно раскинувшись в огромном кресле, сообщил Волков. Он курил сигару, которую у нас на глазах достал из покрытого тонкой резьбой хьюмидора, но не предложил сигар нам, ограничившись лишь кофе, который принесла его секретарша. – Мы часто делаем экспертные оценки антиквариата, особенно мебели, написанных на досках картин, деревянных скульптур… Хотя, бывает, и обращаются с прозаическими просьбами: скажем, установить место происхождения нелегально срубленной древесины. Однажды я делал экспертную оценку написанной на доске картины одного средневекового автора для профессора Воронцова. Воронцов, впечатленный точностью и безукоризненностью датировки, косвенно подтвержденной неизвестными мне независимыми источниками, рекомендовал меня академику Липатову. Не скажу, что работа была простая, но вполне соответствующая профилю моего экспертного центра. Мой центр использует целую систему уникальных методик и комплексных исследований древесины. Это вам не жульничество с радиоуглеродной датировкой.

– А что вы используете для датировки? – спросил я.

– Комплекс уникальных методик, – повторил он, вдаваясь в подробности. – Это сложный многогранный процесс исследования. Скажу лишь, что мы проводим также сравнение с эталонными образцами. Мы можем установить не только породу представленного образца дерева и в каком регионе оно произрастало, но и его возраст, а также когда оно было срублено.

– Потрясающе! – воскликнул Липатов. – И что же именно интересовало дядю?

– Порода дерева, его возраст и место происхождения. Он заказал полный анализ.

– И надолго он передал вам крест? – с легкой настороженностью спросил Липатов.

– Нет, он нам его не передавал. Точнее, он принес крест. Лаборант отрезал от него специальной микропилкой образец толщиной в пару миллиметров, и академик Липатов унес крест с собой.

– А образец сохранился? – спросил я.

– Нет. В процессе одного из анализов материал образца подвергается возгонке, – объяснил Волков.

– Ну и каковы результаты? – с нетерпением поинтересовался Липатов.

– Одну минуту, – потянулся Волков к клавиатуре компьютера. – Так, заказ академика Липатова… Вот! Материал креста – древесина оливы, причем не ствол, а ветвь. Возраст до прекращения роста – сорок пять – пятьдесят лет, к сожалению, по представленному образцу точнее сказать нельзя. Регион – Южная Далмация, то есть восточный берег Адриатического моря примерно от южной части побережья Хорватии до Албании. Дерево было высажено в период от 1300 до 1350 года – то есть начало четырнадцатого века.

– То есть не времен Иисуса Христа? – разочарованно протянул Липатов.

– Никоим образом! Это вам не радиуглеродный метод, так что разброса в полторы тысячи лет быть не может, – с чувством превосходства улыбнулся Волков. – Уверяю вас: ваш дядя оказался вполне доволен. Он пришел в хорошее расположение духа, услышав результат, и мы с ним даже выпили по бокалу коньяка вот за этим столом.

Я думал, что Волков, вспомнив о посиделках с академиком Липатовым, предложит нам коньяк, но Волков лишь деловито осведомился:

– Итак, вам сделать распечатку результатов анализа?

* * *

Точность анализа, выполненного Волковым, впечатляла. Но Липатов, похоже, всерьез был разочарован результатами.

– Я действительно был уверен, что крест представляет собой частицу Животворящего Креста, – признался он.

– Но, если верить Волкову, ваш дядя думал иначе, и исследование Волкова подтвердило его предположение, – заметил я. – Значит, надо узнать то, что знал о крестике ваш дядя. Пока мы знаем точно одно: ему удалось расшифровать зашифрованную страницу рукописи Тозо. Надо искать расшифровку!

– Я этим и занимаюсь, – вздохнул Липатов. – Надо бы проверить антресоль, но туда можно добраться лишь при помощи стремянки. А я, честно говоря, боюсь залезать на нее: как-то раз в детстве играл на стремянке и здорово расшибся, свалившись с нее. Вот такой детский комплекс.

– Давайте я вам помогу, – предложил я.

– Вы серьезно, Мечислав? – искренне обрадовался Липатов. – Я буду вам весьма признателен. Тогда давайте поедем прямо сейчас, если у вас нет других планов. Я угощу вас обедом: вчера сварил изумительный борщ с великолепной мозговой косточкой!

Борщ с мозговой косточкой! Такой борщ варила моя бабушка, и вкуснее него я не ел ничего. Надеюсь, что Липатов умеет его варить.

* * *

Мы быстро добрались до квартиры Липатова – преимущество проживания в центральной части города. Липатов отправился на кухню разогревать борщ, а я уселся в кресло немного отдохнуть. И тут зазвонил мой мобильник. Это был лже-Липатов.

– Добрый день, Мечислав Мстиславович, – поздоровался он. – Я думаю, что вы уже проверили списки пассажиров и нашли доказательства неискренности Липатова?

– Да, но это еще ни о чем не говорит, – ответил я, косясь в сторону кухни.

– Еще как говорит! – возразил мой собеседник. – Заметьте, он воспользовался командировкой в другой город, потому что в гостинице никто не обратил внимания на его дневное отсутствие. И кому какое дело, где командировочный коротает свой рабочий день? А дома, в Питере, ему пришлось бы для этого брать отгул, объяснять начальству свое отсутствие. Да еще соседи… Умно придумано!

– Мало ли какие могут быть причины, – буркнул я.

– Но вполне достаточно, чтобы вам оценивать поступки Липатова критически, – насмешливо заметил собеседник. – Ладно, пока на этом закончим. Тем более что господин Липатов сейчас угостит вас обедом. Не думаю, что он захочет вас отравить у себя дома, так что ешьте смело и – приятного аппетита!

Собеседник дал отбой, оставив меня в растерянности. Похоже, что он наблюдает за квартирой Липатова из стоящего напротив дома. Я подошел к окну. Интересно, откуда он смотрит? Из окна подъезда? Нет, там никого не видно. Может быть, из-за шторы в какой-нибудь квартире? Так просто не угадаешь.

Липатов прервал мои размышления, войдя в комнату с дымящейся супницей.

– Вот и борщ! Ох, я забыл достать приборы. Будьте добры, Мечислав Мстиславович, достаньте тарелки и ложки. Нижняя правая дверца горки.

Я открыл дверцу и достал пару тарелок. Там же, в деревянном ящичке, лежали вилки, ложки и ножи: семейное столовое серебро с затейливыми вензелями на рукоятках. Аристократия, блин!

* * *

Борщ оказался очень вкусным, хотя и не таким, как тот, что готовила моя бабушка, потомственная донская казачка. Впрочем, вряд ли в этом мире есть повар, способный сварить такой же борщ.

Мы ели борщ и разговаривали. Точнее, говорил один Липатов, а я кивал в такт его словам и думал: если за квартирой Липатова ведется наблюдение, то вполне возможно, что здесь установлена прослушка. И что делать?

Тем временем Липатов принялся развивать тезис, который наконец привлек мое внимание:

– И самое странное в том, что Тозо практически ни слова не говорит о сокровищах, спрятанных Энрике Дандоло. Ведь у него на руках была карта, составленная по личному указанию легендарного дожа, и он почему-то не попытался найти хоть часть этих сокровищ, даже когда оказался на службе у венгерского короля. Почему? Ведь королю эти сокровища очень пригодились бы и в благодарность за них король мог бы возвысить Тозо. Почему Тозо этого не сделал?

– Действительно, а почему?

– А потому, что он был религиозным фанатиком, в глазах которого все земные сокровища были ничем по сравнению с частью Животворящего Креста, – пояснил Липатов. – Не зря большую часть своей жизни Джованни Тозо провел во францисканском монастыре. И я думаю, что пророчество монаха, заключенное в цифрах «1», «2», «28», он воспринял всерьез и посвятил долгие годы его разгадке. Эх, если бы узнать, что содержит зашифрованная страница рукописи!

– А ваш предок Тузов, который посвятил свою жизнь поискам сокровищ? Неужели не осталось никакой информации: нашел он что-нибудь или нет? – допытывался я.

– Он бесследно исчез и унес тайну с собой в могилу, – сокрушенно вздохнул Липатов и с досадой добавил: – И что бы ему не снять копию с карты и оставить ее в семье?! Возможно, благодаря этому мы сейчас имели бы ключ к разгадке тайны исчезнувшей константинопольской части Животворящего Креста! Я уверен, что эти две тайны тесно связаны.

– Возможно, – согласился я и взглянул на часы. Однако! Я засиделся в гостях и все еще не перешел к тому, ради чего я сюда пришел. – Владимир Николаевич, а не пора ли нам приступить к нашим антресольным изысканиям?

– Ах да! – спохватился Липатов. – Извините, увлекся. Если вы готовы, то идемте за стремянкой.

Стремянка хранилась в конце коридора в чуланчике. Точнее, мне сначала это место показалось чуланчиком. Но, увидев в стене чуланчика дверь с замками и засовом, я понял, что это выход на «черную лестницу», отгороженный от остальной части длинного коридора перегородкой.

Мы поставили стремянку в проходе к кухне, и я помог Липатову взобраться на самый ее верх. Затем в течение часа я добросовестно принимал передаваемые мне мешки со старым тряпьем, дырявыми эмалированными кастрюлями, старыми смесителями и прочей рухлядью, неизвестно зачем хранимой людьми в своих квартирах. Еще столько же времени ушло, чтобы все это отправить обратно. Логичнее было бы выбросить, но оттаскивание на помойку потребовало бы гораздо большего времени. Наконец, за дверцами антресоли скрылся последний мешок, и обескураженный Липатов устало уселся на верхней ступеньке стремянки.

– Все! Больше не знаю, где искать, – обреченно сообщил он и попросил: – Помогите мне, пожалуйста, спуститься.

Я протянул руку, но в это момент стремянка пошатнулась. Задние ее «ноги» качнулись и сомкнулись с передними. Подчиняясь законам физики, стремянка вместе с оцепеневшим от ужаса Липатовым начала падать на меня. Я инстинктивно отпрыгнул в сторону.

Стремянка ударилась о шкаф с одеждой и замерла под углом сорок пять градусов. Липатов лежал на ней, вцепившись в алюминиевые профили конструкции так, что мне еле удалось отцепить его руки и помочь встать на пол.

– С вами все в порядке? – обеспокоенно осведомился я. Липатов пребывал в странном оцепенении, задумчиво глядя куда-то вверх.

– Рюкзак, – сказал он.

– Что? – не понял я.

– Рюкзак, – повторил Липатов, указывая на шкаф. Действительно, на шкафу лежали два чемодана и рюкзак. Черный рюкзак с молнией. С таким часто ходят молодые люди. И не очень молодые, но не любящие носить что-либо в руках.

– Да, рюкзак, – согласился я. – Вы его проверили?

– Нет еще, как и эти чемоданы. Но дело не в этом. Это – не дядин рюкзак. У него никогда не было ничего подобного. И не могло быть.

– Вы уверены? – спросил я.

– Дядя всегда ходил в английском костюме, а в холодную погоду – в кашемировом пальто. Вы можете себе представить человека в дорогом костюме или кашемировом пальто с таким рюкзаком на спине? – спросил Липатов.

Да, представить такое было затруднительно. Куда мог ходить академик с таким рюкзаком? Явно не на заседания Академии наук. Разве что на рынок за картошкой.

– А что, если кто-нибудь дал этот рюкзак вашему дяде на сохранение? – предположил я.

– Мой дядя никогда не взял бы. Мало ли что может там оказаться? – возразил Липатов. – Мы живем в непростое время, а мой дядя был очень осторожным человеком. Вспомните: даже Волкову он не отдал крест для экспертизы, а лишь позволил в его присутствии отрезать образец.

– И тем не менее он впустил в квартиру грабителя, – в свою очередь, напомнил я.

Липатов внимательно посмотрел на меня и задумчиво произнес:

– Да, это действительно загадка.

– Надо посмотреть содержимое рюкзака. Вдруг разгадка таится там? – предложил я.

Липатов не стал возражать. Он расстегнул рюкзак и запустил туда руку. Внезапно его глаза округлились, и он поспешно выдернул руку из рюкзака, словно его укусила змея.

– Что это?! – в растерянности воскликнул он, в ужасе глядя на премет, который сжимал в руке.

Это была не змея. Это был пистолет с длинным цилиндром глушителя на стволе. Я осторожно, кончиками пальцев придерживая за глушитель и рукоятку, взял пистолет у Липатова и внимательно осмотрел его. Сам пистолет я опознал мгновенно: «ТТ-33», то есть «Тульский Токарева образца 1933 года». Глушитель, как и пистолет, имел вороненое покрытие и производил впечатление заводского изготовления, а не самоделки. Но я, хотя имел инженерное образование и интересовался стрелковым оружием, никогда не слышал, чтобы для «ТТ» выпускались глушители.

– Этого не может быть! – вскричал Липатов.

– Да, я тоже никогда не видел пистолет «ТТ» с глушителем, – согласился я.

– При чем здесь пистолет! – с досадой воскликнул Липатов. – Вы сюда взгляните!

И он сунул мне под нос общегражданский паспорт гражданина Российской Федерации. Паспорт как паспорт. На имя Липатова Владимира Николаевича. Только фотография не Липатова, а того самого неудачливого грабителя, похитившего крестик и спустя минуту после этого сбитого машиной.

– Так вот чье это хозяйство! – присвистнул я. – Однако он пришел в гости к вашему дяде настроенным весьма решительно – с фальшивым паспортом на ваше имя и пистолетом с глушителем.

– Это не просто фальшивый паспорт, – сказал Липатов. Он полез в карман своего пиджака, висящего на стене, достал оттуда паспорт и протянул мне:

– Сравните!

Я положил пистолет на полку и пролистал оба паспорта. Они были абсолютно идентичны: фамилия, имя и отчество владельца, дата выдачи и отдел внутренних дел, выдавший документ. И адрес на штампе регистрации был тот же. Только фотографии разных людей.

– Зачем ему это понадобилось? – недоуменно вопросил Липатов. – Ведь дядя знал меня в лицо. Тогда зачем?

Я уже догадывался, зачем. Билет на самолет или поезд можно купить только при предъявлении паспорта. И сесть в самолет или поезд можно только с паспортом человека, на чье имя куплен билет.

– Что там еще в рюкзаке? – спросил я Липатова. В рюкзаке еще оказались четыре ключа от дверных замков на брелоке, бумажник с двумя тысячами рублей сотенными и пятисотками, светодиодный фонарик на батарейках и острый, как бритва, охотничий нож в кожаных ножнах.

Я примерил ключи к дверным замкам. Один из них подошел к нижнему замку, другой – к верхнему. Сначала я подумал, что остальные два – от черного хода, но они не подошли: видимо, эти ключи были от квартиры грабителя. Теперь все становилось на свои места: полагая, что хозяина нет дома, вор открыл дверь своими ключами и внезапно наткнулся на академика Липатова. Липатов на глазах у преступника скончался от обширного инфаркта. Видимо, соседка услышала шум или крик. Грабитель успел схватить крестик, видимо, просто лежавший на письменном столе, и кинулся прочь.

Нет сомнений: второпях покидая квартиру и опасаясь немедленного ареста, грабитель бросил рюкзак на шкаф, рассчитывая вернуться за ним позже. И вернулся бы, если бы сам остался жив.

Я поделился мыслями с Липатовым.

– Скорее всего, так оно и было, – согласился он. – Но что нам теперь делать со всем этим добром? В милицию нести бессмысленно: ведь дело закрыто.

– Можно это все передать Таврову, а уж он поймет, что делать дальше, – предложил я.

– Ну, хоть так, – безрадостно согласился Липатов.

Мы сложили найденные предметы обратно в рюкзак. Я позвонил Таврову и коротко обрисовал ему ситуацию. Не скажу, что Тавров обрадовался услышанному, но тем не менее предложил мне немедленно привезти к нему найденные предметы.

Естественно, я выполнил указание нашего великого сыщика. Тавров долго изучал содержимое рюкзака, затем недовольным голосом осведомился:

– Небось все облапали? Отпечатки искать бессмысленно?

– А вы попробуйте, Валерий Иванович! – обиженно предложил я. – Как раз занятие для профессионального сыщика. Или вы – бывший сыщик?

Тавров недовольно хмыкнул.

* * *

Пару дней я жил в ожидании звонка. Любого звонка. Но никто не звонил: ни Липатов, ни лже-Липатов, ни Тавров.

И вдруг, когда мои нервы уже были на пределе, раздался долгожданный звонок.

– Слава! Подъезжай на Петровку, – сухо предложил Тавров. И я немедленно помчался по указанному адресу. Это была маленькая кафешка недалеко от легендарного МУРа. Тавров уже ждал меня там в компании толстого и добродушного мужчины моего возраста – на вид лет от сорока до пятидесяти.

– Анкудинов Евгений Владимирович, – представился незнакомец, крепко пожимая мою руку. Я заказал себе кружку пива и нетерпеливо воззрился на Анкудинова.

– Давай, Женя, не томи! – предложил Тавров, с улыбкой взирая на мое нетерпение.

– Вот что я вам скажу, мужики: очень интересную штуку вы мне передали, – сразу приступил к делу Анкудинов. – Много оружия повидал, но «ТТ» с глушителем фабричного изготовления – в первый раз! Нет, «ТТ» с глушителями ко мне часто попадают, но все глушители обычно – творения самоделкиных: берут обычный «ТТ» и налепляют на него самопальный глушитель доступными им способами. Но здесь уникальный случай: специально сделанный под глушитель «ТТ» с глушителем фабричного изготовления. Я слышал о таких устройствах, но никогда не видел. И вот, наконец, сбылось!

– Мы рады за тебя, но давай по порядку! – предложил Тавров.

– По порядку будет так: дело в том, что первые серийные глушители для стрелкового оружия в СССР начали выпускать аж в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Для прочего оружия – не для «ТТ». С «ТТ» дело обстояло сложнее: эти пистолеты выпускались для нужд НКВД. Помимо прочего, они делались из более качественной стали и на более совершенном оборудовании, таким образом, увеличивался их срок эксплуатации и точность стрельбы. Именно такой пистолет вы передали мне для исследования. Я собираюсь пробить пистолет по номеру и выяснить, кому он принадлежал. Возможно, после этого вам все станет ясно. В СССР учет легального оружия был на высоте: на это и надеюсь.

– Спасибо, Женя! – поблагодарил Тавров и поднялся было из кресла, но Анкудинов жестом остановил его:

– Подожди, Валерий Иванович! Я действительно хочу узнать судьбу этого пистолета с глушителем. И у меня есть личные причины.

– Какие? – насторожился Тавров.

– А вот когда узнаю, тогда все и расскажу, – улыбнулся Анкудинов.

* * *

Когда мы расстались с Анкудиновым, я вспомнил последний звонок лже-Липатова и рассказал об этом Таврову.

– Ты считаешь, что этот тип наблюдает за квартирой Липатова из окона дома напротив? – нахмурился Тавров.

– Я думаю?! Да он это ясно дал понять! Валерий Иванович, я подозреваю, что он установил в квартире Липатова прослушку. Это можно проверить?

– Можно, – кивнул Тавров. – Я пришлю специалиста к Липатову. Разумеется, если он сам не будет возражать против поиска «жучков» в его квартире.

* * *

Липатов не возражал. Присланный Тавровым специалист обнаружил скрыто установленные видеокамеры в каждом помещении квартиры, включая туалет и тамбур перед черной лестницей. Липатов был потрясен ло глубины души и на все вопросы лишь разводил руками и повторял:

– Я и подумать не мог, что у дяди было столько врагов!

– А вы не думаете, что все это установили уже после смерти дяди? – спросил я.

– Я и не знаю, что думать, – честно признался Липатов. – Впервые в такой ситуации. Кого я могу подозревать?!

А я знал, кого могу подозревать. И когда в тот же день мне вдруг позвонил лже-Липатов, я пошел в наступление:

– Мне надоели ваши звонки! Давайте встретимся и поговорим откровено.

К моему удивлению, собеседник вдруг согласился:

– Давайте! Раз вы готовы к встрече, то ничего не имею против. Действительно, время пришло. Сегодня в шесть в «Темпл-баре» вас устроит? Знаете, где это?

– Если не ошибаюсь, над рестораном «Урюк», что на Цветном бульваре. Так?

– Именно так.

– Договорились!

Глава 6

На встречу я пришел в боевом настроении. Посмотрим, что это за тип! Уж я заставлю рассказать его всю правду. И надеюсь, что за эту правду меня не пристрелят в одном из тихих Сретенских переулков недалеко от ресторана.

«Темпл-бар» располагался во дворе одного из домов на Цветном бульваре, на втором этаже двухэтажной пристройки. Едва я вошел в зал, как от одного из центральных столиков раздался возглас:

– Мечислав Мстиславович! Сюда!

Я сел за столик, внимательно разглядывая лже-Липатова. Брюнет с глубокими залысинами и благородной сединой в оставшихся частях шевелюры. Внимательный взгляд, уголки рта приподняты в постоянной благожелательной улыбке, контрастирующей с испытующим взглядом. Рубашка спортивного типа, «Найк»: ее нарочитая небрежность и простота заявляли о нескромной цене, по которой она была приобретена, лучше всякого ценника.

Словно из-под земли возник официант, которому я заказал кружку пива и стейк, первые попавшиеся в меню.

– Наконец мы встретились! – доброжелательно улыбнувшись, протянул мне руку лже-Липатов. Я пожал его ладонь, но тут же спросил:

– И как же вас величать? Не господином Липатовым, в самом деле!

– Зовите меня Сергей Геннадьевич, – предложил собеседник, чем несказанно рассмешил меня. В ответ на мой громкий смех Сергей Геннадьевич удивленно воззрился на меня.

– Что-то не так? – настороженно поинтересовался он.

– Я так понял, что это очередной псевдоним, – отсмеявшись, пояснил я. – Так же звали знаменитого русского террориста Нечаева.

– На самом деле это мое настоящее имя, – ответил Сергей Геннадьевич.

– И паспорт можете показать? – не удержался я от ехидного вопроса.

– А зачем? – ответил вопросом на вопрос Сергей Геннадьевич.

– Как-то очень по-еврейски: отвечать вопросом на вопрос, – продолжал я гнуть свою агрессивно-допросную линию. – Вы, часом, не агент «Моссада»?

– Нет, можете быть спокойны, – сухо улыбнулся Сергей Геннадьевич. Улыбка почти исчезла с его губ. – Я вообще не имею отношения ни к одной из спецслужб. Я представляю интересы абсолютно частной организации.

– И как же называется эта организация?

– Это не имеет значения, – отрезал Сергей Геннадьевич.

– Возможно, что и не имеет. Но зачем вашей организации нужен нательный деревянный крест, принадлежащий господину Липатову?

– Это не мой секрет.

– Отлично получается! – с издевкой воскликнул я. – Вы вызвали меня сюда в расчете на откровенность, но сами не желаете быть откровенным.

– Собственно, я рассчитывал на то, что вы убедитесь в неискренности господина Липатова-младшего и захотите узнать у меня причины этой неискренности.

– Лично я не вижу ничего такого, что бы могло свидетельствовать о неискренности господина Липатова, – заметил я. Мои слова произвели впечатление на Сергея Геннадьевича. Он внимательно посмотрел на меня и сказал, словно раздумывая:

– Так! Похоже, что я чего-то недопонимаю. Видимо, вам известно о господине Липатове то, чего я не знаю. И что же?

– Опять игра в одни ворота! – укоризненно заметил я. – Вы не хотите мне говорить, зачем вам понадобился простой деревянный крестик, мотивируя это тем, что это «не ваша тайна». Извините, но то, что касается господина Липатова, тоже не моя, а его тайна!

– Вы спросили его, что он делал в Москве в день смерти своего дяди? – вместо ответа спросил Сергей Геннадьевич.

– Зачем? Дядя умер естественной смертью, криминала здесь нет. Кроме того, я не уверен, что он был в Москве в этот день.

– Извините, но… – начал было Сергей Геннадьевич, но вдруг осекся и после короткой паузы процедил сквозь зубы: – Похоже, что я и правда чего-то недопонимаю…

– А вы ответьте на мой вопрос, и тогда я расскажу вам, что именно вы недопонимаете, – предложил я. – Итак, еще одна попытка: зачем вам нужен крестик Липатова?

– И еще раз скажу вам, что это не моя тайна, – нервно заявил Сергей Геннадьевич. – И мы совсем не собирались силой завладеть крестом Липатова!

– И потому вы из дома напротив ведете наблюдение за квартирой, – с усмешкой заметил я.

– Это случайность! – запротестовал Сергей Геннадьевич. – Я приехал в Москву, и мне понадобилось снять квартиру в центре. Совершенно случайно это оказался дом напротив дома Липатова. Но не скрою: в Москву я приехал для переговоров с академиком Липатовым о покупке принадлежащего ему деревянного креста.

– И он согласился вам его продать?

– Нет, но переговоры успешно продвигались. И думаю, что он продал бы нам крест, если бы не его внезапная смерть. Но мы и не собирались угрожать академику Липатову, поверьте мне!

– Да, вы всего лишь следили за ним из дома напротив и нашпиговали квартиру видеокамерами, – саркастически заметил я.

– Простите, чем?! – изумленно уставился на меня Сергей Геннадьевич.

– Видеокамерами, при помощи которых следили за Липатовым и его гостями. Сегодня эти видеокамеры были сняты специалистом. Одного не пойму: зачем вам понадобилась видеокамера в туалете?

– Если это правда, то все изменилось, – проговорил, сокрушенно качая головой, Сергей Геннадьевич.

– Что изменилось? – не понял я.

– Кто-то еще, кроме нас, очень серьезно интересуется наследием академика Липатова, – пояснил Сергей Геннадьевич. – И это очень неприятная новость. Извините, но я должен вас покинуть. На всякий случай, если я понадоблюсь, вот вам мой номер телефона. Звоните в любое время дня и ночи.

Он достал свой мобильник и нажал на кнопку. У меня в кармане зазвонил телефон.

– Номер определился? Отлично! До встречи.

– А стейк? – напомнил я. – Его сейчас принесут.

– Съешьте его за меня, вот деньги. Приятного аппетита!

Сергей Геннадьевич бросил на стол две тысячерублевые купюры и заспешил к выходу.

* * *

В тот же вечер я поведал Таврову о результатах встречи.

– Хорошо, что он пошел на прямой контакт, – отметил Тавров. – И очень хорошо, что ты не сказал ему, что мы проверяли список пассажиров, в котором фигурирует фамилия Липатова. Пусть помучается. А вот то, что он не признал установку прослушки в квартире Липатова, настораживает. Зачем скрывать? Все равно за это никто не собираетеся привлекать его к суду. Так что если твой Сергей Геннадьевич не врет, то у нас нарисовался еще один охотник за наследием академика Липатова. И нам придется узнать, кто он такой. Ладно, это все преспективы… Тут звонил Анкудинов, хочет встретиться. Вроде он уже нашел какую-то информацию о «ТТ» с глушителем «брамит», и ему не терпится поделиться. Подъезжай в то же место часика через два.

* * *

Чрез два часа я уже сидел в знакомом кафе в компании Таврова и Анкудинова.

– Честно говоря, я не ожидал, что ваш «ТТ» с глушителем даст ниточку к старому делу, – радостно сообщил Анкудинов. – Спасибо, Валерий Иванович, что обратились ко мне.

– Это тебе спасибо, что взялся помочь, – ответил Тавров и с нетерпением добавил: – Давай закончим расшаркиваться и перейдем к делу. Что удалось обнаружить?

– По номеру пистолета я выяснил его историю. Выпускалась незадолго до Великой Отечественной войны небольшая серия пистолетов «ТТ» по заказу НКВД. Отличалась она использованием более совершенных материалов и производилась на новом оборудовании, что гарантировало высокую точность изготовления. Пистолеты предназначались для специальных подразделений НКВД. Я уже рассказывал вам об особенностях этих пистолетов, так что не буду повторяться. По номеру пистолета мне удалось выснить, что он был изготовлен в конце сорок первого года и в начале сорок второго года передан на вооружение разведывательно-диверсионной группы под командованием старшего лейтенанта НКВД Гущина. Для сведения: звание старшего лейтенанта госбезопасности в то время соответствовало армейскому майору.

– И куда впоследствии делся этот пистолет? – спросил я.

– Вот это загадка. Это мне выяснить не удалось, – признался Анкудинов.

– То есть группа Гущина погибла?

– Нет. Группа Гущина пополнялась за счет патриотов из гражданского населения, беглых военнопленных, бойцов других партизанских отрядов и в итоге разрослась в большой партизанский отряд. Сам Гущин благополучно дожил до Победы и умер в восемьдесят втором году генерал-майором в отставке. Вот тогда я и услышал впервые о генерале Гущине. Я в восемьдесят втором только начинал службу. И вот однажды в отделение милиции пришла старушка «божий одуванчик» и принесла в обычной продуктовой сумке четыре пистолета разных марок. Более того, ошеломленному дежурному старушка сообщила, что все это оружейное имущество осталось ей после смерти мужа и дома лежат еще четыре пистолета, которые она не принесла, поскольку не может таскать такую тяжесть в силу преклонного возраста и слабого здоровья. На дом к старушке отправили наряд, который в ящике письменного стола обнаружил еще четыре пистолета. Видимо, генерал Гущин питал страсть к оружию и хранил опасную коллекцию до самой своей смерти. Три пистолета из восьми оказались его личным наградным оружием, происхождение остальных неизвестно: все, кроме одного, иностранного производства, видимо трофеи. А вот один из них оказался револьвером «наган» отечественного производства с глушителем «брамит». И он, так же как и «ТТ» с глушителем, был выдан сташему лейтенанту госбезопасности Гущину перед отправкой вместе с группой в тыл врага.

– А что же вы тогда не заинтересовались судьбой «ТТ»? – спросил я.

– Тогда следовало поинтересоваться заодно судьбой двенадцати пистолетов-пулеметов «ППШ» и еще кучи другого вооружения, которое было выдано группе перед заброской, – объяснил Анкудинов. – Возможно, что пистолет «ТТ» был утрачен в ходе боевых действий. Ведь оружие с глушителем предназначалось для сугубо специфических целей: скажем, ночью связной идет с конспиративной квартиры подпольщиков обратно в отряд и натыкается на немецкий патруль. Вот тут пистолет с глушителем позволит быстро и без шума решить проблему. А в бою глушитель на пистолете скорее помеха, чем нужная вещь. Так что не исключено, что командир партизанского отряда Гущин вообще не прикасался к этим пистолетам. Забрали мы у старушки семь пистолетов и револьвер, на том и распрощались.

– Как же пистолет «ТТ» мог попасть к грабителю?

– Я узнал, что вдова генерала Гущина умерла в восемьдесят девятом году. Ее единственная дочь умерла от рака годом раньше. Квартиру и все имущество унаследовала внучка, которая продала квартиру в девяносто третьем году и убыла на постоянное место жительства к мужу в Германию. Возможно, что при распродаже имущества она нашла затерявшийся пистолет и продала его по случаю: в то время многие люди уже не так уважали закон, как в советской империи. Что поделаешь: тотальная деморализация населения в девяностые годы сделала свое дело.

– То есть как попал пистолет к грабителю, мы так и не узнаем, – разочарованно резюмировал я.

– Есть одна зацепка. Похоже, что этот самый грабитель, может, и разбирался в огнестрельном оружии, но ничего не понимал в глушителях. Дело в том, что данный глушитель в принципе не мог заглушить звук выстрела.

– То есть?! – почти одновременно воскликнули мы с Тавровым.

– Шумность выстрела зависит от нескольких факторов, – принялся объяснять Анкудинов. – В общем случае это хлопок при выходе пороховых газов из ствола и звук от срабатывающих при выстреле и после него деталей оружия. В ряде случаев сюда добавляется прорыв газов в зазоры между пулей, патроном и стволом – так называемая «обтюрация». Скажем, у большинства револьверов всегда имеет место прорыв газов между рамой, стволом и торцом барабана. У мощных револьверов энергия прорывающихся газов такова, что может до кости ободрать неудачно подставленный палец. В случае с револьвером «наган» такой прорыв в принципе исключен: перед выстрелом барабан выдвигается вперед, и гильза с утопленной в ней пулей примерно на два миллиметрв входит в ствол, где давление газов раправляет кончик гильзы и закрывает щель. Поэтому при выстреле из «нагана» с глушителем слышен только щелчок курка по ударнику.

– Это понятно, – кивнул я. – У автоматических пистолетов, кроме этого, слышен звук отходящего назад затвора, выброса гильзы и возвращающегося назад затвора.

– Совершенно верно, – согласился Анкудинов. – А для «ТТ» добавьте еще один немаловажный источник шума: звук ударной волны. Дело в том, что пуля пистолета «ТТ» выходит из ствола со сверхзвуковой скоростью, и получается хлопок, как при полете самолета, преодолевающего звуковой барьер. Такая проблема может быть решена заменой патрона на менее мощный, с пороховым зарядом, не способным разогнать пулю до сверхзвуковой скорости. В глушителях такой хлопок можно заглушить расширительной камерой, расположенной между шумоподавляющими перегородками и срезом ствола. Но это все теория. Давайте перейдем к тому, что мы имеем.

Анкудинов отхлебнул кофе из чашки и принялся перечислять:

– Во-первых, в обойме переданного мне пистолета «ТТ» находилось семь патронов, и все они с обычным вышибным зарядом – то есть пули при выстреле должны выходить из ствола со сверхзвуковой скоростью и давать резкий хлопок. Во-вторых, пистолет тщательно смазан и вычищен, но при внимательном изучении ясно, что из него давно не стреляли. В-третьих, в глушителе «брамит» глушение выстрела обеспечивают резиновые шайбы-перегородки с крестообразным разрезом, через который проходит пуля. Так вот, эти шайбы следует периодически заменять, даже если глушитель не используется для стрельбы.

– Старение резины? – догадался я.

– Так точно! – подтвердил Анкудинов. – Резина с течением времени теряет эластичность, разрушается. Так вот, похоже, что резиновые шайбы в глушителе не меняли уже лет пятьдесят, поскольку они разрушаются даже от прикосновения. При первом же выстреле пуля и пороховые газы превратили бы резину в пыль, так что ни о каком глушении выстрела не может быть и речи. Глушитель в данном случае абсолютно бесполезен: разве что при стрельбе в темноте сыграет роль пламегасителя и не позволит стрелку временно ослепнуть от вспышки выстрела собственного пистолета. Таскать этот «ТТ» с привинченным к стволу глушителем просто бессмысленно: и без того длинный ствол с нацепленным глушителем исключает его ношение в кармане одежды и уж тем более его быстрое извлечение. Отсюда я и делаю вывод: грабитель получил пистолет с глушителем непосредственно перед выходом на «дело». Возможно, он проверил работу механики пистолета, но отстрелять его точно не успел. А если бы он имел хоть отдаленное представление о принципах работы глушителя «брамит», то он обязательно проверил бы состояние резиновых шайб.

– Похоже, что его кто-то хотел подставить, – немедленно сделал вывод я. – Разумеется, если тот, кто передал пистолет, не такой же лох, как и грабитель.

– В этом случае я никаких заключений дать не могу: кто лох, а кто нет, – развел руками Анкудинов. – Могу лишь добавить насчет отпечатков пальцев. Я сверил имеющиеся на оружии и паспорте отпечатки как с отпечатками грабителя, найденными в базе данных, так и с переданными мне образцами отпечатков пальцев номер один и номер два. Докладываю: на оружии отпечатков пальцев грабителя нигде не обнаружено, зато обнаружены отпечатки пальцев, сопадающие с образцом номер два. На обложке паспорта имеются отпечатки пальцев, соответствующие образцам номер один и номер два. На ключах и внутренних страницах паспорта, как и следовало ожидать, пригодных для идентификации отпечатков обнаружить не удалось. Вот и все.

– Спасибо, – мрачно ответил я. Образцы отпечатков пальцев за номером один принадлежали мне, а за номером два – Липатову-младшему.

– Похоже, что грабитель стер все отпечатки с оружия и с обложки паспорта, перед тем как бежать, – заметил Тавров. – Спасибо, дружище! С меня причитается.

– Да ладно! – отмахнулся Анкудинов. – Вот если расскажете, как принадлежавший генералу Гущину пистолет попал к вашему грабителю, так мне больше ничего не надо. Наконец для себя смогу поставить точку в той давней истории.

* * *

Анкудинов дал нам с Тавровым информацию к размышлению. Чем я и занялся: принялся размышлять.

– Не могу понять, какой смысл давать грабителю пистолет с неработающим глушителем, – сказал я Таврову. – Допустим, грабитель выстрелит в академика, но при этом испугается громкого звука выстрела и немедленно убежит из опасения, что выстрел переполошит соседей и они вызовут милицию. Для чего это кому-то может быть надо?

– Скажем, для того, чтобы грабитель не успел ограбить квартиру, – предположил Тавров. – Допустим, что он в сговоре с Липатовым-младшим, которому хотелось завладеть дядиной квартирой и его богатствами. Вот Владимир Николаевич Липатов и нашел беглого уголовника, которого снабдил дубликатом ключей от квартиры, пистолетом с неисправным глушителем и подослал к дяде.

– Однако грабитель успел прихватить крестик, – напомнил я. – А этот крестик очень важен для Липатова. Ведь я мог отдать крестик не Липатову, а Сергею Геннадьевичу.

– Вот как раз Сергей Геннадьевич – самая лучшая кандидатура на место организатора преступления, – оживился Тавров. – Тут все сходится: ему был нужен крестик, и, видимо, грабитель должен был его принести. Скорее всего, Сергей Геннадьевич был на улице или в квартире напротив дома Липатова в момент совершения преступления, иначе откуда он мог узнать, что крестик у тебя? Ставилась задача любой ценой получить его и были обещаны большие деньги, а также фальшивые документы. Обрати внимание: грабитель должен был покинуть Москву под именем Владимира Николаевича Липатова. А уж после этого жить по документам на другое имя. И специально был выбран момент, когда Липатов-младший отправился в Новосибирск: в чужом городе вольной птице-командированному трудно доказать свое алиби – его практически никто не видит целый день в гостинице, поскольку человеку интересно прогуляться по незнакомому городу; друзей нет. Идеальный вариант!

– Допустим, грабитель приехал из Новосибирска по найденному в сумке паспорту, но кто же тогда уехал из Москвы обратно по паспорту на имя Липатова? Ведь грабитель к этому времени уже был мертв, а его паспорт лежал в рюкзаке на шкафу в прихожей, – напомнил я.

– Значит, был еще кто-то. Сергей Геннадьевич неоднократно говорил о себе во множественном числе, ведь так? – напомнил, в свою очередь, Тавров. – Если он не страдает манией величия или раздвоением личности, то он имеет в виду организацию. И если организация сумела сделать на высоком уровне фальшивый паспорт один раз, то изготовить еще несколько проблемы не представляет! Да и недостатка в людях у них нет, так что было кому поехать в Новосибирск вместо незадачливого грабителя.

– Тогда зачем Сергей Геннадьевич вручил грабителю пистолет с неисправным глушителем? – спросил я.

– А откуда мы знаем, что он дал тому пистолет? – хитро прищурился Тавров. – Возможно, что грабитель купил его сам по случаю и ни хрена не понимал в глушителях. Он видит по маркировке, что глушитель не самодельный, и уже это его успокаивает. Тем более что выбирать не приходится: он в бегах, ему нельзя лишний раз «светиться», нельзя входить в контакт со старыми знакомыми – ведь за ними могут следить. Вот и воспользовался тем, что удалось достать по случаю. Тем более что парень трижды сидел за грабеж, причем оружие он ни разу не применял, а лишь угрожал жертве. Похоже, что и в этот раз он стрелять не собирался.

– Логично, – согласился я. Честно говоря, мне трудно было представить Липатова-младшего, покупающего оружие для убийства дяди или печатающего фальшивые документы. А вот Сергея Геннадьевича я вполне мог представить в такой роли. Без проблем!

– Сергей Геннадьевич выглядел очень расстроенным, когда я сообщил ему о найденных в квартире Липатова «жучках», и заверил, что «они» не имеют к установленной прослушке никакого отношения, – заметил я.

– Он еще будет тебе пудрить мозги и обхаживать, как девицу, – ухмыльнулся Тавров. – Ты для него одна из ниточек к Липатову. И за тебя он будет держаться. Так что не расслабляйся!

Возможно. Но что, если Сергей Геннадьевич действительно не имел отношения к установке «жучков» в квартире Липатова? Тогда действительно в деле появилась третья сила, о которой мы ничего не знаем. И это мне не нравилось.

* * *

Когда обвинения Сергея Геннадьевича в адрес Липатова-младшего были опровергнуты, я стал больше ему доверять. И Липатов, как мне казалось, тоже проникся ко мне доверием: во всяком случае, он почти не общался с Тавровым, но мне звонил каждый день – просто чтобы поговорить и снять напряжение. Похоже, что ему было одиноко в Москве: здесь у него не было друзей, а если вообще таковые имелись, то все они остались в Питере, где Липатов-младший провел большую часть своей жизни.

Однако в этот раз в его голосе слышалось нескрываемое волнение.

– Мечислав Мстиславович! Я очень прошу вас приехать ко мне немедленно!

– Что случилось, Владимир Николаевич?

– Я скажу вам при личной встрече, – отказался идти на телефонную откровенность Липатов. Похоже, что тридцать седьмой год вбил в российскую «интеллигенцию» на генетическом уровне страх откровенных разговоров по телефону.

– Да, но… – замялся я, глядя то на часы, то на нахмурившуюся супругу. – Все-таки двенадцатый час ночи…

– Метро еще ходит, да и, в конце концов, такси можете взять… Я оплачу! – решительно предложил Липатов.

– Владимир Николаевич! Я семейный человек! – взмолился я. Больше, разумеется, для жены.

– Дайте супруге трубку! – велел Липатов.

– Тебя! – протянул я телефон оторопевшей от неожиданности жене. Не знаю, что уж за аргументы привел ей Липатов, но по окончании разговора я получил индульгенцию на отсутствие аж до следующего дня. Я быстро оделся и помчался к станции метро: хоть Липатов и обещал оплатить мне такси, но я не любил злоупотреблять чужой любезностью – если жадность есть мать всех пороков, то наглость, безусловно, ее первенец.

* * *

Липатов встретил меня с нескрываемой радостью и сразу потащил в кабинет. Спохватившись по дороге, он торопливо предложил:

– Э-э… Мечислав Мстиславович! Может быть, поужинаем?

– Спасибо, я уже…

– И я уже! Тогда сразу к делу! – обрадовался Липатов и торопливо принялся объяснять причины столь позднего вызова:

– Я уже говорил, что попробую найти документ с расшифровкой зашифрованной страницы из рукописи Тозо. Так вот, я изучал содержимое одного из чемоданов, битком набитого бумагами. Там я нашел даже студенческие конспекты дяди, которые он хранил непонятно зачем. Но главное: в стопке бумаг, представлявших собой переписку моего прадеда с управляющим имением Липатовых, я обнаружил лист бумаги, исписанный незнакомым мне почерком. Я едва начал читать его, как понял: это важно! Это единственное письмо бесследно и загадочно исчезнувшего где-то между Стамбулом и Триестом Андрея Васильевича Тузова, последнего представителя рода Тузовых по мужской линии. Я был уверен, что с момента его отъезда в его последнее путешествие от него не было ни единой весточки: во всяком случае, так повествовала семейная легенда. Но вот оно, письмо Андрея Васильевича Тузова, написанное им в середине тысяча восемьсот тридцать первого года. Смотрите!

И Липатов сунул мне под нос пожелтевший лист бумаги, исписанный витиеватым почерком.

Глава 7

– Честно говоря, я плохо разбираю почерк наших далеких предков, – честно признался я.

– Да, тут нужна привычка, – согласился Липатов, нетерпеливо вырываая у меня из рук письмо. – Давайте, я прочитаю:

«Бесценная моя доченька, единственная моя Оленька! Спешу сообщить, что я жив и здоров. Уповаю, что Божьей волей ты и супруг твой здоровы. Будучи в городе Каттаро, довелось мне услышать, к глубокой моей печали, что во многих городах Российской империи и даже в самом Санкт-Петербурге случилась нынче холера и холерные бунты. Очень надеюсь, что вы летнее время провели в имении, не подвергаясь риску заразы и угрозам обезумевшей черни. Что до цели моей экспедиции, то уж почти два года минуло с того времени, как я, окрыленный надеждами на скорую разгадку тайны и обретение богатства, достойного багдадского калифа, покинул Отечество и пустился в путешествие. За это время пережил я множество надежд и разочарований, преодолел с Божьей помощью немало невзгод и лишений. Затянулась моя экспедиция сверх ожидаемого в печальном следствии того, что хотя и доставшийся нам от предка нашего Иоанна Тоза документ оказался удивительно верен, но, как оказалось, означал совсем не то, что я думал. И через это печальное недоразумение из некоторых мест едва удалось мне ноги унести с Божьей помощью целым и невредимым. По незнанию истинного смысла содержимого документа, повел я себя опрометчиво и необдуманно, так что чуть было не нашел в дальних краях смерть лютую. И лишь будучи в Венеции, купил у одного тамошнего обедневшего аристократа древний пергамент, из которого и понял истинную ценность завещанного нашему роду документа и его истинную опасность, которую понять не могли столь долго ни я, ни все, кто владел им доселе. Но самое главное то, что недавно оказался я в городе Рагузе, решив навестить монастырь, в коем наш предок Иоанн Тозо провел столько лет в добровольном уединении от мира и в коем почил в Бозе. И случился там со мной удивительный случай. Едва настоятель уразумел, что я есть потомок до сих пор почитаемого ими за праведность келейника, как немедля передал он мне оставшуюся от него вещь. По его словам, вещь сия была оставлена ему на сохранение предком нашим Гвидо Тозо, что выехал в Россию для служения государю и основал там наш род, род Тузовых. И едва я на нее взглянул, как снизошло на меня озарение. Истинным ключом к тайне служит не тот документ, который я всю жизнь изучал, и слепо доверился тому, что бегло углядел в нем, не проникнув в скрытый смысл. Истинным ключом к тайне служит тот деревянный маленький предмет, что я оставил тебе на сохранение перед отъездом, дорогая моя доченька. А потому у меня просьба такая. Коли ты укрыла его в надежном месте у верных людей, как я тебя и просил, то поспеши его вернуть обратно. Как доберусь я с Божьей помощью до рубежей Отечества, то немедля поспешу к тебе в имение, и там с тобой мы раскроем древнюю тайну рода нашего и решим, что нам далее с ней делать. Не серчай на меня, доченька моя дорогая Оленька, что томлю тебя в ожидании подробностей. Далеко не все можно доверить бумаге, проходящей через чужие руки, даже если и нет поводов усомниться в верности сих рук. Подробно все обскажу при нашей встрече. Сие письмо отправлю с оказией. Некий дворянин, на службе государевой пребывающий, нынче утром по казенной надобности отправляется коротким путем из города Каттаро в Санкт-Петербург, с ним и передам письмо. Я же намереваюсь морем на корабле знакомого мне капитана из Каттаро добраться до Фессалоник, поелику путь наикратчайший, тот, что пролегает через город Триест, да и через все бывшие владения венецианские мне заказан. А уж от Фессалоник, буде на то воля Божья, немедля достигну Одессы на кораблях местных купцов. А не случись такого корабля в ближнем времени, то дожидаться его в Фессалониках не стану, а доберусь до Трапезунда. А уж из Трапезунда много ходит греков, как и местных, так и наших, в Одессу. Засим заканчиваю свое многословное послание, дорогая моя Оленька. Храни Бог тебя и семью твою! Уповаю на скорую нашу встречу и молю о ней Господа нашего.

Писано в городе Каттаро, Святой Трифон, 9-го июня 1831 года».

Дочитав письмо, Липатов с волнением посмотрел на меня и воскликнул:

– Вы представляете, сколько нового мы узнали из этого письма?!

– Я так понял, что документ, который Тузов захватил с собой в путешествие, и есть пресловутая карта сокровищ Энрико Дандоло, – ответил я. – Не ясно, почему Тузов говорит о том, что карта вроде бы верна, но не оправдала его ожиданий. Чертовщина какая-то!

– Да что там карта! – отмахнулся Липатов. – Вдумайтесь в простую вещь: Энрико Дандоло составил карту мест, где якобы он укрыл награбленные в Костантинополе сокровища аж в самом начале тринадцатого века! Джованни Тозо жил на триста пятьдесят лет позже. А Андрей Васильевич Тузов приехал в эти места спустя более чем шестьсот лет! За это время изменились все ориентиры: деревни превратились в города, древние города превратились в руины, а те города, что остались, изменили свой облик из-за многочисленных разрушений вследствие войн, пожаров и землетрясений. Одиноко стоящие столетние деревья либо сгнили, либо были срублены. Даже рельеф местности за срок более чем в полтысячелетия мог измениться до неузнаваемости. В те времена на картах не было топографической привязки местности – лишь ориентиры, которые большей частью исчезли за такой большой срок. Немудрено, что Андрей Васильевич ничего не смог найти!

– Но Тузов упоминает некий приобретенный им в Венеции документ, который раскрывает тайны карты, – напомнил я.

– Это Тузову так показалось! – нетерпеливо воскликнул Липатов. – Он два года таскался по балканским берегам, и любая чисто умозрительная связь была для него желанным объяснением его неудачи с поисками сокровищ Дандоло: давайте сделаем скидку на его самолюбие. Главное здесь вот что: во францисканском монастыре Рагузы – то есть современного Дубровника – он нашел некий предмет, который навел его на мысль о том, что простой деревянный крестик с маленькими серебряными гвоздями является ключом к тайне! И не просто навел: он уверовал в это и тут же решил немедленно возвратиться в Россию. Он явно вез этот предмет из францисканского монастыря с собой. И исчез вместе с ним. Крест – это ключ! Вот зачем его похищал грабитель! И кто-то знает точно, от какой двери этот ключ!

– Вряд ли этот ключ отпирает дверь, – заметил я, вспомнив свое инженерное образование. – Столь хлипкий деревянный предмет не может быть силовой конструкцией, при помощи которой может срабатывать механизм замка. Мне кажется, что здесь иное значение слова «ключ». Будьте добры, Владимир Николаевич, покажите крестик.

Липатов достал из ящика стола крестик и передал мне.

– Смотрите! Гвоздики вбиты в крестик не симметрично, как следовало бы ожидать, а с определенным сдвигом, причем разным по направлению для каждого гвоздика. Видите?

– Да, вижу! – нетерпеливо подтвердил Липатов. – И что из этого следует?

– А следует то, что именно это расположение головок гвоздей и есть ключ! – пояснил я. – Только это ключ к шифру. Допустим, на том самом предмете из францисканского монастыря было шифрованное сообщение, а крестик и есть ключ к этому сообщению.

– Не понял, – наморщил лоб Липатов. – Поясните вашу мысль, пожалуйста.

– Есть такой способ шифрования, известный даже школьникам. Называется «сетка». Это когда рисуется сетка, скажем, десять строк на десять столбцов. Затем берется ключ и в ячейках сетки, на которые указывает ключ, пишутся в определенном порядке буквы сообщения. Оставшиеся свободными ячейки заполняются любыми буквами в произвольном порядке. Чем больше ячеек, тем сложнее расшифровать сообщение, не имея ключа. Как вам такая гипотеза?

– Весьма убедительно! – кивнул Липатов, вертя крест в руках. – Может, он подойдет к зашифрованному тексту рукописи?

Он принес рукопись, и мы принялись так и сяк прикладывать крест, выписывая комбинации букв, на которые указывали головки вбитых в крест гвоздей. Увы! Выявленные комбинации букв нам ничего не говорили. Да и было бы странно, если бы что-нибудь сказали: автор рукописи Тозо не знал русского языка, а мы были ни бум-бум в венецианском.

– Нужен специалист по венецианскому языку, – разочарованно констатировал я. – У вас случайно нет такого знакомого на примете? Ведь ваш дядя наверняка был не единственным знатоком венецианского языка в России!

– Господи, какой же я баран! – с досадой хлопнул себя по голове Липатов. – Ведь на похоронах дяди были его друзья! Вполне вероятно, что среди них был человек, который делал для дяди расшифровку.

Он метнулся к столу, достал оттуда записную книжку и принялся лихорадочно ее перелистывать.

– Вот! – воскликнул он с досадой. – Есть люди, бывшие на похоронах, но с которыми я не побеседовал. Ограничился только Волковым, уцепился за «экспертизу древесины». А кто такой Блохин? Или Иваницкий? Точно помню, что они были на похоронах, но какие отношения связывали их с дядей – хоть убейте, не знаю!

– Так не поздно выяснить! – предложил я. – Начинайте звонить.

Липатов схватил трубку телефона и, глядя в записную книжку, принялся набирать номер.

– Владимир Николаевич! Опомнитесь! – отчаянно воззвал я. – Второй час ночи!

– И то верно. – Липатов взглянул на часы. – Извините, я уж совсем потерялся во всех этих событиях… А что сейчас делать?

– Спать, – посоветовал я и не удержался от зевка. – Вы мне хоть раскладушечку постелите.

– Да-да, конечно! – засуетился Липатов. – Ложитесь в спальне. Я вам сейчас постель там перестелю, а сам лягу здесь, в кабинете. Хочу еще за компьютером посидеть.

* * *

Обычно я плохо сплю на новом месте, но постель академика оказалась очень удобной. То ли очень дорогой ортопедический матрас в совокупности с немногим менее дорогой ортопедической подушкой сделали свое дело, то ли накопившаяся усталость выключила мозг, но я даже не помнил, как заснул. И утром проснулся сразу: словно, щелкнув выключателем, включили мозг. Обычно я люблю утром поваляться в постели, но чужая спальня к этому не располагала. Я быстро оделся и отправился на кухню. Проходя мимо кабинета, я осторожно заглянул в приоткрытую дверь и с удивлением обнаружил, что Липатов так и не ложился. Он по-прежнему сидел одетым в глубоком кресле перед компьютером и оцепеневшим взглядом смотрел в экран монитора.

– Доброе утро, Владимир Николаевич, – поздоровался я. – Вам затрак приготовить?

– Что? – вышел из ступора Липатов. – Ах да, конечно… Будьте так любезны, Мечислав Мстиславович. И если можно, то кофе в первую очередь.

– Хорошо. Я еще яичницу пожарю. Вам сколько яиц разбить?

– Ах, какая разница?! – нервно воскликнул Липатов и тут же спросил: – Сейчас около восьми утра. Как вы думаете, уже можно начать обзвон?

– Вообще-то рановато, – замялся я. – С другой стороны, все-таки не ночь… Звоните, Владимир Николаевич!

– Спасибо! – радостно отозвался Липатов, хватаясь за трубку телефона.

– В общем-то, не за что… – пробормотал я и отправился на кухню.

* * *

Яичницу я делаю обычно по своему оригинальному рецепту. Я люблю омлет, но взбивать массу для омлета даже миксером по утрам мне лениво. Глазунью я терпеть не могу и с детства презрительно называю это блюдо «яичницей с оранжевыми соплями». Самая вкусная яичница «по-булгарински» делается так. Нужны грудинка и сыр. Сначала берется кусочек грудинки, содержащий максимальное количество сала, нанизывается на вилку, и им протирается разогретая поверхность сковородки. Затем максимально постные кусочки грудинки вываливаются на сковородку и слегка обжариваются: теперь на смазанной поверхности они не пригорят. После этого из кусочков сыра выкладывается круг и, когда сыр от жара начинает «плыть», в середину круга разбивается требуемое количество яиц. Неразбитые желтки немедленно и безжалостно разрушаются. Сверху на яйца кладутся кусочки сыра. Все это жарится под крышкой на малом огне до «исчезновения соплей», то есть до полного сворачивания белка. Ну и сыр должен слегка поджариться, чтобы переворачивался легко, а не растекался. Затем получившийся сырно-яичный блин переворачивается и сверху снова кладутся кусочки сыра, но уже потоньше. Жарим опять-таки под закрытой крышкой, пока сыр не «поплывет». Все! Приятного аппетита.

Кстати, когда не лень, я делаю и омлет. Туда нужно, кроме обычных муки, молока и яиц, щедро добавить тертый сыр – чем больше, тем лучше, а также неплохо на каждые три яйца добавить граммов пятьдесят живого пива. Впрочем, можно и баночного. Только не горького! Лучше всего подойдет «Сибирская корона классическая». Впрочем, дело вкуса… Можно добавить и «Гиннесс». Омлет, разумеется, тоже «по-булгарински».

В этот раз я ограничился яичницей из четырех яиц. Сварив кофе в керамической турке, я накрыл стол на две персоны и, гордый результатом, направился в кабинет за Липатовым.

– Кушать подано! – торжественно объявил я.

– Я нашел! – еще более торжественно объявил Липатов.

– Что нашли? – не понял я.

– Человека, который делал расшифровку для дяди! – выпалил Липатов. – И главное: ведь я видел его на похоронах, но тогда мне в голову не пришло… Да и откуда могло прийти? Я тогда и понятия не имел… А он был рядом!

– Кто такой? – прервал я бессвязный поток сознания. – Имя?

– Блинов Павел, дядин аспирант, – четко доложил Липатов. – Он вспомнил, что делал для дяди расшифровку текста на венецианском языке. Он готов увидеться с нами у себя дома до двенадцати часов дня. В двенадцать он уедет из дома и освободится сам не знает когда. Предлагаю ехать к нему немедленно!

– Далеко?

– 2-я Рощинская улица.

Метро «Тульская». Хорошо хоть не окраина.

– Но завтрак готов, – попытался напомнить я. Однако Липатов с возмущением отверг мое робкое поползновение:

– Какой может быть завтрак, когда человек нас уже ждет?! – возмущенно воскликнул он.

С таким же пафосом, если верить Герцену, Белинский отвергал предложение пообедать: «Как можно обедать, если мы еще не решили: есть Бог или нет?!» Судя по этой фразе, Белинский умер вовсе не от чахотки, как пишут в учебниках, а от голода.

– Но неужели вы потащите бесценную реликвию с собой? – вопросил я. – Надо бы снять копию со страницы и взять ее.

– Вы правы, – немедленно согласился Липатов и так же стремительно отверг идею: – Но снять копию не на что! Сканера у дяди нет, цифрового фотоаппарата тоже. Так что берем рукопись – и вперед!

– Погодите! – взмолился я. – У меня в мобильнике камера в режиме макросъемки делает неплохие фото. Я всегда в разных учреждениях фотографирую образцы заявлений и прочей лабуды, чтобы спокойно заполнить их дома. Давайте я пересниму страницу, а уж информацию с карты памяти как-нибудь вытащим.

Как ни странно, но мне удалось убедить Липатова. Я сделал несколько фотографий зашифрованной страницы манускрипта. Липатов торопливо удалился в кабинет, где спрятал манускрипт в тайник, и мы помчались на улицу.

Выбегая из подъезда, я глянул на часы: девятый час. Н-да, час пик… Вариантов нет: только метро. Полчаса в состоянии бочковой сельди, зато доедешь в нужную точку, а не простоишь неопределенное время в бесконечных и неизвестно когда и где кончающихся пробках.

Возле подъезда у машины с открытым капотом стояла девушка с выражением вселенского отчаяния на лице. Наше появление вызвало ее неподдельный восторг: она бросилась ко мне и схватила меня за рукав:

– Ой, мужчина! Ой, не убегайте, мужчина! Помогите мне завестись! Умоляю! – затараторила она. Я попытался освободиться, но хватка была мертвой.

– Девушка, милая! Но мы с моим другом ничего не понимаем в устройстве автомобилей, – вступился за меня Липатов.

Как ни странно, но его слова возымели действие. Девица отступила и растерянно спросила:

– А что же мне делать?

– На метро езжайте, – посоветовал я. – Все равно кругом сплошные пробки, не протолкаетесь, даже если заведетесь.

– Ой, спасибо! – обрадовалась девица. – А вы можете показать, где здесь ближайшая станция метро?

– Идите с нами, мы как раз туда, – предложил я и двинулся вдоль по улице быстрым шагом вместе с Липатовым. Девица за нашими спинами старательно стучала каблучками, пытаясь не отставать. Когда мы добрались до турникетов на станции, девица ухитрилась обогнать меня.

– У меня нет билета, а в кассу огромная очередь, – захлопала она огромными ресницами. – Что делать?

Я молча шваркнул бумажником по оранжевому кружку на турникете и пропустил вперед наглую девицу. Выйдя на платформу, я спросил:

– Хоть знаете, до какой станции вам надо ехать?

– Разумеется, – кивнула девица. – «Тульская». Там офис нужной мне фирмы. Такой длинный дом напротив «Ереван Плаза».

Блинов жил в доме на 2-й Рощинский улице. Судя по всему, как раз за пресловутым «длинным домом».

– Продолжайте держаться нас, – посоветовал я. – А то для водителя машины мир выглядит немного иначе, чем для пешехода.

В битком набитом вагоне какой-то джентльмен галантно уступил девице место. Она плюхнулась на сиденье и тут же принялась сосредоточенно набирать эсэмэски на смартфоне. Я имел достаточно времени, чтобы приглядеться к ней. В общем-то, выглядела она лет на тридцать пять – бальзаковский возраст, изюминка для ценителей, – просто фигурка и манера общаться соответствовали двадцатилетней девушке.

С облегчением выбравшись на поверхность, мы расстались с девицей возле «длинного дома». На прощание она протянула мне руку и сказала:

– Спасибо! Без вас я бы не добралась так быстро, все с машиной ковырялась бы.

И стрельнула глазами в сторону Липатова, безошибочным чутьем определив в нем неженатого. Тот уловил заинтересованность во взгляде, приосанился и спросил:

– Как вас звать, милая незнакомка?

– Марина, – с готовностью ответила наша спутница.

Я с нетерпением дождался окончания взаимного представления и буквально поволок Липатова в сторону 2-й Рощинской улицы. Слова прощания и пожелания удачи, адресованные Марине, Липатов был вынужден договаривать на ходу, рискованно вывернув шею.

* * *

Дом на 2-й Рощинской улице был обычной старой пятиэтажкой в ряду таких же безликих сооружений. Борьба с «украшательством» наложила свой отпечаток на унылый облик сооружения, но аскетический практицизм «хрущоб» его миновал.

Липатов набрал номер квартиры Блинова на домофоне. Меня вдруг пробил холодный пот: а не случилось ли с ним чего? Не хватало еще одной внезапной смерти!

Но мои опасения, к счастью, не оправдались: Блинов спросил «кто там» и, получив ответ Липатова, открыл дверь.

Блинов полностью соответствовал своей фамилии: невысокий, плотного телосложения, с круглым добродушным лицом и лоснящейся лысиной, словно смазанной маслом. На вид ему было около тридцати.

Он пригласил нас на кухню, налил в чашки кофе и сказал, взглянув на часы:

– У меня примерно час времени. Я так понял, что вас интересует расшифровка рукописной страницы, которую я делал по просьбе своего руководителя?

– Да, именно так, – подтвердил я, опередив Липатова. – Если у вас она не сохранилась, то мы привезли снимок страницы.

– Разумеется, не сохранилась, – ответил Блинов. – Давайте копию.

– Нужен картридер или интерфейсный кабель, поскольку снимок у меня на телефоне.

– Ну, вы даете! – крякнул Блинов. – Нет у меня картридера. А телефон какой?

– Сонерик! В смысле, «Сони Эриксон».

– А у меня «Эйч-Ти-Си»! – развел руками Блинов. – Н-да, выходит, что не срослось.

Я в растерянности взглянул на Липатова. Тот ответил мне таким же беспомощным взглядом.

– Да не переживайте так! – рассмеялся Блинов. – Я же прекрасно помню шифр, которым была зашифрована рукописная страница. Кстати, я не стал ее расшифровывать до конца: я расшифровал всего один абзац и, когда понял, что нашел верный ключ, просто передал его вашему дяде. Так что полную расшифровку делал он сам.

– И вы можете передать нам ключ? – спросил оживившийся Липатов.

– Да, разумеется! Дело в том, что текст относился к четырнадцатому веку, а тогда мало кто пользовался шифрами: лишь некоторые политики, чернокнижники, алхимики. Да и они использовали очень простые шифры, поскольку криптография в те времена была на нуле. Скажем, Леонардо да Винчи писал «отраженным текстом», который можно было легко прочитать при помощи зеркала. Вроде просто, но вполне защищало от случайного любопытного взгляда. А Юлий Цезарь писал, меняя буквы в тексте в определенном порядке, например заменой буквы на следующую или через следующую в алфавите. То есть вместо A писал B, вместо В писал С и так далее. Тут при должной сноровке даже ключ не нужен, можно писать и читать прямо с листа, без отдельной расшифровки. Еще со второго века до Рождества Христова также использовался шифр Полибия. Буквы алфавита выписывались построчно в виде квадрата и каждая буква записывалась в виде условного обозначения столбца и строки. Текст получался в два раза длиннее, зато по тем временам практически не поддавался расшифровке без ключа. До сих пор используются разные вариации шифра Полибия, усложняемые не простой нумерацией, а ключевым словом в заголовке таблицы. И буквы заменяются по группам с равной частотой повторяемости, чтобы предельно усложнить расшифровку.

– И текст зашифрован именно этим шифром? – поинтересовался я.

– Нет, хотя тоже использован шифр замены. Тут проще, причем ключ фактически указан в тексте. Владимир Николаевич, ваш дядя сказал, что в незашифрованной части рукописи вместо зашифрованных глав стоит слово «bissa», что на венецианском языке означает «змея». Автор зашифрованного текста выписал латинский алфавит того времени в пять строк по четыре буквы. При этом согласно принципу «змейки» буквы в нечетных строках записаны слева направо, а четных – справа налево. Вместо J использовалась I, вместо U использовалась V – точнее, в классическом латинском алфавите они считались одними и теми же буквами. В процессе шифрования буквы первого ряда заменялись на буквы второго, второго – на буквы третьего, третьего – на буквы четвертого, четвертого – на буквы пятого, пятого – на буквы первого. Буквы X, Y, Z не заменялись. Аналогично и с римскими цифрами. Понятно?

– Куда уж проще! – воскликнул Липатов.

– Очень хорошо! Тогда у меня к вам предложение: вы дома расшифруйте текст, а я вам переведу его с венецианского на русский. Договорились?

Других вариантов не было, и мы с Липатовым откланялись. Выйдя на улицу, я сказал Липатову:

– Владимир Николаевич! Я полагаю, что вы уже сегодня выполните расшифровку текста и договоритесь с Блиновым об очередной встрече?

– Что? – очнулся Липатов, погруженный в свои мысли. – Ах да… Разумеется, разумеется.

– Жалеете, что не взяли у Марины номер телефона? – понимающе улыбнулся я. – Напрасно сокрушаетесь! Ведь машина Марины осталась у вас во дворе. Думаю, что сегодня же она за ней вернется. Поторопитесь, еще не все потеряно!

Липатов смущенно промолчал, но шаг ускорил. Мне даже стало его жаль: по жизни одинокий человек, он еще более одинок в городе, в котором у него нет знакомых, кроме частных детективов.

* * *

Приехав домой, я пообедал и позвонил Таврову. Доложив новости, я спросил:

– Что дальше делать, Валерий Иванович?

– Пока все идет своим чередом, так что и делать ничего не надо, – рассеянно отозвался Тавров. Он явно был занят: я отчетливо слышал торопливое щелканье клавиш клавиатуры.

– Да, конечно, спешить пока некуда: ведь никого еще не убили, – с иронией заметил я. Заметил без задней мысли, но Тавров вдруг рассердился:

– Слава! Типун тебе на язык! – с металлом в голосе произнес он. – Думай, о чем говоришь. И потом, это не первое расследование, в котором ты принимаешь участие, так что я тебе вполне доверяю. Пока ты справляешься отлично!

Строго отчитал и одновременно похвалил. В этом весь Тавров!

* * *

Вечером позвонил Липатов. По его восторженному голосу я сразу понял: встреча с Мариной состоялась. Но спрашивать об этом не стал: не так уж мы с ним близки.

– Я как раз занялся расшифровкой текста по предложенной Блиновым методике. Вроде дело идет, поэтому я уже договорился с Блиновым, что отправлю ему расшифрованный текст по электронной почте для перевода, – сообщил Липатов и торопливо пояснил: – Хорошо бы к нему подъехать лично, но ближайший свободный вечер у него только послезавтра.

«Ну, конечно! А ваш завтрашний вечер, Владимир Николаевич, будет посвящен Марине – и провались Блинов вместе с зашифрованным текстом пропадом!» – мысленно усмехнулся я и вкрадчиво спросил:

– А как там несчастная Марина с ее непокорным авто?

– Ах да! – Сделал вид, будто только что вспомнил, мой собеседник. – Представляете, вхожу я во двор, а Марина и какой-то мужчина снова безуспешно пытаются завести машину. Оказалось, что она попросила знакомого помочь ей, но в итоге все настолько безнадежно, что пришлось обращаться в техсервис и вызывать эвакуатор.

– Надеюсь, Марине понравился ваш кофе? – с улыбкой, которую, по счастью, Липатов не мог видеть, поинтересовался я.

– Да… А откуда вы знаете? – буквально поперхнулся вопросом Липатов.

– Я предположил, что Марине надо было дозвониться в техцентр, но деньги на ее мобильнике закончились… хотя… нет! Сел аккумулятор. И на вашем мобильном телефоне тоже.

– Точно, сел… – ошеломленно подтвердил Липатов и тут же с подозрением осведомился: – А откуда вы это знаете? Вы что, следите за мной?

– Нет, Владимир Николаевич, что вы! – запротестовал я. – Просто я вижу немного больше, чем вы. Удачи вам в завтрашнем рандеву!

– Вы и это знаете! – вздохнул Липатов. – Извините, но я и не думал, что у вас чутье настоящего сыщика.

Липатов наивен, как блондинка из анекдота про радио. Ну, из того анекдота, в котором блондинка включает радио, а из динамика раздается вкрадчивый голос диктора: «Вы слушаете радиостанцию «Серебряный дождь». Блондинка изумляется: «Господи! И откуда они все знают?!»

Впрочем, после последних слов Липатова во мне немедленно проснулся сыщик, который с подозрением спросил:

– А что она делала во дворе вашего дома? Ведь она там не живет?

– Да! Она живет в Финляндии и приехала в Москву по делам бизнеса, – торопливо принялся рассеивать мои сомнения Липатов. – Живет в гостинице, а гостиницы в Москве по ценам ох как кусаются! Вот она и решила снять на полгода квартиру поближе к центру. Поехала с утра переговорить с хозяйкой, пока та на дачу не уехала, но заплутала. Дверь ей открыл племянник хозяйки. Судя по всему, мужчина был в состоянии алкогольной абстиненции…

– В смысле, с бодуна? – уточнил я.

– Что? Ну да, с похмелья. Так вот, он ее, извините за выражение, матерно облаял и сказал, что старая дура тетка из ума выжила и ничего сдавать не собирается, а он, как только найдет в себе силы и стольник на опохмелку, немедля поедет на дачу и вправит ей мозги. Представляете?!

– Легко!

– Ужасно! Неописуемо стыдно за соотечественников, – посетовал Липатов. Я не стал возражать, хотя, по моему мнению, зачем стыдиться синюшного хама, если ты его не поил? Вон американцы не очень-то стыдятся Буша-младшего, а тот неприятностей всему миру доставил побольше, чем все алкоголики планеты, вместе взятые.

– Зато благодаря этому недоразумению вы познакомились с Мариной, – заметил я. Липатов сделал паузу: видимо, с такой точки зрения он не оценивал ситуацию.

– А ведь и верно! – рассмеялся Липатов. – Похоже, что следует отблагодарить этого алкаша!

– И сделать это проще простого: бутылка недорогой водки – и вы в расчете! – пошутил я.

Посмеявшись, мы условились, что Липатов сразу отзвонится мне, как только получит перевод текста от Блинова.

* * *

Липатов отзвонился мне вечером следующего дня и радостно сообщил:

– Блинов прислал перевод! Приезжайте срочно ко мне, покумекаем, что этот текст может означать.

– А вы разве не с Мариной? – осторожно поинтересовался я.

– Почему вы решили, что я приглашу к себе домой женщину, с которой едва знаком? – сухо парировал Липатов, забыв, что я знаю о его вчерашнем «кофепитии» с Мариной. Впрочем, он тут же признался: – Я хотел ее пригласить в ресторан, но у нее сегодня очень загруженный день.

– Сочувствую, что вечер не удался.

– Ну почему же? – возразил Липатов. – Надеюсь провести вечер в вашем обществе и с вашей помощью раскрыть тайну зашифрованной страницы. Что может быть увлекательней? Жду!

* * *

Добрался я за рекордно короткий срок: уже через сорок минут я подошел к дверям подъезда, в котором находилась квартира Липатова. Мне не пришлось жать на кнопку домофона: едва я протянул к ней руку, как запищал сигнал, дверь открылась, и из подъезда вышла женщина. Я пропустил ее и проскользнул в медленно закрываемую доводчиком дверь. Поднявшись на нужный этаж, я принялся названивать в дверной звонок, но мне никто не открывал. Может быть, Липатов в ванной или в туалете? Я подождал минут пять и повторил попытку. Но признаки жизни за дверью не появлялись. Я подергал дверную ручку, и вдруг дверь отворилась: замок не был закрыт. Очень странно!

Несколько поколебавшись, я открыл дверь и осторожно вошел в квартиру. Дверь за собой я не стал закрывать, чтобы не отрезать путь к отступлению. И, должен сказать, нехорошие предчувствия меня не обманули.

Глава 8

У входа в кабинет, прямо в дверях, лежал труп. Труп был мне незнаком: во всяком случае, когда он был еще живым человеком, встречаться мне с ним не приходилось. Но где же Липатов? Жив ли он?

Чтобы войти в комнату, надо было переступить через тело, и мне не сразу удалось заставить себя сделать это. Но мои усилия были вознаграждены: войдя в комнату, я увидел сидящего на стуле Липатова. Он был жив и здоров, но не мог шевельнуться или что-либо сказать: его руки и ноги были прикручены скотчем к стулу и этим же скотчем был заклеен рот.

У ног Липатова ничком лежал мужчина. Рубашка на его спине была пропитана кровью, и он не подавал признаков жизни. Однако!

– Что произошло, Владимир Николаевич? – ошеломленно вопросил я. В ответ Липатов лишь промычал и закатил глаза.

– Ах, извините! – спохватился я и собрался было отлепить скотч от рта Липатова, как сзади вдруг раздался голос:

– Руки вверх! И ни с места. Оружие на пол!

– Э-э… но у меня нет оружия, – возразил я, осторожно оборачиваясь. Я готов был к самому худшему. В дверях стояли двое ментов с автоматами. Ну, все-таки не «братва», есть шанс выжить.

– Не парь мне мозг, – посоветовал сержант. – А этих жмуриков ты из пальца застрелил, что ли?

– Они уже были мертвы, когда я вошел, – пояснил я. Но менты не были настроены выслушивать меня.

– Морду в стену, руки на стену, ноги на ширину плеч, – приказал мне сержант. – Егорычев! Обыщи его.

Несмотря на то что я покорно выполнил все требования сержанта, Егорычеву это показалось недостаточным: он больно пнул меня по ногам, заставив их раздвинуть еще шире, и только после этого приступил к обыску. Не обнаружив оружия, Егорычев передал мои документы сержанту и с сожалением сказал:

– Похоже, ствол он успел сбросить.

– Ничего, найдем! – уверенно заявил сержант. – Наверняка здесь, в квартире. Или в окно выбросил: вон стекло разбито. Сходи, погляди, не лежит ли под окном.

В этот момент Липатов собрался с силами и громко замычал. Как ни странно, но менты даже не обратили внимания на связанного Липатова: тот сидел тихо, и они, видимо, приняли его за покойника.

– О! Этот живой, оказывается, – удивился сержант. – Ну-ка, Егорычев, развяжи его.

– Может, сбегать ствол поискать сначала? – предложил Егорычев. – Связанный никуда не денется, а ствол спереть могут.

Тут Липатов замычал еще сильнее, яростно вращая глазами.

– Да вы со рта у него хоть скотч снимите! – с досадой бросил я ментам, продолжая стоять у стены. – Ему же дышать тяжело!

– Заткнись! – посоветовал сержант. – Разговорчивый слишком. У следователя говорить будешь. Не ты ли его к стулу примотал?

– Я же вам говорю: я пришел сюда буквально за минуту до вас! И развяжите Владимира Николаевича, в конце концов! – взорвался я.

– А ты буйный, – нехорошо улыбнулся сержант. – Егорычев, успокой!

Егорычев немедленно дал мне под дых, а когда я присел от боли, надел на меня наручники и, подтащив к окну, приковал меня к батарее. Тем временем сержант докладывал по рации:

– Проверили квартиру, тут огнестрел. Двое. Задержаны подозреваемые. Ждем группу.

Закончив разговор, сержант приказал:

– Егорычев! Давай вниз, ищи ствол: похоже, что он действительно его в окно выбросил.

Егорычев побежал к выходу, а сержант подошел к Липатову и сорвал у него со рта скотч.

– Вы с ума сошли?! – заорал Липатов. – Больно же! И почему вы этого не сделали раньше? Дышать очень тяжело. Если бы у меня был насморк, я бы уже давно задохнулся!

– Вот чудак-человек! – усмехнулся сержант. – Перед ним два трупа лежат, а он про насморк рассуждает. Сам кто такой?

– Хозяин квартиры, – ответил Липатов. – Паспорт в пиджаке. И убедительно прошу вас мне не тыкать: мы с вами коров не пасли и я постарше вас буду.

– Какие мы обидчивые! – ухмыльнулся сержант. Достав паспорт, он сверил личность, убедился в том, что владелец паспорта зарегистрирован по данному адресу, и сменил тон. Кивнув на меня, он спросил:

– А этот? Кто такой?

– Это Мечислав Мстиславович Булгарин, мой знакомый. Писатель. Пришел сюда по моему приглашению. И пришел действительно буквально за минуту до вашего появления.

Сержант пролистал мой паспорт, затем раскрыл удостоверение члена Союза писателей.

– Гляди-ка! Действительно писатель. И что пишете, Мече… Мочи… господин Булгарин?

– Детективы, – буркнул я.

– Тогда вам повезло! – хохотнул сержант. – Набирайтесь впечатлений для новой книги.

– Может быть, вы освободите меня? – поинтересовался Липатов. Сержант срезал ножом для бумаги, лежавшим на столе, скотч с рук и ног Липатова.

– А меня? – подал я голос.

– А вы впечатлений набирайтесь, – с издевкой посоветовал сержант. – Когда еще придется в наручниках посидеть… Не беспокойтесь: как приедут опера, так и решат, что с вами делать.

* * *

Когда приехали оперативники и следователь прокуратуры, я наконец был освобожден от наручников и узнал, что произошло в квартире Липатова буквально за несколько минут до моего приезда.

По версии Липатова, минут через десять-пятнадцать после нашего разговора в дверь квартиры позвонили. Липатов подумал, что это я, и открыл дверь, даже не посмотрев в глазок. Впрочем, можно не сомневаться, что у незваных визитеров был план и на такой случай, но Липатов сам облегчил им задачу. Двое мужчин ворвались в квартиру, привязали Липатова к стулу и потребовали указать места, где спрятаны ценности. Липатов отказался, и его принялись пытать: для начала просто били и прикладывали горящие сигареты к телу. В доказательство Липатов предъявил несколько ожогов. Затем один из бандитов пригрозил вставить ему в определенное место кипятильник и отправился в поисках такового на кухню. Второй собрался прикурить сигарету, чтобы продолжить дознание, как вдруг раздался звон разбитого стекла и бандит упал на пол. На звуки бьющегося стекла и падающего тела с кухни примчался первый и тут же, прямо на пороге, получил пулю в грудь. Это Липатов видел совершенно отчетливо и рассказывал с содроганием.

Опера выслушали историю с явным недоверием. Один внимательно осмотрел разбитое оконное стекло и с сожалением сказал:

– Неудачно раскололось. Если бы пуля оставила в стекле дырку, можно было бы вычислить, откуда стреляли. А так придется дом напротив прочесывать: этажи, начиная с третьего, и чердак.

– У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто мог стрелять в бандитов? – спросил следователь.

– Господи Боже! Да откуда?! – вскричал Липатов, хватаясь за голову. – Мне все это кажется страшным сном.

Я понимал, что Липатов не договоривает. И знал причину: он не хотел говорить про перевод, сделанный Блиновым и присланный по электронной почте. Липатов не хочет посвящать милицию и прокуратуру в свои тайны. Но неужели он не понимает, что и Блинова могут попытаться убить, если визит бандитов связан с этим злополучным электронным письмом?

– Мне можно позвонить? – спросил я у следователя.

– Звоните, – разрешил он. Я вызвал номер Блинова, радуясь, что накануне внес его в список контактов. Телефон Блинова не отвечал. Этого я и боялся! Я уже хотел рассказать следователю всю правду, как вдруг приглашенная в качестве понятой соседка Липатова из квартиры этажом ниже уверенно заявила:

– Я знаю, кто стрелял!

Заявление старушки, на вид все еще довольно крепкой и разумной, несмотря на возраст, вызвало всеобщее внимание.

– И кто же? – вцепился в нее следователь.

– Фашист! – выпалила старушка. – В доме напротив фашист живет, он и стрелял. Его окна почти напротив этой квартиры, но этажом выше.

– Какой еще фашист? – с досадой проворчал следователь. – С чего вы взяли, что он фашист? В эсэсовской форме ходит, с портретом Гитлера в обнимку?

– Нет, он каждый день «хайль Гитлер» делает, – сообщила старушка. – Потому и ясно, что фашист. Если он не фашист, то зачем он к окну подходит и «хайль Гитлер» делает?

– Это как «хайль Гитлер»? – насторожился следователь.

– А так: подходит к окну, смотрит вверх и руку выбрасывает, как фашисты в кино, – поянила старушка. – Молится, наверное, фюреру своему, покойнику. Помолится, руку опустит и уходит. Иногда по несколько раз за день так молится.

– Что за бред?! – не выдержал следователь. – Где он, этот ваш фашист?!

К всеобщему удивлению, старушка указала в окно и торжествующе выкрикнула:

– Да вон же он! Как раз «хайль» делает!

Я выглянул в окно и обомлел: в окне противоположного дома, как раз напротив квартиры Липатова, только на этаж выше, стоял мужчина, вскинув руку в нацистском приветствии. Его лицо было обращено вверх, куда-то к антеннам на крыше липатовского дома. Постояв так несколько секунд, мужчина опустил руку, повернулся и скрылся в комнате.

– Ни хрена себе! – изумился следователь. – И впрямь зигу кидает. А ну-ка, проверим этого фашиста!

Оперативники побежали к выходу из квартиры. Я с уважением посмотрел на старушку: старая школа бдительных граждан, от таких ничего не укроется. Н-да, куда нам до них…

* * *

Не прошло и получаса, как оперативники вернулись, посмеиваясь. Оказалось, что мужчина таким странным жестом просто проверял: дует из форточки или нет? Он работал дома, компьютер стоял недалеко от окна, и ему не хотелось ни сидеть в духоте, ни невзначай простудиться. Если из форточки дуло, он ее закрывал. Если не дуло, он оставлял ее открытой.

– А может, он чего видел или слышал? – оживился следователь. – Раз целый день дома, то должен был.

– Уверяет, что ничего подозрительного не слышал.

– Ладно, все ясно. Стреляли из дома напротив, больше неоткуда. Начинайте проверку дома. Понятно, что стрелка уже и след простыл, ищите свидетелей и улики, – распорядился следователь и озабоченно почесал затылок. – Одного в толк не возьму: кто вызвал милицию? Пожелавший остаться неизвестным свидетель? Или сам преступник? Но зачем ему это надо? В любом случае звонившего надо искать!

Пока следователь давал распоряжения оперативникам, я снова вызвал номер Блинова. Слушая сигналы вызова, я размышлял: рассказать о письме Блинова Липатову или нет? Липатов не хочет посвящать в свои дела следователя: тот может начать их копать, а это лишняя помеха в деле раскрытия семейной тайны. С другой стороны, если Блинов пострадал из-за перевода зашифрованной страницы, то молчать нельзя: причастных к тайне креста и венецианской рукописи не оставят в покое охотники за сокровищами Дандоло.

Однако Блинов на этот раз ответил на звонок, и я с облегчением вздохнул.

– У вас все в порядке? – спросил я Блинова.

– Да, – с некоторым удивлением отозвался Блинов. – А что?

– Имела место попытка ограбления нашего общего друга господина Липатова, – сообщил я, предупреждая дальнейшие расспросы. – К счастью, он не пострадал. Он свяжется с вами, как только сможет.

Дав отбой, я посмотрел на Липатова. Тот ответил мне страдальческим взглядом и жалобно спросил:

– Вы не знаете, чем лучше помазать ожоги? Они очень болят.

* * *

Я предложил проехать в травмпункт, но Липатов категорически отказался. Следственная группа наконец закончила работу и покинула квартиру. Липатов выпил таблетку «кетанова» и помазал ожоги какой-то мазью. Я тем временем заклеил разбитое стекло полиэтиленовой пленкой и скотчем, стараясь не смотреть на меловые контуры и пятна запекшейся крови на полу. После этого мы собрались на кухне, чтобы перекусить. Выпив чаю с бутербродами, я предложил Липатову переночевать у меня, но тот наотрез отказался.

– Как я оставлю квартиру без надзора?! Здесь же дядины коллекции. И рукопись Тозо выносить из дома не хотелось бы. Давайте лучше займемся переводом, сделанным Блиновым. Не зря бандиты приходили за ним.

– Так они все-таки приходили за текстом перевода?

– Да. Они позвонили в дверь, а я решил, что это приехали вы, и открыл, даже не поглядев в глазок. Вот такая глупость!

– Не переживайте. У них наверняка имелся другой вариант, как проникнуть в квартиру, – заверил я Липатова. – Так что они сделали, ворвавшись в квартиру?

– Так и спросили: где текст письма Блинова? Откуда они узнали? Неужели Блинов тоже работает на них?

– Глупости! Зачем тогда им текст письма? Они забрали бы рукопись: ведь Блинов отлично владеет венецианским языком. Возможно, что они прослушивают телефон Блинова. Так что они делали дальше?

– Я распечатал текст письма и отдал им. После этого они потребовали отдать рукопись Тозо и ее перевод. Я категорически отказался, и тогда меня принялись жечь сигаретами. Короче, дальше все происходило, как я рассказывал следователю. Я не сказал только, что грабители искали не ценности, а рукопись Тозо. Но следователю это знать необязательно. Кто знает, может, ему придет в голову изъять рукопись в качестве вещественного доказательства? Я не могу так рисковать!

– И вы действительно даже не подозреваете, кто ваш таинственный спаситель, затреливший бандитов?

– Разумеется, нет! Я думал, что мне конец. Надеюсь, что следователь выяснит это. Пусть он спас мне жизнь, но знать, что в доме напротив сидит человек с бесшумной винтовкой и смотрит на тебя через оптический прицел – от этого у меня мороз по коже! – Липатов передернул плечами и предложил: – Давайте займемся делом.

Мы перетащили системный блок, монитор и принтер в спальню: в заляпанном кровью кабинете находиться не хотелось. Кабель сети не был закреплен, поэтому перебросить его в спальню было делом пяти минут. Липатов включил компьютер, вошел в свой почтовый ящик и открыл письмо.

– Вот текст, смотрите! – с волнением сообщил он, раскрывая приложенный к письму текстовый файл. – Это и есть зашифрованные главы: двенадцать, двадцать пять и тридцать три.

Первая глава начиналась с соответствующей цифры, как и все последующие. Цифры в зашифрованном послании не были подчеркнуты сверху и снизу, как это обычно делалось, чтобы отличить римские цифры от букв латинского алфавита, но отделялись от текста точкой.

«XII. Настоятель, указав на могилу, произнес, обращаясь к Тозо: «В этих цифрах скрыта великая тайна, которую наш брат оставил ордену. Ты бы никогда не узнал о ней, если бы не пророчество нашего брата, которое он дал перед кончиной. А он сказал: «Сия тайна явлена будет нашему новообретенному брату из земель Склавонии, но веры истинной римско-католической. И избран он в число тех, кому будет явлен Крест Животворящий для обретения христианским миром. И обретет он святыню в назначенный год в назначенном месте, ему уже известном, и уже говорил я вам, братия, про сей год, как его вычислить. И сбудется это, если будет на то воля Божья». И, произнеся это, наш брат скончался с улыбкой праведника на устах». Тозо был глубоко потрясен рассказом настоятеля. «Но как же вычислить дату обретения? – вопросил он. – Есть ли ключ к тайне этой даты?» Настоятель указал на плиту. «То еще ранее сказал нам брат и завещал выбить ключ к дате на его могиле, чтобы не спутали числа при наступлении срока. И расчет такой: от обретения Креста до явления его миру христианскому прошло семь лет; от утраты до обретения Креста прошло два раза по семь лет. Но прогневили мы Господа своими деяниями недостойными, и, лишив нас Креста, назначил он нам новый срок. И срок этот таков: от утраты Креста до его обретения пройдет не дважды по семь лет, как это было в первый раз, но трижды по семь да еще семь и еще раз по семь. О том и говорят цифры на плите: 1, 2, 28».

Тозо знал из одной книги, хранимой в монастырской библиотеке, что некогда произошла прискорбная путаница с датой и обстоятельствами Первого Обретения Креста. Тозо быстро высчитал числа, выписывая цифры угольком на плите пола. «Но нет ли там другой даты, которую мы чтим или оплакиваем неправильно? – спросил он. – Получается, что если последней утратой считать иерусалимский Крест, то обретение должно случиться лишь через три года». Но ошибки не было. Просто пришло время посвящения в еще одну тайну. «Ты прав, брат, – согласился настоятель. – На самом деле иерусалимский Крест был утрачен христианским миром не в прискорбной битве при холмах Хаттинских, а двумя годами ранее. Наущаемый дьяволом магистр Ордена тамплиеров – Ордена Храма Господня – Жерар де Ридфор, в жажде власти над Святой землей, похитил Святой Крест и скрыл его. И потому войско христианское, едва выйдя в поход, уже было обречено, ибо несло с собой не Святой Крест, но просто куски дерева. И за тот грех все тамплиеры погибли в тот день, кроме де Ридфора, которому дан был срок, чтобы покаяться. Но не покаялся он, и хотя погиб в сражении с неверными много позже, но грех с ордена Храма не был снят, и потому много лет спустя погибли рыцари в страшных мучениях на кострах, чтобы искупить среди многих грехов своего ордена и этот грех магистра». Слова настоятеля привели Тозо в неописуемое волнение. «Тогда получается, что Святой Крест будет обретен в следующем году?» – воскликнул Тозо. Настоятель положил ему руку на плечо, чтобы немного унять волнение. «Да, истинно так! – ответил настоятель. – Ведь все сходится: ты пришел из Склавонии, хотя сам венецианец, принадлежащий к римской церкви. И по твоему рассказу выходит, что ларец с Крестом Господним спрятан в тех местах, кои ты знаешь. И если ты в эти места явишься через год, то будет он тебе открыт! И это сбудется, ибо есть более древнее пророчество: все части Святого Креста начнут собираться вместе, как только самая крупная часть древа святыни будет вновь обретена христианским миром. Время разбрасывать камни прошло, настало время их собирать!»

* * *

XXV. И сказала она то, что Тозо сумел понять лишь много лет спустя: «От обретения до утраты такой же длинный путь, как от утраты до обретения».

* * *

XXXIII. И долго не мог понять Тозо, отчего не сбылось пророчество. И понял, что дело не в том, что неправильно был исчислен срок. А в том, что схизматики тоже веруют в Господа нашего, и, как видно, благоволит он к ним не менее, чем к нам, истинную веру исповедующим. И считаются они такими же христианами, как и мы, как бы это нас ни возмущало. И смерть невинных христиан, среди которых были и жены, и старики, и младенцы, и девы невинные, от руки воинства христианского противна духу христианина и ужасает. И потому после жестокого убийства христиан христианами снова отвернулся Господь от нас в гневе. И определил нам новый срок обретения, который был мне явлен от той, которую почитаю, ибо она избранна, и нет в том сомнения. А она избрала меня для хранения тайны, почему, не знаю. Видно, грех мой должно мое потомство искупить. И пусть случится так, буде на то Божья воля! Аминь».

* * *

Дочитав текст зашифрованных глав, я взглянул на Липатова и признался:

– Ничего не понял, честно говоря.

– Сейчас поймете! – снисходительно улыбнулся Липатов. – Начнем по порядку. Что вам непонятно в двенадцатой главе? Она, кстати, во многом повторяет содержание незашифрованной одиннадцатой главы. За исключением одного момента: подробного разъяснения значения цифр «1», «2», «28». Итак, поработаем с ними по описанной в двенадцатой главе методике. Опорная дата – Первое Обретение Креста.

– Его обнаружила в Иерусалиме мать императора Константина святая Елена, – вспомнил я.

– Согласно христианской традиции третьего мая триста двадцать шестого года по юлианскому календарю, – добавил Липатов. – Пишите!

И записал шариковой ручкой на бумаге цифру «326».

– Как там дальше? «От утраты до Обретения Креста прошло два раза по семь лет». Второй раз крест был утрачен после разорения Иерусалима персидским царем Хосровом. Иерусалимский Крест находился в персидском плену с шестьсот четырнадцатого по шестьсот двадцать восьмой год, пока не был отдан обратно персидским военачальником Хорямом в обмен на обещание византийцев помочь ему войсками во внутренней смуте. Вот вам и два раза по семь лет!

– А третья утрата?

– Тут уже не так все просто. Дело в том, что спустя десять лет после Второго Обретения Креста Иерусалим сдался арабскому войску, начавшему победное распространение ислама на Востоке. Крест во избежание окончательной утраты разделили на части и вывезли кораблями в Константинополь и другие места. Одну из частей спустя некоторое время вернули обратно в Иерусалим, где она хранилась до эпохи Крестовых походов.

– Иерусалимская часть Креста была потеряна в битве при Хаттине, – вспомнил я. – Тогда после разгрома рыцарского войска все решили, что святыню захватили мусульмане.

– Верно, это было в тысяча сто восемьдесят седьмом году. Так сообщил франк Эрнул, участник сражения. Однако он также рассказывает историю о неком тамплиере, который спустя несколько лет после битвы сообщил о том, что закопал Крест и может указать то место. Однако поиски не увенчались успехом. Но, как видно из зашифрованного текста, в среде христиан в те времена, – а скорее всего, во времена судов над тамплиерами, – было распространено убеждение, что великий магистр тамплиеров, охранявших святыню, тайно похитил иерусалимский Животворящий Крест еще за два года до сражения в надежде получить преимущества в борьбе за обладание христианской Палестиной. Так что пишем число тысяча сто восемьдесят пять и прибавляем к нему число «трижды по семь да еще семь и еще раз по семь», то есть двадцать восемь, умноженное на семь, что есть сто девяносто шесть. Итого?

– Тысяча триста восемьдесят один, – ответил я. – Это год, когда Тозо привел на земли Паштровичей войска венгерского короля, чтобы с их помощью завладеть святыней. Но не смог завладеть, поскольку, по мнению Тозо, «Господь был разгневан убийством безвинных христиан христианским же войском». И он уверовал в новую дату обретения святыни, которую ему сообщила Анна Дандоло в его видении.

– Верно! И теперь мы можем вычислить эту дату! – с довольным видом воскликнул Липатов. – Я уверен, что это важнейшая часть ключа к тайне.

– Тогда прикинем, – забегал я ручкой по бумаге. – «От обретения до утраты такой же длинный путь, как от утраты до обретения». Значит, если принять за дату утраты тысяча сто восемьдесят пятый год, отнять дата первого обретения триста двадцать шесть… Получается восемьсот пятьдесят девять. От утраты до обретения… тысяча сто восемьдесят пять плюс восемьсот пятьдесят девять равно две тысячи сорок четыре. Как?! Две тысячи сорок четвертый год?

– Вы огорчены, что вам не удастся лично поучаствовать в обретении святыни? – иронически улыбнулся Липатов, глядя на мое разочарованное лицо. – Сейчас я вас успокою. Дело в том, что мой дядя верил в это пророчество, в то, что в манускрипте Тозо указана истинная дата Третьего Обретения Креста. И я теперь вижу, что он был прав! Обратите внимание на то, что первое обретение по пророчеству францисканца произошло спустя семь лет после обнаружения самого Креста, то есть в триста девятнадцатом году. Но есть другая версия обретения Креста, впоследствие забытая, но долгое время известная определенному кругу монахов и священнослужителей. Сейчас я вам ее поведаю. Это одна из глубоких тайн христианства. Устраивайтесь поудобнее!

Глава 9

– Многие подвергали сомнению укоренившуюся легенду об обретении Креста Еленой – матерью императора Константина Великого, сделавшего христианство государственной религией Римской империи. Эта история описана многими авторами того времени: Амвросием Медиоланским, Руфином, Сократом Схоластиком, Феодоритом Кирским, Сульпицием Севером, Созоменом. Однако ни один из них не был современником обретения Креста в триста двадцать пятом или триста двадцать шестом году императрицей Еленой! Даже Амвросий Медиоланский, самый старый из перечисленных авторов, родился лет через пятнадцать после описываемого события. К тому времени, как он решил поведать об этом событии, прошло почти пятьдесят лет. При отсутствии письменных источников и смерти большей части очевидцев визита святой Елены в Иерусалим ценность описаний указанных авторов весьма сомнительна.

– Да, верно, – согласился я, с улыбкой вспомнив некоторые рассказы ветеранов Великой Отечественной. – Но есть ли свидетельства современников святой Елены и Константина Великого?

– Есть. Наиболее раннее из дошедших до нас – церковного историка Евсевия Кесарийского, лично знакомого с императором Константином и его матерью. Он сообщает об открытии «божественной гробницы», однако не упоминает ни об обретении Животворящего Креста, ни об участии в этом событии царицы Елены. По его рассказу, пещеру, где был погребен Христос, нашли в ходе борьбы с языческими храмами. Когда по приказу Константина срывали насыпь храма «всладострастному демону любви», то есть богини Венеры, то «вдруг во глубине земли, сверх всякого чаяния, показалось пустое пространство, а потом Честное и Всесвятое Знамение спасительного Воскресения. Тогда священнейшая пещера сделалась для нас образом возвратившегося к жизни Спасителя». Евсевий не уточняет, что именно представляло собой знамение, но, со всей очевидностью, это не был Крест Спасителя. По Евсевию, царица Елена воздвигла церковь в Вифлееме, около другой пещеры, где Христос родился во плоти. Евсевий и более поздний византийский историк Сократ Схоластик приводят письмо императора Константина к епископу Макарию Иерусалимскому, в котором император дает указания о постройке храма на месте открытия «знамения святейших страстей». Однако Константин в письме не называет Креста, а просто говорит об открытии Святого места.

– Странно, – удивился я.

– Еще более странно вот что: если современники царицы Елены и императора Константина ничего не сообщают об обретении Креста, то в церковных кругах конца четвертого века уже твердо уверены в том, что обретение Креста произошло при Константине. Впервые в сохранившихся текстах история обретения Креста появляется в развернутом виде у Амвросия Медиоланского только в триста девяносто пятом году. В «Слове на кончину Феодосия» он рассказывает о том, как блаженная Елена велела копать на Голгофе и обнаружила там три креста. По надписи «Иисус Назорей, Царь Иудейский» нашла она истинный Крест и поклонилась ему. Также она нашла гвозди, которыми был распят Господь, и один из них вставила в узду, а другой – в диадему. Вот, собственно, отсюда и начинается легендарная история.

– Но если Крест не был обретен императрицей Еленой, то кому и когда он на самом деле был явлен?

– Он действительно был явлен византийской императрице Елене, – насладившись моим недоумением, сообщил Липатов. – Но не в триста двадцать шестом году и не матери императора Константина Великого.

– Как так?! – воскликнул я. – Была еще одна императрица Елена?

– Совершенно верно! Это была славившаяся своим благочестием ревностная христианка, дочь императора Констанция Второго. Крест был ей явлен во время ее путешествия в Иерусалим в триста пятьдесят шестом году. Подчеркиваю: явлен ей лично, но не обретен христианским миром.

– Но если она была такая благочестивая, то чем же не угодила церковным историкам?! – изумился я.

– Увы! – вздохнул Липатов. – Помимо этого, она была женой врага христиан – императора Юлиана Отступника. В триста пятьдесят пятом году больной император Констанций Второй, беспокоясь о преемнике, выдал свою единственную дочь Елену замуж за внучатого племянника Константина Великого – Флавия Клавдия Юлиана и провозгласил его цезарем. Юлиан был сторонником язычества на основе неоплатонизма. В те времена среди распущенной нигилистически настроенной аристократической молодежи было модно противопоставлять культуру языческих философов «христианскому мракобесию».

– Вечная борьба «отцов и детей», – прокомментировал я.

– Да, «нет ничего нового под солнцем», – процитировал Липатов Экклезиаста и продолжил: – До поры до времени он скрывал свои взгляды, однако не смог их скрыть от молодой жены: ведь Юлиана окружали его единомышленники вроде историка и философа Аммиана Марцеллина, соревновавшихся в высмеивании «христианских суеверий». Будучи моложе Юлиана лет на пять-семь, она не могла противостоять влиянию мужа, которого искренне любила, и влиянию его языческого окружения. Испытывая глубокий внутренний конфликт, Елена отправилась в Иерусалим к епископу Кириллу, убежденному борцу не только с язычеством, но и с имевшим в те времена немалую силу арианством. В триста пятьдесят шестом году на месте бывшего языческого храма Елене был явлен Крест Животворящий. Но зная, что, придя к власти, ее муж примется возрождать язычество, и опасаясь осквернения Креста, Елена упросила Кирилла не объявлять христианам об обретении Креста. Она была права: в триста шестьдесят первом году, едва вступив на престол после смерти своего тестя, Юлиан издал эдикт «о веротерпимости», который фактически открыл дорогу гонениям на христиан. Он принялся восстанавливать язычество, коварно облекая его в формы христианской церкви: языческое духовенство организовалось по образцу иерархии христианской церкви; внутренность языческих храмов устраивалась по образцу христианских храмов. В храмах велись беседы о тайнах эллинской мудрости по образцу христианских проповедей и введены языческие песнопения во время службы по образцу христианских. От жрецов требовалась безупречная жизнь, поощрялась благотворительность, а за несоблюдение религиозных требований полагались традиционные христианские наказания: отлучение и покаяние.

– Короче, типичная инфильтрация в идеологические структуры противника, – охарактеризовал я политику Юлиана в современной терминологии.

– Создатель латинского перевода Библии – «Вульгаты» – святой Иероним назвал подобный образ действия Юлиана «преследованием ласковым, которое скорее манило, чем принуждало к жертвоприношению». Христиане сопротивлялись принуждению к язычеству, что в итоге вызывало репрессии. Поэтому в церковной традиции Юлиана Второго называют не иначе как «Юлиан Отступник». В триста шестьдесят третьем году Юлиан Отступник умер, и, судя по всему, именно тогда епископ объявил об обретении Креста. Однако в объявлении дочери Констанции Второго героиней этого события были два спорных момента: во-первых, к этому времени она уже умерла; во-вторых, она была женой Юлиана Отступника и, невзирая на его отступничество, продолжала его любить. Судя по всему, христианских историков конца четвертого века эти факты очень смущали, и они нашли блестящий, по их мнению, выход из положения: обретение Креста отнесли ко времени императора Константина, когда по его повелению срыли храм Венеры в Иерусалиме, а непосредственной участницей обретения объявили другую императрицу Елену – мать Константина Великого. Историков не смутило, что к этому времени почтенной матроне было уже около восьмидесяти лет и долгий путь из Константинополя в Иерусалим, а затем и обратно вряд ли был ей под силу.

– Между прочим, Энрико Дандоло в таком возрасте завоевал Константинополь, – напомнил я.

– Ну… речь все-таки идет о женщине, – быстро нашел традиционное объяснение Липатов. – Кстати, существует также коптская версия, которая приписывает обретение Креста императрице Евдокии, супруге императора Феодосия II, которая последние десятилетия своей жизни провела в Иерусалиме и израсходовала большие суммы на усовершенствование города. Но мы видим, что Тозо следовал той версии обретения Креста, которую изложил я. И мой дядя считал точно так же.

– И что же у нас тогда получается? – склонился я над бумажкой с расчетами. – Значит, так: если обретение случилось в триста шестьдесят третьем году, то тысяча сто восемьдесят пять минус триста шестьдесят три равняется восьмистам двадцати двум; тогда восемьсот двадцать четыре плюс тысяча сто восемьдесят два равняется двум тысячам семи. Извините, но назначенный срок уже прошел!

– И вы туда же! – покачал головой Липатов. – Почему вы так уверены в том, что несчастный магистр ордена тамплиеров – ордена Храма Господня – Жерар де Ридфор похитил святыню?! Ведь спустя всего два года после битвы при Хаттине он погиб в бою под Аккрой. А рассказы о том, что он похитил Животворящий Крест за два года до битвы при Хаттине, едва став великим магистром тамплиеров… Это хорошо звучало на процессе тамплиеров в тысяча триста двенадцатом году. Тозо жил полувеком позже, еще были свежи предания, раздуваемые теми, кто хотел обелить преследователей тамплиеров. Но сами посудите: как можно было незаметно похитить святыню из храма Воскресения, в котором ее денно и нощно охраняли два стража-пресвитера? Или они тоже участвовали в краже и подмене? А те, кто обеспечивал вынос святыни по торжественным дням, неужели они не обнаружили бы подмену? Или они тоже участвовали в заговоре? Но зачем?! Нет, друг мой: фактов, свидетельствующих о похищении де Ридфором Креста, нет.

– Выходит, что францисканец ошибся в подсчете даты?

– Нет, просто Тозо пошел на поводу у антитамплиерски настроенного францисканца. Не стоит забывать, что в четырнадцатом веке францисканцы наряду с доминиканцами осуществляли функции инквизиции.

– Тогда посмотрим, что получается, – снова принялся я за нехитрые прикидки на листке бумаги. – Тысяча триста восемьдесят три. Однако поторопился Тозо пожаловать за святыней! Надо было бы еще пару лет обождать.

– Возможно, – без энтузиазма отозвался Липатов. Но я, увлеченный подсчетами, принялся пересчитывать дату из пророчества Анны Дандоло:

– Так, если принять за дату утраты тысяча сто восемьдесят седьмой год, то минус дата первого обретения… Получается восемьсот двадцать четыре. От утраты до обретения… тысяча сто восемьдесят семь плюс восемьсот двадцать четыре равно… двум тысячам одиннадцатому году! Этот год? Неужели?

– Эту дату и определил дядя, – подтвердил Липатов и грустно улыбнулся: – Так что хочешь не хочешь, а пора приниматься за активные поиски: в следующем году будет уже поздно.

– Но вы-то, похоже, не верите в эту каббалистику? – прищурился я, глядя на Липатова. Тот пожал плечами и ответил не сразу.

– Да, не верю. Хотя иногда начинаю верить… В любом случае нельзя затягивать с началом активных поисков: ведь те, кто так упорно охотится за крестом с серебряными гвоздиками, могут верить в эти подсчеты, и тогда они обязательно должны закончить поиски в этом году.

– Что вы понимате под началом активных поисков? – поинтересовался я.

– Письмо Тузова дает нам направление, – принялся излагать свой план Липатов. – Что мы знаем из него? Очень важную, хотя и не до конца понятную информацию. Например, карта сокровищ Энрико Дандоло, по словам Тузова, оказалась не тем, чем он думал. Но чем? По его словам, на разгадку тайны карты его навел некий предмет из монастыря францисканцев в Дубровнике, а ключом к тайне служит деревянный крест с серебряными гвоздиками, оставленный Ольге Тузовой. Значит, следует попытаться выяснить судьбу этого предмета из монастыря францисканцев, и тогда, возможно, удастся его найти.

– Как же мы его найдем, если даже не знаем, о чем идет речь? – возразил я. – Что это? Молитвенник? Канделябр? Или шкаф? А может быть, еще один крест?

– Вряд ли это шкаф или стол! – рассмеялся Липатов. – Сами подумайте: откуда у монаха Джованни Тозо мог оказаться шкаф? Это сравнительно небольшой предмет, но не карманного формата: небольшую вещь проще украсть, и в таком случае Тузов отправил бы ее с русским, «пребывавшим в Каттаро по казенной надобности», так было бы надежнее. Предположим, что это достаточно большая шкатулка. А крест с серебряными гвоздиками как-то связан с ней.

– И все равно я не понимаю, как мы найдем предмет, который даже не можем описать, – продолжал настаивать я.

– Но если мы не начнем активные поиски, то никогда ничего не найдем! Хорошо бы поискать следы Тузова по разным архивам. Ведь действительно странно: человек покидает европейский город середины девятнадцатого века, причем покидает его не через полный волков и разбойников лес, а на большом корабле – и вдруг бесследно исчезает! В девятнадцатом веке пиратов в Адриатическом и Средиземном морях уже не было, корабли так просто не пропадали. Судовые журналы старых судов всегда хранят в архивах, если, разумеется, журнал не утонул вместе с судном. Если удастся узнать название судна, на котором Тузов покинул Каттаро, то можно отыскать журнал судна, а возможно, и полный архив со списками пассажиров: ведь торговые компании тех времен скрупулезно учитывали не только груз, но и пассажиров, поскольку за их перевозку брали неплохие деньги.

Да, в словах Липатова была логика, но вся какая-то зыбкая, на одних предположениях.

– Кстати, а вы помните, как заканчивается письмо Тузова? – вдруг вспомнил я. – Если не ошибаюсь, там указаны место и дата написания: «Писано в городе Каттаро, Святой Трифон, девятого июня тысяча восемьсот тридцать первого года».

– Да, верно, – согласился Липатов.

– А что такое в данном письме означает «Святой Трифон»? – спросил я. – В Которе – бывшем Каттаро – есть собор Святого Трифона, покровителя города. Но не мог же Тузов писать письмо в католическом соборе! Может быть, это какой-то шифр? Давайте посмотрим письмо еще раз.

Липатов принес желтоватый лист бумаги с выцветшими чернилами, и мы под сильной лупой пристально изучили документ. Я даже пробежался по строчкам ультафиолетовым фонариком от ручки с симпатическими чернилами – купил по случаю у бродячего торговца в метро за сто сорок рублей, но ничего интересного мы не обнаружили.

– Скорее всего, «Святой Трифон» в данном письме означает название гостиницы, – предположил Липатов. – Ведь Тузов наверняка жил в гостинице во время пребывания в Каттаро. Где же еще жить в чужом городе? В городе было здание русского консульства, но там могли останавливаться только «следующие по казенной надобности», – чтобы не тратить казенные деньги на гостиницы. Нет, скорее всего, это название гостиницы! Вот с этого и начнем: выясним, была ли такая гостиница, где находилась и сохранилась ли от нее какая-нибудь документация.

– И обстановка! – воскликнул я. – Что-нибудь из обстановки обязательно должно было сохраниться.

– А зачем нам обстановка? – удивился Липатов.

– А что, если Тузов так и не покинул Каттаро? – предположил я. – Скажем, несчастный случай, тело не опознали, вещи остались в гостинице… Да мало ли что могло помешать ему покинуть город!

– Надо бы поискать архивы русского консульства в Каттаро, – озабоченно потер лоб Липатов. – Вдруг там есть какая-нибудь информация? Допустим, обстоятельства и подробности исчезновения Тузова, которые не сочли нужным сообщать родственникам. Так?

– Так, – согласился я. – И еще надо поискать судовой журонал и любые документы, связанные с кораблем, на котором Тузов должен был отплыть из Каттаро.

– Об этом мы уже говорили, – напомнил Липатов. – Только как узнать название корабля?

– А вы вспомните, что Тузов упоминал в письме об опасностях, грозивших его жизни. Что, если те, кто ему угрожал, продолжали его преследовать и в Каттаро? В таких обстоятельствах он как можно быстрее перебрался бы в самое безопасное место в городе. А что это за место?

– Русское консульство? – предположил Липатов.

– Консульство в Петербург его не перевезет: в те времена, как и сейчас, не владели методом телепортации. А вот укрыться на судне у знакомого капитана – это то, что нужно в такой ситуации. Что, если письмо он писал, уже находясь на борту судна? И называлось оно «Святой Трифон»! Как версия?

– А что? Вполне допустимое предположение, – одобрил Липатов. – Вот мы уже и наметили ближайшие задачи: во-первых, выяснить, относится название «Святой Трифон» к гостинице или к кораблю; во-вторых, выяснить, нет ли упоминания о Тузове в документах русского консульства в Каттаро, если таковые сохранились. Задачи носят чисто архивный характер, так что методика их решения мне ясна.

– А мне чем заняться, пока вы будете рыться в архивах? – спросил я.

– А вас, Мечислав, я попросил бы… э-э… как говорится: не в службу, а в дружбу… найти в Интернете фирму, которая смогла бы быстро привести в порядок кабинет, – явно смущаясь, попросил Липатов. – Время дорого, просто некогда мне этим заниматься. Так как?

– Разумеется, ну о чем вы говорите?! Нет проблем! – с готовностью откликнулся я. – Вам нужно заняться архивными делами. Кстати, у Таврова в Черногории есть знакомый ученый-историк. Можно его привлечь, если хотите.

– У меня достаточно научных контактов во многих странах мира, – с достоинством сообщил Липатов, но тут же умерил гонор: – Хотя компетентные помощники в этом деле лишними не будут. Свяжитесь, пожалуйста, по этому вопросу с Тавровым как можно быстрее. Да, и насчет уборки… Я буду вам весьма и весьма признателен!

* * *

Я в тот же день встретился с Тавровым, чтобы обсудить с ним сложившуюся ситуацию и напомнить о черногорском историке.

– Ах да… профессор Вуланович, – вспомнил Тавров и полез в записную книжку. – Он здорово помог нам тогда, когда мы с Кудасовым и Кайтелер влипли в историю с древним византийским манускриптом. Позвоню ему сегодня же вечером, изложу суть проблемы.

– А что там насчет нападения на Липатова, Валерий Иванович? – спросил я. – Накопал следователь хоть что-нибудь?

– Ничего существенного. Стреляли из квартиры дома напротив, из винтовки с глушителем – так это ты и сам знаешь. Хозяин квартиры сдал ее в апреле до конца сентября приезжему из Таджикистана. А тот пересдал еще кому-то на пару месяцев, а сам укатил неизвестно куда. В общем, кто там бывал и что делал последние месяца три – неизвестно, соседи ничего определенного сказать не смогли. А им что? Не шумят, водой не заливают – и ладно. Двух жмуриков опознали: как ни странно, имели при себе паспорта, причем настоящие. Некие Меликян и Топорков, уроженцы Азербайджана. В тысяча девятьсот девяносто седьмом году оба получили российские паспорта, постоянно проживали в городе Владимире. Занимались мелким бизнесом, в последнее время работали в авторемонтной мастерской, принадлежащей дальнему родственнику Меликяна. Идет проверка связей, пока ничего нет. И с оружием пока непонятно: пули от винтовки Мосина, так называемой «трехлинейки», но подобные патроны используются в разном оружии. В квартире, откуда велась стрельба, обнаружили стреляные гильзы от патронов той же самой «трехлинейки». Вот это загадка: эксперты, с которыми я советовался, в один голос утверждают, что на винтовке, использующей такой мощный патрон со сверхзвуковой скоростью выхода, ни один многоразовый глушитель не заглушит звук выстрела до уровня хлопка пробки от шампанского. Если громче, то соседи внимание обратят. Так что непонятно, зачем такое странное оружие с таким мощным патроном использовали. Но это не дилетанты: для дилетантов дело сработано очень быстро и точно. И чисто. Ведь ничего нет в квартире: ни отпечатков пальцев, ни каких-либо других следов. Даже унитаз чище, чем в рекламе моющих средств. Такое впечатление, что незадолго до стрельбы квартиру тщательно убрали. Кстати, пули и гильзы отправили на экспертизу Анкудинову, так что результаты мы будем знать из первоисточника.

Похоже, что процесс поиска организатора нападения на Липатова, а также его неизвестного защитника грозил затянуться надолго. Я вспомнил об обещании, данном Липатову, и заторопился домой. Однако не успел я сесть за компьютер, как позвонил он сам.

– Мечислав! Вы еще не искали фирму для… э-э… работы у меня дома?

– Нет, только сейчас смог приступить, – признался я.

– Тогда не тратьте время, мне согласилась с уборкой помочь Марина! – радостно сообщил Липатов. Я усмехнулся и ответил:

– Тогда удачи вам… с уборкой.

Интересно, она ему сама позвонила? Чем он ее заинтересовал? Ведь она весьма привлекательна и существенно моложе Липатова, унылого зануды и сухаря. А не подсунунули ли наивняге Липатову «засланного казачка»? Надо посоветоваться с Тавровым. И разузнать побольше об этой Марине.

* * *

Наступило некоторое затишье по сравнению с насыщенными событиями предыдущими днями. Однако было понятно, что это затишье перед бурей: все участники событий выжидают, накапливают информацию, чтобы затем перейти к решительным действиям.

Первым очередную порцию информации к размышлению выдал Анкудинов. Он сообщил, что результаты экспертизы по оружию, из которого убили бандитов в квартире Липатова, готовы. Мы встретились с ним в квартире Таврова: он в тот день немного приболел – вдруг подскочило давление – и предпочел не выходить из дома.

– Удача необычайная! – оживленно рассказывал Анкудинов. – Просто сам поверить не могу. Помните, я рассказывал про оружие с глушителем «брамит» из коллекции генерала Гущина? Так вот, с той поры я стал собирать любую информацию об использовании «брамитов». Впрочем, собирать – сказано слишком громко: за все время мне попалась лишь пара пуль, выпущенных из оружия с «брамитом». В тысяча девятьсот девяносто пятом году вор в законе Бурылов по кличке Буратино был застрелен средь бела дня возле станции метро «Краснопресненская». Причем застрелен он был не один, а вместе со своим ближайшим помощником Геннадием Шмыгой, известным в криминальном мире под прозвищем Крокодил Гена. Три выстрела с интервалом в двадцать секунд между первым и вторым и примерно пять между вторым и третьим.

– Двадцать? – удивился Тавров. – Непохоже на профессионального киллера: такой обычно делает один выстрел или несколько, но с минимальным интервалом и тут же покидает точку стрельбы. Оружие он хоть бросил?

– Оружия не нашли. Более того, не нашли даже места, откуда были произведены выстрелы. У бандюков возле метро важная встреча была назначена. Они подъехали к палатке недалеко от вестибюля метро. Крокодил вышел купить сигарет, в машине остались Буратино, шофер и охранник. Когда Крокодил упал, никто вначале не понял, что произошло. Буратино, видимо, подумал, что сейчас откроют огонь по машине, выхватил ствол и выскочил из нее вместе с телохранителем. Они укрылись за сигаретным ларьком. Шофер подал ее ближе к ларьку. Видя, что больше стрельбы нет, Буратино решился снова сесть в машину и покинуть место инцидента. Едва он приготовился выскакивать из-за ларька, как получил пулю в живот и упал. Телохранитель попытался его оттащить, но следующая пуля пробила Буратино голову. По оценке баллистической экспертизы, стреляли из дома напротив сквера, примерно со ста восьмидесяти – двухсот метров. Пули от «трехлинейки», судя по профилю нарезов, стреляли из той же винтовки, что нас интересует. В нарезах удалось обнаружить микрочастицы резины, чем и объяснили тот факт, что никто не слышал звука выстрелов, которые должны были быть достаточно громкими. И вот что интересно: на пулях присутствовали следы зеленой краски.

– Трассирующие? – одновременно с Тавровым выпалил я. В советское время каждый нормальный человек служил в армии и знал, что зеленым цветом метят головки трассирующих, то есть оставляющих световой след, пуль.

– В том-то и дело, что нет! – торжественно возразил Анкудинов. – Краска была не только на головке, ее следы имелись по всей оболочке пули вплоть до места заделки в гильзу. Я сам вначале не понял, что это означает, пришлось порыться в справочниках. И я выяснил, что патроны выпускали до тысяча девятьсот сорок пятого года.

– Интересно… неужели киллер использовал патроны времен войны? – насупил брови Тавров. – За пятьдесят лет патроны могли утратить пригодность к стрельбе.

– Следователя это тоже смутило. Но буквально через полгода накрыли одного подпольного оружейника, поддерживавшего связь с «черными копателями», то есть с теми ребятами, которые на местах старых боев ищут ценности, оружие и боеприпасы. Так вот: оружейник как раз полгода назад продал одному, – как он сказал, «коллекционеру», – целую цинковую коробку патронов к «трехлинейке» с зелеными пулями и глушитель «брамит». По его словам, получил он все это от знакомых «черных копателей», нашедших партизанский блиндаж времен Отечественной войны, в котором находились ящики с боеприпасами, а в них запаянные цинки с патронами и тщательно завернутый в несколько слоев клеенки «брамит».

– Цинковая коробка? Это сколько же будет патронов? – поинтересовался я.

– Укупорка патронов производилась в картонные пачки: три обоймы по пять патронов в каждой. Двадцать пачек укладывались в цинковую коробку и запаивались. Таким образом, в цинке было триста патронов. Кстати, две цинковые коробки укладывались в деревянный ящик. Именно такой ящик и получил оружейник от «черных копателей». Один цинк он вскрыл и продавал патроны обоймами. Клиент, купивший «брамит», отстрелял десяток патронов, после чего выразил желание купить целый цинк. Сверил маркировку отстрелянных патронов с маркировкой на цинке и заплатил.

– То есть он поменял резиновые прокладки в «брамите» на новые и стал использовать глушитель с мосинской винтовкой? – подытожил Тавров вопросом объяснения Анкудинова.

– Нет, прокладки поменял сам оружейник: ему очень хотелось посмотреть, как работает «брамит» с винтовкой Мосина. У нас многие до сих пор не верят, что на «трехлинейке» вообще можно применять глушитель. Вырубил из подходящего по толщине листа резины ИРП прокладки, сделал в них разрезы и вставил в «брамит».

– Ну и как? Сработало? – с нетерпением спросил я.

– Утверждает, что вместо выстрела слышно было только шипение газов. Достаточно громкое и довольно длительное, но всего лишь шипение. Для медленного выпуска газов из глушителя в его корпусе были просверлены два небольших отверстия. И еще интересно: по утверждению оружейника, такой глушитель выдерживал не менее пяти выстрелов без существенного снижения эффекта глушения. Ну а дальше, естественно, уже не выдерживала резина прокладок. Но их поменять несложно: корпус глушителя легко разбирается.

– Очень похоже, что пристреливший бандитов на квартире Липатова снайпер использовал винтовку Мосина с восстановленным «брамитом», – уверенно заявил Тавров. – И тогда понятно, почему никто не слышал звука выстрела: его просто не было. А кто обратит внимание на шипение, даже если и услышит его? Спасибо, дружище, ты помог нам.

– Погоди, я еще самого главного не сказал, – остановил его Анкудинов. – Те пули, из тысяча девятьсот девяносто пятого года, выпущены из того же оружия, что и недавно присланные мне на экспертизу. Улавливаете? Возможно, что киллер, убивший Буратино и Крокодила Гену, спустя шестнадцать лет застрелил еще двух бандитов.

– Советуешь поискать следы в уголовном мире? – понимающе кивнул Тавров.

– Да, уж больно почерк похож: уверенность в старом оружии, старых боеприпасах и в своей безнаказанности. Очень наглый тип! Между прочим, следователь считает, что это он позвонил в милицию и сообщил о перестрелке в квартире: звонок поступил из телефона-автомата в двух кварталах от дома. И еще: вот на всякий случай данные по патронам. Тогда, как и сейчас, гильз обнаружить не удалось, но они из одного ящика с патронами, которые тогда отстреливал сам оружейник. От них гильзы обнаружить удалось в подпольном тире оружейника. Вот так выглядит маркировка на донышке гильзы: вверху выбиты цифры «пятьсот сорок три», внизу – «сорок два». Означает: Казанский патронный завод, тысяча девятьсот сорок второй год. Кстати, донышко гильзы тоже целиком в зеленой краске, как и пуля. Если найдете у кого-нибудь гильзы или патроны с такой маркировкой, то будьте уверены: с вероятностью девяносто девять процентов это тот, кто вам нужен.

Мы уже начали прощаться с Анкудиновым, но он вдруг с досадой хлопнул себя по лбу ладонью:

– Елки зеленые! Чуть не забыл.

Он достал из планшета файлик с машинописными листами и протянул Таврову:

– Это материалы по оружию, найденному у вдовы генерала Гущина. Я отксерил документы из архива, может, они вам пригодятся.

Тавров поблагодарил Анкудинова и передал файлик мне:

– Слава, посмотри на досуге. Вдруг найдешь зацепки. Лады?

Я кивнул в знак согласия и забрал файлик. Сквозь позрачную пленку я увидел, что первый лист из документов был, видимо, заявлением вдовы о желании передать органам внутренних дел коллекцию огнестрельного оружия покойного мужа. Вначале шли паспортные данные: «Я, Гущина (Липатова) Ольга Владимировна, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения, уроженка города Москвы, пенсионерка, проживаю…»

Что?! Я глазам своим не поверил и перечитал снова. Потом в изумлении вскричал:

– Девичья фамилия вдовы генерала Гущина была Липатова! Уж не приходится ли наш Владимир Николаевич Липатов ей родственником?

– Да, приходится, – откликнулся уже было направившийся к дверям Анкудинов. – Там есть справка о родственниках. Отец Владимира Николаевича Липатова был ее младшим братом. Соответственно Владимир Николаевич Липатов приходился Ольге Владимировне и покойному генералу Гущину племянником.

Глава 10

Вот так новости! Мысли вихрем закружились у меня в голове. В горле от волнения пересохло, и я залпом выпил остатки пива из кружки. Тавров заметил мое состояние и участливо осведомился: не заболел ли я?

– Нет пока, но готов сойти с ума от новости: наш Липатов оказался племянником генерала Гущина! Понимаете, что это означает?! – с волнением воскликнул я.

– И что же? – улыбнулся Тавров с едва заметной иронией. Но я не обратил внимания на ироническую усмешку Таврова и принялся с жаром излагать новую версию:

– Да вот, смотрите! У Липатовой-Гущиной было два брата. И Вениамин Владимирович в списке ближайших родственников фигурирует. А вот отец нашего Липатова Николай Владимирович не фигурирует, поскольку он умер за два года до эпопеи с оружием генерала. И его сын, то есть племянник Гущиной, там не отмечен. А ведь и братья, и племянник наверняка были вхожи в дом генерала Гущина. Возможно, что сразу после смерти генерала Владимир Николаевич Липатов заполучил пистолет «ТТ» с глушителем, а вдова генерала могла и не знать об этом.

– Но с таким же успехом «ТТ» мог присвоить Вениамин Владимирович, – возразил Тавров. – С его страстью к коллекционированию он мог постараться получить что-нибудь из коллекции генерала Гущина.

– То есть вы считаете, что рюкзак на шкафу все-таки принадлежал покойному Вениамину Владимировичу Липатову? – озадаченно спросил я.

– Мог принадлежать, – уточнил Тавров. – Я всего лишь выдвигаю версию. И хочу еще раз напомнить: чтобы подозревать Владимира Николаевича в причастности к смерти дяди – даже игнорируя тот факт, что смерть признана естественной, – нужен мотив. Предположим, каким-то образом Владимиру Николаевичу удалось спровоцировать смерть дяди. Но зачем? Он был единственным наследником, был в курсе всех его дел, и даже кинься его дядя искать сокровища Энрико Дандоло, он наверняка взял бы племянника с собой. Нет мотива!

– Минуту! – прервал его я. – А как в рюкзак попали документы грабителя?

– Возможно, они были знакомы, – предположил Тавров. – Представь на минуту, что Вениамин Владимирович решил продать оставшийся от сестры «ТТ» с глушителем случайному знакомому, а тот оказался беглым рецидивистом, нуждавшимся в деньгах.

– Где он мог познакомиться с беглым рецидивистом? – усомнился я. – В Академии наук?

– Коллекционеры часто имеют связи с сомнительными типами вроде барыг, скупающих зачастую заведомо краденные раритеты. Возможно, что кто-то из таких дельцов и подвел академика Липатова под ограбление.

Версия выглядела довольно убедительно. Во всяком случае, гораздо убедительнее моей. Действительно, зачем Липатову добиваться смерти дяди? И тут мне еще кое-что пришло в голову.

– А как вы объясните происхождение двух недавних трупов в квартире Липатова?

– А что тут объяснять? – удивился Тавров. – Их застрелили.

– Мне это напоминает ответ нашего бывшего президента на вопрос: «Что случилось с подводной лодкой «Курск»?» – «Она утонула». Понятно, что застрелили! Но кто и зачем? Кто круглосуточно следил за окнами квартиры Липатова, чтобы застрелить ворвавшихся туда бандитов? Кто? Ну-с, есть у вас версии?

– Пока нет, – пожал плечами Тавров.

– А у меня есть версия! – торжествующе объявил я и тут же принялся ее излагать: – Мне подозрительно, как быстро пришел в себя после нападения Липатов. Он даже отказался покинуть квартиру хотя бы на время и предпочел ночевать по соседству с заляпанными кровью стенами и полом. Похоже это на «ботаника», каким он выглядит по жизни?

– Просто у него редкое самообладание, – возразил Тавров.

– Не похож господин Липатов на человека с редким самообладанием, – скептически усмехнулся я. – Ну никак не похож! И потому у меня другое объяснение: что, если Липатова охраняют? Что он не простой ученый-историк с внешностью и повадками типичного «ботаника», а хитрый и умный авантюрист? Посадил в соседнем доме охрану – и чувствует себя в безопасности!

– Хо! Ну ты даешь! – захохотал Тавров, не в силах сдержать веселья. – И зачем ему это надо?

– Не знаю, но версия мне кажется имеющей право на жизнь, – запальчиво сообщил я, несколько обиженный смехом Таврова. – Факты на моей стороне!

– О чем ты, Слава? Да какие факты?!

– А стрельба из снайперской «трехлинейки» с глушителем? – напомнил я. – Очевидно, что это была «трехлинейка» с глушителем «брамит». Такой же патрон используют снайперские винтовки Токарева и Драгунова, но они автоматические, а уменьшенный пороховой заряд дозвукового патрона с зеленой пулей может оказаться недостаточным для работы автоматики: очередной патрон просто перекосит при подаче из магазина – и привет!

– Резонно, – согласился Тавров. – Тем более что на винтовки Токарева и Драгунова штатных – а значит, надежных – глушителей не производится.

– Значит, опять в деле глушитель «брамит»! – торжествующе заключил я. – Раз генерал Гущин на память о партизанском прошлом держал «наган» с «брамитом» и «ТТ» с таким же глушителем, то кто мешал ему заодно прихватить и «трехлинейку» Мосина с «брамитом»?

– Стоп! – поднял руку Тавров. – Ты забываешь, что винтовка, использовавшаяся при стрельбе по квартире Липатова, ранее применялась при ликвидации уголовных авторитетов Буратино и Крокодила Гены. А патроны для нее у подпольного оружейника киллер купил вместе с глушителем. Зачем он это сделал, если у него изначально уже был такой глушитель?

– Как запасной! – тут же нашелся я. – Представьте, что придется стрелять за одну вылазку не пять раз, а десять-пятнадцать. Не будет же он на позиции менять прокладки в глушителе! А чтобы снять глушитель с байонетным замком со ствола и надеть новый, требуется не более двадцати-тридцати секунд.

– Логично, – согласился Тавров. – Тогда подытожим: Липатов давно знаком с профессиональным снайпером и сейчас привлек его для своей охраны. У тебя есть на примете кто-нибудь подходящий из окружения Липатова?

– Откуда? Он же недавно приехал в Москву, – напомнил я. – Да и вряд ли он познакомит меня с таким человеком.

– А ты все-таки приглядись, – посоветовал Тавров. – Выясни связи Липатова в Москве. Но ненавязчиво, чтобы не оскорбить человека. Сам понимаешь, твоя версия вилами на воде выписана, но проверить ее не мешает, чтобы больше не подозревать Липатова. А то нехорошо получается: подозреваем нашего клиента. Нужно помнить об этике частного детектива: если всерьез подозревашь клиента, то не работай на него.

Тавров был прав, и я решил установить более плотный контакт с Липатовым. Действительно, следует как можно скорее найти доказательства его честности. Либо нечестности.

* * *

Не откладывая в долгий ящик планы по поиску доказательств честности Липатова, я уже на следующий день направился с нему с визитом – разумеется, предупредив его об этом по телефону. Культурный человек отличается от некультурного в первую очередь не речью, образованием или одеждой, а способностью не причинять лишних проблем окружающим. Именно поэтому культурный человек о своем внезапном приходе предупреждает не только коллег, друзей и случайных знакомых, но и супругу, если возвращается из командировки раньше времени.

Липатов, судя по голосу, был в приподнятом настроении, и причину этой приподнятости я узрел, едва переступив порог квартиры. Разумеется, причиной была Марина.

Марина оказалась женщиной энергичной и трудолюбивой. И без того опрятная квартира заблистала чистотой, и даже в мелочах чувствовалась женская рука: на зеркале в прихожей болталась на присоске маленькая плюшевая игрушка из тех, которые так обожают развешивать женщины в квартирах, машинах и даже прицеплять к мобильным телефонам. Я не смог идентифицировать вид плюшевого зверя, потому что меня тут же утащили на кухню, пронизанную восхитительным запахом ароматнейшего украинского борща.

Марина, облаченная в передник поверх строгого делового костюма, вооружившись поварешкой, разливала борщ по тарелкам. Увидев меня, она приветливо улыбнулась и сказала:

– Отобедайте с нами, Мечислав! Я, правда, в этой Финляндии совсем готовить разучилась, но вот борщ у меня получился не хуже, чем у моей мамы.

– Спасибо, дайте мне хоть руки помыть, – смущенно отозвался я и развернулся в сторону ванной. Ловкая баба, однако! На борщ мужика приманивает. Во мне снова ожили подозрения.

На столике перед зеркалом стояла женская сумка, из которой высовывался краешек общегражданского паспорта гражданина РФ. Искушение было слишком велико. Я оглянулся: в дверном проеме на кухню был виден только краешек стола, Марины и Липатова не было видно. Я решился: выдернул паспорт из сумки и заперся в туалете. Раскрывая по очереди заполненные страницы, я переснял их камерой мобильника – к счастью, у моего «сонерика» семьсот пятьдесят камера с отличным режимом макросъемки при искусственном свете. Спрятав фотоаппарат в карман рубашки, я спустил воду и выглянул за дверь. С кухни доносились голоса Липатова и Марины, но самих их не было видно. Я облегченно вздохнул и, положив паспорт на место, отправился мыть руки.

* * *

Борщ оказался великолепен. Не ожидал, честно говоря, такого гастрономического восторга от образца ухоженной и европеизированной деловой женщины в лице Марины. В дополнение к борщу Марина выставила на стол вазочку с превосходной красной икрой – нерки, судя по размерам икринок, и бутылку водки «Белуга», чем сразила меня наповал. От лучшей российской водки не отказался даже непьющий Липатов, и, когда борщ закончился, мы уже приняли по сто пятьдесят.

– Вы работате поваром? – поинтересовался я, предварительно осыпав щедрыми похвалами автора борща.

– Нет, что вы?! – громко рассмеялась Марина. – Я работаю в финской юридической фирме. Сейчас у нас есть крупный клиент в России, поэтому минимум полгода я буду работать в Москве.

– То есть вы постоянно живете в Финляндии? – продолжал расспросы я.

– Да, у меня уютный домик недалеко от столицы и непрерывный вид на жительство.

– А на постоянное жительство в Финляндии не думаете остаться? Получить финское гражданство? Все-таки Евросоюз, Шенген – будет проще путешествовать по Европе.

– Нет, что вы! У нас много российских клиентов, часто приходится ездить в Россию, а с российским паспортом въехать в Россию можно без проблем, связанных с получением визы. Так что российское гражданство, отличное знание российских реалий и языка меня поят и кормят. И неплохо поят и кормят – даже по финским меркам!

Я не стал выяснять размер этого «неплохо» и зашел с другой стороны:

– А учились вы где?

– Давно, пока еще родители в Америку не уехали, я окончила Плехановский, так что по первому своему образованию я экономист. А потом уже получила диплом юриста. Так что я специалист широкого профиля!

– Потрясающе! – похвалил я.

Оказалось, что обед на этом не закончился, и после борща появились гречаники из свежайшей печенки, под которые не допить «Белугу» был просто грех! Липатов захмелел и принялся оживленно рассказывать мне про то, что ему удалось найти упоминание о его предке Андрее Тузове в книге, посвященной русским путешественникам. Присутствие Марины его совершенно не смущало: похоже, ловкая баба пользовалась полным доверием обычно сдержанного и подозрительного Липатова. Надо, надо как можно скорее проверить ее личность!

– Представьте себе, что удалось мне раскопать! Некий приват-доцент Московского университета по фамилии Курчевский опубликовал в тысяча восемьсот девяносто седьмом году труд о русских путешественниках девятнадцатого века, среди которых упомянул и Андрея Васильевича Тузова. Оказалось, что сей достойный муж на месте долго не сидел, а бывал в разных экспедициях, иногда весьма рискованных: в Аравии, Персии, Индии. А ведь в наших семейных преданиях об этом ничего не говорилось! Но вот что главное я почерпнул у Курчевского: в свое последнее путешествие Тузов отправился через Константинополь, неведомым образом получив разрешение от правительства блистательной Порты – то бишь Турецкой империи – на проведение археологических раскопок и приобретение исторических раритетов. Похоже, что при дворе султана Махмуда Второго у него имелись серьезные связи! Хотя, возможно, это было следствием проводившейся в те годы политики «танзимата», направленной на европеизацию средневекового восточного реликта, которым в те годы была Турецкая империя.

– Да, но как я понял, Тузов вел свои поиски сокровищ Энрико Дандоло по балканскому побережью от Салоник на востоке и до Дубровника на западе, – заметил я. – Так что важнее было получить разрешения от греческих и австрийских властей.

– Осмелюсь напомнить вам, что в те времена Салоники принадлежали Турции точно так же, как и побережье Албании и нынешней Черногории вплоть до города Бар, – с улыбкой напомнил Липатов, и я пристыженно умолк. – Не знаю насчет греческих властей, а вот с австрийскими у него отношения, похоже, не сложились. Курчевский указывает на то, что в своих письмах Тузов неоднократно жаловался на препятствия, чинимые ему австрийскими властями. Похоже, что его принимали за шпиона.

– А Курчевский не пишет, что именно нашел Тузов во время своей экспедиции? – спросил я.

– Он пишет о том, что Тузову удалось в Турции собрать большое количество исторических предметов, которые он по приезде в Навплию – современный греческий город Нафплион – передал находившемуся там русскому поверенному в делах графу Виктору Никитичу Панину, представлявшему в молодом греческом королевстве Российского императора. В начале мая тысяча восемьсот тридцать первого года Панин был отозван в Петербург, где занял должность помощника статс-секретаря Государственного совета, однако нет никаких данных, что Панин что-либо привез в Петербург из Греции.

– Неужели присвоил? – предположил я.

– Вряд ли. Графы Панины были весьма богатыми людьми. Возможно, тузовские раритеты исчезли при перевозке. Надо бы поднять сохранившиеся архивы графов Паниных: наверняка такой старый педант должен был отразить на бумаге судьбу вверенных ему исторических ценностей.

– Но нас больше интересует пребывание Тузова в Дубровнике и Которе, – напомнил я. – Ведь именно во францисканском монастыре Дубровника Тузов нашел тот загадочный предмет, о котором писал дочери.

– Курчевский пишет, что Тузов в начале лета тысяча восемьсот тридцатого года покинул Навплию на греческой фелюге, идущей в порт Волос. Информацию об этом он почерпнул из личного письма Тузова графу Панину, отправленному Тузовым в русское представительство из гостиницы непосредственно перед отъездом. В письме графу Панину от шестнадцатого апреля тысяча восемьсот тридцать первого года Тузов сообщает своему другу о том, что за полгода путешествий по материковой Греции он собрал большое количество бесценных археологических находок, и, зазимовав на острове Корфу, он ближайшим судном отправит находки с верным человеком в Санкт-Петербург. К тому моменту, как письмо Тузова дошло до Наплии, графа Панина там уже не было: он убыл в Санкт-Петербург к новому месту службы. Письмо было отправлено графу в Санкт-Петербург дипломатической почтой по распоряжению сменившего графа Панина на посту поверенного в делах Петра Ивановича Рикмана, но и на этот раз очередное собрание Тузова загадочным образом исчезло. Сохранился запрос графа Виктора Никитича Панина к Рикману относительно остававшегося на Корфу багажа Андрея Тузова с ценными археологическим находками. Рикман обратился к греческим властям, но никакого багажа не обнаружилось. Сам Тузов в конце апреля этого же года убыл с Корфу в город Дураццо – ныне албанский порт Дуррес, – который в те времена был под властью Турции. Курчевский далее цитирует письмо русского консула в Каттаро, в котором тот сообщает в Санкт-Петербург о некоторых интересных новостях, привезенных ему приехавшим в Каттаро из Рагузы потомственным дворянином Андреем Васильевичем Тузовым. Побывавший в Греции и турецком Дураццо Тузов был отличным источником информации для дипломата, выполнявшего – как и все дипломаты во все времена – функции разведчика. Интересно также упоминание о факте пребывания Тузова в городе Рисан, находящегося в самой дальней северной части залива Бокади-Каттаро – в родовом дворце знаменитых бокельских аристократов графов Ивеличей.

– Хм… А не был ли ваш уважаемый предок Андрей Васильевич Тузов… э-э… в некотором роде русским разведчиком? – предположил я.

– Понятно, что Курчевский об этом не пишет. Но загадочные исчезновения его коллекции археологических находок невольно наводят на эту мысль, – согласился Липатов. – Если не предположить, что их похищали умышленно, в надежде найти то главное, ради чего Андрей Тузов прибыл на Балканы – сокровища венецианского дожа Энрико Дандоло.

– А Курчевский ничего не пишет о том, как Тузов покинул Каттаро? – спросил я. – Если, разумеется, покинул вообще.

– К сожалению, Курчевский пишет лишь о том, что Тузов умер на чужбине, место его смерти и захоронения неизвестно. Так что в любом случае нужно рыться в архиве графов Паниных. Возможно, что в течение двадцатого века он был дополнен документами, которые не были известны Курчевскому.

Когда я уже собрался уходить, Липатов вдруг вспомнил:

– Кстати, Мечислав! Мне удалось дозвониться до знакомого Таврова, чьи координаты вы мне передали. Профессор Вуланович из Черногории. Милейший человек, обещал поискать в местных архивах следы пребывания Андрея Тузова в Которе. Так что дело идет!

* * *

Придя домой, я тут же позвонил Таврову, рассказал о результатах встречи с Липатовым и с гордостью сообщил, что мне удалось переснять страницы общегражданского паспорта Марины.

– Молодец! – одобрил Тавров. – Высылай фотокопии по электронной почте, я запущу их в работу.

Переслав фотки Таврову, я решил поискать данные о Марине в Интернете. Итак, Ковальчук Марина Николаевна, 1975 года рождения, уроженка украинского города Полтава. Для начала я решил проверить информацию о ней на сайте Ассоциации выпускников Российской экономической академиии имени Плеханова. К моему удивлению, Интернет Эксплорер сообщил, что «не может отобразить эту страницу». Тем же самым закончилась попытка войти на сайт самой плехановской Академии. Раздосадованный недоступностью столь нужных мне ресурсов, я набрал в строке поиска Гугла «Ковальчук Марина Николаевна» и получил семьдесят две тысячи результатов поиска. Как и следовало ожидать, женщин с такими ФИО оказалось великое множество. Выпускница мореходного училища, чиновники из Волгограда и Мурманска, частный предприниматель из Житомира… Пару часов я просеивал нагугленное, прежде чем наткнулся на информацию о Марине Ковальчук с требуемым набором параметров. Однако, пройдя по ссылкам, я обнаружил, что ее страницы «вконтакте. ру» и в «одноклассниках» удалены. Что за чертовщина?! В одном из блогов я наткнулся на следующий диалог в комментариях. Пользователь «voron» написал: «Что за хрень с Маринкой Ковальчук?! Все концы порубила! С чего она в подполье ушла?» Ответ пользователя «berloga»: «Кто-то тут на нее наехал. Вышла перепалка. Подробностей уже не помню, но девушка типа обиделась и рубанула сгоряча. Она и на мыло не отвечает. Ну да успокоится. Не она первая, не она последняя».

Ага! Вот почему Марина Ковальчук прекратила общение со знакомыми в Интернете. Чрезмерная обидчивость плюс какие-нибудь проблемы в реале… Ушла отовсюду, хлопнув дверью. Ну, настроение такое было! Для женщин – обычное дело. Но мне как теперь ее искать? Без особой надежды я отправил личное послание пользователю «berloga» с просьбой помочь найти координаты Марины Ковальчук. Что еще сделать? Оставалось только ждать.

* * *

Тавров по своим каналам собрал данные о Марине Ковальчук уже на следующий день и позвонил мне ближе к вечеру:

– Значит, так, Мечислав… Сфотографированный тобой паспорт, судя по всему, подлинный. Во всяком случае, его данные соответствуют базам данных. Ковальчук Марина Николаевна, тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, уроженка города Полтава, паспорт получила в восемьдесят девятом году в Москве, когда проживала у своей бабушки в доме по Шипиловскому проезду, потому и гражданство у нее российское. В тысяча девятьсот девяносто седьмом окончила Российскую экономическую академию имени Плеханова по специальности «Мировая экономика». В двухтысячном году там же получила второе высшее образование по специальности «Юриспруденция». С две тысячи первого года работает в финской юридической компании «Целлариус», имеющей в качестве клиентов ряд российских и украинских компаний. Постоянно проживает в Финляндии, в городе Хельсинки, с две тысячи пятого года имеет постоянный вид на жительство категории «Р». Часто бывает в России и Украине. Катя позвонила в центральный офис компании «Целлариус», чтобы выяснить, как связаться с Мариной Ковальчук. Там сообщили, что сейчас госпожа Ковальчук отсутствует. Понятно, что никаких справок и телефонов сотрудников они не дают. Вот и все.

– Похоже, что новая знакомая Липатова действительно Марина Ковальчук, – констатировал я.

– И еще такая информация, – добавил Тавров, и по его голосу я понял, что самое интересное он приберег на третье. – Во время учебы в академии Марина Ковальчук уделяла много времени спорту и, в частности, получила мастера спорта по биатлону: второе место в эстафете Первенства России тысяча девятьсот девяносто пятого года среди юниоров. Понял?

– Выходит, что она не только в отличной физической форме, но и хорошо стреляет, – заметил я. Давно вынашиваемая догадка начала обретать четкие очертания.

– Валерий Иванович! А нет ли здесь спектакля? Театра двух актеров? У меня ощущение, что Липатов давно знает Марину. Что, если он, чуя опасность, вызвал ее за хорошее вознаграждение поработать телохранителем? Что, если она и есть тот самый стрелок, который так вовремя расстрелял бандитов в квартире Липатова? Быстрая стрельба – это характерно для мастера спорта по биатлону. Кстати, именно в тысяча девятьсот девяносто пятом году, когда Марина Ковальчук стала мастером спорта, и были застрелены мафиозные боссы Буратино и Крокодил Гена.

– Вряд ли, – с сомнением отозвался Тавров. – Но вот попробовать официально проверить Марину Ковальчук в связи с подозрением в ее причастности к заказным убийствам, связав случай с липатовской квартирой и старое дело об убийстве уголовных авторитетов Буратино и Крокодила, – это можно. И нужно. Пусть и органы поработают!

– Вот это хорошо бы! – оживился я. – Такая тщательная проверка выведет эту аферистку на чистую воду.

– Почему же аферистку? Липатов испытывает к ней симпатию, только и всего. Или ты ревнуешь? – подколол меня Тавров.

– Липатов расплылся под жаром ее чар, это верно. А ей какой интерес? – возразил я, проигнорировав подковырку со стороны Таврова. Прощу старика: он, наверное, думает, что очень остроумен.

– Если они с Липатовым не играют в унисон предназначенный для нас спектакль и имеет место одна сольная программа Марины Ковальчук, то в результате доскональной проверки через органы внутренних дел мы узнаем, кто за ней стоит, – закончил я свою мысль.

На этом наш разговор с Тавровым подошел к концу: все уже было сказано. Проверка через МВД – это не по Интернету лазить. Я дал отбой и откинулся на спинку кресла.

Ну-с, Марина Николаевна! Держитесь!

А борщ она готовит действительно классный.

* * *

Между прочим, давненько не давал о себе знать загадочный Сергей Геннадьевич, и я, честно говоря, не знал, печалиться или радоваться по этому поводу. Его роль в событиях вокруг деревянного креста с серебряными гвоздиками до сих пор не прояснилась. И при очередной нашей встрече он должен был пойти на откровение. Вроде бы развитие событий требовало этой встречи, и я со дня на день ждал звонка от Сергея Геннадьевича. Но первым позвонил Липатов буквально через пару дней. По его ликующему голосу я понял, что дело хотя и медленно, но верно движется к разгадке накопившихся тайн. Он попросил меня срочно приехать.

– Мне удалось связаться с человеком, который пишет монографию о графах Паниных, – радостно потирая руки, сообщил мне Липатов. – Он несколько лет плотно работал с архивами этой семьи и нашел кое-какие любопытные документы. Он любезно предоставил в мое распоряжение их фотокопии. Идемте, я вам покажу, что обнаружилось.

Он провел меня в кабинет. Марина прекрасно поработала над чистотой: кровь была отмыта не только с пола, но и с обоев – и как ей это удалось?! В кабинете царил несвойственный мужчине образцовый порядок – впрочем, думаю, что ненадолго: такую разновидность «порядка» ни один мужчина не в состоянии поддерживать сколь-нибудь длительное время.

– Вот весьма любопытная переписка графа Виктора Никитича Панина с русским консулом в Каттаро Ильиным. Панин после загадочного исчезновения собранных Андреем Тузовым исторических предметов весьма обеспокоился судьбой друга. Переписке с консулом он придавал большое значение, поскольку оставил даже копии своих писем к консулу. Он прямо спрашивает у Ильина: когда убыл из Каттаро Тузов и на каком корабле, имел ли при себе значительный багаж или отправил его в Россию отдельно? В ответ Ильин сообщает, что Тузов собирался убыть из Каттаро на двухмачтовой шхуне «Святой Трифон» под командованием капитана из Доброты Марко Николича. Тузов погрузился на шхуну восьмого июня, имея при себе несколько сундуков багажа и саквояж, предварительно попрощавшись с консулом и своими каттарскими знакомыми. «Святой Трифон» отплыл из Каттаро к острову Корфу вечером десятого июня тысяча восемьсот тридцать первого года, и больше никакой информации о нем не было. На Корфу «Святой Трифон» так и не прибыл. Никаких бурь на протяжении всего предполагаемого маршрута шхуны от залива Бокади-Каттаро и вплоть до острова Корфу не было, поэтому бесследное исчезновение корабля во главе с опытным бокельским капитаном представляется Ильину в высшей степени загадочным и не поддающимся объяснению.

– Но как это могло случиться? – удивился я. – Пиратство к середине девятнадцатого века в этих местах было полностью изжито. Что же такого могло случиться с кораблем, если не кораблекрушение вследствие шторма? Даже случись пожар, который экипаж не смог потушить, все равно кто-то должен был добраться до берега.

– Панин задал такой же вопрос. Однако Ильин заверил, что уж если даже родственники пропавших моряков не смогли выяснить их судьбу, то дальнейшие попытки раскрыть тайну исчезновения «Святого Трифона» являются заведомо безнадежным предприятием.

Я помолчал, осмысливая сказанное Липатовым. И спросил:

– А не считаете ли вы, Владимир Николаевич, что на вашего предка Андрея Тузова в свое время открыли охоту, закончившуюся его гибелью?

– Вы проводите аналогию со мной? – передернул плечами Липатов.

– Я просто высказал мнение, – уклончиво ответил я, хотя аналогия напрашивалась сама собой. – Пока что вас защищал неизвестный доброжелатель. У Тузова, видимо, не нашлось такого доброжелателя.

– Он прав!

Это была Марина. Она стояла на входе в кабинет. Когда она появилась, неслышно отворив дверь, я не успел заметить. Марина стремительно подошла к Липатову и обняла его за плечи.

– А если это не твой доброжелатель? Что, если он просто следил за теми двумя бандитами и убил их лишь потому, что должен был их убить, а не потому, что спасал тебя? – с жаром спросила Марина. – Опасность висит над тобой как дамоклов меч, а ты и в ус не дуешь. Мечислав! Ну, хоть вы ему скажите!

– Так я уже вроде все сказал, – растерялся я.

– Нет, не все! – выпалила Марина. – Вы используете его! Вы ждете, когда его жизнь снова подвергнут опасности, потому что хотите раскрыть тайну этой проклятой рукописи!

– Мы оба хотим ее раскрыть, – попробовал защититься я.

– Но рискует только Володя! – отрезала Марина. И в ее словах была значительная доля истины. Но Липатов не менее пылко возразил ей. Ударив кулаком по столу, он решительно заявил:

– Марина! Я эту кашу заварил, я и должен ее расхлебывать!

Марина поджала губы и ушла на кухню. Липатов растерянно взглянул на меня, ища поддержки.

– Мечислав, я что-то не так сказал? Мне показалось, что Марина обиделась.

Боже! И я еще подозревал его в сговоре с Мариной!

– Не берите в голову! – посоветовал я с вершин своего семейного опыта. – Дело житейское!

– Вы уверены? – с сомнением спросил Липатов. – Мне очень не хотелось бы, чтобы Марина…

– Уверяю вас, что никуда она не денется… – снисходительно начал я, и тут же из прихожей донесся звук громко хлопнувшей входной двери. Липатов вскочил было со стула, но я удержал его.

– Сохраняйте спокойствие и достоинство! – провозгласил я. Липатов яростно взглянул в мою сторону, но я предупредил его гневную тираду: – Готов поспорить, что к вечеру она вернется.

– А почему… Э-э… На что спорим?

Ага! Вот речь не мальчика, но мужа.

– На бутылку французского коньяка, – с ходу предложил я.

– Какого? – уточнил Липатов.

– «Хеннесси Икс-О».

– Почему «Хэннесси»?

– Ладно, пусть будет «Хайн Антик».

– Это уж слишком… Пусть будет «Хэннесси».

– «Икс-О»?

– Да, «Икс-О». Согласен.

– Отлично! Давайте номер мобильного телефона Марины.

Липатов, несколько поколебавшись, все же потянулся за своим мобильником.

– Записывайте.

Глава 11

Вечером я позвонил Марине и сказал голосом, не терпящим возражений:

– Марина, добрый вечер! Это Мечислав. Только не спрашивайте, как мне удалось заполучить номер вашего телефона. Я надеюсь, что наш разговор останется между нами, в противном случае Владимир меня непременно убьет. Так вот: Володя сейчас переживает очень сложный период жизни, ему очень плохо и очень одиноко. И он страшно раскаивается в своих словах. Вы нужны ему. Извините за беспокойство. Спокойной ночи!

Так и не дав Марине сказать ни слова, я дал отбой. Мой номер у нее наверняка определился, но перезванивать она не стала. Значит, все в порядке.

* * *

Следующим утром, часов около двенадцати, я позвонил Липатову. Услышав его бодрый голос, я с едва скрываемым торжеством спросил:

– Когда мне подъехать за моим коньяком?

Липатов смущенно помолчал, потом ответил вполголоса, явно опасаясь, что его услышит Марина:

– Мечислав, я попрошу вас самому купить… то, что я вам должен. А деньги я отдам, как только мы увидимся. Хорошо?

Тут в трубке послышался женский голос, и Липатов торопливо закончил:

– Извините, но я сейчас очень занят. До встречи!

* * *

Нынче нет ничего проще, чем раздобыть бутылку элитного коньяка или еще какую-нибудь необходимую в хозяйстве вещь, особенно если вы имеете доступ в Интернет и проживаете в достаточно крупном городе. Получив полную свободу действий от Липатова, я вошел на сайт интернет-компании, торгующей элитным алкоголем alcodream.ru, и уже на следующий день курьер доставил мне домой – «абсолютно» бесплатно, поскольку сумма заказа превышала 2000 рублей, – бутылку Hennessy ХО, достойной емкостью 0,7 литра в подарочной упаковке всего за девять тысяч шестьсот тридцать три рубля ноль ноль копеек. Да здравствует реальный прогресс, данный нам в конкретных – а главное, приятных! – ощущениях.

* * *

Я собрался звонить Липатову, чтобы договориться с ним о совместном распитии результата нашего пари, однако он опередил меня.

– Мечислав! – сообщил он радостным голосом. – Наконец есть конкретный результат, который, кажется, можно потрогать руками.

– Так «кажется» или «можно потрогать»? – усмехнулся я.

– Приезжайте, тогда сами и решите, – предложил Липатов.

Я подхватил пакет, где в коробке покоился драгоценный напиток, и поехал к Липатову.

* * *

Приподнятое настроение Липатова объяснялось тем, что сегодня утром ему пришло наконец электронное письмо от профессора Вулановича. В нем профессор сообщал важную информацию, которую ему удалось найти в архивах Котора.

– В Морском музее города Котор, что находится в здании бывших палат Гргурина, есть часть архива графов Ивеличей. Имеется в виду та ветвь графов Ивеличей, которая так и осталась жить в родовом гнезде, в Рисане, и жила там до тех пор, пока в середине девятнадцатого века род не пресекся. Часть обстановки и личных вещей графов Ивелич ею была перенесена в музей, в том числе и два портрета Екатерины Великой, пожалованные первому графу Ивеличу, отправившемуся на русскую службу. Там же оказалась и сохранившаяся часть графского архива. Зная, что Андрей Тузов поддерживал с графом Ивеличем дружеские отношения, Вуланович изучил содержимое архива и обнаружил записку – лист бумаги без конверта, написанную на русском языке торопливым почерком. Вуланович прислал фотокопию записки. На фото с большим разрешением хорошо видно, что письмо написано почерком Андрея Тузова, и отчетливо читается как его подпись, так и дата написания: девятого июня тысяча восемьсот тридцать первого года.

– То есть за день до отплытия шхуны «Святой Трифон» из Котора?

– Именно так! Но самое интересное в самом тексте: «Милостивый государь Николай Маркович! Не далее как третьего дня попрощался я с вами, намереваясь отправиться в свое Отечество, коего благословенных берегов не видел вот уж без малого два года. Но сегодняшней ночью произошло некоторое изменение моих планов. Обстоятельства принуждают меня сделать остановку на острове Корфу, где меня дожидается один человек с весьма важным делом. Знать не могу, как сложатся обстоятельства моей остановки на Корфу, а посему почтеннейше прошу вас, милейший граф, не отказать в моей просьбе и сохранить одну вещь, весьма дорогую не только для меня, но и для всего нашего рода Тузовых. Если будет на то Божья воля, так приеду и лично заберу назад сию вещицу. А случись так, что не суждено мне вернуться в Боку, так не сочтите за труд передать моей дочери, Ольге Андреевне Тузовой, в замужестве Липатовой, сию вещицу лично в руки. Дочь моя проживает в Санкт-Петербурге, на Съездовской линии Васильевского острова в собственном доме надворного советника Липатова. Письмо сие передаю вам с вашим слугой, что привез мне от графини гостинец в дорогу. А обратно привезет он мои горячие благодарности графине и вышеупомянутый предмет. С искренним почтением и глубокой признательностью, вечно ваш Тузов Андрей Васильев, девятое июня тысяча восемьсот тридцать первого года, «Святой Трифон», Каттаро».

Липатов закончил чтение и откинулся на спинку кресла, по своему обыкновению потирая в задумчивости подушечками пальцев переносицу.

– Вы полагаете, что речь идет о том самом предмете, который Тузов привез из францисканского монастыря Рагузы – то бишь Дубровника? – спросил я.

– Не сомневаюсь в этом! – уверенно заявил Липатов. – Из текста записки к графу Ивеличу следует, что у Тузова внезапно возникла необходимость срочно встретиться с неким человеком на острове Корфу. И встреча была так важна, что Тузов без колебаний принял решение высадиться с шхуны на Корфу, хотя в ожидании попутного корабля он мог надолго застрять там. Видимо, вещь была настолько важна, что Тузов не решился высаживаться вместе с ней на Корфу, а решил оставить ее на сохранение в надежном месте – дворце Ивеличей в Рисане. А ведь ему пришлось бы снова возвращаться с Корфу в Боку-Которскую, чтобы забрать оставленную на сохранение графу Ивеличу вещь. И снова ждать попутного корабля, уже в сторону Стамбула или хотя бы Салоник. Загадки, сплошные загадки! И что интересно: нигде не упоминается та самая карта Дандоло, с которой Тузов отправился в путешествие!

– Как я понял, это оказалась не совсем карта спрятанных сокровищ, – заметил я. – Однако странно: зачем ему понадобилось тащить такой ценный документ, существующий в единственном экземпляре, в длительное и рискованное путешествие? Он что, не мог снять с него копию, а подлинник оставить дочери?

– Возможно, что он так и сделал. Откуда мы можем знать, куда делся подлинник? – пожал плечами Липатов. – В семнадцатом году особняк Липатовых в Петербурге был конфискован большевиками, а его обитателей от репрессий спасло только то, что они с лета жили на даче в Териоках и после провозглашения независимости Финляндии оказались за пределами Советской России. Удивительно, что сохранились крестик и рукопись Тозо – спасибо предкам!

– А что еще интересного сообщил Вуланович? – спросил я.

– Вам этого мало? – уставился на меня Липатов. – Да ведь теперь мы узнали очень важную информацию! Первое: привезенный из францисканского монастыря и принадлежавший Джованни Тозо предмет, который Андрей Тузов считал ключом к тайне, не исчез вместе с Тузовым, а остался на хранение в особняке графов Ивеличей в Рисане. Второе: значительная часть вещей из графского особняка оказалась в Морском музее города Котора и имеет смысл упомянутый предмет там поискать.

– Если бы еще знать, что именно из себя представляет этот предмет, – вздохнул я.

– Я попросил профессора Вулановича разыскать список хранящихся в музее вещей, принадлежавших раньше Ивеличам. Если вещь находится в музее, то мы ее вычислим. Непременно вычислим!

Я не разделял уверенности Липатова, но был безусловно согласен с ним в одном: других вариантов возможных действий не было.

* * *

Но на следующий день внезапно обозначился новый вариант действий: мне наконец позвонил Сергей Геннадьевич.

– Давно ждал вашего звонка, – сообщил я, едва услышав знакомый голос. – И я надеюсь, что ваш звонок означает готовность к конструктивному и плодотворному диалогу.

Мои слова озадачили собеседника.

– Вот как… – после короткой паузы начал Сергей Геннадьевич. – Я рад, что вы решительно настроены. Нам пора разрешить возникшие недоразумения и накопившиеся проблемы. Я так понял, что вы готовы встретиться со мной?

– Готов. Согласен, что хорошо бы решить все накопившиеся проблемы, но предупреждаю заранее: деревянный крест с серебряными гвоздиками вы не получите, – решительно заявил я, предпочитая с ходу устранить все неясности, недомолвки и недоразумения.

– Хорошо, – ответил собеседник. – Сегодня в пять часов дня вас устроит?

– Думаю, что да, – ответил я. – И я хотел бы, чтобы на нашей встрече присутствовал господин Липатов.

– Не возражаю. Он является заинтересованной стороной и в первую очередь имеет право знать все о том, что связано с крестом, – неожиданно быстро согласился Сергей Геннадьевич. – Значит, в пять дня в том же месте, где мы с вами встречались?

– Я вам перезвоню, – ответил я после небольшого размышления и счел необходимым разъяснить отсрочку: – Мне необходимо связаться с господином Липатовым и узнать его соображения по поводу места и времени встречи. Постараюсь перезвонить в течение часа.

Я сразу дозвонился до Липатова. Тот выслушал мое предложение встретиться с Сергеем Геннадьевичем и недоверчиво переспросил:

– Если я вас правильно понял, то к нам на откровенный разговор напрашивается тот самый человек, который обманным путем пытался выманить у вас крест моего дяди, выступая под моим именем?

– Я понимаю ваши сомнения, – торопливо ответил я. – Но раз человек сам вызывается на откровенность, то было бы неразумно его не выслушать.

– Возможно, что вы правы, – согласился Липатов. – Но предосторожность не помешает. Не возражаю против семнадцати часов сегодня, но ваш «Темпл-бар» на Цветном… Нет, давайте что-нибудь попроще и пооживленнее.

– Что вы предлагаете? – нетерпеливо спросил я.

«Темпл-бар» его не устраивает! Поел бы там как человек: небось надоела украинская кухня от Марины?

– Меня устраивает «Старбакс» в торговом центре «Тульский», – ответил Липатов. – Назначайте встречу на семнадцать ноль-ноль там. Последний вагон из центра, станция метро «Тульская», вход в «Старбакс» слева от главного входа в торговый центр.

Я перезвонил Сергею Геннадьевичу, и тот, хотя и с некоторым разочарованием – он явно был не дурак хорошо поесть и крепко выпить, а таким людям в «Старбаксе» делать нечего, – но все-таки согласился на встречу в не самом приятном для него месте. Ну, ничего! Не для удовольствия эта встреча.

* * *

Зимой войти в кофейню «Старбакс» можно было только из вестибюля торгового центра: в остальные, более теплые времена года открывался дополнительный вход прямо с улицы. Однако сейчас он почему-то был открыт, невзирая на холодное время года. Мы с Липатовым прибыли на встречу минут за пятнадцать до назначенного времени и расположились на длинном диване, стоящем вдоль стены так, чтобы видеть всех входящих как со стороны торгового центра, так и с улицы.

Я не люблю выпечку и сладости и не понимаю американскую страсть к совместимости несоместимого и трудноперевариваемого: от ужасных как по виду, так и вкусу коктейлей до подозрительно многокомпонентных сэндвичей, а потому ограничился только чашкой эспрессо. Липатов взял себе латте с шоколадным маффином, но, судя по его постному выражения лица, удовольствия от этого праздника гурманов он не получал. Да уж, такие заведения на любителя! Хотя в «Старбаксе» кофе очень приличный, но и безобразно дорогой. Впрочем, в остальных московских заведениях он тоже безобразно дорогой, при этом часто еще и омерзительный на вкус – так что все познается в сравнении. Для любителей кофе и выпечки «Старбакс» – самое оно. По крайней мере, здесь нет бича любого заведения общественного питания – раздражающе неторопливых официантов.

Сергей Геннадьевич появился в десять минут шестого, войдя в кофейню со стороны улицы. Он сразу увидел меня, плюхнулся в кресло, отдуваясь и вытирая лоб платком.

– Здравствуйте, Мечислав Мстиславович! А вы господин Липатов Владимир Николаевич? Я Сергей Геннадьевич. Наконец случилось лично познакомиться. Прошу вас извинить мое опоздание, пробки… Пришлось бросить машину и ехать на метро.

– Ничего, обычное дело для Москвы. Вы, Сергей Геннадьевич, возьмите что-нибудь себе, и начнем беседу, – предложил я.

– Да-да, – ответил Сергей Геннадьевич и оглянулся на вход. Затем, повернувшись к Липатову, попросил:

– Если вас не затруднит, Владимир Николаевич… Давайте поменяемся местами. Не могу сидеть спиной к проходу, когда за спиной кто-то постоянно ходит туда-сюда, сюда-туда…

– Как вам будет угодно, – ответил Липатов. Они поменялись местами. Я развернул свое кресло, чтобы сидеть лицом к Сергею Геннадьевичу, и беседа продолжилась.

– Возьмите себе что-нибудь, и начнем, – поторопил Сергея Геннадьевича Липатов, взглянув на часы.

– Нет, некогда, – отказался Сергей Геннадьевич. – Да и от кофе у меня изжога. Давайте сразу перейдем к беседе. Уважаемый Владимир Николаевич! События вокруг вашего деревянного креста с серебряными гвоздиками и рукописи вашего предка Джованни Тозо приняли очень опасный оборот…

– Извините, но вы не сказали мне нового! – с саркастической усмешкой прервал его Липатов. – Меня чуть не убили в собственной квартире, и если бы не неизвестный стрелок, перестрелявший угрожавших мне бандитов, мы бы сейчас здесь с вами не разговаривали. Так что не надо слов насчет «опасного оборота» – я это понимаю не хуже вас. А вот объяснить суть происходящего – это было бы именно то, что нужно.

– Хорошо, – согласился Сергей Геннадьевич. – Что вы хотите знать? Сегодня я готов ответить на любые ваши вопросы.

– А с чего такая готовность? – изобразил я удивление. – В прошлый раз вы совсем не были готовы к откровенности.

– Тогда все было под контролем, – нервно пояснил Сергей Геннадьевич. – Под нашим контролем. А сейчас события вышли из-под контроля, опасность стала реальной. Мы уже не можем гарантировать безопасность для вас и для господина Липатова.

– Мы? – снова прервал его Липатов. – Кто это «мы»? И много ли вас?

Сергей Геннадьевич достал из кармана две визитные карточки и положил на стол.

– Здесь все написано, – сказал он.

Я взял одну из визиток. Черная карточка с белыми буквами и цифрами. И еще символ: в ореоле сияния изображение русского православного восьмиконечного креста. Только нижняя перекладина был изображена не наклонной, а прямой.

– Это эмблема нашего братства, – сообщил Сергей Геннадьевич. – Братства Соединенного Животворящего Креста.

– Так вы сектант? – усмехнулся Липатов.

– Нет, – отрицательно качнул головой Сергей Геннадьевич. – Мы ничего не проповедуем, мы исполняем предначертание, явленное Откровением монаху монастыря Святого Креста в Иерусалиме. Этот небольшой монастырь в Западной части Иерусалима, по преданию, был основан еще святой Еленой, матерью императора Константина.

– Это все интересно, но нельзя ли обойтись без мифологии? – вмешался Липатов. – Нам нужны факты и только факты.

– Я должен рассказать предысторию, это очень важно, и ее изложение займет не более минуты, – твердо ответил Сергей Геннадьевич. Липатов поджал губы и развел руками: дескать, раз так, то продолжайте – потерпим!

– Итак, первоначально монастырь на месте, где росло древо Животворящего Креста, был основан по инициативе самой святой Елены, – продолжал Сергей Геннадьевич. – Спустя двести с лишним лет он был разрушен персами. Когда византийский император Ираклий возвращался из победоносного похода на персов, неся при себе Животворящий Крест, то он остановился на отдых перед торжественным входом в Иерусалим в красивой зеленой долине. Местный священник объяснил императору, что именно в этом месте росло дерево, из которого был сделан Животворящий Крест. Император счел это знаком свыше и повелел снова возродить на этом месте монастырь. Так сложилось, что монастырь традиционно являлся местом отдыха паломников из кавказской Иберии, то есть современной Грузии, и монахи там были преимущественно иберийцы. Захватившие Иерусалим арабы уничтожили монастырь, но когда в начале одиннадцатого века репрессии против христиан прекратились, то патриарх Иерусалимский принялся восстанавливать храмы и монастыри при финансовой поддержке византийских императоров. Монастырь Святого Креста был возрожден и отреставрирован афонским монахом Прохором, уроженцем Иберии, и русским паломником игуменом Даниилом. Средства для реставрации дал царь Иберии Баграт Третий. Несмотря на притеснения захвативших Иерусалим крестоносцев-латинян, отобравших у монастыря почти все его земли, монастырь продолжал существовать. После изгнания крестоносцев Салах-ад-Дином монастырь пережил подлинный расцвет, превратившись в духовный центр иберийской общины в Палестине. На пожертвования паствы и царицы Иберии Тамары были выкуплены окрестные земли, умножены монастырские владения и постройки. Для руководства возрождением монастыря из Иберии прибыл великий грузинский поэт Шота Руставели, основавший богатую монастырскую библиотеку.

Липатов раскрыл было рот, чтобы снова прервать Сергея Геннадьевича, но тот поспешил сказать:

– Предыстория закончена, теперь сама история. В конце тринадцатого века монах Георгий рассказал настоятелю монастыря о видении: архангел Гавриил явился к нему во сне и велел немедля приступить к поискам исчезнувших частей Святого Креста. Не будет покоя и благоденствия христианскому миру, пока Животворящий Крест разделен на части. При этом, по словам архангела, достаточно найти самые большие из утраченных частей, принести их на территорию монастырского храма в то место, где росло Древо Животворящего Креста, и тогда все остальные части начнут чудесным образом собираться в одно место. А как соединится Животворящий Крест в одно целое, снова вернется единство и благодать в христианский мир. Настоятель, пребывая в смущении от услышанного, отправил монаха к иерусалимскому патриарху, чтобы тот сам его выслушал и принял решение. В ту же ночь монастырь был захвачен арабскими бандитами, которые разграбили все имущество монастыря, а монахов изгнали. Храм превратили в мечеть, а монастырь стал школой бродячих монахов-мусульман – дервишей. Под впечатлением этого события уцелевшие монахи дали обет исполнить предначертание. И вскоре благодаря вмешательству византийского императора Андроника Палеолога монастырь вернули христианам. Монастырь снова стал процветать, затем – клониться к упадку, пока полностью не оказался заброшен к началу двадцатого века. Сейчас в отреставрированных помещениях монастыря находится приходской музей. Но когда мы, члены братства Соединенного Животворящего Креста, исполним предначертание, монастырь снова оживет и начнет процветать вместе со всем христианским миром!

Глядя на одухотворенное лицо Сергея Геннадьевича, я понял: он не пытается ввести нас в заблуждение, он действительно искренне верит во все, что говорит.

– То есть вы представляете некое тайное братство, которое ищет частицы Креста, на котором, согласно преданию, был распят Иисус Христос? – задал вопрос Липатов, подытоживая сказанное Сергеем Геннадьевичем.

– Совершенно верно, – подтвердил Сергей Геннадьевич. – Мы существуем на частные пожертвования, среди членов братства есть состоятельные люди, которые предоставляют средства для повседневной работы и для выкупа частиц Животворящего Креста.

– И много уже выкупили? – поинтересовался я.

– Согласно пророчеству, наша деятельность увенчается успехом только тогда, когда мы найдем и перенесем в храм монастыря Святого Креста большую часть Животорящего Креста, – ответил Сергей Геннадьевич. – А большая часть – это иерусалимская и константинопольская части Креста. Напасть на след иерусалимской части Креста нам пока не удалось, но вот самая большая, константинопольская, часть Животворящего Креста из императорской ставротеки, как вы сами знаете, не пропала бесследно. И ваши предки, Владимир Николаевич, – и венецианец Джованни Тозо, и Андрей Васильевич Тузов, – они знали, что случилось с константинопольским Крестом и где его следует искать. Отсюда и наш интерес к вам.

– Однако вы многое знаете о нашей семейной тайне, – нахмурился Липатов. – Откуда?

– Не забывайте, что в двенадцатом веке монастырь Святого Креста располагал одной из лучших библиотек того времени, – напомнил Сергей Геннадьевич. – Монахи монастыря имели в своем распоряжении такие источники, о которых в других местах и не слышали.

– В таком случае, возможно, что вы о всей этой истории с рукописью Тозо и деревянным крестиком знаете то, чего не знаю я? – спросил Липатов.

– Да, знаю, – подтвердил Сергей Геннадьевич. – Что вас конкретно интересует?

– Во-первых, знаете ли вы, что случилось с моим предком Андреем Васильевичем Тузовым?

– Знаю. Он был убит, – коротко ответил Сергей Геннадьевич.

– Как? Кем?! – воскликнул ошеломленный Липатов, не в силах сдержать своих чувств.

– Когда Андрей Васильевич Тузов появился на Балканах, то он имел разрешение на археологические раскопки и исторические исследования от турецких и греческих властей. Однако австрийцы заподозрили в нем русского шпиона. Тут дело не только в традиционной вражде Австрийской империи и России. Тузов чем-то очень встревожил кое-кого в римской курии, и из Рима был прислан иезуит Умберто Фортис, родственник генерала Общества Иисуса – иначе говоря, Ордена иезуитов, – Луиджи Фортиса, чтобы следить за Тузовым.

– Так вот кого так опасался Андрей Тузов… – пробормотал Липатов. Сергей Геннадьевич не обратил внимания на его слова и продолжал:

– Когда Тузов прибыл в город Каттаро, Фортис сообщил в Рим кардиналу Манчини, что «упомянутый русский дворянин имеет на руках не только тот самый документ, который вызвал столь пристальное внимание вашего преосвященства, но и нашел в монастыре францисканцев в Рагузе то, что по его словам, он так долго искал». Именно Умберто Фортис организовал похищение багажа с археологическими находками Тузова. Видимо, он не нашел там того, что искал, и тогда пошел на отчаянный шаг: подкупил албанских разбойников из Ульцина, в те времена еще промышлявших пиратством, и те напали на шхуну «Святой Трифон», на которой Тузов следовал на остров Корфу. Пираты перебили экипаж, захватили весь груз и затопили корабль. Фортис тщательно осмотрел захваченное пиратами добро, но, к своему глубокому разочарованию, не нашел того, что искал.

– Откуда у вас эта информация? – не смог удержаться Липатов от вопроса. Его можно понять: ведь семья так ничего и не узнала о судьбе Андрея Тузова, а Братству Соединенного Животворящего Креста, оказывается, все давно известно!

– Из писем Умберто Фортиса кардиналу Манчини, до сих пор хранящихся в архивах Ватикана, к которым один из членов нашего Братства имеет доступ, – ответил Сергей Геннадьевич.

– А там не сказано, что за предмет нашел Тузов в Рагузском монастыре францисканцев? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Сергей Геннадьевич. – Иезуиты всегда были достаточны умны и никогда полностью не доверяли бумаге. К сожалению, самое интересное Фортис, надо полагать, обсуждал с кардиналом при личных встречах.

– Н-да… Понятно, – разочарованно протянул Липатов и тут же задал следующий вопрос: – А кто послал бандитов в мою квартиру? Это вы знаете?

– Пытаемся выяснить, но пока безуспешно, – развел руками Сергей Геннадьевич.

– Хм… Жаль. Но кто же тогда их перестрелял?

Я думал, что и на этот вопрос Сергей Геннадьевич ответит отрицательно, но он неожиданно оживился:

– А вот на этот вопрос я вам могу дать положительный ответ. Да, знаем! И…

Сергей Геннадьевич вдруг остановился на полуслове и замер. Похоже, что он высматривал что-то или кого-то за нашими спинами. Я хотел оглянуться, чтобы увидеть, на кого или на что он так странно смотрит. Но не успел. Раздался странный звук, нечто вроде «ху-у-п». Сергей Геннадьевич приоткрыл рот, издав звук, который бывает при отрыжке, и осел. Именно слегка осел, а не сполз, потому что кое-что мешало ему сползти на пол с дивана или упасть в сторону. Из его груди торчало оперенье стрелы. Да-да, именно стрелы! Стрелы для лука или арбалета – деревянной стрелы с красным пластиковым оперением.

Глава 12

– Боже мой! – услышал я голос Липатова. Сам я не мог произнести ни слова: меня словно парализовало от ужаса, вызванного внезапной смертью, произошедшей рядом. А Сергей Геннадьевич был мертв, вне всяких сомнений. Выстрел был точен: он прожил не более нескольких секунд после того, как стрела пробила ему грудь.

– Боже мой! – повторил Липатов уже громче, и его голос вдруг перешел в характерный звук экстренно опорожняемого желудка. Смесь кофе и маффинов хлынула на стол. И вот тут, наконец, дружно завизжали посетительницы кофейни.

* * *

Прошло две недели после гибели Сергея Геннадьевича. Тот ужасный день не то что стал забываться, но воспоминания о нем уже не заставляли содрогаться от ужаса. Один раз я посетил следователя и дал показания. Следователь их запротоколировал, задал несколько вопросов: о моих отношениях с покойным и с Липатовым; не подозреваю ли кого-либо… В общем, у меня сложилось впечатление, что следствие так и застрянет на месте, как это случилось с двойным убийством на квартире Липатова. И вдруг однажды раздался звонок от неизвестного абонента.

– Мечислав Мстиславович Булгарин? – донесся из телефонной трубки уверенный мужской баритон. – Вас беспокоит следователь Отдела по расследованию особо важных дел Следственного управления Следственного комитета по Москве майор юстиции Фролов Юрий Петрович.

– Э-э… Простите, кто? – промямлил я. Внезапный звонок следователя сам по себе неприятен, а уж расследующего особо важные дела – так вообще вызывает если не шок, то по меньшей мере глубокое замешательство. Так что мой глупый вопрос вполне простителен, поскольку из-за вышеупомянутого замешательства я не совсем расслышал фамилию звонившего.

– Следователь Юрий Петрович Фролов, – терпеливо повторил собеседник. – Прошу вас подъехать завтра к десяти часам утра ко мне в Балакиревский переулок, дом 23.

– Да, но я уже давал показания следователю… – начал было я, но собеседник уже дал отбой: видимо, следователь считал, что гражданин обязан бежать по его вызову сломя голову и извинением неявки может быть только смерть – желательно подтвержденная помимо свидетельства о смерти показаниями двух свидетелей. Впрочем, завтрашнее утро у меня было свободно, так что без пяти минут десять я уже входил в кабинет следователя Фролова. Надо сказать, что я был не в лучшем расположении духа. Чтобы добраться до Балакиревского переулка к десяти, мне пришлось выйти из дома в восемь часов утра. Через двадцать минут я вошел в вестибюль метро, куда стекались мощные потоки спешащих на работу людей, высаживавшихся из многочисленных автобусов, троллейбусов и маршруток. Автобусных остановок возле любой конечной станции метро просто тьма-тьмущая, так что казалось, вся Москва и Подмосковье решили съехаться в одно место, чтобы устроить давку специально для меня. Час пик был в разгаре, и, садясь на конечной станции в вагон, я так и не смог занять сидячее место. Что было немудрено, поскольку большая часть приехавших на станцию тут же перебегали на противоположную сторону перрона, увеличивая и без того внушительное число пассажиров. Оно и понятно: через пару станций от конечной влезть в вагон будет практически невозможно. Так и пришлось стоять все одиннадцать остановок до станции пересадки, после чего на «синей» ветке я вообще с трудом втиснулся в переполненный вагон. В довершение впечатлений, когда я, изрядно помятый, выполз на свежий воздух из недр станции «Бауманская», то направился не по Бакунинской, а по Спартаковской улице, то есть в противоположную сторону. И, только увидев прямо перед собой золотые купола Елоховского собора, я осознал свою ошибку и помчался в обратном направлении. Однако поделиться неприятностями утра со следователем я не мог и потому, устало плюхнувшись на предложенный мне стул, вытянул нывшие от долгого стояния ноги и стал молча ждать вопроса от следователя.

Следователь уточнил мои данные, затем задал вопрос о том, в каких отношениях я находился с покойным Сергеем Геннадьевичем.

– Меня об этом уже спрашивал прежний следователь, ваш коллега из Следственного отдела Южного округа, – не удержался я от ехидного замечания. – Все мои показания есть в деле. Неужели нужно спрашивать по десять раз? Вы что, хотите поймать меня на противоречиях?

Я не собирался своим вопросом «срезать» следователя, но вот своим ответом он меня точно «срезал».

– Вообще-то здесь вопросы задаю я, но для вас я хотел бы сделать исключение и позволить задавать вопросы мне.

Я с недоумением и подозрением воззрился на него, а следователь невозмутимо, словно не замечая моего замешательства, пододвинул ко мне пепельницу.

– Можете курить, Мечислав Мстиславович. Правда, курить в кабинетах запрещено, но что это за правила, из которых не бывает исключений? Не так ли?

Я почувствовал себя окончательно сбитым с толку и, хотя мне чертовски хотелось закурить, пробормотал:

– Нет, спасибо… Бросаю.

– И правильно, – согласился следователь. – Вообще-то я хотел спросить у вас кое-что не для протокола. Вы пишете детективные романы и являетесь помощником частного детектива. То есть, в общем-то, вы в теме и знаете, чем отличается следователь районного отдела СКП от следователя Следственного управления города Москвы. Вот я и хотел спросить: а вас не удивляет, что делом об убийстве Сергея Геннадьевича Загоруйко занимается следователь Отдела по особо важным преступлениям Следственного управления Следственного комитета Прокуратуры города Москвы?

– Я так понимаю, что обнаружились обстоятельства, которые побудили передать дело наверх, – предположил я. – Может быть, покойный Сергей Геннадьевич приходится родственником Генеральному прокурору?

– Представьте, никоим образом не приходится, – сдержанно улыбнулся следователь Фролов. – Просто руководство решило объединить два дела: о двойном убийстве в квартире гражданина Липатова и об убийстве в кафе «Старбакс». Догадываетесь, почему?

– Наверное, потому, что в обоих делах фигурирует господин Липатов, – высказал я лежавшую на поверхности догадку.

– Правильно! Причем в обоих случаях обстоятельства совершения преступления очень странные, а мотивы до сих пор непонятны. И показания господина Липатова, к сожалению, неубедительны.

– Я не знаю, что говорил следователю Липатов, но мои показания абсолютно правдивы, – ответил я.

– А я и не подвергаю их сомнению, – заверил Фролов. – Просто есть некоторые моменты, которые я хотел бы уточнить. Во-первых, обстоятельства вашего знакомства с покойным Загоруйко. Как следует из ваших показаний, он сам познакомился с вами, не так ли?

– Более того, он раздобыл номер моего телефона и позвонил мне.

– Зачем?

– Он хотел, чтобы я передал ему вещь, которую я нашел на улице. Сказал, что эта вещь принадлежит ему. При этом он представился Липатовым Владимиром Николаевичем. Разумеется, звонок вызвал у меня подозрения, я выяснил телефон квартиры Липатова и позвонил. Так, кстати, я и познакомился с настоящим Владимиром Николаевичем Липатовым.

– При встрече с Загоруйко вы сообщили ему о разоблачении?

– Да. Он объяснил свой обман желанием заполучить вещь, принадлежавшую покойному профессору Липатову и после его смерти, естественно, ставшую собственностью Владмира Николаевича. Но я заявил, что передам вещь только настоящему владельцу. И передал.

Я все ждал, когда же Фролов спросит меня: о какой именно вещи идет речь? Но он не спрашивал, и это меня нервировало. Неужели Липатов подробно рассказал ему историю деревянного креста с серебряными гвоздями?

– Как вы думаете, Загоруйко мог быть причастен к двойному убийству в квартире Липатова?

– Я подозревал, что он как-то в этом замешан. И Липатов тоже так думал. Когда Сергей Геннадьевич – покойный Загоруйко – позвонил мне, то пообещал раскрыть все тайны и развеять возникшие в отношении него подозрения.

– И поэтому вы вместе с Липатовым ожидали его в кафе «Старбакс» на Тульской?

– Да.

– И он вам все рассказал?

– Нет, мы только начали разговор и тут…

– Понятно. Кто выбрал это место для встречи? Сам Загоруйко?

– Нет. Это место предложил Липатов. Ему там почему-то было удобнее встретиться.

– Понятно. Теперь перейдем к деталям встречи. Свидетели утверждают, что вы сидели спиной к стене, лицом к входу и проходу от входа в торговый центр. В таком случае вы должны были видеть преступника. Нет?

– Что за вздор?! – вспыхнул я. – Как раз Загоруйко сидел спиной к стене, а мы лицом к нему и спиной к входу.

– Вот показания свидетеля: «Двое мужчин заняли столик, обозначенный на плане цифрой «3», и расположились на диване у стены, с которого был виден вход в кофейню «Старбакс». Что скажете?

– Правильно! Так и было. Но когда пришел Загоруйко, он попросил Липатова поменяться с ним местами. Якобы он не может сидеть спиной к проходу. Липатов пересел, и я тоже переместился так, чтобы видеть Загоруйко. Так мы с Липатовым и оказались спиной к входу. Ваш свидетель путает. Но там же был не один свидетель, так что кто-то должен подтвердить мои слова.

– Да, есть и подтверждающие ваши слова показания, – согласился Фролов. – Рад, что помогли уточнить неувязку. Похоже, что свидетель видел вас лишь в самом начале. А я уж думал: с чего ему врать? Вот и разобрались. Хорошо!

– Ну и слава богу! – с облегчением вздохнул я. Но Фролов, как оказалось, только приступил к делу. В дверь постучали, и в кабинете появился Тавров. Увидев меня, он удивленно вскинул брови, пожал мне руку и сел на свободный стул рядом со столом следователя. Поздоровавшись с Тавровым, Фролов все внимание переключил на него, но меня тем не менее не отпустил. Мы с Тавровым сидели друг напротив друга, и создавалось ощущение, что проходит очная ставка.

– Расскажите, пожалуйста, Валерий Иванович, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Липатовым Владимиром Николаевичем?

– Нас познакомил присутствующий здесь Мечислав Мстиславович Булгарин. Господин Липатов обратился ко мне в качестве клиента. Поймите меня правильно: этика частного детектива не позволяет без его разрешения раскрывать детали дела.

– Я понимаю, Валерий Иванович. И все же прошу вас рассказать детали дела Липатова. Дело о двойном убийстве в квартире Липатова и дело об убийстве в кафе «Старбакс» объединены в одно и переданы непосредственно в СКП Москвы по одной причине: в обоих делах в качестве свидетеля проходит господин Липатов и обстоятельства совершения обоих преступлений вызывают сильные подозрения в причастности Липатова к их совершению.

– Вот как? – в раздумье отозвался Тавров. – Похоже, что в интересах моего клиента проинформировать следствие о том, зачем он ко мне обратился. Дело в том, что незадолго до этого при подозрительных обстоятельствах скончался его дядя. И хотя смерть была признана естественной – обширный инфаркт, тем не менее Владимир Николаевич Липатов был уверен, что сердечный приступ спровоцировал визит вооруженного преступника и если бы даже не было сердечного приступа, академика Липатова все равно убили бы.

– Вот как? И что вам на сегодняшний день удалось выяснить?

– Во-первых: при ограблении был похищен только принадлежавший профессору Липатову древний деревянный крестик, унизанный серебряными гвоздиками.

– Это тот, который вы нашли на улице возле дома Липатова и который так хотел заполучить господин Загоруйко? – спросил у меня Фролов. Я утвердительно закивал головой.

– Во-вторых: грабитель вряд ли пришел только за крестиком, но внезапная смерть академика Липатова спутала его планы. Кроме того, Липатов, обнаружив грабителя в квартире, громко закричал и привлек внимание соседей. Поэтому грабитель, прихватив крестик и опасаясь, что его схватят, бросил в квартире рюкзак с оружием и фальшивым паспортом на имя Владимира Николаевича Липатова, но с фотографией грабителя.

– Вот как? Давайте-ка подробнее про оружие, – потребовал Фролов.

Тавров рассказал все, что нам стало известно про оружие и фальшивый паспорт.

– А что же вы раньше молчали?! – с досадой поинтересовался Фролов. – Валерий Иванович, вы же опытный сыщик, отставной полковник милиции! И скрыли важные улики! Я не говорю уже о том, что одной из улик было огнестрельное оружие. Вы же понимате, чем это для вас может окончиться?

– Я хочу напомнить, что на тот момент рюкзак и содержащиеся в нем предметы не являлись уликами: ведь дела о смерти академика Липатова и ограблении его квартиры были закрыты – одно за отсутствием состава преступления, а другое в связи со смертью подозреваемого, – невозмутимо напомнил Тавров. – Кроме того, найденный в рюкзаке пистолет с глушителем мог быть всего лишь игрушкой: деактивированным сувениром или даже имитацией. И глушитель, кстати, хотя и был настоящим серийным глушителем времен Второй мировой войны, но был абсолютно неработоспособен, поскольку резиновые прокладки, глушащие звук выстрела, давно рассыпались в пыль. Так что давайте не будем насчет «сокрытия улик», а сохраним деловой стиль беседы! Поверьте: если мой клиент причастен к преступлению, то в моих интересах как можно быстрее установить истину, чтобы аннулировать договор с ним и сохранить репутацию моего агентства. У нас с вами общие интересы, нам есть что друг другу рассказать – так давайте рассказывать.

– А вы убедительны, Валерий Иванович! – рассмеялся Фролов. – Меня предупреждал генерал Павлов: вам палец в рот не клади!

– Да уж, генерал Павлов знает, – согласился Тавров. – Он когда-то у меня опером начинал. Так какие у вас еще вопросы, Юрий Петрович?

– Вы в курсе, что двойное убийство в квартире Липатова совершено при помощи винтовки с глушителем? – спросил Фролов.

– Да, знаю, – ответил Тавров. – Эксперт почти уверен, что стреляли из трехлинейной винтовки Мосина с глушителем «брамит». А в рюкзаке, брошенном грабителем в квартире Липатова, нашли пистолет «ТТ» с глушителем «брамит». Интересное совпадение, не правда ли?

– И не случайное! – убежденно заявил Фролов. – Вы знаете, что Владимир Николаевич Липатов приходился племянником генералу Гущину, вдова которого сдала оружие покойного мужа, в том числе револьвер «наган» с глушителем «брамит»? Неужели это тоже просто совпадение? А что, если рюкзак и его содержимое в действительности принадлежали Владимиру Николаевичу Липатову?

– Почему же в таком случае в рюкзаке оказался паспорт Липатова с фотографией грабителя? – возразил Тавров. – Тогда нужно предположить, что Владимир Николаевич был связан с грабителем.

– Вот именно это мы сейчас и проверяем. Пока не удалось установить, пересекались ли пути беглого вора-рецидивиста и ученого-историка. Но мы это установим.

– Надо в первую очередь выяснить, где жил этот беглый рецидивист, – заметил Тавров. – В бегах так просто не прожить: нужны деньги, документы, крыша над головой. И все это у него было – ведь не на улице же он жил?

– Это всего лишь вопрос времени, – заверил Фролов. – Вы же знаете: машина закрутилась – не остановишь.

– Только неизвестно, сколько в нашем распоряжении времени, – вздохнул Тавров. – Кстати, вы не посвятите нас в страшную тайну: что вам удалось выяснить по убийству в «Старбаксе»?

– Убийцу все свидетели описывают как мужчину средних лет, среднего роста, шатена, в очках, одетого в темную куртку и кепку. Вроде была борода, но тут свидетели разделились. Фоторобот составили, но часть свидетелей не подтвердила сходства. Также нет однозначного ответа, откуда он вошел в кафе: с улицы или со стороны торгового центра. После убийства он выбежал на улицу, но куда убежал – мнения также разделились.

– А видеокамеры? – перебил я Фролова. – Там весь фасад торгового центра унизан видеокамерами.

– Увы! – развел руками Фролов. – Вы не поверите, но видеокамеры зафиксировали убийцу только со спины. Можно разглядеть лишь куртку и кепку, из-под которой выбиваются длинные волосы. Он вошел через вход со стороны ресторана «Грабли»: камера на входе развернута в сторону станции метро «Тульская», а преступник подошел со стороны Холодильного переулка. То же самое с камерой на выходе из «Старбакса»: показала лишь затылок. И даже непонятно, куда он направился: в записи видно лишь, как он уходит в сторону Большой Тульской улицы. А там можно и в метро податься, и в торговый центр «Ереван Плаза», или вообще на ту сторону улицы через подземный переход. Мы просмотрели записи всех камер, установленных в этом районе: и на «Ереван Плаза», и на Даниловском рынке… Есть мертвые зоны, не охватываемые ни одной камерой. Вот такими зонами и воспользовался преступник для организации отхода.

– Значит, он заранее готовился. И, надо полагать, не один день провел в этом месте, – предположил я. – Так почему бы не вычислить по записям камеры человека, бесцельно слоняющегося в интересующем нас районе?

– Увы! Таких людей слишком много, – пояснил Фролов. – К тому же для наблюдения он мог прислать другого человека. Так что бесполезно.

– А что с орудием убийства? – спросил Тавров.

– Арбалет, достаточно мощный. Согласно данным баллистической экспертизы, начальная скорость вылета стрелы не менее 100 метров в секунду. Неудивительно, что стрела мгновенно приколола к спинке дивана взрослого мужчину, словно жука булавкой. Стрела пробила тело Загоруйко и спинку дивана насквозь и застряла в стене – еле достали.

– Интересно: человек входит в ресторан со взведенным арбалетом винтовочного типа, то есть довольно большим орудием убийства, – принялся размышлять я. – Он проходит зал ресторана, выходит в вестибюль торгового центра, затем в зал кафе «Старбакс». А где же была охрана торгового центра?

– Убийца спрятал взведенный арбалет в коробке вроде тех, в которые пакуют электронику: вроде жидкокристалллических телевизоров, компьютерных блоков, сканеров, – пояснил Фролов. – Короче, плоская картонная коробка габаритами примерно девяносто на пятьдесят и толщиной сантиметров двадцать. Именно в такую коробку можно поместить подходящий по характеристикам американский арбалет «Десерт страйкер» от фирмы «Боутек». Просто идеальное оружие: высокая энергетика выстрела, практически бесшумный выстрел с плавным спуском и отсутствием вибрации. Похоже, что убийца стрелял прямо из коробки, не привлекая внимания. Поднял коробку, выстрелил и ушел. Расстояние до цели было не более четырех-пяти метров, при должном навыке не промахнешься.

– И сколько стоит такая штука? – полюбопытствовал я.

– В наших магазинах – не менее двух тысяч долларов. Не каждый может себе позволить. К сожалению, арбалет не нашли, так что может быть и качественная самоделка.

– А что насчет стрелы?

– Стрела интересная: хоть и явно для арбалета, но нестандартная.

– Что значит «нестандартная»? – насторожился Тавров.

– Наконечник существенно тяжелее, чем обычно принято для арбалетных стрел. За счет этого существенно снижена дальность, но увеличена пробиваемость и убойность, что в данном случае оказалось решающим. Кстати, смерть наступила от остановки сердца, но само сердце оказалось не задето: стрела прошла рядом, силой удара парализовав сердечную мышцу. Древко стрелы деревянное – хотя обычно используются кевларовые, – но древесина очень твердая. Впрочем, эксперт пока не дал заключения по виду дерева.

– Не удивлюсь, если это будет олива, – вырвалось у меня.

– Почему? – с интересом взглянул на меня Фролов.

– Давайте подождем заключения эксперта! – вмешался Тавров, бросив суровый взгляд в мою сторону.

– А у меня другое предложение, – продолжал я, не обращая внимания на Таврова. – Есть такой научно-исследовательский центр «Экспертный центр древесины». Так вот главный специалист центра Волков утверждает, что может по небольшому образцу установить не только породу представленного образца дерева и в каком регионе оно произрастало, но и его возраст, а также когда оно было срублено. Центр располагает уникальным оборудованием, которым могут не располагать ваши эксперты. Кстати, Волков делал экспертизу деревянного креста для покойного академика Липатова.

– Того самого? – оживился Фролов. – Из-за которого столько шума? И что же в нем такого особенного?

– Экспертиза показала, что крест изготовлен из оливы, выросшей на побережье Южной Далмации в начале четырнадцатого века.

– И всего-то? А что же столько шума вокруг него, как будто это частица Креста самого Иисуса Христа? – удивился Фролов. – Или в нем гвозди оказались не из серебра, а из платины?

– Нет, ничего подобного, – отверг я предположения следователя. – Просто некоторые полагают, что крест является ключом к несметным богатствам, спрятанным восемьсот лет назад.

– И Владимир Николаевич Липатов тоже в их числе?

– Некоторым образом. Он как раз считает, что крест является ключом не к сокровищам, а к месту хранения пропавшей из Константинопольской ставротеки, то есть места хранения частиц Животворящего Креста, самой большой из сохранившейся к тринадцатому веку части святыни. И у меня сложилось впечатление, что покойный Сергей Геннадьевич Загоруйко думал так же.

– И искать его он собирается за пределами России? – спросил после короткого размышления Фролов.

– Похоже на то, – подтвердил я.

– Извините, Валерий Иванович, но выпустить вашего клиента за границу я никак не могу! – решительно заявил Фролов. – Так что возьму с него подписку о невыезде.

– Этого никак нельзя делать! – беспокойно заерзал на стуле Тавров. – Ну, сами посудите, Юрий Петрович! Если Липатов действительно причастен к обоим преступлениям, то подпиской вы его не удержите. Найдет себе подходящий загранпаспорт и – только его и видели! Фальшивый купит или даже настоящий на чужое имя оформит – знаете ведь, как это делается. Но вот подпиской о невыезде вы заставите его насторожиться и начать заметать следы, которые он еще не успел замести. Давайте сделаем так: я лично постараюсь уберечь своего клиента от глупостей и даю вам в этом гарантии. Хорошо?

– Ох, Валерий Иванович! Что мне ваши гарантии? – вздохнул Фролов, но все-таки решился: – Хорошо! Не буду пока вашего клиента беспокоить. Но вас прошу: о каждом его шаге мне сообщайте. Трупов уже достаточно. Да, насчет эксперта вашего… Дайте мне его координаты. Как там эта организация называется? «Экспертный центр древесины»?

* * *

Между тем Липатов наконец получил ответ от профессора Вулановича из Черногории. Профессору удалось раздобыть несколько интересных документов, и он прислал их фотокопии вместе с выполненным им переводом. Нашлись документы по шхуне «Святой Трифон», однако, поскольку мы уже знали о ее судьбе со слов ныне покойного Сергея Геннадьевича, эти материалы не имели большой ценности. Поистине бесценным документом оказался список вещей, некогда принадлежавших семье бокельских графов Ивелич и переданных в Морской музей города Котор. В основном это оказались мелкие безделушки, мебель и картины. Профессор Вуланович обещал, что при первой возможности он сделает снимки этих вещей и вышлет электронной почтой.

– Все это хорошо, но как мы узнаем, какой именно предмет достался Ивеличам от Андрея Тузова? – усомнился я. – И вообще, Ивеличи могли отправить этот предмет в Санкт-Петербург, российским графам Ивеличам, чтобы те нашли наследников Тузова.

– Отберем наиболее подходящие, – ответил Липатов. – Понятно, что мелкие предметы, вроде табакерок и пудрениц, не подходят. Кроме того, нас интересуют предметы, датированные концом четырнадцатого века, а таких там совсем немного. Вся мебель явно более поздняя. Вот, пожалуй, пара шкатулок подойдет. Вообще, надо обратить пристальное внимание на шкатулки и сундуки: это вещи, необходимые в обиходе. Их часто ремонтировали, поэтому с датировкой музейные работники могли ошибиться – особенно если они не имели специального образования в этой области. Так что мне придется самому поехать и осмотреть все мало-мальски подходящие предметы из музея.

– Надо бы проверить и морской музей в Перасте, – осенило меня. – Ведь Пераст много ближе к Рисану, чем Котор. Просто там нет специальной экспозиции, посвященной графам Ивеличам. Экспозиция музея размещается в бывшем доме Витко Боевича, убитого в Дубровнике на дуэли капитаном Матеа Змаевичем, будущим русским адмиралом. Поэтому акцент сделан именно на этих двух исторических личностях и их родственниках. Но вот вещи из дома Ивеличей вполне могли там оказаться.

– А вы откуда это знаете? – удивился Липатов.

– Я был в обоих музеях на экскурсии, когда ездил отдыхать в Будву, – объяснил я.

– Ну вот, у меня уже есть личный чичироне для поездки в Черногорию! – рассмеялся Липатов. – Итак, будем готовиться к путешествию! Пора на месте, в полевых, так сказать, условиях, раскрыть тайну Джованни Тозо.

«И раскрыв ее, постараться не закончить жизнь, как Андрей Тузов», – мысленно добавил я.

* * *

Фролов не любил откладывать что-либо в долгий ящик. Он немедленно связался с Волковым и поручил ему – как независимому эксперту – экспертизу древка стрелы, которой был убит несчастный Сергей Геннадьевич. Волков довольно быстро выполнил работу. Результат оказался ошеломляющим.

Глава 13

Заключение, которое мне зачитал по телефону Фролов, гласило: «Материал представленного образца: зеленовато-желтая, тяжелая, твердая и свилеватая древесина. По особенностям структуры можно уверенно заключить, что это древесина ветви оливы. Возраст до прекращения роста – семьдесять лет. Регион произрастания дерева – Южная Далмация (восточный берег Адриатического моря от южной части побережья Хорватии до Албании). Дерево было высажено в период от одна тысяча трехсотого до одна тысяча триста пятидесятого года. Последняя обработка древесины выполнена не более двух-трех месяцев назад».

Оно почти буквально повторяло заключение Волкова, которое он, с его слов, дал покойному академику Липатову по кресту с серебряными гвоздиками. Возраст ветви был существенно меньше: видимо, для изготовления древка была срезана достаточно тонкая прямая ветка. Возможно, это была тонкая трость или жезл, который кто-то совсем недавно превратил в арбалетную стрелу. Но зачем?

– Наверное, убийца хотел дать понять тем, кого представлял Загоруйко: дескать, убийство связано с крестом из ветви оливы и не пытайтесь им завладеть, – предположил я.

– А откуда он мог знать, что следствие обратится к Волкову, а не ограничится стандартной материаловедческой экспертизой? – задал резонный вопрос Фролов. – Ведь можно просто указать, что материал древка стрелы: зеленовато-желтая, тяжелая, твердая и… как там… ну, не важно, короче, прочная древесина, предположительно оливы – и этого будет вполне достаточно для следствия.

– Вот я, например, подумал: если дело передали в следственное управление города, то уровень расследования будет более высокий, – ответил я. – Разумеется, это дилетантский подход, но убийца мог думать так же. А у вас самого нет ощущения, что киллер-арбалетчик не был профессионалом? И что арбалетчик из «Старбакса» не имеет ничего общего со стрелком из «трехлинейки» с глушителем?

– Мои предположения гроша ломаного не стоят, если не подкреплены фактами, – заметил Фролов. – А факты таковы: и тот и другой стреляют очень хорошо. И ушли оба грамотно. Вот так… Ищем следы. И пока это все.

В это момент раздался звонок мобильника. Я взглянул на номер вызывающего абонента: Тавров. Хм… Не ждал его звонка. Что-то случилось? Пришлось торопливо распрощаться с Фроловым.

– Слушаю вас, Валерий Иванович!

– Слава, ты, часом, не рядом с Липатовым?

– Нет, я дома, один.

– Хорошо. Есть информация по грабителю, который так нелепо погиб возле подъезда дома Липатова. В подмосковной Купавне одна старушка «божий одуванчик» обратилась в милицию с заявлением о пропаже жильца – Колтунова Виктора Павловича. Жилец оплатил проживание за три месяца, и, когда он месяца два не появлялся в съемной комнате, хозяйку взволновало, что он и дальше может не появиться – значит, прямой ущерб бабуле, надо срочно нового жильца искать. А как селить нового жильца, если вещи предыдущего постояльца в комнате? Вот и явилась она в милицию с заявлением о пропаже жильца. Заявление бабули восприняли без энтузиазма. Старушку уговорили его забрать и посоветовали после окончания оплаченного жильцом срока просто собрать его вещи и отдать их, если вдруг жилец объявится: дескать, не обижайся мил-человек, но платить надо вовремя, особенно одиноким пенсионеркам со скромными доходами. А коли будет возмущаться и качать права, то немедля звонить участковому, и тот решит все проблемы. Вот бабулька и решила собрать пожитки Колтунова. Взяла его сумку, и показалось ей странным: сумка пустая, но тяжелая. Полезла любопытная старушка в сумку, а там в потайном кармане пистолет! Настоящий, с полной обоймой, и еще запасная имелась. Перепуганная старушка сразу же бросилась в милицию. Провели обыск. Помимо оружия нашли паспорт Колтунова, и тут один из оперов вдруг сообразил, что лицо Колтунова ему вроде бы знакомо. В комнате жильца сняли отпечатки пальцев. Кроме отпечатков пальцев хозяйки квартиры, на предметах обстановки оказались отпечатки пальцев только одного человека – Торбы Ярослава Ивановича, тысяча девятьсот семидесятого года рождения, уроженца украинского города Тернополь. Тебе ничего не говорит это имя?

– Честно говоря… – растерянно пробормотал я, лихорадочно роясь в архивах своего мозга.

– Не вспоминай, ты можешь этого и не знать, – сжалился Тавров. – Так звали того самого беглого рецидивиста, которого на твоих глазах сбила машина возле дома Липатова.

Вот оно что!

– Но зачем ему два паспорта? – удивился я. – Ведь я так понимаю, что фальшивые документы денег стоят. А откуда у беглого рецидивиста деньги? Похоже, что документами его снабдил наниматель.

– Скорее всего, так оно и есть, – согласился Тавров.

– Но где-то Торба должен был встречаться с нанимателем, – продолжал я. – А раз он в розыске, то лишний раз выходить на улицу он бы поостерегся. Что там сказала старушка насчет посетителей ее жильца?

– Был один посетитель. Она обратила внимание, что он старался прятать лицо и не снимал перчаток, заходя в комнату Торбы. Высокий, одет в пальто из серебристой плащовки и шляпу с широкими полями. Старушке удалось мельком увидеть лицо гостя, когда он выходил из туалета и внезапно столкнулся с ней в полутемном коридоре. По ее уверениям, она узнает его, если увидит в жизни. Но фоторобот составить не смогла.

– А в туалете снимали отпечатки пальцев? – спросил я.

На том конце линии связи на полминуты воцарилось молчание. Затем снова раздался голос Таврова:

– Слава, ты гений! Ну уж в туалете перчатки он должен был снять обязательно! Впрочем, милиция сразу потеряла интерес к делу, как только выяснилось, что находящийся в розыске рецидивист уже мертв. Но я пошлю человека, который снимет отпечатки пальцев по всей квартире, в первую очередь в туалете и ванной комнате. Старушка ведет очень замкнутый образ жизни и вряд ли впускает в дом случайных людей. Если наниматель Торбы прикоснулся к чему-нибудь в туалете, кроме сливной ручки, то мы легко вычислим его отпечатки. Ладно, сейчас же позвоню своему криминалисту.

Тавров дал отбой. Он снова разбудил во мне охотничий инстинкт, жажда деятельности вспыхнула во мне с новой силой, и я вдруг вспомнил, что давно не проверял электронную почту.

Я бросился к компьютеру и торопливо застучал клавишами, набивая логин и пароль от почтового ящика. Там оказалось два непрочитанных послания. Но главное, одно было ответом от адресата «berloga». И в нем было вложение! Дрожа от нетерпения, я открыл письмо. «Уважаемый Мечислав! Не знаю, зачем вам понадобилась Маринка, но надеюсь, что здесь романтическая история)))) Она оборвала связи после того, как ее обидел один гоблин. Не знаю, кто он в реале, но подписывался он ником «goblin». У меня сложилось мнение, что он ее умышленно чморил: наверное, покинутый любовник))) Короче, есть у меня старая фотка Маринки, высылаю ее вам, может, и сгодится. Больше ничем помочь не могу».

Дочитав послание, я нетерпеливо открыл вложенную фотографию. Она действительно была старая и не очень четкая: видимо, часть группового снимка. Но поскольку Марина Ковальчук была снята в полный рост, то не оставалось сомнений: эта мрачная каланча под метр девяносто с худым лошадиным лицом и сурово сжатыми тонкими губами не имела ничего общего с женщиной, так ловко вошедшей в доверие к Липатову.

* * *

План действий родился у меня немедленно: я составил короткое послание на английском языке, поскольку по-фински знал только два слова: «пууко» и «Йелопукки», причем даже не представлял, как они правильно пишутся. Я позвонил Таврову, коротко сообщил ему о своем плане, получил одобрение и необходимую информацию. И вскоре отправил свое послание на электронный адрес финской юридической компании «Целлариус». Текст в переводе на русский гласил: «Уважаемый господин Целлариус! Обращаюсь к вам для того, чтобы сообщить о реальной угрозе репутации вашей фирмы. Дело в том, что вот уже около месяца некая женщина в Москве выдает себя за сотрудницу юридической компании «Целлариус» из Хельсинки Марину Ковальчук и под этим именем вошла в доверие к клиенту нашего детективного агентства. Однако нам стало известно, что ее документы являются фальшивкой. Чтобы пресечь ее противоправную деятельность, требуется ваше официальное обращение к российским властям. Для сведения высылаю вам фотографию мошенницы, а также оказавшуюся в нашем распоряжении фотографию настоящей Марины Ковальчук, чтобы исключить ошибку опознания. С наилучшими пожеланиями, Мечислав Булгарин, сотрудник детективного агентства «Тавров».

На всякий случай я дал в конце письма официальные координаты и номер телефона офиса Таврова. После этого я созвонился с Липатовым и поехал к нему. Предстоял тяжелый разговор, и я не знал, что мне делать, если Марина будет в это время в квартире Липатова.

* * *

К счастью, Марины у Липатова не оказалось. Я обрадовался: в ее присутствии было бы нелегко рассказать, что она такая же Марина Ковальчук, как я – Брюс Уиллис. Для проформы я спросил:

– А где же Марина?

– Уехала в Черногорию по делам, – ответил Липатов.

Я насторожился: как только у нас обозначилась необходимость ехать в Черногорию, лже-Марина тут же отправилась туда.

– Какие у нее могут быть там дела? Ведь ее клиенты в основном находятся в России.

– Как раз российский клиент и попросил ее провести сделку по покупке недвижимости в Черногории, – пояснил Липатов. – Удачно, кстати, получилось. Ведь мы скоро едем в Черногорию, и Марина сказала, что мы можем остановиться на вилле, которую она покупает для клиента. Вилла расположена очень удобно: на берегу Боко-Которской бухты в уединенном месте. И главное: вилла стоит на самом берегу, имеет собственный причал, и вместе с виллой клиент покупает катер.

– Черт! – с досадой вырвалось у меня. – Значит, она в курсе всех ваших планов?

– Не всех, но тех, которые касаются поездки в Черногорию, – да… А что такое?

И Липатов с беспокойством взглянул на меня.

– Сейчас я введу вас в курс последних событий, – пообещал я. – Начнем прямо с того, что Марина – вовсе не Марина.

– Вы уверены? – с недоверием спросил Липатов.

– Уверен! То есть, возможно, что ее действительно зовут Марина, но уж то, что она не Марина Ковальчук, адвокат из финской юридической компании «Целлариус», – это абсолютно точно.

Я рассказал о полученной по электронной почте информации. Липатов, разглядывая распечатку фотографии настоящей Марины Ковальчук, с сомнением сказал:

– Мне кажется, что здесь какая-то ошибка.

– Такая вероятность есть, – согласился я. – Когда придет ответ из фирмы «Целлариус», тогда мы будем точно уверены. Зато появилась ниточка в деле с погибшим грабителем, беглым рецидивистом Ярославом Торбой. Помните, которого сбила машина?

– Да. А что именно?

– Нашли дом, в котором он снимал комнату. В комнате, в личных вещах Торбы, обнаружены пистолет и паспорт на чужое имя. Он только сбежал с зоны, и вдруг у него появились деньги на то, чтобы сразу заплатить за три месяца съема комнаты, оружие и два паспорта. Возможно, ему специально организовали побег, чтобы использовать его криминальные навыки. И главное, квартирная хозяйка видела приходившего к нему человека. Сказала, что если увидит его в реале, то сможет опознать.

– А что же она не помогла составить фоторобот?

– Пробовали, но не получилось. Не может старушка узнать человека по фотографии. Но, как она уверяет, в реале узнает точно.

– А в связи с чем милиция снова открыла дело?

– Да кто вам сказал, что его открыли?! Это Тавров ведет расследование. Он считает, что тот, кто приходил к Торбе, и был заказчиком ограбления вашего дяди.

– Вполне возможно, – задумчиво произнес Липатов. – Слушайте, я никак не могу поверить, что Марина…

Он не договорил и судорожно дернул кадыком. Ему никак не удавалось скрыть шок от разоблачения Марины, и он отчаянно цеплялся за соломинку.

– Давайте подождем ответа от «Целлариуса», – предложил я. – Тогда и вернемся к теме. Хотя есть от чего прийти в отчаяние. Дело о деревянном крестике тянется два месяца, и в нем уже имеется пять трупов, из которых три явно криминальные, а никаких признаков приближения к развязке не наблюдается. Мы до сих пор не узнали, кто послал рецидивиста Торбу к академику Липатову, кто послал бандитов к вам на квартиру, кто убил этих бандитов, кто убил Сергея Геннадьевича и кто такая на самом деле Марина. Мы многое узнали о крестике, судьбе Джузеппе Тозо и Андрея Тузова и тем не менее не знаем, какую роль играл крестик во всей этой истории. Меня охватывает отчаяние от постоянного ощущения опасности и отсутствия приближения к истине!

Говоря эти слова Липатову, я и не подозревал, что развязка наступит гораздо раньше, чем можно было ожидать.

* * *

Ночью я писал роман и потому лег спать далеко за полночь. Поэтому разбудивший меня в десять утра звонок показался очень ранним. Звонил Тавров. Даже не поздоровавшись, он сразу спросил:

– Ты сказал Липатову о том, что мы нашли квартиру, которую снимал рецидивист Торба?

– Да, – ответил я, зевая.

– Ты сказал, что хозяйка квартиры может опознать приходившего к Торбе мужчину, если увидит его вживую?

– Да.

– Вот как…

Тавров сделал паузу.

– Еще что-нибудь ты говорил Липатову?

– Нет. Если вы о…

– Слава, приезжай ко мне в офис, – прервал меня Тавров. – Кое-что случилось.

* * *

Я не стал даже завтракать, лишь торопливо выпил чашку сублимированного кофе и помчался в офис Таврова. По дороге я терялся в догадках: что же могло произойти? Может, что-то случилось с Липатовым? И почему Тавров не захотел сказать мне все по телефону?

– Сегодня утром мой криминалист, прибывший снимать отпечатки пальцев в квартире рецидивиста Торбы, обнаружил там труп хозяйки квартиры.

– Оперативно сработано. Думаете, они подслушали наш разговор?

– Да, потому что моему человеку удалось найти отпечатки пальцев в туалете, которые не принадлежат ни Торбе, ни квартирной хозяйке. Липатов никуда не выходил из дома: сейчас оба выхода из его квартиры я контролирую с помощью видеокамер. Камеры работают от датчиков движения, и мне не потребовалось много времени, чтобы просмотреть записи после твоего разговора с Липатовым. Так что Липатов вне подозрений. Тогда кто?

– Тогда мы, – грустно усмехнулся я. – Видимо, прослушиваются разговоры: либо мои, либо ваши, либо Липатова. Возможно, что и все наши телефоны. Надо бы проверить.

– Проверим. Еще идеи есть?

– Есть. Липатов задумал ехать в Черногорию. Но планами пока не делится. Не вздумал бы он тайком от нас туда отправиться! Если придет ответ от «Целлариуса» и Липатов окончательно убедится в том, что Марина не та, за кого себя выдает, – не захочет ли он сам с ней разобраться?

– Нет, не похож Владимир Николаевич на Отелло, – не разделил Тавров мои опасения. – Он рациональный человек. Думаю, когда пройдет первый шок от разоблачения Марины, его можно будет убедить, что лучше сыграть в отношении нее свою игру.

– И пожить на халяву в вилле на берегу БокиКоторской, – закончил я мысль Таврова, добавив с ехидством: – Там, в случае чего, Марине и ее сообщникам будет легче нас прикончить и спрятать трупы так, что никто не отыщет: недалеко от берега глубина уже метров двадцать, а то и все тридцать – камень на шею, и аминь, никто не найдет.

– Сплюнь, а то еще накликаешь, – поморщился Тавров. Я усмехнулся, но на всякий случай сплюнул.

Надо срочно поговорить с Липатовым о поездке в Черногорию.

* * *

На следующий день я получил ответ от главы финской юридической Карла Целлариуса. Как и следовало ожидать, почтенный финский адвокат с глубоким возмущением воспринял известие о появлении в Москве наглой аферистки, действующей под именем его сотрудницы, и просил оказать содействие в скорейшем пресечении ее преступной деятельности. Я немедленно переслал ответ Целлариуса Липатову и отправился к нему домой.

Липатов действительно был занят разработкой плана поездки в Черногорию. К моему удивлению, он пребывал в заметно приподнятом настроении и даже пытался напевать. Мелодию, правда, опознать не удалось.

– Вы прочитали мое письмо, Владимир Николаевич? – осторожно осведомился я.

– Да, Мечислав, спасибо! – бодро откликнулся Липатов. – Как нельзя вовремя вы разоблачили эту женщину. А ведь у меня, простофили, даже сомнений не возникало в ее искренности! Ну, ничего, как говорится: век живи, век учись.

– Продолжение помните? – не удержался я.

– Это насчет «дураком помрешь»? Возможно. Но на эти грабли я еще раз точно не наступлю. Ладно, сейчас надо заниматься организацией поездки в Черногорию. Я уверен, что там мы раскроем все тайны.

– А вы не боитесь столкнуться там с Мариной?

– Нет, не боюсь, – невозмутимо ответил Липатов. – Более того, я согласился с ее предложением остановиться на вилле, которую она покупает для своего клиента.

Я в изумлении воззрился на него. Липатов сам завел разговор, который я так мучительно обдумывал накануне, и предупредил все мои сомнения.

– Поймите, если Марина… или как там ее… Если она догадается, что мы ее разоблачили, то сможет нарушить все наши планы. Так что придется вести себя предельно осторожно. Разумеется, я рассчитываю на то, что вы с Тавровым поедете вместе со мной. Скажу без обиняков: мне очень не хотелось бы оставаться один на один с Мариной. Неудобно признаваться в этом, но после всего произошедшего – элементарно боюсь.

Однако все складывалось как нельзя лучше, и я даже боялся в это поверить.

– А можно узнать подробности вашей черногорской программы?

– Первое: ищем тот самый предмет, который Андрей Тузов тайно переправил графу Ивеличу. Не факт, что мы его найдем, но подходящих предметов довольно много, и по их фотографиям, присланным профессором Вулановичем, ничего не определишь. Так что все посмотрим на месте.

– А если нам так и не удастся найти этот предмет?

– Тогда попробуем найти место, где Паштровичи спрятали ларец с Животворящим Крестом, по имеющейся информации, – твердо ответил Липатов.

– По какой «имеющейся»? – с недоумением возразил я. – Разве что манускрипт Тозо… Но он и сам не знал, где спрятан Животворящий Крест. Помните? В месте, где он рассчитывал найти его, ничего не оказалось.

– У меня есть кое-какие мысли на эту тему, но все можно окончательно уяснить только на местности, – уклончиво ответил Липатов.

Я почувствовал себя несколько уязвленным: за время всех этих приключений с Крестом я уже не считал себя всего лишь сотрудником детективного агентства, нанятым Липатовым для расследования обстоятельств смерти его дяди. Я ощущал себя полноправным участником операции по раскрытию тайны Животворящего Креста, и слова Липатова я воспринял как попытку поставить меня на место. Впрочем, я понимал его чувства: как-никак многовековая тайна рода Тузовых-Липатовых должна быть раскрыта им, последним представителем рода. Это будет справедливо. А мы с Тавровым всего лишь его помощники. Причем нанятые за деньги.

* * *

Итак, мы отправлялись в Черногорию. Проблема с жильем вроде бы была решена. Виз, слава богу, для граждан России, въезжающих в Черногорию с целью туризма, пока не требовалось. Авиабилеты при наличии регулярных рейсов в Подгорицу и Тиват из Москвы – вроде бы не проблема, ведь едем мы задолго до начала туристского сезона. Кстати, как там сейчас? Наверное, надо захватить теплую одежду. Хотя на побережье по-любому теплее, чем в Москве: у нас февраль – разгар зимы, а там уже в конце января мимоза цвести начинает. Так что московская зимняя одежда будет излишне теплой.

По просьбе Липатова я озадачился приобретением билетов. Проще всего это оказалось сделать через черногорского туроператора. В это время года регулярные рейсы Монтенегро Эрлайнс на Тиват отправлялись по вторникам и четвергам, а по субботам летал самолет российской авиакомпании С7. По просьбе Липатова я взял билеты в оба конца на ближайший четверг. На человека это составило по 330 евро плюс 15 евро сбора аэропорта «Тиват». Довольно дорого, но искать дешевле было бессмысленно: на этом направлении даже в куротный сезон рейсы дискаунтера Скай Экспресс стоили недешево. Было искушение взять за счет клиента первый класс, который стоил почти в два раза дороже, но я постеснялся: все-таки доцент Липатов даже с учетом дядиной собственности далеко не олигарх.

Вылет должен был состояться десять минут четвертого дня из Домодедова. С учетом разницы во времени между Черногорией и Москвой мы должны были приземлиться в Тивате в половине пятого по местному времени. Удобный рейс: не надо рано вставать, и на месте будем до темноты, есть время и принять душ с дороги, и поужинать в ресторане. Обожаю черногорскую кухню: жаренную без масла и специй свинину-вешалицу, каймак и оливки с мягчайшим белым хлебом и, разумеется, ароматнейший, тонко порезанный пршут. И все это под местное красное вино «Вранац». Прелесть!

– Если не хотите лететь из Домодедова, то можем организовать вылет из других аэропортов, – сказала девушка, оформлявшая авиабилеты.

– Зачем? – удивился я. – Меня Домодедово вполне устраивает. Внуково тесновато, а Шереметьево бестолково.

– После недавнего взрыва некоторые не хотят лететь из Домодедова, – извиняющимся тоном пояснила девушка.

Однако странные попадаются люди! Каждый год в России только в дорожно-транспортных происшествиях погибает свыше двадцати тысяч человек. Количество жертв «дорожной войны» на три порядка больше жертв терроризма, однако люди продолжают ездить на машинах, маршрутных такси с водителями-камикадзе и отважно перебегают улицы на любой сигнал светофора. А если приплюсовать к вышеуказанным жертвам погибших от рук преступников и халатных врачей, а также от несчастных случаев, стихийных бедствий, пожаров и просто наложивших на себя руки – таких «естественных» для парадоксального «общественного сознания» смертей стабильно набирается свыше восьмидесяти тысяч в год. Помню поразившую меня статистику за 2005 год: 140 тысяч криминальных смертей и 50 тысяч самоубийств. Да нам впору себя самих бояться, а не террористов! И тем не менее находятся люди, которые после марта 2010 года перестали ездить на метро, а после января 2011-го боятся летать через Домодедово. Уму непостижимо! Как сказано в одном популярном фильме: «Вот чудак-человек! У него перед носом «наган» пляшет, а он щекотки боится».

* * *

Поразмышляв над экипировкой, я не стал надевать в дорогу зимнюю куртку из буйволиной кожи на толстой синтепоновой подкладке и уж тем более длинное пальто из овечьей кожи. Для поездки я выбрал легкую куртку из тонкой, но прочной оленьей кожи с воротником «под горло», защищающим от ветра лучше всякого шарфа. А для тепла взял два шерстяных джемпера: тонкий и толстый. Если надеть оба, так и сильный мороз не страшен. Сейчас, правда, московская погода словно сжалилась надо мной и решила подготовить путешественника к адриатической весне: температура впервые за зиму поднялась выше нуля и достигла двух градусов тепла. Поэтому я ограничился одним тонким джемпером под куртку.

Перед выходом чуть было не забыл зонт. Еще бы не забыть: за окном сугробы и метет метель. Выскочив из подъезда, я воспользовался услугами одного из постоянно торчащих возле магазина «бомбил»: хоть полтора километра до ближайшей станции метро я обычно преодолеваю пешком, но тащить по обледеневшим и еще не везде расчищенным после снегопада дорожкам чемодан на колесиках мне не хотелось.

Глава 14

Преимущество метро в том, что в нем не бывает пробок. Может быть сбой в движении поездов из-за аварии или упавшего на рельсы несчастного, но это случайность – в отличие от автомобильных пробок. Для Москвы автомобильные пробки – привычная закономерность.

Через расчетных полтора часа я уже садился в автобус-экспресс до Домодедова. Был не час пик, и автобус минут через сорок подкатил к аэропорту. Не успел я занять очередь возле стойки регистрации, как появились Тавров и Липатов: они приехали на аэроэкспрессе от Павелецкого вокзала.

Наконец наступил сладостный миг, когда мы, пройдя «зеленый коридор», паспортный контроль и зону безопасности, оказались в стерильной зоне аэропорта. По сравнению с остальными московскими аэропортами у Домодедова просто огромная стерильная зона. Тавров с Липатовым направились в магазин дьюти-фри, а я пошел выпить кружечку Гиннесса в знакомое кафе: когда-то тут подавали настоящий Гиннесс.

Через полчаса появились Липатов с Тавровым: оба с одинаковыми пакетами магазина дьюти-фри. Пакет Таврова был отягощен заметно больше, чем пакет Липатова. Когда Тавров поставил пакет на стол, из него высунулась головка литровой бутылки виски «Джемисон». Интересное наблюдение: продаваемые в дьюти-фри литровые и пол-литровые емкости «Джемисона» содержат в себе напиток, сильно отличающийся в лучшую сторону от того, что содержится в бутылках «Джемисон» в семь десятых литра, продаваемых в наших супермаркетах. Почему? Наверное, этот «Джемисон нольсемьдесятых» тоже делают в Питере, как и продаваемый в тех же супермаркетах Гиннес.

– А вы что купили, Владимир? – с любопытством спросил я Липатова.

– Духи для Марины, – невозмутимо ответил Липатов и, заметив удивление в моих глазах, пояснил: – Учитывая то, что… что было между нами, было бы странно с моей стороны явиться к ней без подарка.

А у Липатова недюжинное самообладание! После всего, что произошло – нападений, убийств, разоблачения Марины, – он быстро взял себя в руки. Вот что значит преданность идее! И пусть это идея не о счастье человечества, мировой революции или торжестве демократии, а всего лишь стремление раскрыть древнюю родовую тайну – она все равно достойна уважения.

* * *

Мы приземлились в Тивате без опозданий. Небо с небольшими симпатичными облачками, легкий ветерок и около десяти градусов тепла. После траурного белого наряда зимней Москвы природа радовала зеленевшей травой и вечнозеленой средиземноморской растительностью. На паспортном контроле и таможне проблем не возникло, багаж получили быстро, и уже через сорок минут после приземления мы выходили на площадку перед зданием аэропорта.

Передо мной в дымчатой синеве, кое-где закрытой редкими облаками, возвышалась громада Ловчена; слева вытянул зеленую спину Врмац; легкий ветерок шевелил длинные листья пальм, и казалось, что они радостно приветствуют пока еще немногочисленных гостей. После загазованной Москвы с грязным, отравленным выхлопами зимним воздухом свежий морской бриз заставлял дышать полной грудью и дурманил голову.

На стоянке нас уже ожидали Марина и пожилой мужчина с густыми седыми волосами. Их вьющейся густоте позавидовал бы любой молодой человек, а седина лишь придавала благородства облику мужчины. Я догадался, что это профессор Вуланович. Марина радостно бросилась к Липатову, и тот на все сто процентов отыграл свою роль: обнял ее, поцеловал и подарил коробочку духов. Вуланович тем временем обнялся с Тавровым: я знал, что они давно знакомы. Тавров представил меня, Марину и Липатова Вулановичу.

– Очень рад! – сиял широкой улыбкой Вуланович, крепко пожимая и встряхивая мою руку. – Я все подготовил, ждали только вас. Завтра же с утра мы можем поехать в Морской музей Котора, чтобы осмотреть все вещи из палат Ивеличей, даже те, которые не выставлены в зале, а лежат в запаснике.

Марина приехала на красном «Шевроле Авео» с автоматической коробкой. Профессор Вуланович оказался обладателем старенького темно-серого «Фольксвагена Гольф». Липатов уселся на переднее сиденье «шеви», мы с Тавровым – на заднее. Вуланович наклонился к окну и сказал Липатову:

– Кстати, хочу вас познакомить с профессором из Григорианы, Папского Григорианского университета. Он имеет прямой доступ к архиву Ватикана, лично знаком с папой. Возможно, он сможет для вас найти недостающую информацию.

И он сунул Липатову визитку. Липатов посмотрел на нее, хмыкнул и передал мне. На визитке с эмблемой Григорианы было написано: «Eberhard Landsberg, Professore Ordinario, Decano della Facolta di Storia e Beni Culturali della Chiesa, Pontificia Universitas Gregoriana».

– Как я понял, это профессор Эберхард Ландсберг, – сказал я Липатову, возвращая ему визитку. – К сожалению, не силен в итальянском, поэтому остального прочитать не смог.

– Я тоже не силен в итальянском, но понял, что он является деканом факультета истории и культурного наследия Церкви Папского университета Григориана. Надеюсь, что знакомство с ним окажется полезным. Марина, мы сможем принять обоих профессоров на твоей вилле?

– Вполне! И даже если они прибудут с симпатичными аспирантками, – весело ответила Марина, выруливая со стоянки. Машина устремилась в сторону моря, в Тиват. Объехав территорию аэропорта, мы продолжили путь вдоль Тиватского залива. Я понял, что мы едем на полуостров Луштица, и спросил Марину:

– А в каком месте Луштицы находится ваша вилла?

– Я же говорила, что она не моя, – напомнила Марина. – Я просто покупаю ее для клиента. Он хочет использовать ее как мини-апартотель, так что можно считать, что она будет в моем распоряжении еще пару месяцев, пока владелец не наймет персонал для подготовки виллы к курортному сезону. А находится она на самой северной оконечности Луштицы, возле рыбацкого поселка Роса.

Минут через двадцать мы выехали на серпантин, спускавшийся прямо к поселку Роса. Отсюда открывался великолепный вид на остров Мамула, хорватский берег Далмации и вход в Боко-Которский залив. Спустившись по серпантину, мы проехали поселок Роса и оказались возле уединенно стоявшей роскошной трехэтажной виллы с довольно большим земельным участком и даже собственным небольшим пляжем с причалом. Возле причала покачивался большой катер для морских прогулок.

Увидев это, я присвистнул от удивления: внешний вид виллы и ее расположение превосходили все мои ожидания. Эх, сюда бы месяца через три-четыре приехать, когда в заливе потеплеет вода, – вот был бы славный отдых!

– И сколько стоит все это великолепие? – спросил Липатов у Марины.

– Даже если мы вчетвером продадим все наше имущество, то все равно вряд ли соберем нужную сумму, – ответила с улыбкой Марина и предложила нам осмотреть виллу. Мы охотно согласились: было любопытно, осматривая виллу, чувствовать себя гостями радушной хозяйки, а не постояльцами.

Внутри вилла тоже выглядела солидно, хотя и без роскоши. На первом этаже, точнее цокольном этаже, располагались гараж, спортзал, душевая; крошечный, буквально метра четыре квадратных, бассейн, служивший резервуаром для воды на случай аварии водопровода, и разнообразные хозяйственные помещения, включая генераторную – на случай аварии на электростанции.

На собственно первом этаже, имевшем вход со двора, располагались большая терраса, просторная гостиная с камином, туалетная комната и кухня с подсобным помещением. Из гостиной вела лестница на второй этаж, где находились три спальни и туалет с ванной; при этом одна спальня имела уютную лоджию метров шесть квадратных, а через другую проходила лестница на крышу. На крыше имелся бассейн, откуда открывался вид как на Луштицу, так и на Топольский и Герцегновский заливы. Особенно великолепна была панорама раскинувшегося на дальнем берегу города Герцег-Нови.

Марина показала наши комнаты. Нам с Тавровым она отвела комнату с лоджией и двумя кроватями, Липатов получил в свое единоличное распоряжение соседнюю, за стеной, спальню, с единственной французской кроватью. Марина, как я понял, занимала спальню с лестницей на крышу.

Мы приняли душ, и я почувствовал сильный голод: на борту самолета я съел всего пару бутербродов.

– Можно закусить пршутом, оливками и сыром, – предложила Марина. – Готовить у меня нет времени, извините. Но здесь, в Росе, есть отличный ресторан «Адриатик». Вид у него непрезентабельный, но хорошая недорогая кухня. А спагетти карбонара там просто бесподобны! Можно съездить в Тиват, я знаю владельца конобы «Маэстрал»: он сам лично отбирает и привозит свежайшие морепродукты. Если уж хотите Котор посмотреть, то там рядом, в Доброте, есть ресторан «Эллас»: там тоже вкусно и недорого.

– А давайте съездим поужинать в Будву, – предложил Тавров. – Конечно, это раза в два дальше, чем Тиват, но у меня такая традиция: как приезжаю в Черногорию, так сразу в Будву, в конобу «Старый град». Там отличная рыбная чорба. Не возражаете, Марина?

– Знаю эту конобу, – кивнула Марина. – Летом там поет замечательный музыкант Горан. Не знаю даже, работает ли сейчас этот ресторан. Но если уж вы так хотите, то можно съездить и в Будву. Не Москва все-таки: пробок нет, расстояния небольшие.

– Буду вам очень признателен, – наклонил голову Тавров. Настоящий полковник! Я думал, что он еще чмокнет ручку Марины, но Тавров воздержался: для него это было бы слишком. Интересно, зачем ему нужно в Будву?

* * *

Коноба «Старый град» была открыта, и хозяин обрадовался, вдруг увидев в несезон старых клиентов. Мы сели за длинный стол у входа и заказали рыбную чорбу, печеную дораду и, разумеется, «Вранац про корде»: в честь приезда можно немного кутнуть.

Посреди трапезы Тавров встал и направился в туалет, примыкавший к помещению бара. Я сидел в торце стола, ближе к входным дверям, и заметил, что Тавров, войдя в барное помещение, свернул не налево, в туалет, а направо. Справа находилась только дверь запасного выхода, ведущая в узкий проход между площадью и воротами на пляж. Куда это он? Я терялся в догадках, пока не заметил боковым зрением скользнувшую по улице фигуру. Я успел повернуть голову и увидел сквозь стекло входной двери, как Тавров входит в дверь конобы «Галеб». Пробыл там он минут пять и вернулся в конобу «Старый град» тем же путем.

Зачем он заходил «Галеб»? Наверное, у него там назначена встреча, потому он и настоял на обеде в Будве. Но с кем?

Я следил за входом в «Галеб» боковым зрением, но оттуда никто не выходил. Ближе к концу нашей трапезы я тоже вышел якобы в туалет и повторил маневр Таврова. Войдя в «Галеб», я сразу бросил взгляд налево, в зал. Там сидел только один посетитель и сосредоточенно поедал мидии. Услышав, что кто-то вошел, он машинально поднял голову, и я, прячась от его взгляда, юркнул в туалет. Выждав пару минут, я стремительно вышел из туалета и выскочил на улицу, не глядя в обеденный зал «Галеба». Мне было не нужно этого делать: я уже узнал одинокого посетителя.

Это был майор юстиции Фролов.

* * *

Утром мы позавтракали пршутом и сыром. Марина сварила замечательный кофе. После завтрака мы вчетвером отправились в Котор. Я почему-то думал, что поедем туда на катере, и предвкушал удовольствие от прогулки по заливу, но Марина сказала, что на машине будет в несколько раз быстрее. Да, все правильно: неудобно заставлять Вулановича ждать из-за того, что мне хочется полюбоваться красотами Боки-Которской.

Проехав Тиват, наша машина нырнула в Врмацкий тоннель. Мне и здесь не повезло: я рассчитывал, что мы поедем мимо старого австрийского форта по серпантину, откуда открывается чудный вид на Котор и Доброту, но Марина для быстроты решила ехать по кратчайшей дороге.

Подъехав к Западным воротам старого города, иначе называемым Морскими, потому что они выходят на залив, мы оставили машину на парковке и вошли в старый город пешком. В кафе напротив часовой башни нас уже ждал Вуланович. Вместе с ним за столиком сидели еще три человека: пожилой худощавый мужчина – лысина и старомодные роговые очки придавали ему классический профессорский вид – и двое молодых парней лет двадцати пяти – двадцати восьми. Несмотря на то что один был брюнет, а другой – блондин, они чем-то неуловимо были похожи. Впрочем, их сходство могли вызывать одинаковые черные куртки из плащовки и такого же цвета брюки. Вуланович представил нас. Лысый действительно оказался профессором Ландсбергом, а молодые люди были его студентами, которых он взял с собой в командировку вроде как на студенческую практику. Брюнета звали Сандро, он был итальянцем, а блондин приходился нам земляком по бывшему СССР: студент Григорианы Юрий из украинского Ужгорода. Юрий говорил по-русски и выполнял функции переводчика между нами и профессором Ландсбергом, говорившим только по-немецки и по-итальянски – ну и латынь с древнегреческим знал, разумеется.

Профессор преподавал в Григориане два курса: «Истории Вселенских Соборов и Церкви от Никейского до Второго Ватиканского собора» и «Древней и средневековой истории Церкви». В Черногорию он приехал для поиска древних документов из старых католических монастырей, в чем ему оказывал помощь профессор Вуланович. Простодушный Вуланович рассказал Ландсбергу о цели нашего визита – разумеется, то, что знал, но и этого оказалось достаточно, чтобы возбудить любопытство Ландсберга. Тот попросил Липатова разрешить ему присутствовать во время наших музейных изысканий и оказать посильную помощь в датировке предметов. Липатов был крайне недоволен, хотя и пытался это скрыть, но мельком брошенный им в сторону Вулановича взгляд – продлись он подольше – мог бы испепелить целый флот не хуже легендарных зеркал Архимеда. Липатов был вынужден дать согласие, и наша компания покинула кафе. Марина поехала по делам, уговорившись с Липатовым о том, что он созвонится с ней, когда закончит дело в Морском музее.

В пределах старых крепостных стен город Котор невелик: не больше, чем территория внутри Московского Кремля. Поэтому мы уже минут через десять входили в палаты, построенные графом Марко Гргурином. Раньше этот большой дом принадлежал знатному которскому семейству Гргурин, а теперь здесь размещался Морской музей города Котор, в котором хранились уцелевшие вещи из дворца графов Ивеличей. Мы очень надеялись, что нужная нам вещь уцелела. И что мы ее сумеем найти.

* * *

В музее нас уже ждал служитель, предупрежденный Вулановичем. Он провел нас в небольшой зал, где на стенах висели картины и фотографии, так или иначе связанные с родом графов Ивеличей: портреты выдающихся представителей знатного бокельского рода, два портрета Екатерины Великой, пожалованные графу Марко Ивеличу лично императрицей за заслуги перед Российской империей; корабли, на которых плавали капитаны из рода Ивеличей, в том числе последний бокельский граф Ивелич – капитан Иван Ивелич. Здесь же висели фотографии капитана и его жены. Служитель указал нам вещи из дворца Ивеличей: кресла, изящный столик на гнутых ножках и шкатулку. Но все они были изготовлены после пятнадцатого века и уже в силу этого не могли принадлежать Джованни Тозо. Липатов сказал об этом Вулановичу, и тот удовлетворенно кивнул:

– Да, я и писал об этом вам, Владимир. Однако сохранилось несколько подходящих предметов, которые не выставлены здесь из-за плохой сохранности, а денег на реставрацию у музея, к сожалению, нет. Прошу вас, идемте!

Он сделал знак музейному служителю, и тот повел нас по лестнице наверх. Там, в небольшом чердачном помещении, хранилось множество частично или полностью сломанных вещей. Вуланович вытащил на середину пару разбитых и ободранных сундуков, шкатулку без крышки, раму от зеркала, колченогий туалетный столик без ящиков и странную толстую доску, к которой была перпендикулярно, ближе к краю, приделана еще одна доска потоньше.

– Есть еще несколько гнутых канделябров, сломанная сабля, кинжал без рукояти и прочая мелочь, но это явно не подходит. Так что это все.

Мы принялись внимательно осматривать предметы. Да, без всяких сомнений, это были очень старые вещи. Липатов осмотрел их и отбросил все, кроме шкатулки без крышки и странного сооружения из досок.

– Все не то, – разочарованно сказал он.

Профессор Ландсберг, вначале с интересом следивший за происходящим и внимательно осматривавший вещи, тут же поскучнел и откланялся вместе со своими студентами.

– Извините, но больше ничего нет, – с огорчением развел руками Вуланович. – Можно осмотреть музей в Перасте, но там официально нет вещей из рисанского дворца Ивеличей. Впрочем, возможно, вам имеет смысл осмотреть то, что там есть: ведь и музейные работники могут ошибаться.

Он повернулся к служителю и что-то сказал ему по-черногорски. Тот кивнул и вышел.

– Я сказал, что его помощь нам больше не нужна и что мы сейчас уйдем, – произнес Вуланович. – Чердак не запирается, поэтому мы просто закроем дверь.

Липатов вертел в руках шкатулку и вдруг с яростью ударил ее о край сундука. Шкатулка разлетелась в щепки.

– Это не то, – проворчал Липатов и взялся за странное сооружение из двух досок. – Интересно, что это?

Я придвинулся ближе и увидел, что доски покрыты резьбой, а на толстой доске, на верхней грани, имеется искусно выложенная инкрустация из кости и разных пород дерева. Инкрустация изображала крест.

– Это похоже на скамейку для ног с одной отломанной ножкой, – осенило меня.

– Скамейка для ног с крестом? – криво усмехнулся Липатов. – Это невозможно! Попирать крест ногами немыслимо для христианина. А Джованни Тозо при всех его грехах, несомненно, был христианином.

– Скамейка могла использоваться для того, чтобы опираться на нее во время молитвы, – вмешался Вуланович. – Если встать на колени, то на нее можно будет опереться локтями. Точнее, можно было опереться, пока была цела вторая ножка. В любом случае эта скамейка могла быть предметом из монашеской кельи.

– Могла, – согласился Липатов. – Во всяком случае, не зеркало и не огромный сундук, в котором можно спрятать быка.

Слушая их разговор, я смотрел на инкрустацию и не мог избавиться от ощущения дежавю. Круглые, несимметрично расположенные на темном контуре инкрустированного креста белые костяные кругляши были похожи на кнопки. Глубоко утопленные с поверхности доски кнопки.

– Послушайте, Владимир, – сказал я. – А вам не кажется, что мы уже где-то видели эту инкрустацию?

– Нет, не кажется, – резко ответил Липатов. – Мне никогда и ничего не кажется.

– А вот мне кажется, что… – продолжил было я делиться своими ощущениями, но Липатов не дал мне этого сделать.

– Когда вам что-то кажется, господин Булгарин, то креститься надо! – грубо, раздраженным голосом ответил Липатов. Он хотел еще что-то добавить и вдруг осекся. Он поднес доску к лицу и принялся настолько пристально вглядываться в инкрустированную поверхность, что создалось впечатление, что он ее вынюхивает. Затем он резко повернулся ко мне, и я попятился: мне показалось, что он сейчас разобьет доску о мою голову, как недавно разнес в щепки шкатулку об угол сундука. Липатов сделал шаг ко мне, я отшатнулся, но он успел сграбастать меня в объятия.

– Спасибо, Мечислав! – растроганно бормотал Липатов, тиская меня. – Вы просто гений! Ведь это же просто: крест – это ключ. Помните? Смотрите: расположение круглых костяных инкрустаций и серебряных головок гвоздей зеркально! Замок и ключ. Крест – это ключ!

Липатов отпустил меня и полез рукой за пазуху. Я, Тавров и Вуланович в недоумении переглянулись. Липатов достал, наконец, крестик с серебряными гвоздиками и торжественно поцеловал его. Затем он пристроил скамейку так, чтобы она опиралась на пол уцелевшей ножкой, а другой стороной легла на медный кувшин, с неожиданной для него истовостью перекрестился и натужно выдохнул:

– Ну, Господи, благослови!

Он приложил крест головками гвоздей к верхней инкрустированной поверхности доски и резко ударил по нему кулаком. Раздался щелчок, и на наших глазах казавшаяся монолитной доска расслоилась. Нижняя часть со стуком упала на пол. Мы словно по команде склонились над скамейкой, при этом я и Вуланович столкнулись головами. Шипя от боли и принося взаимные извинения, мы разглядывали нижнюю часть доски. Она была ровно такого размера, чтобы помещаться между ножками скамейки, и так искусно подогнана, что доска казалась единым целом. В центре нижней части доски была вырезана ниша, в которой виднелся потемневший от времени медный лист. Липатов осторожно достал его, подцепив лезвием карманного ножа за край: под ним обнаружилось нечто похожее на лист бумаги. Липатов с превеликой осторожностью достал, его и, внимательно осмотрев, сказал:

– Это пергамент. И не один лист, а несколько. Наверное, лист с текстом для лучшей сохранности был вложен между чистыми листами пергамента, чтобы окисел с медных пластин не залил текст. Не рискую их разделять здесь, боюсь повредить.

Он вложил листы обратно и прикрыл их медной пластиной. После чего с волнением обратился к Вулановичу:

– Профессор! Мне нужно заняться исследованием в более подходящей обстановке. Мне необходимо захватить находку с собой. Это можно организовать?

– Да, разумеется, – кивнул Вуланович. – Просто положите это в пакет, на вас никто не обратит внимания. Если это ценный исторический документ, его нельзя оставлять здесь, а надо законсервировать и изучить.

Я отдал Липатову пакет, в котором носил зонт. Липатов бережно завернул свое сокровище в пакет и, прижав его к груди, стремительно двинулся к выходу.

* * *

Выйдя из Морского музея, Липатов позвонил Марине. Закончив разговор, он с расстроенным видом сообщил, что Марина сможет подъехать только через час. Вуланович попрощался с нами и сказал, что заедет к нам на виллу после обеда, часам к четырем дня: его снедало желание узнать содержимое найденного пергамента. Липатов пообещал удовлетворить любопытство ученого: разумеется, если внутри действительно окажется текст и его удастся прочитать.

Мы зашли в бар небольшой гостиницы по соседству. Там было уютно и пусто: лишь владелец гостиницы и юноша – видимо, его сын – смотрели по телевизору «Ночь в музее» на английском языке с черногорскими субтитрами. Там за рюмкой вильямовки – ароматной грушевой водки – и чашкой кофе мы скоротали время.

Марина подъехала к Морским воротам с опозданием минут в двадцать. Мы даже слегка замерзли: все-таки десять градусов тепла не слишком тепло для людей, которые одевались для того, чтобы сидеть в помещении.

– Извините, джентльмены, что не смогла забрать вас раньше. Сейчас я отвезу вас в ресторан обедать, и с меня в качестве компенсации бутылка лозовача.

Нас с Тавровым предложение Марины вполне устроило, недоволен был лишь Липатов: ему не терпелось скорее приступить к изучению драгоценной находки. Он предложил пообедать на вилле, однако Марина убедила его, что в ресторане мы пообедаем вкуснее и, главное, быстрее, потому что на вилле в холодильнике нет ничего, кроме яиц и пива, и поэтому обязательно придется заезжать в месару – мясную лавку – и в супермаркет.

Обедали мы в Росе, в том ресторане, про который говорила Марина. Я съел вешалицу с оливками и белым хлебом, запив ее кружкой местного разливного пива «Никшичко». Марина порывалась выставить нам обещанную бутылку лозовача, виноградной водки, но мы сумели ее отговорить. От десерта мы отказались: во-первых, поеживаясь от мрачных взглядов сидевшего как на иголках Липатова; во-вторых, потому, что в одном из магазинчиков мы с Тавровым купили по бутылке вильямовки и монастырки – оранжевой на цвет от добавленного красного перца сливовой водки, таким образом решив вопрос с десертом.

Вильямовка с оливками – лучший десерт. В этом плане конкурировать с ней может только монастырка.

* * *

Наконец мы приехали на нашу виллу. Марина отправилась варить нам кофе, а мы расположились вокруг стола в гостиной. Липатов достал из пакета свое сокровище и осторожно выложил листы пергамента на стекло снятого со стены эстампа. Вдруг раздался стук металла о стекло.

– Что это? – вздрогнул я.

– Боже мой! – вскричал Липатов. – Да это не просто документ. Это – важный документ! К нему прикреплена свинцовая печать. Она лежала в доске, в специальной выемке под листами, поэтому я ее не заметил.

Липатов взял лупу и принялся изучать печать, отрывисто комментируя:

– Свинцовая печать, прикреплена шелковой нитью к документу. Печать двусторонняя… О боже! Да это печать папы Иннокентия Третьего, современника Энрико Дандоло!

Липатов осторожно уложил печать на стекло эстампа и нетерпеливо призвал:

– Смотрите, смотрите! Это не каждый видел. Подлинная двустороннняя печать папы Иннокентия Третьего!

Мы с Тавровым склонились над печатью.

– Вот! На одной стороне так называемая «апостольская печать»: изображения голов апостолов Петра и Павла с надписью S. РА S. РЕ, то есть «Sanctus Paulus, Sanctus Petrus». А с другой стороны – личная печать папы Иннокентия Третьего.

Липатов с волнением обвел нас горящим взглядом.

– Господа! Судя по печати, это беловой вариант документа, вышедшего из папской канцелярии Иннокентия Третьего, так называемый «in grossam litteram». А вот что он содержит в себе, покажет только текст.

Липатов внимательно рассмотрел пергамент в лупу и сказал:

– Это веллум.

– Что? – спросил Тавров.

– Веллум, иначе называемый велен. Высококачественный пергамент из шкур неродившихся или новорожденных телят. Он тоньше обычного пергамента, и хотя технологический процесс его производства такой же, как у пергамента, – с вымачиванием в известковом растворе и втиранием мела после сушки, – но велен значительно тоньше и белее. Велен прочнее и долговечнее бумаги и обычного пергамента, поэтому с конца двенадцатого века важные манускрипты всегда старались писать на велене. А акты английского и ирландского парламентов до сих пор издают на нем.

Липатов попытался карманным ножом разделить листы велена и вдруг с яростью воскликнул:

– Черт! Черт возьми!

Глава 15

Крик Липатова как лезвием полоснул по напряженным нервам.

– Что случилось? – всполошились мы с Тавровым.

– Его долго хранили в очень влажной атмосфере, и дерево не смогло уберечь велен от влаги. Если велен долго хранить при относительной влажности выше сорока процентов, то на нем часто заводится плесень или грибок. А в Боке-Которской всегда высокая влажность, даже летом. Надеюсь, что медные пластины пропитали велен окислом: видите – велен отливает зеленью? Тогда плесень и грибок не смогли бы размножаться, для них окись меди – яд. Но тут другая проблема: чернила. В Средние века чернила изготовляли из растений, богатых дубильными веществами: коры дуба, ольхи, ягод черники и так называемых «чернильных орешков». «Чернильные орешки» – это наросты на дубовых листьях в виде шариков, их обычно называют «галлами». Это убежище личинки дубовой яблоковидной орехотворки. Когда личнка превращается в насекомое, напоминающее осу, то оно вылезает из своего убежища и улетает. А опустевшие домики собирали и, так же как и кору, настаивали в кислом растворе – обычно в уксусе – около месяца, добавляя железные опилки. Поэтому такие чернила обычно называют железистыми или галлиевыми. Этот процесс длился почти месяц. Чтобы чернила лучше ложились на бумагу или пергамент, в них добавляли камедь, то есть смолу вишневого дерева. Такие чернила, в отличие от чисто растительных или минеральных, были более стойкими: мало выцветали и хорошо противостояли влаге.

– Понятно, понятно, – нетерпеливо кивнул Тавров. – И в чем же проблема?

– А в том, что эти чернила глубоко въедались в толщу пергамента и производили в нем химические изменения. А здесь еще медные пластины… Помните, как в школьных опытах медь оседала на железном гвозде, погруженном в медный купорос? Боюсь, что и здесь между железом, содержащимся в чернилах, и медным окислом с пластин могла произойти реакция, разрушающая структуру велена. И еще: похоже, что велен был покрыт сверху белковым раствором для лучшего отбеливания. Это способствовало тому, что листы велена сейчас плотно слиплись друг с другом и их невозможно разделить без использования специального инструмента: можно повредить велен или даже сам текст.

– Хорошо, что вы предлагаете? – спросил Тавров.

– Для начала я попробую увлажнить листы и их разделить. Для этого мне понадобятся тонкие лезвия.

– Их можно извлечь из бритвенного станка, – предложил я. – Обычно я бреюсь электробритвой, но в поездки стараюсь не брать вещи, без которых можно обойтись. Я купил сегодня пару одноразовых бритвенных станков и готов с радостью их пожертвовать.

– Спасибо, Мечислав! Тогда я приступлю к процедуре увлажения. Думаю, шести часов будет вполне достаточно.

Липатов взял эстамп с разложенным на нем папским документом и вышел из комнаты. Я же подвинул к себе медные листы и принялся их изучать. На первый взгляд они представляли собой нечто вроде медных листов для производства гравюр: на каждом были выгравированы извилистые зигзагообразные линии с надписями, выполненными латинским шрифтом. Одни надписи были покрупнее, другие помельче, причем те, которые помельче, были разделены надвое косой чертой. Хм… Что бы это могло означать?

В гостиную вернулся Липатов.

– Ну вот! – воскликнул он, довольно потирая руки. – Я уложил на документ влажное полотенце и через несколько часов попробую разделить слои велена. И мы узнаем, что и кому писал римский папа Иннокентий Третий в этом документе.

Заметив, что я разглядываю медные листы, он спросил:

– Ну как? Поняли, что это такое?

– Нет, – сокрушенно вздохнул я. – Нужна ваша помощь.

Липатов осмотрел одну пластину, затем другую. С минуту он стоял, сосредоточенно нахмурившись, затем улыбнулся и положил пластины на стол: одну вплотную к другой.

– Это карта, господа! Видите? Зигзагообразная линия переходит с одной пластины на другую. Это берег Эгейского, Ионического и Адриатического морей от Константинополя до Триеста. Надписи крупным шрифтом – это названия городов на побережье или недалеко от него.

– А что означают надписи шрифтом поменьше? – спросил Тавров. – И что интересно: все они размещены в столбик возле названия города, но их всегда разное количество. Что они означают?

– Этого я не знаю, – признался Липатов.

Мы принялись выдвигать разнообразные предположения, но ни одно не казалось убедительным. Единственное, на чем мы сошлись, что это, скорее всего, названия конкретных городов и примыкающих к ним областей, а также фамилии знатных родов, в них живущих. Но зачем понадобилось составлять эти списки?

* * *

Марина на этот раз решила порадовать нас ужином. Впрочем, жареные вешалицу, плескавицу и чевапчичи Марина приобрела в месаре, а картофель фри – в уже знакомом ресторане «Адриатик». Я помогал накрывать ей стол в гостиной, когда возле виллы раздался сигнал автомобиля. Выглянув с террасы, я увидел знакомый «Фольксваген Гольф», из которого выходил улыбающийся Вуланович. К моему удивлению, следом за ним из машины вылезли Ландсберг, Юра и Сандро. А этих кто сюда звал?!

Мое недоумение разрешила Марина, весело ответив:

– Уж если звать гостей, так побольше: все равно посудомоечную машину заполнять.

Оказалось, что она встретила Ландсберга с его студентами, когда возвращалась за нами к Морским воротам Котора, и пригласила их на ужин. Во всяком случае, именно так она объяснила присутствие излишнего количества гостей разъяренному Липатову, буквально ворвавшемуся на кухню.

– Все равно ты Вулановича пригласил на ужин! – защищалась Марина. – Следовало предупредить меня заранее, что ватиканский профессор тебе менее приятен, чем черногорский.

Ничего исправить было нельзя, поэтому оставалось только смириться. Мы уселись за стол и приступили к трапезе. Липатов сидел с мрачным выражением лица, но в конце концов наши с Тавровым и Мариной усилия, а также тосты под монастырку, вильямовку и лозовач разрядили обстановку. В заключение ужина последовал кофе и остатки привезенного из домодедовского дьюти-фри «Джемисона». Вот тут и начался разговор.

– Господин Липатов! Вам удалось найти то, что вы искали? – спросил Ландсберг. Я подумал, что Липатов даст отрицательный ответ. И еще подумал, что зря он отказывается от помощи Ландсберга: ведь ватиканский профессор может помочь с изучением документа из канцелярии папы Иннокентия Третьего. Но, похоже, что Липатов думал точно так же. Он достал из ящика тумбочки медные пластины и передал Ландсбергу.

– Взгляните, господин Ландсберг. Что вы можете сказать об этом?

Выражение лица Ландсберга, излучавшее благодушную доброжелательность, вдруг изменилось. Не знаю, как описать это изменение. Словно отдыхающий в шезлонге пляжник вдруг узнал, что его срочно вызывают на службу – примерно так. Ландсберг внезапно словно постарел лет на десять. Его студенты обеспокоенно следили за ним, и Юра даже коснулся плеча профессора. Но тот что-то пробормотал по-итальянски, и Юра снова вернулся к обязанностям переводчика.

– Извините, господин Липатов, сейчас господин Ландсберг ответит на ваш вопрос.

Ландсберг достал носовой платок, снял очки и долго протирал их стекла, затем снова водрузил их на нос и только после этого спросил:

– Кроме этого, вы еще что-нибудь нашли?

– Господин Ландсберг, я жду ответа на свой вопрос, – напомнил Липатов.

– Да, извините… Могу вам сказать, что это карта. Просто старая карта. Побережье трех морей: Эгейского, Ионического и Адриатического – от Константинополя до Триеста. Крупными буквами написаны названия городов и местностей, мелкими – фамилии знатных родов, населявших эти места.

– Это мы и сами поняли, – с легким раздражением заметил Липатов. – А что означают косая черта и буквы после каждой такой черты?

– Это не буквы, это римские цифры.

– Понятно, но все равно ничего не понятно, – вмешался я. – Вы можете яснее выражаться? Или вы тоже не знаете, что это в действительности означает, и строите догадки?

– Я знаю, что это такое, потому что я уже видел такую карту, – ответил Ландсберг. – Я видел ее в архиве Ватикана.

– Могу побиться об заклад, что эта карта принадлежала моему предку, Андрею Тузову! – вскричал Липатов, вскочив из-за стола. – Ее похитили иезуиты. И теперь понятно, что они сделали это по приказу римской курии!

– Я не знаю, как карта попала в архив Ватикана, – развел руками Ландсберг. – Но вы получите ее обратно и можете также оставить себе эти пластины, если отдадите мне то, что нашли вместе с этими пластинами.

– А откуда вы знаете, что мы еще что-то нашли? – быстро спросил Тавров.

– На этих пластинах всего-навсего выгравирована копия упомянутой карты. И без того, что вы нашли вместе с ней, карта не представляет никакого интереса.

– Ваша осведомленность потрясает! – насмешливо прокомментировал Липатов. – Может быть, в таком случае вы скажете, что мы нашли вместе с этими медными пластинами?

– Я знаю это в силу миссии, возложенной на меня кардиналом Маринелли, – ответил Ландсберг. – А вот вы совершенно напрасно пытаетесь узнать то, что вас совершенно не касается. Поверьте мне, господа, не стоит так упорно лезть в чужие тайны.

– Вы опять не ответили на мой вопрос, господин Ландсберг, – напомнил Липатов.

– Хорошо, я назову вам, что вы нашли вместе с этими пластинами, и в случае правильного ответа вы отдаете это мне, а себе оставите пластины. И если пожелаете, я вам передам оригинальную карту, хранящуюся в архиве Ватикана. Как вам мои условия?

– Извините, но условия здесь диктую я, – твердо заявил Липатов. – Не забывайте: то, на что вы претендуете, находится у меня и вы сможете это получить только с моего согласия.

– Хорошо. Ваши условия?

– Ответьте для начала на мой вопрос: как вы считаете, что мы нашли вместе с этими пластинами?

– Вы нашли буллу папы Иннокентия Третьего, – ответил Ландсберг.

Мы с Липатовым изумленно переглянулись.

– Может быть, вы скажете, что написано в этой булле? – небрежно спросил Липатов. Грамотный ход: ведь Ландсберг не может знать, что Липатов не смог разделить листы велена и потому незнаком с содержанием буллы. Но слишком небрежно сказал: похоже, что Ландсберг насторожился и не поддался на провокацию.

– Давайте так: вы отдаете мне буллу и даете слово, что никогда не будете пытаться узнать ее содержание или разглашать таковое, если упомянутое содержание стало вам известно неважно каким образом, – принялся Ландсберг формулировать очередное предложение. – Если вы примете это условие, то я расскажу вам, что в действительности означает эта карта. Вы оставляете себе пластины, а я в самом ближайшем времени передаю вам оригинал карты из архива Ватикана как вашу семейную реликвию. Случай будет беспрецедентный, но я добьюсь согласия понтифика на выдачу документа из архива в знак признания ваших особых заслуг – ведь вы передали нам бесценную буллу. Договорились?

– Дело в том, господин Ландсберг, что я и мои друзья разыскиваем древнюю реликвию, по праву принадлежащую моему роду, – пояснил Липатов. – И если булла содержит информацию о том, где находится эта реликвия, то вы должны сообщить мне эту информацию. В противном случае…

– Что за вздор?! – воскликнул Ландсберг. – Булла не содержит никакой информации ни о каких реликвиях или спрятанных сокровищах или тому подобных вещах. Если вы думали, что это карта спрятанных сокровищ, то вы очень сильно заблуждались.

– А откуда вы это знаете, если булла у нас? – поинтересовался Тавров.

– С каждой буллы, выходящей из канцелярии понтифика, в обязательном порядке делалась копия в папские регесты. И регесты времен понтификата Иннокентия Третьего сохранились практически полностью. Так что я читал эту буллу и прекрасно помню ее содержание.

– Хорошо, я согласен, – кивнул Липатов. – Господа, я прошу вас соблюдать условия нашего договора. Если кто-то не согласен с этими условиями, то прошу его покинуть гостиную на время нашего разговора с господином Ландсбергом.

Разумеется, все были согласны.

– Несите буллу, – потребовал Ландсберг. – Я должен увидеть предмет нашего договора.

Липатов удалился и через минуту принес эстамп с лежащей на нем буллой. Ландсберг осмотрел печать и благочестиво перекрестился на лики апостолов.

– Слава тебе, Господи, что услышал наши молитвы! Я вижу, господин Липатов, что вы не читали буллу?

– Я не рискнул отделять защитный лист велена от листа с буллой, чтобы не повредить документ.

– Тогда это все упрощает! – оживился Ландсберг. – Итак, слушайте, что означает карта, доставшаяся вашему роду. Я думаю, вы знаете, что ее составил дож Энрико Дандоло, но полагаете, что на ней указаны места, где дож спрятал несметные сокровища, вывезенные венецианцами из Константинополя. Не так ли?

– Во всяком случае, Андрей Тузов так полагал, когда отправлялся в свое роковое путешествие, – ответил Липатов.

– Так вот: дож Энрико Дандоло намеревался присоединить все побережье, указанное на этой карте, к владениям Венеции. Львиная доля сокровищ, награбленных в Константинополе, досталась венецианцам, но Венеции достигла лишь небольшая их часть. Большую часть Дандоло использовал для тайного подкупа знати в городах, которые обеспечивали контроль побережья трех морей. В обмен на деньги знать должна была признать власть Венеции. Таким образом, Венеция собиралась взять под контроль всю торговлю в Средиземном море, весь поток товаров между Западом и Востоком. Представляете, какие это сулило баснословные доходы Венеции? Настоящий Pax Venetia, Мир Венеции!

– То есть фамилии рядом с названиями городов – это знатные семейства этих городов, подкупленные венецианцами, а цифры после косой черты – сумма подкупа? – уточнил я.

– Да, именно так, а точнее, стоимость полученных от венецианцев даров, выраженная в серебряных марках. Разумеется, все это совершалось в строжайшей тайне: ведь знать предавала своих сюзеренов и в случае оглашения этой информации целые семьи аристократов могли быть казнены.

– В интересные дела влез мой предок Джованни Тозо, – пробормотал Липатов. – Но почему он продолжал прятать карту спустя более чем полтора столетия после смерти Энрико Дандоло? Ведь к этому времени многие знатные роды, получившие деньги от венецианцев, уже пресеклись, Далмация признала власть Венеции. Да и большинство городов уже давно сменили сюзеренов. Короче говоря, карта с компроматом утратила актуальность. Почему?

– Есть многое о тех временах, чего мы не знаем, – уклончиво ответил Ландсберг. Но я догадался о причинах его уклончивого ответа и столь рьяного стремления заполучить буллу восьмисотлетней давности, причем отнюдь не по причине ее древности.

– Пожалуй, я смогу ответить на ваш вопрос, Владимир, – небрежно заявил я. Все с интересом уставились на меня, а Ландсберг, как мне показалось, даже с некоторым беспокойством.

– Огласите вашу гипотезу, Мечислав, – предложил Липатов. – Не стесняйтесь. После того, что мы здесь услышали, самая смелая фантазия может оказаться реальностью.

– Гипотеза проста, и ключевое слово в ней – папа Иннокентий Третий, – начал я. – В свое время я собирался писать книгу о том времени и потому подробно изучал личность этого папы и его политику. Если обратиться к манускрипту Джованни Тозо, то очевидно, что папская булла найдена им вместе с картой в запечатанной печатями Энрико Дандоло металлической трубке. Этот момент он упоминает вскользь, сосредоточиваясь на ларце с Животворящим Крестом, но все-таки упоминает без возможности ложных толкований. Зададим вопрос: что связывало амбициозного папу Иннокентия Третьего и не менее амбициозного дожа Энрико Дандоло? Несомненно, их связывали общие политические интересы. Дандоло ограбил Константинополь, константинопольским патриархом был избран венецианец Фома Морозини, венецианцы при разделе территории Византийской империи получили часть Константинополя, Крит, Эвбею, Ионические острова, большую часть Кикладского архипелага и некоторые из Спорадских островов, часть Фракии от Адрианополя до берега Пропонтиды, часть прибрежья Ионийского и Адриатического морей от Этолии до Дураццо. Однако далеко не все эти земли Венеция смогла взять под контроль: кое-где местная знать, зачастую исповедовавшая православие, ожесточенно сопротивлялась власти латинян. Родственник византийского императора Михаил Ангел, опираясь на местную знать, захватил Эпир и прилегающие к нему земли, основав на них Эпирский деспотат, так что важнейший порт Дураццо – ныне албанский город Дуррес – так и не достался Венеции. А ведь Дандоло мечтал взять под контроль балканские берега трех морей – Адриатического, Ионического и Эгейского, чтобы вся торговля между Западом и Востоком шла через венецианцев. У него не было сил для вооруженного захвата территорий, но были деньги. Огромные деньги, награбленные в Константинополе. Дандоло стал подкупать местную знать, чтобы она обеспечила переход нужных Венеции территорий под ее власть. Но нужно было еще узаконить, сакрализировать эту власть в глазах народов и окрестных владык и главное – в глазах вассалов Латинского императора, империю которого Дандоло собирался окончательно подмять под Венецию. А кто мог это сделать лучше наместника Божьего на земле, римского понтифика?

– Но зачем римскому папе надо было укреплять власть Венеции? – спросила Марина. Оказалось, что она незаметно появилась в гостиной и тоже слушала мою речь.

– Дело в том, что предшественник Иннокентия на престоле Святого Петра папа Целестин Третий находился под каблуком императора Священной Римской империи германской нации Генриха Шестого. Когда Лотарио деи Конти ди Сеньи граф Лаваньи надел папскую тиару под именем папы Иннокентия Третьего, то он воспользовался удобной для него обстановкой для укрепления власти папства. Умерший за год до перехода к власти Иннокентия император Генрих Шестой оставил сына Фридриха двух лет от роду. Папа Иннокентий стал опекуном Фридриха, а германская аристократия раскололась в симпатиях и короновала сразу двух германских королей: Филиппа Швабского и Оттона Брауншвейгского, между которыми сразу началась борьба за единовластие, в которой принимали участие германские дворяне, разделившиеся на враждующие партии сторонников династий Вельфов и Гогенштауфенов. На престол императора оказалось сразу два претендента, и Иннокентий умело этим воспользовался. Когда Филипп Швабский стал одерживать верх, папа поддержал Оттона, признав его право на императорский престол. За это Оттон согласился уступить папе Равеннский экзархат, Пентаполис, Анконскую и Тосканскую марки, а также герцогство Сполето. Папство становилось одним из крупнейших феодалов Европы. Филипп и его сторонники были отлучены от церкви, но эта мера, к удивлению папы, оказалась неэффективной. К тысяча двести четвертому году позиции Оттона начали слабеть, а Филипп усилился настолько, что Иннокентию срочно понадобились новые союзники для борьбы с ним. Тем более что в папской области и даже в самом Риме постоянно тлел огонек мятежей: свободолюбивые римляне не могли простить Иннокентию то, что он вскоре после избрания папой сделал независимого выборного префекта Рима папским чиновником, назначаемым понтификом. В общем, папе нужны были войска. В те времена по всей Европе болталось множество безземельных рыцарей, авантюристов и просто разбойников без роду и племени, которые за деньги были готовы сражаться на любой стороне. Папе нужны были деньги, много денег. И Энрико Дандоло их дал. Не так ли, господин Ландсберг?

Ландсберг молчал. Его лицо было непроницаемо.

– Разумеется, римский понтифик не нищий германский ландскнехт или гордый, но бедный итальянский кондотьер – папе не дашь одноразовую подачку или ежемесячное жалованье. Я думаю, что папа Иннокентий запросил часть доходов от торговли в предназначавшихся Венеции землях. Именно так: доля в доходах. Очень больших доходах. Сколько? Четверть? Треть? Ну же, господин Ландсберг! Ведь мы и сами можем узнать, прочитав буллу.

– Половину, – буркнул Ландсберг. – Вы все равно уже в курсе дела, и я очень надеюсь, что вы сдержите данное вами слово не разглашать ставшую известной вам информацию.

– Мы уже подтвердили вам это, – нетерпеливо напомнил Липатов. – Значит, половина доходов Венеции в обмен на безусловную поддержку прав прожорливой Республики на побережье трех морей?

– Да, – подтвердил Ландсберг. – Гарантиями должны были послужить собранные Дандоло расписки знатных семейств городов, согласившихся за деньги обеспечить переход под власть Венеции. Эти расписки вместе с признанием права римской курии на половину доходов побережья трех морей, скрепленные печатями дожа и константинопольского патриарха, Дандоло отправил в Рим в обмен на папскую буллу, подтверждающую власть Венеции на упомянутых землях. Эту буллу и карту территорий побережья трех морей с указанием знатных семейств и переданных им сумм Энрико Дандоло должен был отправить в Венецию. Но не успел. Дандоло запечатал карту и буллу в металлическую трубку и отдал на хранение верным людям. Остальное вы знаете.

Ландсберг сделал паузу и продолжил:

– Вы понимаете, что если бы эта булла попала в руки врагов Церкви, то последствия труднопредсказуемы. Представьте себе: одной рукой римский папа покровительствует Латинской империи и крестоносцам, вассалам латинского императора; другой рукой он тайно передает права на эти же самые земли Венеции и благославляет знать на восстания против своих сюзеренов. Такое двуличие могло привести в отпадению от Церкви значительного числа правителей, и без того считавших власть папы и епископов чрезмерной и стремившихся ее ограничить. Если бы тогда, в начале тринадцатого века, эта булла получила огласку, то Реформация началась тогда же, на триста лет раньше. Только последствия ее были бы еще более тяжелыми: вместо Лютера и Кальвина половина Европы попала бы под влияние альбигойцев и схизматиков.

– Вы полагаете, что это было бы хуже для европейцев? – усмехнулся я.

– Безусловно! – убежденно заявил Ландсберг. – Альбигойцы и схизматики, лживо называющие себя «ортодоксами», или, как принято у вас в России, «православными», – это гнойники восточного язычества на здоровом теле европейской цивилизации. Альбигойскую ересь удалось уничтожить, но греческая схизма хотя и ослабела, но выжила.

– Это спорный вопрос, поэтому не будем его касаться, – предложил Липатов. – В чем я с вами согласен, так это в том, что Лютеру и Кальвину эта булла пришлась бы очень кстати: многие феодалы приняли участие в реформации исключительно ради секуляризации церковной собственности. И доказательства коварного двуличия римской курии весьма помогли бы узаконить захваты церковных богатств.

– Но ведь с тех пор прошло уже восемьсот лет! – воскликнула Марина. – Зачем вам по-прежнему нужна эта булла?

– Любой подрыв авторитета Церкви недопустим, особенно в условиях, когда Церковь и без того переживает глубокий кризис, – ответил Ландсберг. – Навоз не только дурно пахнет, но в больших количествах может поглотить все.

– Образно сказано, ваша обеспокоенность лично мне понятна, – согласился я. – Но как же Животворящий Крест?

– Какой Животворящий Крест? – удивился Ландсберг.

– Из манускрипта Джованни Тозо, которым мы руководствовались, следует, что он вез в Венецию не только наглухо запаянную и опечатанную печатью Дандоло металлическую трубку с буллой и картой, но и ларец с крупными фрагментами Животворящего Креста из константинопольской ставротеки, – пояснил я. – При помощи Животворящего Креста дож Андреа Дандоло собирался спасти Венецию от чумы. Что вам об этом известно?

– Об этом мне ничего не известно, – отрицательно покачал головой Ландсберг. – Про Джованни Тозо я знаю лишь то, что дож Венеции Андреа Дандоло поручил ему доставить буллу и карту в Венецию. Некоторые документы из архива Ватикана создали у меня впечатление, что семейству Дандоло остальные «золотые семейства» Венеции периодически ставили в вину исчезновение значительной части константинопольских сокровищ. Андреа Дандоло хотел иметь доказательства того, что эта часть сокровищ не исчезла и не была присвоена кем-либо из семейства Дандоло или его окружения, а честно потрачена на цели возвеличивания Венецианской республики. Галера, на которой плыл Джованни Тозо, потерпела крушение возле берегов Южной Далмации. Тозо сумел спастись, и его местопребывание периодически отслеживалось. Есть письма настоятеля монастыря, в котором он одно время жил. Про частицы Животворящего Креста, которые якобы приказал ему доставить в Венецию Андреа Дандоло, чтобы спасти город от чумы, ни в одном известном мне документе ничего не говорится. Может быть, это всего лишь красивая легенда?

– Как же легенда, если все остальные факты из манускрипта Тозо и писем Тузова подтвердились? – запальчиво возразил Липатов. – Благодаря этим источникам мы и нашли вашу драгоценную буллу. Кстати, можете ее забрать, мне она совсем неинтересна. Мне нужен Животворящий Крест. Те самые два больших куска дерева длиной окола метра каждый и толщиной в ногу, как описал их шевалье Робер де Клари.

– Поверьте мне, я рад вам помочь, – заверил Ландсберг. – Но я действительно не знаю, где могут находиться описанные вами частицы Святого Креста. Мне, как христианину, доставило бы искреннюю радость способствовать обретению святыни. Но увы! Я обещаю по возвращении в Ватикан предпринять поиски в архивах, и если что-нибудь обнаружу, то…

– По пророчеству из манускрипта Тозо, Животворящий Крест должен быть явлен в этом году, – ответил Липатов. – Некогда я с сомнением относился к этому пророчеству и методике подсчета даты явления Креста. Но с некоторых пор я поверил в истинность этого пророчества. Возможно, это озарение свыше. Жаль, что вы не можете нам помочь. Очень жаль!

– Но вы выполните наш договор и отдадите мне буллу? – настороженно поинтересовался Ландсберг.

– Разумеется! Зачем она мне? Забирайте.

Ландсберг обрадованно протянул руки к эстампу, на котором лежала булла. И в этот момент вдруг раздался голос:

– А я не согласен с вашими условиями. Вы не получите буллу, пока я не получу частицы Святого Креста.

Глава 16

Голос мне был незнаком. Я оглянулся и увидел стоящего у входа мужчину. Он держал в руках пистолет-пулемет «узи»: очень известное творение оружейника Готтрада Гласса, более известного под именем Узиэль Галь.

– Сохраняйте спокойствие, господа! Все вы под прицелом, поэтому лучше не шевелиться.

Призыв «сохранять спокойствие» плохо согласовывался с информацией о том, что «все вы под прицелом». Но мужчина был прав: две тени стремительно скользнули мимо нас. Один человек встал возле барной стойки, отделявшей кухню от гостиной, другой остановился на нижней площадке лестницы, ведущей на второй этаж: эти двое тоже были вооружены «узи». Все произошло так неожиданно и быстро, что никто из нас даже пошевелиться не успел.

– По какому праву вы вторгаетесь в чужой дом?! – возмущенно воскликнула Марина. – Кто вы такие и что это все значит?

– Большинство из вас знает, кто мы такие, – усмехнулся мужчина у входа. – Особенно профессор Ландсберг. Ведь так, профессор?

– Ты отдаешь отчет, что творишь, Бартон? – с яростью спросил Ландсберг. От возмущения его руки задрожали, и он положил эстамп на стол. Я понял эту фразу без посредничества Юры, который к тому же при виде оружия забыл о своих обязанностях переводчика: просто Ландсберг произнес ее по-английски, хотя Бартон обращался к нам по-русски.

– Кто вы такой, черт вас дери? – спросил Липатов.

– Не все сразу, господа! – широко улыбнулся Бартон. – Отвечаю в порядке очередности: Ландсберг, да, отдаю. Господин Липатов, вы знаете, кто я такой. И господин Булгарин тоже знает. Это освежит вам память.

И он с ловкостью фокусника метнул на стол кусочек картона. Он приземлился точно посередине стола и, скользнув по скатерти, остановился передо мной. Это была визитная карточка. Черная карточка с белыми буквами и цифрами. И символ: в ореоле сияния изображение русского православного восьмиконечного креста. Только нижняя перекладина был изображена не наклонной, а прямой.

– Братство Соединенного Животворящего Креста! – воскликнул я. – Так вы коллеги Сергея Геннадьевича Загоруйко?

– А говорите, что не знаете, – отозвался Бартон. – Кстати, Ландсберг! Во избежание неприятностей сдайте оружие. Вы и ваши люди. Медленно достаем и медленно кладем на середину стола.

К моему изумлению, Ландсберг и его люди достали из-под пиджаков пистолеты и выложили на стол. Они были очень маленькие: пистолет легко помещался на ладони, не выступая за ее пределы. Вместе с тем диаметр отверстия ствола говорил о том, что это оружие с приличным останавливающим действием. Я никогда не видел таких пистолетов, но Тавров оказался более в теме, чем я.

– Так вот почему я не заметил оружия под вашими пиджаками! – с досадой воскликнул Тавров. – Впервые вижу в реальности этот пистолет. «Кевин», да?

– Да, великолепная штука для ношения в кармане или дамской сумочке и при этом обладающая всеми преимуществами девятимиллиметрового патрона «браунинг», – согласился Бартон, перекладывая пистолеты со стола к себе в карманы. – Редкое и достаточно дорогое оружие, пистолет «кевин» от знаменитой чешской фирмы «Збройка Всетин ИДЕНТ». Кстати, господа, а нет ли у вас по второму экземпляру такого оружия? Позвольте!

Тут я заметил, что в руке, свободной от «узи», Бартон держит металлодетектор. Он поочередно проверил им Ландсберга и студентов, затем удовлетворенно констатировал:

– Рад, что вы хоть в этом честны, Ландсберг.

– Вы еще смеете говорить о честности?! – прошипел Ландсберг. – Вы лично ответите за свои действия перед кардиналом Маринелли. Надеюсь, что кардинал наконец сумеет открыть глаза понтифику на ваше криминальное братство.

– Бросьте, Ландсберг! – повысил голос Бартон. – Вы прекрасно знаете, что мы никого не собираемся убивать или грабить. Мы лишь выполняем то, ради чего основано наше Братство. А вы почему-то пытаетесь нам помешать.

– С чего вы это взяли?! – возмущенно воскликнул Ландсберг, но Бартон не дал ему договорить:

– Вы лжете не только мне. Вы солгали этим людям, что не знаете, где находится пропавший из Константинополя ларец с самыми крупными частицами Животворящего Креста. Между тем две недели назад вы говорили кардиналу Маринелли прямо противоположное.

– Как?! Вы установили подслушивающие устройства в Ватикане? Неслыханное кощунство!

– Оставьте! Вы можете морочить голову этим русским, но я-то вас хорошо знаю. Итак, где находится ларец?

– Все это непроверенные сведения и…

– Так поделитесь ими с нами, а мы и проверим, – предложил Липатов.

– Вот именно, он дело говорит, – поддержал предложение Липатова Бартон.

– Они и сами знают, – ответил Ландсберг. – Это пещера недалеко от горы Голый Верх, там находилась часовня, в которой и хранился ларец.

– Но Тозо во время экспедиции против Паштровичей ничего там не нашел, – возразил я.

– Других данных я не имею, – пожал плечами Ландсберг. – Я читал донесение одного доминиканского монаха, участвовавшего в экспедиции. Монах составил подробное описание этого места, по этому описанию наш картограф осуществил привязку к современной местности, так что я легко могу показать вам его на карте.

– Эх, Ландсберг! – укоризненно покачал головой Липатов. – А уверяли, что ничего не знаете.

– Вы же сами в курсе, что Тозо искал в этом месте ларец и не нашел его, – напомнил Ландсберг.

– Тозо пишет, что Крест может быть явлен только в предопределенное время, – ответил Липатов. – Бедняга просто ошибся в подсчете, стал жертвой ложной инфомации. Жерар де Ридфор не крал Животворящего Креста, это клеветническая выдумка клевретов Филиппа Красивого и папы Климента Пятого с целью оправдать уничтожение рыцарей Храма, тамплиеров, в глазах христиан. Иерусалимская часть Животворящего Креста действительно оказалась утрачена в битве при Хаттине, так что правильный подсчет даты обретения по пророчеству должен был дать не тысяча триста восемьдесят первый, а тысяча триста восемьдесят третий год. Что скажете по этому поводу, Ландсберг?

– Ничего.

– Зато мне есть что сказать, – отозвался Бартон. – В тысяча триста восемьдесят третьем году проплывавшие мимо острова Святого Стефана которские мореходы отмечали странное явление: на рассвете, когда еще первые лучи солнца не вышли из-за гор, над Голым Верхом появился светящийся Крест. Мореходы сочли это знаком, осеняющим место мученической гибели Паштровичей от венгерского войска.

– А что, если это было указание на место, где находится Животворящий Крест? – высказал предположение Липатов.

– Очень похоже на то, – согласился Бартон.

– Послушайте, господа! – обратился к ним Ландсберг. – Вы, разумеется, можете верить во все эти средневековые легенды: пророчества экзальтированных монахов, видения суеверных мореходов и тому подобное. Но я ученый, и для меня все это неинтересно.

– А в библейские легенды вы верите потому, что вас к этому положение обязывает, – саркастически заметил Липатов. – В противном случае вас вышибут из папского университета, и вы останетесь без куска хлеба.

– Как добрый католик, я верю в авторитет Библии! – побагровел Ландсберг. – И не вам, азиатским схизматикам, поучать меня – европейского христианского ученого с мировым именем.

– Профессор, сдуйтесь! – посоветовал Бартон. – А не то лопнете от осознания собственной значимости. И не волнуйтесь: никуда вас мы тащить не собираемся. Просто побудете здесь под охраной, пока мы займемся обретением Креста: исключительно для того, чтобы вам не пришло в голову нам помешать, а потом снова облить грязью наше Братство перед кардиналом Маринелли. С вами останется один из наших братьев.

– Я тоже останусь, с вашего позволения, – подала голос Марина.

– Разумеется, ведь вы – хозяйка. Когда мы обретем Животворящий Крест, то позвоним вам, и вы выпустите пленников. Я оставлю в гараже рентованную машину, и пусть катятся на все четыре стороны. В экспедицию отправимся завтра утром. Хозяйка, у вас есть хорошо запирающаяся комната без окон или с решетками, откуда у наших пленников не будет возможности сбежать?

– Коридор цокольного этажа: там прочные двери в спортзал и на выход и зарешеченное окно, – деловито отозвалась Марина. Видимо, она поверила, что стрельбы не будет и все останутся живы, если выполнять все требования Бартона. – Там есть свой туалет и душевая, так что им будет очень удобно.

– Отлично! Оборудуйте, пожалуйста, им там спальные места. Я с братьями расположусь здесь, в гостиной: нам вполне хватит дивана и двух кресел, постельного белья не надо.

Когда Марина вышла выполнять поручение Бартона, Тавров спросил его:

– А вы не боитесь, что она вызовет полицию? Или просто сбежит?

– Нет, не боюсь, и на это есть несколько причин, – улыбнулся голливудской улыбкой Бартон. – Во-первых, бежать после наступления темноты в этих местах – безумие. Ночь безлунная, а в кромешной тьме бежать по горам невозможно, можно просто упасть со скалы и сломать ногу о камень или корень дерева. Кроме того, тут много белых камней, они видны даже в такую темную ночь, в темноте они приковывают внимание и дезориентируют. Во-вторых, в полицию она не обратится потому, что въехала в страну под чужим именем.

– Откуда вы это взяли? – вздрогнул Липатов.

– Только не уверяйте меня, что вы этого не знаете! – отмахнулся Бартон. – Зачем тогда вы платите деньги частному детективу Таврову?

– Мы знаем, что она не та, за кого себя выдает, но не смогли установить, кто она в действительности, – ответил Тавров.

– Мы тоже этого не знаем, но достаточно полиции узнать, что Марина въехала в страну по фальшивым документам, и ее немедленно задержат до выяснения личности, после чего у нее начнутся действительно крупные неприятности.

– А вы можете, наконец, рассказать нам, зачем Сергей Геннадьевич Загоруйко так рьяно охотился за этим крестом? – спросил Липатов, выкладывая на стол деревянный крестик с серебряными гвоздиками.

Бартон взял в руки крест и, разглядывая его, сказал:

– Загоруйко рассказал вам уже о нашем Братстве и его цели. Мы не религиозные фанатики, нет! Римский понтифик оказывает нам покровительство, но наша цель – собрать воедино все части Животворящего Креста, чтобы исполнилось пророчество монаха Георгия из монастыря Святого Креста в Иерусалиме. А как соединится Животворящий Крест в одно целое, снова вернется единство и благодать в христианский мир!

– Аминь, – с иронией добавил Липатов. – Откуда вы узнали о кресте с серебряными гвоздями?

– Мы имели доступ в архив Ватикана и нашли донесения иезуита Умберто Фортиса, следившего за русским дворянином Андреем Тузовым. Охотился иезуит за буллой папы Иннокентия Третьего, но разузнать сумел многое. Тузов считал, что крест с серебряными гвоздями – ключ к тайне сокровищ Энрико Дандоло. А мы надеялись, что это ключ к тайне исчезновения константинопольского Животворящего Креста: ведь он был тоже частью исчезнувших сокровищ дожа. Ну а Фортиса интересовала только булла.

– Вот только Тузов его перехитрил: сумел отправить молитвенную скамейку со спрятанной в ней буллой своему другу графу Ивеличу втайне от шпионов Фортиса, – с гордостью за предка добавил Липатов.

– И поплатился за это жизнью, – заметил Бартон. – Так же как и экипаж шхуны «Святой Трифон». Знай Фортис, что буллы уже нет у Тузова, он не стал бы организовывать нападение пиратов на корабль.

– Скажите, а не ваше Братство послало беглого рецидивиста Торбу украсть крестик у академика Липатова? – спросил я.

– Нет, что вы! Мы пытались выкупить крест у академика Липатова, но толком не успели ни о чем договориться: акдемик скончался. Загоруйко видел, как крест выпал из руки сбитого машиной воришки; он видел, как крест подобрал господин Булгарин, и хотел получить его, представившись племянником академика. Но господин Булгарин оказался не так прост, увы.

– А бандитов ко мне на квартиру кто подослал?

– Мы не знаем. Загоруйко понял, что еще кто-то охотится за крестом, и стал опасаться за вашу жизнь, поэтому наши братья старались обеспечить вам круглосуточную охрану.

– Постойте! Так это ваш снайпер застрелил двоих бандитов в моей квартире? – догадался Липатов.

– Да, Загоруйко нанял опытного стрелка для вашей охраны и снял для него квартиру в доме напротив. Он застрелил бандитов, когда увидел, что они пытают вас. Поскольку вы оставались в беспомощном состоянии, то стрелок при первой возможности вызвал к вам на квартиру милицию.

– А почему стрелок использовал оружие и глушитель времен Второй мировой войны? – спросил я в предвкушении разгадки и этой тайны, но ответ Бартона меня разочаровал.

– Не знаю. Загоруйко нанял его как опытного стрелка.

– А вы знаете, кто убил Загоруйко? – поинтересовался Тавров.

– Пока не знаем, но обязательно найдем, – процедил Бартон сквозь зубы, играя желваками. – Или они найдут нас: ведь они ищут то же самое, что и мы – значит, наши пути обязательно пересекутся.

* * *

Едва солнце выбралось из-за гор и озарило гладь Боки-Которской, как мы тронулись в путь. Я, благодаря своей совиной натуре, чувствовал себя неважно и даже отказался от завтрака. Бартон и его братья приехали на микроавтобусе, похожем на экскурсионный, которых здесь много в туристический сезон. В автобусе безвылазно сидел водитель, так что вместе с Бартоном братьев оказалось четверо. Всю дорогу я дремал и лишь примерно через час проснулся от резких покачиваний: автобус, не доезжая до Пржно, свернул в горы и полез по крутому серпантину. Мы доехали до поселка Кульяча и остановились.

– Все! Здесь надо выходить, дальше пойдем пешком, – сказал Бартон. Я вышел из автобуса. Спросонья, да еще без завтрака и утренней чашки кофе, на утреннем горном сыром холоде меня начал бить озноб. Тавров очень своевременно протянул мне фляжку со сливовицей, и несколько глотков обжигающей ароматной жидкости вернули меня к жизни. Липатов, Тавров и я получили рюкзаки с провиантом: Бартон сказал, что, возможно, нам придется провести в пещере несколько дней. Он и его братья тоже несли туристические рюкзаки. Водитель же снова остался в автобусе.

Слева над нами возвышался монастырь Дульево, а впереди вздымалась роковая для клана Паштровичей гора Голый Верх. Бартон сверился с подробной картой, где накануне вечером Ландсберг обозначил местоположение пещеры с часовней. Он повел нас вниз, в ущелье, где когда-то погибли полторы тысячи Паштровичей. Мы шли довольно долго тропинкой под нависавшими над нами скалами, и я ужасался при мысли, что обратно придется лезть вверх. И вдруг неожиданно открылась пещера.

– Вот она! Не соврал Ландсберг! – удовлетворенно воскликнул Бартон.

Мы с трудом пробрались к еле заметному, заросшему деревьями и кустарником, входу в пещеру. Перед пещерой было рассыпано большое количестов камней, и в этой россыпи угадывались правильные очертания остовов стен: видимо, это было все, что осталось от часовни, упомянутой в мемуарах Тозо.

Бартон бросил рюкзак на землю и отправился обследовать пещеру. Минут через десять он вернулся.

– Там сыро и темно, так что лагерь разобьем перед входом, – сказал он. – Как закончим с палатками, тут же приступим к ланчу.

Последняя его фраза вселила в меня оптимизм, и я принял деятельное участие в разбивке лагеря. Не прошло и часа, как на крохотной полянке перед руинами часовни возник лагерь: две палатки с общим входом, закрытым тентом. Под тентом Бартон расставил складной столик и стулья, поставил мангал, насыпал в него уголья из мешка и зажег их. Вскоре мы вскипятили прямо на этих угольях чайник, а пока он закипал, приступили к походной трапезе: пршут, лепешки белого хлеба, оливки, сыр… Разумеется, все это под «Вранац». В заключение мы выпили кофе с вильямовкой.

Жить стало лучше, жить стало веселее!

Мы болтали ни о чем. Тавров спросил Бартона, откуда он так хорошо знает русский язык. Оказалось, что Бартон в середине восьмидесятых приехал в СССР под видом студента, выполняя задание ЦРУ. После распада Советского Союза он оказался не у дел: то ли уволили по сокращению штатов в связи с окончанием «холодной войны», то ли захотелось сменить амплуа. Вот тут его и нашло Братство. Бартон вспомнил, что он католик. Видимо, пребывание в безумной советской и постсоветской атмосфере конца восьмидесятых – начала девяностых наложило свой отпечаток и на него: увлечение религией и мистикой захватило бывшего шпиона. В общем, Бартон стал эдаким Джеймсом Бондом в рядах Братства Соединенного Животворящего Креста. Вот такая история.

Надо бы узнать у Бартона, когда он собирается закончить этот пикник с ночевкой.

– Когда вы планируете закончить поиски? – спросил я Бартона.

Ответ меня огорошил:

– Мы захватили продуктов на три дня. Если за это время поиски не дадут результата, то закупим еще продуктов и продолжим. С каждым днем будет все теплее и теплее, так что времени у нас много.

– Позвольте, а как же мы? – воскликнул Липатов.

– Вас я не могу задерживать более того времени, которое вы любезно согласитесь провести с нами, – с легкой иронией ответил Бартон.

– То есть вы намерены затянуть поиски на то время, пока не закончится время нашего безвизового пребывания в Черногории? – возмутился Липатов.

– Будем надеяться, что за месяц мы что-нибудь найдем, – ответил Бартон и одарил нас очередной ослепительной улыбкой.

– Послушайте, Бартон! – решительно сказал я. – Мы не можем торчать тут полгода. И лично я не собираюсь торчать здесь даже неделю. Если у вас есть план поисков, так давайте его осуществлять. Или вы, Владимир, готовы оставаться здесь на полгода?

– Так долго не хотелось бы, – ответил Липатов. – Но и так просто рыть… Может быть, нам знак будет? Собственно, мы здесь потому, что в тысяча триста восемьдесят третьем году мореходам был явлен знак в этих местах. Думаю, что и нам надо ждать знака.

– И сколько вы намерены его ждать? – раздраженно спросил я. – До конца жизни, как Джованни Тозо? Ну уж нет! Либо вы излагаете конкретный план действий с конкретными сроками, либо я вас покидаю.

– Лопаты вон там, – показал Бартон. – Хорошие лопаты, складные, но прочные. Можете начинать копать.

– Я всего лишь попросил изложить план: как вы собираетесь искать Животворящий Крест в этой пещере? И пока вы мне не изложите его, я ни за какую лопату не возьмусь, – решительно заявил я.

– Самый простой план: разбить пол пещеры и фундамент часовни на квадраты и копать день за днем, как это делают археологи, – ответил Бартон. – Это план номер два. А план номер один я уже изложил: ждать знака.

– Джованни Тозо тоже всю жизнь ждал знака, а прожил он столько, что и по нынешним меркам – дай бог каждому! Может быть, нам тут в ожидании знака начать строить дома, обзаводиться семьями? И школу сразу построить, чтобы хоть наши дети не валяли дурака, пока мы тут знака ждем! – вспылил я.

Похоже, что Липатов заразился фанатизмом Бартона и его братьев, так что мне оставалось рассчитывать только на поддержку Таврова. Но поддержка пришла оттуда, откуда я ее совсем не ждал. И честно говоря – лучше бы не приходила.

– Рекомендую вам прислушаться к словам господина Булгарина! – раздался голос откуда-то сверху. Я поднял глаза и увидел, как по склону горы сквозь заросли кустарника и низкорослых деревьев к нам спускается человек. В руке он держал гладкоствольный автомат «сайга», который является так называемым «охотничьим» вариантом автомата Калашникова и продается в качестве охотничьего оружия по причине отсутствия пулевых нарезов в стволе. Снижение дальности и точности боя с лихвой компенсируется увеличением калибра: из «сайги» со стволом двенадцатого калибра можно остановить бегущего бизона – если не одной пулей, то очередью из десятка патронов точно. Короче, к человеку, вооруженному такой штукой, надо прислушаться.

Но что это за неизвестный охотник? Чего от него ждать?

Глава 17

Голос человека, вооруженного «сайгой», показался мне знакомым, и когда он наконец спустился с горы и подошел к нам, то я с изумлением узнал в нем… эксперта по древесине Николая Петровича Волкова.

– А вы что здесь делаете? – требовательно спросил я Волкова.

– Как видите, приехал поохотиться с друзьями, – дружелюбно улыбнулся в ответ Волков. – В Черногорию можно совершенно легально ввезти охотничье оружие и по двести патронов на каждый ствол. Господин Бартон, рекомендую вам выложить от греха подальше ваши пукалки. А то со мной несколько приятелей, которые могут невзначай покрошить вас в капусту. Кстати, в отличие от моей «сайги» со стандартным пятизарядным магазином у них стволы с барабанами от «дэу ЮСАС-12» на 25 патронов. Так что избавьтесь от рискованных мыслей, господа, и медленно, не торопясь, бросьте оружие за палатку!

– У нас нет оружия, – попробовал вильнуть Бартон, но Волков невозмутимо сказал:

– У вас три «узи» и три «кевина». Или вы сдаете их немедленно, или после того, как я прострелю вам ногу. Вы знаете, что случается с человеческой ногой, когда в нее попадает пуля двенадцатого калибра?

Я представил ногу, в которую попадает пуля диамером в восемнадцать миллиметров: скорее всего, разорвет пополам – почти гарантированная смерть, но перед этим придется помучиться. Видимо, Бартон тоже не питал иллюзий по поводу результатов такой стрельбы, поэтому молча медленно достал трофейный пистолет и перебросил его через палатку. Его братья последовали примеру предводителя. Донесся отчетливый звук падения каждого пистолета: видимо, они все ударялись о камни, которых было полно на горной лужайке. Затем я услышал, как кто-то ходит за палатками: видимо, один из людей Волкова подбирал брошенное оружие.

– «Узи» в рюкзаках, – сказал Бартон.

– Будьте любезны, господа, подходите по одному, и я проверю вас металлодетектором.

По окончании проверки Волков обшарил рюкзаки, вытащил три «узи» и отправил их один за другим по маршруту «кевинов».

– Ну, вот и хорошо. Теперь о деле, – удовлетворенно сказал Волков, усаживаясь на раскладной стул и с наслаждением вытягивая ноги. – Я знаю, что у вас есть план. Не верю вам, Бартон, что вы собирались жить в палатках возле этой пещеры хотя бы неделю. Начало февраля даже в этих местах – не курорт. Полагаю, что вы просто хотели избавиться от конкурентов в лице господ Липатова, Таврова и Булгарина – ведь так?

– Вам что надо? – устало спросил Бартон.

– То же самое, что и вам, – Животворящий Крест.

– Зачем он вам?

– Профессиональные амбиции. Я – лучший в мире эксперт по древесине. Я могу сказать по любому образцу: что это за дерево, где оно росло, сколько ему было лет на момент вырубки и когда оно было срублено. И все это благодаря моему уму, моим уникальным методикам исследований и моей уникальной коллекции образцов древесины разных мест и времен. Но, в конце концов, кто-то может собрать более полную коллекцию: ведь это всего лишь вопрос времени и средств. Когда ко мне обратился академик Липатов с просьбой исследовать материал древнего деревянного крестика с серебряными гвоздиками, я отделил образец для исследований от креста. Академик не хотел оставлять мне крест, но мне удалось провести некоторые исследования, пока он пил кофе и болтал с молоденькой лаборанткой. Мне удалось выяснить, что внутри креста находится маленькая щепочка совсем иной древесины. Я догадался, что этот крест – реликварий, а щепка внутри него – скорее всего, часть Креста, на котором был распят Иисус Христос, называемого обычно Святой Крест, Честной Крест или Животворящий Крест. Академик не хотел посвящать меня в свою тайну, и я решил любой ценой сам узнать ее.

– И вы подослали к академику рецидивиста Торбу, чтобы он выкрал крест? – предположил я, но Волков отрицательно мотнул головой.

– Меня интересовал не крест сам по себе, а его тайна. Рецидивиста послал не я. И кто это сделал, я не знаю. Я нанял человека, который установил прослушку на квартире академика. К сожалению, это случилось после его смерти, и мне оставалось надеяться, что племянник академика тоже посвящен в тайну. К счастью, так оно и было. Правда, специалист Таврова нашел и снял прослушку, но к тому времени она была уже не нужна.

– Вы подослали Марину, и она успешно втерлась в доверие господина Липатова, – покачал головой Тавров.

– Да, очень удачная легенда подвернулась. Правда, подлинная Марина Ковальчук любила пообщаться на «одноклассниках», но мне удалось отбить у нее интерес к этой тусовке, – самодовольно сообщил Волков.

– Значит, Марина работала на вас, – пробормотал Липатов и спросил: – А убийство Загоруйко, конечно, ваших рук дело?

– Это так, – согласился Волков. – Парень с арбалетом отлично справился с делом, не то что эти два олуха, которых я послал к вам на квартиру.

– А вы не боитесь, что вам придется за все это ответить? – мрачно поинтересовался Тавров.

– За что? – усмехнулся Волков. – Я сам лично не совершал никаких преступлений. Вы никогда не найдете парня, устанавливавшего прослушку в квартире Липатова, или киллера, убившего Загоруйко. Марина? Поверьте мне, она будет молчать. Кроме того, я получил отличное предложение и переселяюсь на ПМЖ за границу. Оборудование моего экспертного центра уже по пути в одно иностранное государство. И когда я закончу дела здесь, то отправлюсь прямиком туда.

– Почему вы так откровенны? – не выдержал я и задал мучивший меня вопрос: – Или нас вы уже мысленно похоронили?

– Все зависит от вас. Мое предложение следующее: поскольку известно, что константинопольская часть Животворящего Креста состояла из двух примерно одинаковых больших кусков дерева, то я охотно поделюсь с тем, кто знает и первый скажет, как обрести этот самый Крест. Ну, кто первый: господин Бартон или господин Липатов?

– Хорошо, я готов вам помочь, – подал голос Бартон. – Но мне понадобится для этого крест с серебряными гвоздиками.

– Меня, значит, побоку? – задохнулся от ярости Липатов. – Хрен вам, а не крест!

– Он на шее у господина Липатова, – сообщил Бартон. Не успел он закончить фразу, как его братья подхватили Липатова, сорвали с него крест и передали Бартону.

– Вся штука в том, что этот простенький крестик с серебряными гвоздиками указывает точно на местонахождение ларца с Животворящим Крестом, – пояснил Бартон. – Но все это происходит только в год, указанный для исполнения пророчества. И всему предшествует знак: столб голубоватого света, встающий над местом, где будет явлен Животворящий Крест. Такое явление наблюдали которские мореходы, проплывая мимо острова Святого Стефана. А теперь главное: братья нашего Братства всю зиму жили в этих местах, и один из них, выехав на рыбную ловлю на рассвете, видел перед восходом солнца голубой столб света, вставший над горой Голый Верх.

– Это правда? – вскинулся Липатов. – Так что же вы молчали?!

– А вы думали, что я хочу вас осчастливить? – язвительно поинтересовался Бартон. – Наше Братство пеклось о вас, поскольку нам нужен ваш крест с серебряными гвоздиками. Теперь я его получил.

– А ваш собрат Сергей Геннадьевич Загоруйко не был таким циничным, – заметил я.

– Да? И где же он сейчас? – насмешливо спросил Бартон.

– Господин Бартон! Давайте приступим к делу! – поторопил Волков. – Время идет. Не знаю, как ваше время, а мое стоит денег.

– Я готов. Господа, кто там ближе всего… Захватите лопаты!

Бартон вышел из палатки и направился в пещеру. Мы двинулись следом. Я и двое братьев Бартона несли уже собранные складные лопаты. Волков с «сайгой» шел сзади, словно пастух, погоняющий стадо. Я заметил, что из зарослей появился парень в камуфляже и черной маске. В руках он действительно держал крупнокалиберную «сайгу» с дисковым магазином. Выходит, Волков не блефовал. Два десятка патронов из этого магазина порвут всех нас в клочки. Видимо, парень менял позицию, чтобы держать на прицеле вход в пещеру.

Мы дошли до части пещеры, погруженной в полную темноту. Сюда не доходил свет дня, и даже когда глаза потихоньку привыкли к темноте, они все равно не могли различить ничего. Бартон стоял впереди нас, выставив перед собой крест с серебряными гвоздиками. Прошло несколько минут, и вдруг я увидел где-то впереди слабый голубоватый отблеск. Он постепенно усиливался и наконец превратился в отчетливо видимое голубоватое сияние, словно лившееся откуда-то снизу, из засыпавших пол пещеры обломков скалы. Бартон включил фонарь, осветив то место, откуда исходило сияние.

– Ройте, ройте! – крикнул он срывающимся от волнения голосом. Мы, захваченные единым порывом, ринулись вперед и, мешая друг другу, лихорадочно заработали лопатами, разбрасывая в стороны камни и песок. Не знаю, сколько продолжался этот психоз землекопов: может быть, пять минут, а может, и полчаса. Я еще не успел выдохнуться, как услышал стук штыка лопаты обо что-то деревянное. Тут же последовал хриплый вздох, вырвавшийся сразу из нескольких глоток:

– Есть!!!

В свете фонаря я увидел ларец из почти черного, местами ободранного дерева, длиной чуть больше метра, шириной около полуметра и высотой сантиметров тридцать. Бартон ловко поддел крышку лезвием лопаты. Щелкнул замок, и крышка откинулась. Внутри лежали два больших куска темного дерева диаметром сантиметров пятнадцать и длиной около метра.

– Вова, сюда! – крикнул Волков. К нам подошел парень, стоявший у входа. Волков взял унего «сайгу».

– Отойти к стене. Живо!

Мы отодвинулись к стене пещеры, и у ларца остался лишь Бартон.

– Бери ларец, – велел Волков Вове.

– Давайте сразу поделим! – предложил Бартон. Но Волков молча ударил его ногой в лицо. Бартон упал навзничь в яму, где лежал ларец. Вова подхватил ларец, положил его к себе на плечо и направился к выходу. Волков посмотрел на нас и улыбнулся:

– Испугались? Не бойтесь, ребята. Я ученый, бизнесмен, но не убийца. Сейчас мы уйдем, а один мой человек останется и два часа будет держать вход в пещеру под прицелом. Через два часа он тоже уйдет, и вы можете спокойно покинуть пещеру и идти на все четыре стороны.

Вдруг раздался смех. В гулкой пустоте пещеры он показался неестественно громким и пугающе инфернальным. Я даже не понял, что это смеется Бартон.

– Без истерики, Бартон, – посоветовал Волков. – Умейте достойно проигрывать.

Как ни странно, его слова вызвали новый взрыв смеха у Бартона. Тот просто катался по земле от душившего его истерического веселья. Волков покачал головой и зашагал к выходу из пещеры. Не успел он сделать и пяти шагов, как Бартон оборвал смех и крикнул:

– Эй, Волков! Умей достойно проигрывать! Ничего личного, дружище!

Волков повернулся и на мгновение я испугался: вдруг он начнет стрелять. Даже если и не попадет, выстрелы в пещере могут спровоцировать обвал. Но стрельбы не последовало. Вместо этого у входа в пещеру послышались крики и шум борьбы. Затем раздался голос, искаженный и усиленный мегафоном:

– Внимание! Предлагаю сдаться! Сопротивление бессмысленно, вход в пещеру блокирован полицией. Господин Волков! Не отягощайте свою участь бессмысленными жертвами. Ваши сообщники уже арестованы.

Волков повернулся к нам и заорал:

– Какого черта?!

– Это полиция, Волков, – спокойно ответил Бартон. – Я устроил тебе спектакль, и ты оказался благодарным зрителем. Как мало надо для чуда: голубая лампочка, управляемая радиопультом, купленный на блошином рынке старый ларь и пара кусков дерева из руин. Кстати, твои откровения записаны на диктофон, операция официально проводится полицией Черногории в присутствии следователя СКП Российской Федерации. Так что проблем с экстрадицией не будет. Как тебе в роли лоха? Непривычно?

Волков молчал. Бартон тоже замолчал, и в пещере на мгновение воцарилась полная тишина. И эта тишина была хуже любых криков и стрельбы.

– Самый умный? Да? Возможно… – спокойно проговорил Волков, и от этого спокойного голоса у меня кровь застыла в жилах. – Я проиграл? Так оно и есть. Но ты тоже не выиграл!

Волков молниеносно вскинул «сайгу», и я в ужасе закрыл глаза, ожидая неминуемого. Но вместо выстрела я услышал странный тихий хрип, затем послышался удар металла о камень. Я открыл глаза.

Волков стоял, схватившись обеими руками за горло. Вот он покачнулся и рухнул навзничь. Я осторожно приблизился к телу. Подошел Бартон и осветил Волкова фонарем. Из ямки под горлом эксперта по древесине торчала рукоятка ножа.

– Лучший мой бросок! – гордо сообщил Бартон. – Точно в яблочко!

– Откуда у вас взялся нож? – удивился я. – Ведь Волков проверил всех металлодетектором.

– Как? Вы забыли? Ведь я же заходил в пещеру, как только мы к ней пришли. Как, по-вашему, что я там делал?

– Вы спрятали нож?

– Я проверил, как работает «ловушка для дурака», и спрятал поблизости от нее метательный нож. Когда-то я неплохо метал ножи, и, как видите, мне это пригодилось в жизни.

– Господа! – вмешался Тавров. – Давайте покинем это место, а то как бы полиция не потеряла терпение и не забросала пещеру гранатами со слезоточивым газом.

Да, Тавров умеет высказывать очень здравые мысли, причем удивительно к месту. Не стоит даже говорить, что его предложение не стало жертвой дискуссии.

* * *

Бартон знал, что организатор убийства Загоруйко будет идти по следу искателей Животворящего Креста, и, используя свои связи в Интерполе и руководящих структурах Евросоюза, вошел в контакт с полицией Черногории. Поскольку благодаря Таврову МВД Черногории уже было предупреждено о том же по линии СКП РФ, то в министерстве отнеслись весьма серьезно к сигналам об одном и том же из разных источников. Бартону и его людям даже разрешили въехать в Черногорию со своим оружием. Для координации действий в Черногорию из Москвы прибыл следователь СКП РФ майор юстиции Фролов. Совместными усилиями банду Волкова ликвидировали. Полиция Черногории продемонстрировала свою эффективность в борьбе с международной преступностью, а следователь Фролов полетел в Москву докладывать о раскрытии убийства Загоруйко и получать очередное звание.

И лишь одно дело осталось незавершенным: так и не состоялось явление Животворящего Креста.

* * *

Когда я сказал, что банду Волкова ликвидировали, я вовсе не имел в виду, что все участники ее оказались арестованы. Общее мнение озвучил Липатов, сказав:

– Господа, у нас самолет через неделю. Не хочется раньше срока возвращаться в заснеженную Москву. Если Марину арестуют, то с виллы нас могут попросить… начнется морока с поисками жилья… да и лишних денег на это у нас нет. Короче говоря, извините за уголовную терминологию, но Марину предлагаю «не сдавать».

– Как сочтете нужным, – ответил Бартон, пожимая плечами. – Я не охотник за головами. Вынужден с вами проститься: необходимо срочно лететь в Рим, чтобы успеть предстать перед кардиналом Маринелли раньше Ландсберга.

Знакомый любому, кто служил в армии, старый армейский закон: «кто первый доложил, тот и прав» – универсален и вечен.

Я и Тавров согласились с предложением Липатова: в конце концов, Марина никого не убила, а всего лишь обманывала нас. Ее выдача правосудию слишком смахивала бы на месть с нашей стороны. А мстить женщине… слава богу, нравы нашего Отечества еще не достигли такого уровня «политкорректности».

В тот насыщенный событиями день мы появились на вилле часам к девяти вечера: и то спасибо черногорским полицейским, свято чтущим окончание рабочего дня. Посадив за решетку Волкова с подельниками и взяв с нас обязательство явиться завтра для дачи показаний, полицейские сочли свой долг исполненным – невзирая на явное разочарование майора юстиции Фролова, готового бороться с преступностью круглосуточно.

От переживаний профессору Вулановичу стало плохо, и его увезли в госпиталь. Нужно было решать проблему транспорта, чтобы добраться до виллы. К счастью, проблема решилась, так и не встав в полный рост: Фролов ездил на арендованной машине и любезно согласился отвезти нас на виллу, а утром снова доставить в полицейское управление. Полагая, что Марина уже скрылась, мы поужинали в ресторане «Адриатика». Однако, подъезжая к вилле, мы с удивлением обнаружили, что ее окна ярко освещены.

К нашему удивлению, Марина не была в курсе событий: захват произошел так быстро, что ни сам Волков, ни его сообщники так и не успели ей отзвониться. Поэтому Марина добросовестно продолжала исполнять обязанности хозяйки виллы и надзирательницы за пленниками: профессором Ландсбергом и его студентами. Мы освободили узников виллы.

– Где этот негодяй Бартон?! – был первый вопрос Ландсберга.

– По дороге в Ватикан его там с нетерпением ждет кардинал Маринелли, – с вежливым злорадством сообщил ему Липатов. Ландсберг и его студенты, недолго думая, бросились к стоящему возле маленького причала катеру, и спустя минуту катер уже мчался в сторону Тивата.

Интересно, столкнутся ли в аэропорту Бартон и Ландсберг? Главное, чтобы обошлось без смертоубийства.

* * *

Нужно было идти спать, но после дневных треволнений спать никому не хотелось. Липатов улучил момент, когда Фролов вышел в туалет, и шепотом коротко рассказал Марине о том, что произошло возле Голого Верха, а также сообщил о нашем решении не выдавать ее. Марина расплакалась и убежала в спальню. Чтобы не акцентировать внимание на отсутствии Марины, я, завидев возвращающегося Фролова, громко спросил Липатова:

– Владимир! Мы сегодня видели, что весьма убедительная история Бартона о знаках в пещере близ горы Голый Верх оказалась всего лишь ловушкой для дурака. Но Джованни Тозо верил в этот знак, Андрей Тузов считал крест с серебряными гвоздиками ключом к тайне сокровищ Энрико Дандоло, и так же считал ваш дядя. А вы что думаете?

– Я полагаю, что нам надо всего лишь до конца отработать то, что изложено в манускрипте Джованни Тозо, все содержащиеся там предсказания и истории, – ответил Липатов. – Я, собственно, этим и занимался. Бартон разыграл комедию, но вот его слова насчет столба голубого света над горой Голый Верх, который наблюдали которские мореходы более чем шестьсот лет назад и который вновь наблюдали люди из Братства совсем недавно, – чистейшая правда.

– Вы это серьезно? – недоверчиво воскликнул Тавров.

– Да, абсолютно серьезно. Голубой столб света незадолго до рассвета действительно наблюдали многие, но Бартон совершенно напрасно связывает его с горой Голый Верх. Свет исходит вовсе не оттуда. В этом и содержится разгадка.

* * *

– А откуда тогда? Вы нашли это место? – наперебой спрашивали мы у Липатова.

– Столб света определяет район, – пояснил Липатов и достал крестик, который снова носил на шее. – А вот точное местонахождение действительно должен определить крест с серебряными гвоздиками. Итак, мы знаем район: от Голого Верха до ближайшего побережья. И своеобразный индикатор ближнего действия – этот крест. Проблема в том, чтобы найти место, где нужно пройтись с крестом. И я нашел его.

– Но каким образом? Вы ничего об этом не говорили.

– Подсказку дали мне вы, Мечислав, – улыбнулся Липатов. – Помните, как я вас еще в Москве попросил показать мне фотографии Черногории, чтобы получить представление об этой стране? А вы дали мне ссылку на ресурс, где ваш приятель, ездивший прошлым летом в Черногорию, выложил кучу фотографий страны.

– Да, помню, но…

– Смотрите.

Липатов взял лежавший на столике ноутбук и открыл фотографию с прекрасным видом на остров Святого Стефана. Снимок был сделан со стороны Адриатического шоссе.

– Здесь видно то самое место, где произошла встреча Джованни Тозо с призраком Анны Дандоло.

– Что еще за призраки? – вмешался Фролов.

– Это местный фольклор, мы вам потом расскажем, – нетерпеливо бросил Тавров. – Так что об этом месте?

– Выше этого места, как следует из мемуаров Тозо, находилась келья монаха-отшельника: что-то вроде норы, вырытой в склоне горы. По моему мнению, призрак Анны хранит это место, а крест с серебряными гвоздиками укажет, где должен находиться вход в пещеру.

– Что за бред? – проворчал Тавров. – Это все ваши догадки. А где доказательства?

– Вот здесь. – И Липатов увеличил нижний правый угол снимка. – Видите?

– Неужели… Кто-нибудь, кроме меня, это видит? – неуверенно спросил Фролов.

– Можете не сомневаться, – усмехнулся Липатов. – Как минимум нас двое.

– Вы имеете в виду нечто похожее на лицо женщины в листве дерева? – уточнил Тавров.

Я тоже совершенно отчетливо видел сотканное из листвы оливы изображение женщины: лицо, плечи, высокая грудь. Невероятно!

– Это не монтаж в фотошопе и не случайная игра тени и света, – предупредил наши вопросы Липатов. – Вот фотография этого же места немного с другого ракурса. И здесь лицо женщины различимо совершенно отчетливо. Из этого следует, что это не случайная структура, образованная листьями оливкового дерева. Это призрак Анны, принявшей облик древесной вилы.

Липатов вдруг продекламировал:

Расскажи, какое ты творенье:

Женщина ль тебя породила

Иль богом проклятая Вила?

Это из Пушкина, «Песни западных славян», «Яныш Королевич». А вилы – это женщины из мифологии южных славян, сходные с нашими русалками. В представлении сербов и черногорцев вила – обычно красивая длинноволосая девушка в белых одеждах, босая, часто с крыльями. Распространено мнение, что вилы невидимы днем, их можно увидеть только в полночь. Они носят длинные волшебные платья, и поговаривают, что под платьями ноги у них с копытами. Вилы симпатизируют мужчинам, обиженным и сиротам, обладают даром врачевания и предсказания смерти. Впрочем, в гневе могут не ограничиться предсказаниями и просто убить взглядом объект раздражения. Вилы – это дети туч, дети природы. Живут в реках, родниках, горах, деревьях. Человек, которому помогает вила, часто сам приобретает сверхъестественные черты, позволяющие ему бороться с сильными и даже мистическими врагами, исцелять людей; он не поддается сглазу и может обладать даром предвидения. Так что призрак Анны Дандоло вполне отвечает признакам вилы. Во всяком случае, после встречи с ней Джованни Тозо сильно изменился.

– Вы полагаете, что Анна Дандоло в образе вилы указывает на место обретения Животворящего Креста? – спросил я.

– Несомненно!

Возникла пауза, и в наступившей тишине я услышал, как Фролов, приблизившись к Таврову, негромко сказал ему на ухо: «Надеюсь, что с этим ученым все в порядке». Похоже, что и Липатов это услышал, потому что он сдержанно улыбнулся и обратился к следователю:

– Господин майор юстиции! Я надеюсь, что нас недолго продержат в полиции: я бы хотел завтра же переехать в Свети Стефан, поближе к месту действия самого грандиозного представления со времен Воскресения Христа!

– Лучше ложитесь спать, вы явно переутомились, – посоветовал ему Фролов.

Липатов, к моему удивлению, без всяких возражений отправился спать в свою комнату. Фролов изъявил желание переночевать в гостиной: он явно намеревался предотвратить все случайности и лично доставить свидетелей в полицейское управление для дачи показаний, так что Марина постелила ему на диване.

* * *

Следующим утром, быстро позавтракав, мы отправились в полицейское управление Будвы для дачи показаний в качестве свидетелей. Вернулись мы только к четырем часам дня, изрядно утомленные и изголодавшиеся. В ресторан мы не пошли: Марина накрыла в гостиной прощальный обед – Липатов собирался немедленно ехать в Свети Стефан и звал нас с Тавровым с собой, а Марина собиралась побыстрее покинуть Черногорию от греха подальше. Как она сказала, вилла на самом деле по указанию Волкова арендована на два месяца, оплата внесена и что вилла остается в полном нашем распоряжении. Я подумывал о том, не остаться ли пожить здесь и начать работу над новой книгой.

Я по простоте душевной думал, что все уже закончилось, но прощальный обед не дал долго продлиться моей иллюзии.

Мы еще не приступили к кофе, как Фролов, мельком взглянув на Таврова, обратился к Липатову:

– Владимир Николаевич! К сожалению, вам придется возвратиться в Москву вместе со мной. Так что поездку в Свети Стефан придется отложить.

– Вы с ума сошли?! – гневно воскликнул Липатов. – Что вы там еще придумали? Я же дал все необходимые показания.

– Нет, не все. Я бы хотел услышать ваши показания по поводу убийства Ивановой Веры Сергеевны. Ведь это вы ее убили, не так ли?

Липатов выпрямился, словно от удара, и ответил вдруг охрипшим голосом:

– Что за чушь? Я впервые слышу это имя.

– Это квартирная хозяйка беглого рецидивиста Ярослава Торбы, которого вы наняли для ограбления и убийства своего дяди академика Липатова. Мы нашли в ее квартире, в туалете, отпечатки пальцев, не принадлежавшие ни Ивановой, ни Торбе. Сегодня в полицейском управлении мне передали телеграмму из Москвы, в которой сказано, что эти отпечатки принадлежат вам. Так что не отягощайте своей участи и отправляйтесь завтра со мной в Москву.

– Вот оно что, – спокойно отозвался Липатов. Он вдруг снова успокоился. – Все-таки нашли. Хорошо, вы получите мое признание. Включайте ваш диктофон. Включайте, не стесняйтесь!

Липатов взглянул на оцепеневшую Марину, слабо улыбнулся и продолжил:

– Дядюшка, старый дурак, поддался на уговоры Загоруйко и решил отдать ему крест. Дескать, у этого Братства святая цель и тому подобное… Как?! Как можно отдать реликвию нашей семьи и отказаться от раскрытия тайны, над которой члены нашего рода бились более шестисот лет?! Я так и сказал об этом дяде.

– А что ответил ваш дядя? – спросил Фролов.

– Он сказал, что… Впрочем, какая разница, что он сказал? Главное, что он принял предложение Загоруйко. А я был не согласен с этим. Разве не будет справедливо, что именно я, наследник рода, шесть столетий хранившего тайну, обрету для человечества давно утраченный Животворящий Крест? Я так решил. И тут мне случайно подвернулся этот беглый уголовник. У нас был общий знакомый, который изумительно подделывал любые документы. И Торба обратился к нему. Но денег у Торбы не было. Мастер рассказал мне о нем, познакомил с Торбой, и я нанял его, чтобы он украл крест у дяди. Я дал ему ключи от парадной двери, пистолет с глушителем и заверил, что дяди в квартире не будет. А пистолет с глушителем – так, на всякий случай.

– Вы знали, что глушитель неисправен? – поинтересовался Тавров.

– Разумеется! Еще когда я в детстве нашел этот пистолет в столе у деда, то из любопытства разобрал глушитель и увидел, что резиновые шайбы совершенно развалились от времени. Но этот придурок Торба ничего не понимал в глушителях. А план был прост: Торба открывает дверь в квартиру дяди, видит его и стреляет. Звук выстрела из-за неисправного глушителя должен быть неожиданно громким для Торбы, достаточно неожиданным и громким, чтобы спровоцировать его бегство. Я же, войдя в квартиру со стороны черной лестницы, собирался контролировать процесс.

– Проще говоря, убить Торбу из второго пистолета и вложить его в руку мертвого дяди, – прокомментировал Фролов. – И добить дядю из пистолета Торбы, если тот вдруг окажется жив.

– Да, что-то типа этого, – не стал возражать Липатов. – Но все получилось еще лучше: дядя, увидев грабителя, умер от инфаркта; грабитель испугался и дал деру из квартиры в такой панике, что был сбит машиной насмерть. Он, правда, успел прихватить крест, просто лежавший на столе, но его подобрал и вернул мне Булгарин. Пистолет Торба закинул на шкаф. И покинул квартиру. Я знал, что мой приезд в Москву может всплыть. Чтобы запутать следствие, я заказал мастеру паспорт с моими данными и фотографией Торбы и положил его вместе с пистолетом в рюкзак, который закинул на шкаф. Два одинаковых паспорта с разными фотографиями – иди разберись, кто именно прилетал в Москву! Если бы не старая дура Вера Петровна, обеспокоившаяся имуществом жильца, вы никогда не раскрыли бы это дело.

– Ладно, вы получили в свое распоряжение манускрипт Тозо, его перевод, крест с серебряными гвоздиками… но зачем вы обратились ко мне? – недоуменно поинтересовался Тавров.

– Я знал, что Загоруйко не оставит меня в покое, и Булгарин мог подтвердить, что Загоруйко пытался выдать себя за меня. На вас и Булгарина я в первую очередь рассчитывал как на свидетелей того, что моей жизни угрожает опасность. Ну и помогли вы мне здорово: добывали информацию, охраняли, разоблачили Марину. Спасибо!

– На здоровье! Оно вам очень пригодится на зоне! – мрачно буркнул Тавров.

– Ну, вот… Я вам все рассказал, дал исчерпывающие показания, – закончил Липатов и встал из-за стола. – А теперь разрешите откланяться!

И Липатов стремительно вышел из гостиной во двор, захлопнув за собой дверь.

– Что?! Какого черта? – заорал Фролов, бросаясь следом. Он с размаху ударился в дверь плечом, но она не поддалась: Липатов успел закрыть ее на ключ.

– Я же сам запирал дверь снаружи! – вскричал Фролов, обводя нас безумным взглядом.

– Я заметила это и отперла дверь, предупредив Володю! – призналась Марина, бледная от переполнившей ее отчаянной решимости.

– Зачем?!

– Володя уговорил Мечислава и Валерия Ивановича скрыть, что я работала на Волкова. Он хотел, чтобы я спокойно уехала. А долг платежом красен.

Фролов так красноречиво посмотрел на Марину, что в ее дальнейшей участи можно было не сомневаться. Вдруг снаружи донесся шум мотора.

– Что это? Катер? – изумился Фролов. – Откуда? Ведь катер угнал Ландсберг!

– Сегодня утром его пригнал один рыбак из Тивата, которому за это заплатил господин Ландсберг, – пояснила Марина.

– Проклятая немецкая щепетильность! – простонал Фролов и кинулся звонить в полицию.

Эпилог

Пока Фролов звонил в полицию, чтобы организовать поиски Липатова, Марина поднялась на крышу, откуда по громоотводу спустилась во двор, и больше ее никто не видел.

Катер нашли на противоположном берегу Герцегновского залива, в Кумборе. Липатов бесследно исчез, словно растворился в воздухе. В ящике тумбочки в его комнате нашли конверт с надписью «Таврову В. И.». Внутри лежало пять тысяч евро с запиской: «Ваш гонорар детектива. Не забудьте заплатить Мечиславу».

Внезапно получив гонорар наличными, Тавров и я остались на вилле еще на несколько недель, пока не закончился срок оплаченной Марининой аренды. Мы периодически наведывались в Свети Стефан, нашли ту самую оливу, в листве которой на фотографии проявился облик Анны Дандоло в образе вилы, но никаких следов пребывания Липатова в этих местах не обнаружили. Никакой информации об обретении кем-либо Животворящего Креста за это время так и не появилось, и мы с Тавровым уехали в Москву.

Впрочем, 2011 год еще не закончился. Мне недавно звонил переполненный оптимизмом Бартон. Он сказал, что перед Пасхой приедет с братьями в Свети Стефан – продолжать поиски Животворящего Креста и ждать знаков. Он уверен, что срок обретения на этот раз исчислен правильно.

* * *

Мне кажется, что дело вовсе не в правильном или неправильном сроке. Найдется ли среди нас достойный? И готовы ли мы к новому обретению святыни? Достойны ли мы?

* * *

Если вдруг окажетесь в Свети Стефане, найдите ту самую оливу: вдруг Анна Дандоло в облике вилы сочтет, что вы именно тот избранный, которому должен быть явлен Животворящий Крест? Или хотя бы наделит вас способностью не поддаваться сглазу.

Она может даже одарить вас даром предвидеть будущее. Хотя… А оно вам надо?

Content

Михаил Палев
Тайна Животворящего Креста

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог