Кеннет Дж. Харви

Жертва

Часть первая

Провести черту

Джен, моей любимой

1

Нью-Йорк

Алексис Ив слишком глубоко погрузилась в мысли, чтобы заметить слежку. Выйдя из «Блумингдейла»[1] на морозный воздух нью-йоркской зимы, она на минуту положила сверток, чтобы надеть перчатки. Она обдумывала новую рекламную кампанию для «Адачи», мысленно повторяла слоганы, не уверенная, что они доживут до трех часов завтрашнего дня, на который был назначен срок исполнения заказа. Алексис одновременно была копирайтером и контактором,[2] вечным двигателем в одну женскую силу, как она в шутку частенько себя называла. С беспокойством она подумала, придется ли ей увидеть завтра, как представители «Адачи» сначала одобрительно кивают, а потом улыбаются.

Морти уже несколько дней проявлял озабоченность. Потихоньку, в своем обыкновении, он добился, чтобы она провела презентацию специально для него, с глазу на глаз, прежде чем показывать ее клиентам. Эта презентация должна состояться через час. Алексис всегда тянула до последнего. Так она чувствовала некую дополнительную остроту, приток энергии, на волне которой все сходилось, давая хороший результат.

Она готовила кампанию для «Адачи» и еще одну для управления шоссейных дорог района Хадсон-Вэлли, которому требовалась серия рекламных роликов и плакатов о безопасности дорожного движения с упором на осторожность при обгоне. Она чуть запаздывала с этим заказом, но сейчас ей не хотелось о нем думать. У нее и так дел по горло. В работе было еще несколько проектов, а дома новые соседи — заядлые полуночники, с их стороны доносились странные звуки явно сексуального характера, но при этом какие-то уж очень агрессивные. Или, может, она все напридумывала? Что в наше время вообще можно назвать слишком агрессивным?

— Боже ты мой!

Она вдохнула холодный предрождественский воздух и повернула в сторону фонарей, не сообразив, что уже проскочила мимо Музея современного искусства и дошла до самой 56-й улицы. Ей оставалось пройти один квартал. Она не заметила, что на другой стороне улицы стоит мужчина; его проницательные карие глаза улыбались из-под густых, черных, зачесанных набок волос, глядя, как Алексис поправляет на плече ремень сумки; руки он держал в кармане черного шерстяного пальто.

Алексис смотрела прямо вперед, задумавшись, и вместе с толпой прохожих ждала, пока на светофоре загорится зеленый. Она пыталась сосредоточиться, сфокусироваться на чем-то важном. Мельком заглянув в пакет с покупками, который держала женщина сбоку от нее, Алексис увидела рождественский подарок в праздничной упаковке и тогда поняла, что ее тревожит. Дэрри. Сколько уже она ничего не слышала о нем? Недели три? Месяц. Одинокое Рождество. То, что нужно: опять, как и в прошлом году, проработать все праздники напропалую, делая вид, что нет вообще никакого Рождества… А в душе надеяться на звонок или подарок от Дэрри, и это даст ей возможность сделать передышку, влиться в веселье, снова почувствовать рождественский дух.

Толпа с обеих сторон и сзади двинулась вперед, перешла улицу, быстро зашагала по 5-й авеню. Обегая глазами толкотню на обеих сторонах улицы, она не удержалась и сказала про себя: ты посмотри только, сколько народу. Миллионы человек в одном только этом городе. Почему же так трудно найти одного приличного мужчину?

Мужчина следил за Алексис от самого ее офиса, откуда она вышла во время обеденного перерыва. Он видел, как она забежала в «Серебряные вилки» на углу 3-й и 54-й, чтобы пообедать, и несколько раз прошел мимо окон, мельком выхватывая взглядом ее одинокую спину за столиком. Он даже вошел внутрь и постоял в короткой очереди, делая вид, будто ждет, пока освободится место, глядя, как она ест, всматриваясь в мягкость выражения ее лица. Она пару раз оглянулась, когда кусочек сандвича случайно повис у нее на краешке губы. Капля дижонской горчицы обожгла ей уголок рта; вытирая ее, она улыбалась про себя. Когда подошла его очередь, человек повернулся и ушел. Он задержался у дверей и смотрел, как выходит Алексис, натягивая перчатки, потом шел за ней всего в нескольких шагах, думая, как естественна ее походка, как плавно покачиваются волосы до плеч, как они густы. Он шагал в ногу с ней, подходя ближе, пока Алексис не вошла в двери универмага. Когда в конце концов она вышла, человек представил себе, будто он — небольшой пакет в ее руках. Какая-то симпатичная вещица, которую она купила для себя.

Он следил за ней четыре дня подряд, изучал ее образ жизни, с тех самых пор, как прилетел прямым рейсом из Торонто. В первый раз он заметил ее совершенно случайно, когда она выходила из «Матрицы» — офисного здания, в котором работала, и его поразило, насколько она похожа на женщину, которая в последнее время снится ему. Во сне она поднимала к нему руки, их пальцы переплетались и оба они улетали в небо, не испытывая ни печалей, ни тревог. Потом он узнал, где именно она проводит рабочие часы, он поднимался вместе с ней на лифте, смотрел, как она идет по коридору, складки ее длинного темно-синего пальто покачивались, и она входила в стеклянные двери с надписью: «Рикнер и компаньоны».

В пять часов он ждал, когда она спустится вниз, и она появлялась, именно такая, как он и ожидал, она уже практически принадлежала ему, он уже так много о ней знал, что почти владел ею. Он хотел подобраться как можно ближе, чтобы знать множество подробностей ее жизни, когда наконец-то они встретятся лицом к лицу. Чтобы всегда одерживать верх, неуловимо играя на ее симпатиях и антипатиях, легко завоевывая ее доверие.

Но следовать за Алексис до дома было для него нелегкой задачей. Порой она брала такси, а иногда добиралась на метро. Оказалось, что это труднее, чем можно было предположить. Мужчина проталкивался сквозь толпу, стараясь не отставать от Алексис, пробиравшейся в давке на платформе метро, или застревал далеко позади, когда ее такси лавировало между машинами.

В тюрьме ему часто приходилось слышать от заключенных о том, как они следили за женщинами, особенно от сокамерника Стюи, которого там прозвали Мясником. Ему удавалось легко установить, где живет женщина, но обычно это бывало в городах поменьше. В местах, где жизнь идет медленнее и люди не такие осторожные. Теперь же он вышел из тюрьмы и потому дал себе зарок забыть о том, что слышал, о всяческих жестокостях и личных извращенных страстях, которые придавали индивидуальность каждому преступнику. Наклонности выявляли их не хуже ДНК.

Ему не хотелось думать о прошлом, он гнал мысли о заказных убийствах, которые выполнял в крупных канадских городах — Торонто, Монреале, Ванкувере, — или о занятии его босса Стэна Ньюлэнда — видеобизнесе, съемках пыток, к которым его постепенно приучили. Хотя он рта не раскрыл об этом, когда его арестовали и засадили по пустяковому обвинению в незаконном хранении оружия. Отворачиваясь от этих мыслей, переходя улицу, он широко шагал, чтобы обогнать взрывы тел, крови и человеческих воплей, которые возвращались к нему и врывались в его сознание, словно бешеный речной поток.

Мужчина задумался, и расстояние между ним и Алексис чуть увеличилось. Чувства, которые он испытывал к ней, как-то поразительно ярко подчинили его себе. Он смотрел на ее затылок, ее профиль, когда она задержалась у витрины, опустив глаза, чтобы рассмотреть выставленные ноутбуки под вывеской магазина «Мегабайты у Марри», потом осторожно коснулась прохладных губ языком и заправила длинные, до плеч, каштановые волосы за ухо, открыв сережку — тонкую серебряную филигрань.

Мужчина пытался совладать с чувствами, вспомнив, как в прошлом подобная слежка обычно приводила к вскрытой двери. Заглушённый крик, намотанная на шею проволочная сетка, зубы, клацающие о дуло пистолета, ножовка поперек рта и грязь, жуткая грязь… в основном дело касалось мужчин. Кровавая работа. Предупреждение о том, чтобы помалкивали. Отрезанный язык, аккуратно уложенный в бархатную подарочную коробочку и отправленный по почте. Предостерегающие слова, вытравленные на человеческой плоти.

Стряхнув с себя эти воспоминания, он зашагал в ногу с быстрой походкой Алексис. Она бросила взгляд налево, и мужчина отметил сосредоточенное выражение ее лица. Ее что-то заботило. Она деловая женщина. Ему захотелось, чтобы она подумала о чем-нибудь забавном. Она часто так делала, сама себя развлекала, улыбалась или коротко посмеивалась. Юмор — единственное, что не давало ему пасть на колени с разбитым сердцем, разбитым из-за всего того ужаса, который творится в этом пришедшем в негодность мире. А он упорно старался все исправить, навести идеальный порядок, как и его отец. Всегда ставил вещи на место. У него было свое время и место для всего, но только того, что существовало теперь, в настоящем, которое творит будущее. Полное отрицание прошлого.

Чувство юмора. Это ему нравилось в женщине. Смешливость. Она обладала простой и сдержанной красотой и потому так возбуждала. Он был уверен, что она не считает себя красавицей, что делало ее красоту чем-то гораздо большим, чем комбинированная привлекательность всех этих нереально идеальных женщин на одно лицо, проходивших мимо нее.

Полностью разобраться в Алексис ему было легко. Получилось с первого взгляда. Тайное желание души проявилось в его снах. Давным-давно его народ называл такие откровения словом «ондиннонк»,[3] и считалось, что нужно немедленно подчиниться тому, что открывалось во сне, действовать по его указаниям и воплотить его до конца. Иначе тело заболеет и умрет.

Личность у Алексис была сильная и независимая, но открытая для сближения, ничего не скрывающая. С ней легко было сблизиться, сделать своей и удерживать сколько надо. Она была маяком и посылала ему сигнал. «Мне нужен кто-то, — говорил ее взгляд. — Я независима, но я одинока. Я ранима». Двойственность новой женской дилеммы. Сила и потребность одновременно. На этой путанице легко сыграть.

Мужчина бросил пятидолларовую бумажку в ящик для сбора денег Армии спасения. Женщина в униформе улыбнулась, и он коротко ответил ей тем же.

— Так держать, — сказал он ей, его дыхание превращалось в холодном воздухе в туман.

Он помнил, как однажды они дали ему приют, он был в бегах, потерялся в слепящей метели на пустынном отрезке шоссе в канадской провинции Альберта, после того как его машина с трупом в багажнике съехала с дороги. Он нашел старую хижину у обочины, где пережидал ненастье, прислушиваясь к отрывистым потрескиваниям в стенах, когда время от времени дерево трещало от сильного мороза. Его нашли двое из Армии спасения, взяли с собой без лишних вопросов, дали ему ночлег и накормили горячей едой. Они спасли ему жизнь. Истинные чудотворцы.

— Благослови вас Бог, — ответила женщина, передавая ему бумажный листок, который он быстро сунул в глубокий карман.

— Спасибо, — сказал он и заторопился дальше.

Он старался идти легкой походкой, сунув руки в карманы пальто, и позвал Алексис по имени сквозь редкую толпу, поднимавшуюся по невысоким ступенькам ко входу в «Матрицу».

Алексис замедлила шаг и оглянулась через плечо, но человек не посмотрел на нее. Он быстро прошел вперед, мимо, чуть коснувшись ее локтя, а она искала человека, который позвал ее.

Прикосновение, сказал он себе. Первый знак запечатлен, хотя она даже не догадывается. Позвавший ее голос, хозяина которого она не смогла определить. Начало срыва. Она усомнится в своей твердости и станет более уязвима. Сначала испугать ее, потом подойти ближе, чтобы успокоить. Такое ухаживание на расстоянии, мысленное проникновение осуществить гораздо легче, чем обычный роман. Бесцветный оттиск впечатывается сильнее, закладывает основание для будущего дежавю, которое породит гораздо более прочную, глубокую привязанность.

Алексис стояла в вестибюле в ожидании лифта, спускавшегося за работниками офисов, возвращавшимися с обеденного перерыва. Она улыбнулась женщине со своего этажа, секретарю инвестиционной фирмы. Входя в лифт, она не заметила, что вместе с ней зашел и мужчина. Она не подозревала, о чем он думает, стоя рядом. Он поднимется с ней на восемнадцатый этаж, а потом будет смотреть, как она выходит из лифта и направляется к себе в офис.

«Завтра, — подумал человек, — я в первый раз позвоню ей в офис. Мне нужна рекламная кампания для моей новой фирмы». Какой фирмы? Он улыбнулся про себя, оглядываясь вокруг, но в его улыбке не было ни следа коварства. Это была теплая улыбка, с нею он опустил глаза к полу, рассматривая каблуки замшевых сапог Алексис, пока закрывались двери лифта. Его отделяло от Алексис всего два тела слева, и его разум играл, воображая, что он мог бы сделать с ней. Он украдкой глянул на ее профиль и вспомнил другие лица и то, что он с ними сделал. Но то было ради денег, и все они этого заслуживали. Алексис ничего не сделала, чтобы заслужить то, что он вспоминал.

Он подумал о том, какая у него будет новая компания. Или новый имидж для старой компании. Какой еще старой компании? Поменять имидж, сказал он себе. Вот что ему действительно нужно. Удалить, вырвать гнилой зуб. Или изменить лицо. Скоро Новый год. Смена масок вполне придется к месту, метафорическая смена лиц.

Завтра он позвонит и договорится о встрече. Чтобы стать видимым, войти в ее сознательный мир. Чтобы вновь началась его более реальная жизнь из сновидений.

2

Торонто

Зазвонил телефон, и Стэн Ньюлэнд быстро снял трубку. Он кивнул, сидя за столом красного дерева, и сказал:

— Двадцать тысяч долларов.

Потом он обвел взглядом обшитые красным деревом стены и посмотрел на портрет своей любимой скаковой лошади по кличке Гордость Канонира. Небольшой медный светильник бросал на картину яркий свет.

— Найди его. Нехорошо ему уходить, так и не навестив нас.

Свободной рукой Ньюлэнд рывком выдвинул верхний ящик стола и сгреб пачку фотографий молоденьких девушек, позирующих перед объективом. Все такие старательные. Он просмотрел глянцевые снимки, разметав большой ладонью по столу.

— Найди мне эту крысу. Если он не ходит к больной мамаше и не молится в церкви, тогда ты им займись, раскрои его никчемную индейскую шкуру на двадцать кусков, по одному на каждую штуку баксов, которую я даю.

Голос в трубке сказал Ньюлэнду, что, по всей видимости, Дэниел Ринг, он же Небесный Конь, уехал из города сразу же, как вышел из тюрьмы. Он освобожден условно-досрочно и находится под надзором.

— Плевать, найди его мне.

Ньюлэнд бросил трубку, думая, что трудненько будет заменить такого человека, как Небесный Конь. Он действовал без эмоций, а в их деле это превосходное свойство. Бесстрастный индеец, мечтающий отомстить бледнолицым. Тоже мне индейцы с идейной позицией, сказал себе Ньюлэнд. Канадские ниггеры. Он уставился на разбросанные по столу цветные фотографии. Масса молодых тел. Он подумал о той девчонке, которая у него была вчера, беглянка, которую он уговорил удрать от монахинь в приюте для беспризорных детей Тринити-Хаус. «Будешь сниматься в кино, — сказал он ей. — Обещаю». Это чего-то да стоило. Он усмехнулся про себя, губы разъехались, ухмылка прорезала глубокие ямки на обеих щеках, а он сгреб фотографии в ящик, задвинул его и посмотрел в окно на Бей-стрит, где виднелись шпиль башни «Си-Эн» и сводчатая крыша стадиона «Небесный купол».

— Чертовы канадцы, — проворчал он. — Воруют наш бейсбол.

Торонто по сравнению с Нью-Йорком был просто детским садом. Здесь было больше свободного места, меньше подозрений, больше возможностей, правительство посговорчивей, с широко распахнутыми для американских предпринимателей дверьми и канадцы, мнившие себя такими непорочными, а свою родину не подверженной коррупции. Прямо анекдот! Кучка долбаных слабаков.

Ньюлэнд нажал кнопку на телефоне и снял трубку.

— Подгони машину к входу.

— Есть, — односложно ответил голос из трубки.

Ньюлэнд подумал о маленькой Дженни, будущей кинозвезде. Такую нетрудно будет уложить перед камерой. У нее склонность к приключениям, постоянная готовность лезть в драку, а таких можно заставить делать все, что угодно. Он обаяет ее вниманием, заморочит голову трюками. Подберется близко, играя в милого папулю, которого у нее никогда не было, а если это не сработает, тогда он просто возьмет ее на слабо, и она через секунду будет стоять голая. Пригласит на романтический ужин, где-нибудь, скажем, в Йорквиле. Это всегда производит впечатление на девушек. Плюс еще красивое платье и макияж. Девчонки теперь вечно глазеют в телевизор на эти передачи про переодевание и перемену имиджа. Там всех переделывают, как будто они недостаточно хороши такие, как есть. Телевидение избавило его от уймы работы.

Дженни так умоляла: «Не надо, папа, не надо», пока он ее обрабатывал, что это его дико возбуждало, да и на видео, которое он планировал снять, будет смотреться отлично. Он поблагодарил святош за инцест и насилие. За всевозможные пытки, которые гнали девчонок из всех канадских захолустий в Торонто. Иначе, подумал он, откуда бы взялись жертвы? Никто бы не стал разнюхивать о его фильмах. Никому не пришло бы в голову так отчаянно ему доверяться. Никто не подарил бы ему такого непереносимого восторга.

3

Нью-Йорк

Презентация рекламной кампании для «Адачи» прошла как по маслу. Алексис аплодировали стоя, начиная с президента Ки Адачи, и это ее даже напугало. В последние дни, работая над проектом, она почти не спала, и, когда вдруг мужчины повставали с мест, она вздрогнула. Ей удалось прекрасно скрыть свое волнение, удержав его внутри, так что никто ничего, кажется, не заметил.

Морти поздравил ее после ухода представителей «Адачи», он улыбнулся ей, широко растягивая закрытый рот, эта улыбка придавала ему вид мальчишки, хотя Морти было уже под сорок и он начинал лысеть. А несколько лишних килограммов выдавали в нем подростка, которого слишком часто обзывали на переменах. Тихий, чувствительный, но нуждающийся в том, чтобы его считали твердым.

Морти сказал Алексис, что в конце недели придет новый клиент и было бы хорошо, если она поприсутствует на встрече, при условии что сумеет выкроить время для дополнительной работы.

— Какие проблемы, — сказала она, чувствуя трепет, пробиравший ее всякий раз, когда она снимала графики со стенда, выключала компьютер и смотрела, как гаснет большой экран для презентаций.

— Новый клиент, — заговорил Морти, глядя вдаль на Центральный парк, маячивший на севере, здание зоопарка из трех секций и дальше. — Но сначала, — сказал он, снова переводя взгляд на нее, — тебе надо передохнуть. Может, возьмешь завтра выходной?

— Очень любезно, мистер Рикнер, — улыбнулась Алексис, ей бы хотелось надеяться, что он не заметил, как она нервничала во время презентации. — Но с чего это вдруг? Ты что, заигрываешь со мной?

— Очень смешно! — Он отвернулся, взялся за дверную ручку, чтобы выйти из зала презентаций. — Ты просто это заслужила.

Морти знал, как она вымоталась, и Алексис читала сочувствие в его взгляде. Возможно, ей и правда нужно отдохнуть. Она очень много работала. Потом еще эти проблемы с Дэрри, а теперь ей и вовсе стало мерещиться, будто кто-то зовет ее по имени. Давным-давно, еще в Лос-Анджелесе, когда она подростком покуривала анашу, она еще могла усомниться в своей адекватности. Она галлюцинировала, впадала в бредовое состояние. В голове появлялась легкость, когда находил кайф, появлялось чувство дезориентации. Но те дни прошли. Она закончила Калифорнийский университет, переехала в Нью-Йорк, и у нее все получилось, точка. Переживать, казалось бы, не о чем, но почему-то вырвался тяжелый вздох.

— А как же кампания по безопасности движения для Хадсон-Вэлли? — спросила она.

— Меня вполне устраивает то, что ты уже наработала. «Экономишь минуты, теряешь все». Это очень хорошо. Это мы им впарим без проблем. Я сейчас даже сам думаю об этом, когда обгоняю кого-нибудь на шоссе. Если уж на меня подействовало, значит, точно пройдет.

— Морти Рикнер, человек — целевой рынок. — Она широко улыбнулась ему, устало, но искренне.

Морти открыл дверь.

— Вот что я скажу тебе, Алексис, потому что не хочу быть никчемным хамом. Ты отлично работаешь и можешь надеяться на повышение. Я думаю, ты его заслужила. И я надеюсь, что ты считаешь меня справедливым. Если нет, скажи. — Он поднял брови. — Скажешь мне?

— Совестливый рекламщик, — поддразнила она его, складывая цветные иллюстрации в папку на «молнии».

— Нет, я серьезно.

— Знаю, Морти. Правда. — Она подняла глаза. — Спасибо. Ты справедливый. Поэтому я до сих пор здесь и торчу. Я же ушла от Ван Харта, чтобы работать у тебя, верно? Что, нет?

— Я просто стараюсь делать как лучше. Ничего особенного.

— Я знаю.

Он вышел, и Алексис смотрела ему вслед. Он на нее запал. Можно не сомневаться. Он старался быть милым, даже чересчур милым, непонятно, если он такой симпатяга, то какого черта занимается рекламным бизнесом? Может, он втихомолку приковывает людей цепями у себя в подвале и проводит над ними жутковатые маркетинговые эксперименты. Ей сделалось смешно, до чего же она стала испорченная за последние годы. «Или, может, мне просто надо выспаться, — сказала она про себя. — Просто выспаться, и все пройдет».

В лифте один человек показался ей знакомым. Очень знакомым. Что-то в его лице и в целом в облике пробуждало зловещие мысли. Этакая темная личность, подозрительный тип, что-то в нем было европейское или нет, индейское. На ум пришел Марлон Брандо. «Последнее танго в Париже». Когда-то она обожала этот фильм, главного героя. Она бы прямо съела его. И в том человеке было нечто вроде той же отстраненности, лицо похожего типа, сломанный нос, придававший ему характерность, резкие, неспокойные, красивые черты лица. Ей хотелось, чтобы он на нее посмотрел, но он даже не взглянул, почти демонстративно. Может, голубой, подумала она, когда он вышел из лифта перед ней и затерялся в толпе.

Чуть позже она снова услышала, как кто-то зовет ее по имени. Она обернулась, но никто не попытался привлечь ее внимание. Просто со всех сторон шли люди. Толпа людей, все чужие.

«Крыша уже едет или что?» — буркнула она, настойчиво, стараясь убедить себя, что просто очень нужно выспаться. По спине пробежала мелкая дрожь. Впереди — выходной. Эта мысль ее поразила, пока она спускалась по лестнице на станцию метро между 5-й и 54-й, ей уже стало легче, заботы ушли, она изо всех сил старалась уловить и удержать ощущения беззаботного и легкого настроения.

Придя домой, Алексис выслушала оставленное на автоответчике сообщение от матери: «Привет, милая, это мама. Я только хотела убедиться, что у тебя все хорошо. Между прочим, сегодня пятое декабря. Позвони мне, ладно? Хочется тебя услышать. Люблю, пока».

Алексис выключила автоответчик и положила портфель у дивана. Она уже давно привыкла первым делом бежать к автоответчику в надежде услышать, что звонил Дэрри. Но от него не было ни слова. Ни единого слова. Вот гад. Правда, она точно знала, что он позвонит. Позвонит, как только ему понадобятся деньги. Сто процентов.

Алексис сбросила сапоги и отшвырнула их к двери. Один шлепнулся на резиновый коврик, другой не дотянул. Она заметила, что занесла на ковер несколько комков грязного снега, и наклонилась, чтобы их подобрать. Они таяли у нее в руке, и она стряхнула их на коврик. Потом, поставив на место свой непутевый сапог, вернулась в гостиную.

Пятое декабря. Ее мать по-прежнему не могла выговорить, что это за день. День, когда умер отец Алексис. Пять лет назад. Она чувствовала себя полой и пустой, упав на диван и представляя себе вечера в юности, когда они жили в Лос-Анджелесе и она по вечерам ходила на студию «Уорнер Бразерз» и проводила какое-то время с отцом в его монтажной. Он работал на своей старой «Мовиоле»,[4] рассказывал ей, как привык к этому чувству, когда можно было опереться на аппарат, становясь скорее частью процесса, и никак не мог притерпеться к новым горизонтальным «Стейнбекам», которыми пользовались молодые монтажеры.

Алексис научилась у него ощущению времени, ритма, немедленности, глядя, как он режет эпизоды, выбирает лучший кадр, лучший ракурс, упорно добивается движения и плавного хода, которые либо едва заметно на что-то намекали, либо сшибали с ног, которые придавали фильму его значение.

Отец делал перерыв, плескал рома себе в стакан с кроликом Багзом, бросал в него лед из маленького холодильника, а ей давал колу. И они болтали, а он сидел в старом потертом кресле, задвинутом в угол монтажной, на его лице здоровяка явно обозначивались признаки закоренелого пропойцы старой закалки. Он рассказывал ей истории о гаснущих звездах старого кино. О Ричарде Бартоне, Питере О'Туле (отцу доводилось выпивать с ними обоими), Аве Гарднер и Ингрид Бергман — его любимой актрисе на все времена.

— Единственная настоящая роковая женщина, которую я встречал, — сказал он ей. — Конечно, кроме твоей мамы.

— Ну естественно, — улыбнулась Алексис, унаследовавшая от него чувство юмора.

— И еще тебя. — Он показал на нее указательным пальцем, не выпуская из руки стакан. — Ты самая страшная обольстительница, потому что это я тебя сделал. И потому что ты моя дочка.

Он подмигнул и легко ей улыбнулся, так же, как часто улыбалась и она; глядя в зеркало, Алексис понимала, что неразрывно связана этой улыбкой с отцом.

— Папа, — прошептала она.

Зазвонил телефон, прогнав нежные воспоминания. На ее губах застыла печальная улыбка, голова, запрокинутая на диван, весит будто целую тонну. Она села прямо и схватила трубку:

— Алло?

— Алексис?

— Дэрри?

— Алексис, лапуля. Милая. Пампушечка.

— Дэрри, — сказала она, сдерживая вымученный смешок, — что тебе нужно?

Не надо было этого говорить.

— Что мне нужно? Вот так вот? И это все, что ты можешь сказать после того, как мы столько не виделись? Ну и отлично, блин! Премного благодарен.

Алексис сидела с трубкой в руке. «Молодчина, Алекс, — ругала она себя. — Отлично сказано».

Сначала она подумала, что стук в дверь — это всего лишь соседские забавы, шум обычно доносился из дальнего конца спальни. Иногда стена там почти сотрясалась от их агрессивного секса, как ей представлялось. Она заворочалась в кровати, вдруг совершенно проснулась и чертыхнулась, зная, что больше уже не заснет. Звук раздался снова, и она поняла, что стучатся в дверь. Она выпрыгнула из постели, думая: «Это Дэрри».

Ступая босыми ногами по ворсистому кремовому ковру, еле двигая ногами спросонья, она подошла к двери спальни и привалилась к косяку, потом заторопилась к входной двери, не желая, чтобы его стук потревожил соседей. «Ха! — подумала она. — Таких соседей потревожишь!»

На полпути к двери она поняла, что совершенно голая, и вернулась за халатом, сунула руки в рукава, запахнулась и завязала пояс на талии. Когда она отодвинула крышечку, прикрывавшую дверной глазок, то увидела, что снаружи никого нет. Выходит, все-таки соседи. «Это был стук или удары?» — подумала она, не в состоянии определить природу звуков.

Отмахнувшись от сонных мыслей на эту тему, она пошла в спальню, но замерла как вкопанная, явственно расслышав, как ключ открывает замок ее квартиры. Ее мышцы одеревенели. Она не могла двинуться с места, сердце колотилось, она напрягала слух, и кажется, только он из всех ее чувств работал на полную мощь.

Она стояла, умирая от страха, ее мозг был насторожен и восприимчив в ожидании. Ей пришлось отключиться от звуков, которые лишали ее способности двигаться. Наконец она смогла повернуться и бросилась к телефону, не спуская глаз с двери и пытаясь унять от дрожи руку, пока набирала цифры 911. Нажав двойку вместо последней единицы, она резко шлепнула по кнопке сброса и снова стала набирать номер, нервы сводили на нет ее волевые усилия. Потом в трубке раздались громкие гудки, и они загудели еще громче, когда ее глаза от ужаса расширились, в квартиру кто-то вошел.

4

Торонто

— Что нового у тебя? — спросил Стэн Ньюлэнд, накалывая на вилку лист салата с изюминой и семечком подсолнуха.

Внимательный официант наполнил их стаканы водой, любезно улыбнулся и удалился с поклоном.

— У меня ничего нет, — коротко заявил Грэм Олкок и вдохнул аромат сладкого белого вина из Германии, прежде чем поднести бокал к губам и сделать глоток. — Ничего. Но у моих людей нет таких возможностей, как у твоих. У тебя больше деловых знакомств. Я-то просто занимаюсь ввозом-вывозом.

Олкок саркастически усмехнулся и осушил бокал.

— Видел новую девицу? — спросил Ньюлэнд, отрезал кусочек мяса по-татарски толщиной с бумажный листок.

— Еще бы.

В красивых льдисто-голубых глазах Олкока мелькнул восторг.

— Прошла кинопробы? — засмеялся Ньюлэнд, вытирая губы сиреневой матерчатой салфеткой.

— О, не сомневайся. Эта далеко пойдет.

— Недалеко. Далеко ей идти некуда.

Олкок понимающе вскинул брови, потом молча подождал, пока официант дольет вина в его бокал.

— Я думаю попридержать ее, прежде чем она выйдет в тираж.

Олкок пожал плечами и поднял руку, в которой была вилка с наколотым куском нежной телятины. Забросил телятину в рот и замер, думая о чем-то, прежде чем прожевать; его губы растянулись в зловещей улыбке.

— А как с монашками? Неприятностей не будет? — спросил Ньюлэнд. — Они там предупреждают девчонок или нет? До меня доходит разное.

— Точно не знаю. Они же не в курсе, куда пропадают девочки. А они все время пропадают. Это же бродяжки. Глазом моргнешь, их уж и след простыл.

— Перечисли им побольше денег. Пусть приют не закрывается. Он как естественный магнит, девчонки слетаются к нему, как мухи.

Олкок кивнул и вытер рот.

— А эта новенькая, Дженни?

— В твоем распоряжении.

— Плакса?

— Ага, плакса.

Они вместе посмеялись, потом замолчали, потому что к их столику официант подкатил тележку с десертами. Но в их глазах продолжал бесноваться сиплый смех, сотрясавший их внутри. Они молча рассматривали кремовые пирожные и сочные пудинги под всевозможными соусами и наконец сделали выбор.

Сержант уголовной полиции Майкл Кроу сидел в машине, припаркованной у пиццерии на углу Уэлсли и Янг-стрит,[5] и наблюдал, как Дженни Киф болтает с подружками. Отдел нравов городской полиции Торонто следил за ней с тех пор, как она попала в Тринити-Хаус. Они знали ее жизнь: несколько побегов из Галифакса, откуда она попутками добиралась до Торонто. Это была наглая и дерзкая девчонка, бравировавшая своими выходками, но полиция Галифакса сообщила, что с трехлетнего возраста она подвергалась жестокому обращению со стороны развратного папаши, против которого до сего дня не было выдвинуто ни одного обвинения. Дженни не желала давать показания против него. Она ненавидела законников. И сержант уголовной полиции Кроу не винил ее. Закон должен был ее защитить, но не смог. Он позволил отцу Дженни сделать то, что он с ней сделал, и никто ничего не предпринял. Кроу понимал, что у Дженни есть все причины ненавидеть закон.

Дженни сидела в пиццерии неподалеку от окна и, активно жестикулируя, объясняла что-то девушке постарше с белыми торчащими волосами. Блондинка сидела в кожаной куртке, черная подводка вокруг глаз делала взгляд агрессивным. У Дженни были длинные каштановые волосы с вытравленными светлыми прядями. Черная обтягивающая футболка, джинсовая куртка и штаны ей очень шли. Когда она взмахивала руками, явно подчеркивая какой-то важный момент, Кроу жалел, что на ней нет микрофона или что в пиццерии нет жучков, но установить их было невозможно.

Он решил, что единственный способ обеспечить успех расследования и гарантировать ее безопасность — это посвятить Дженни в происходящее. Придется рассказать ей о Стэне Ньюлэнде и его подпольном предприятии. Антикварный бизнес на Авеню-роуд был всего лишь прикрытием для тайной переправки видеофильмов через таможню. Таможенники уже обнаружили несколько кассет в двойном дне викторианского туалетного столика XVIII века и уведомили полицию Торонто. Кроу скопировал фильмы и положил их на место, записав, от какой компании поступил груз — «Сара Свон импортинг», Торонто, — и куда он направлялся — на имя С. Винсер в «Л.М. Шейер энтерпрайзиз», Нью-Йорк. Большинство компаний, которыми руководил Ньюлэнд из своего офиса на Бей-стрит, на самом деле являлись не более чем прикрытием для его незаконной деятельности.

Кроу смотрел, как Дженни выходит из пиццерии, жуя кусок пиццы с колбасой. Он заглушил мотор и вышел из машины. Высокому, крепко сложенному, мускулистому сержанту Кроу легко было поспевать за Дженни, которая тем временем направилась на север. Южнее Блур-стрит она задержалась, чтобы поглазеть на витрину с дорогими модными вещами из кожи, в основном черной и красной.

Кроу остановился рядом с ней.

— Красивая юбка, — сказал он, мотнув головой в сторону витрины.

Дженни подняла на нее глаза, подозрительно прищурившись. Она откусила последний кусочек пиццы и выбросила корку.

— Кожа отлично смотрится. Тебе нравится кожа, да?

Дженни глядела на него и жевала.

— Иди в баню, — буркнула она, вытирая руки о джинсы.

— Не могу. Мылся недавно.

— Чего надо?

Она сунула руки в задние карманы, выражение ее лица не изменилось.

— Поболтать.

— О чем это?

— Об одном человеке.

— Да? А я никого не знаю.

— Ты многих знаешь.

— Ты полицейский, что ли, да?

Кроу посмотрел на улицу.

— Сразу видно. — Она повернулась и хладнокровно пошла прочь. — Все вы на одно лицо.

— Эй! — позвал он ее.

Она оглянулась, вернулась назад и показала ему средний палец.

— Грубовато.

— Да пошел ты, козел.

Она махнула рукой и пошла прочь, повернувшись к нему спиной.

Он пошел за ней, чуть улыбаясь, Кроу давно привык к неласковому обращению. Оно его уже не расстраивало. Его обругают? Это ерунда по сравнению с тем, против чего он борется. Если бы только она знала, что происходит, что он видел собственными глазами. Ее грубость была ему до лампочки.

— Эй, Дженни! — позвал он.

Она остановилась и обернулась, подождала, пока он ее догонит.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Такая у меня работа — знать имена всех людей, которые скоро умрут. Я узнаю их раньше, чем газеты. Я твой ангел-хранитель.

— Очень смешно.

— Понравилось? — Он улыбнулся, и она тоже чуть-чуть улыбнулась, прежде чем спохватилась. Кроу воодушевило то, что ему удалось наладить с ней контакт.

— Ну, раз ты мой ангел-хранитель, расскажи мне про Бога.

— Ладно, ему лет шестьдесят, он носит хорошие костюмы, обедает в лучших ресторанах города. Состоятельный бизнесмен. Ездит на бордовом «ягуаре».

— Мой спаситель? — сказала она, подхватывая его намек.

— Стэн Ньюлэнд часто играет в Господа Бога. Его называют Неоном, потому что он любит устраивать разноцветный беспорядок. Хочешь о нем поговорить?

— Не хочу я о нем говорить, пошел ты.

Кроу глубоко вдохнул.

— Я совсем не хочу тебя заставлять. Правда.

Дженни стиснула зубы и глянула искоса на него, думая, серьезно ли он говорит или опять подшучивает. Раскусить его было трудно — симпатичный, но лицо вполне суровое, он не такой, как эти смазливые накачанные парни. Кажется, у него и в чердаке кое-чего есть.

— Это ради твоей же пользы. Поверь.

— Ну да, кто бы сомневался. — Она разозлилась и отодвинулась от его протянутой руки. — Я сама умею ходить.

— Вот это да! — сказал Кроу. — Просто удивительно. — Он уставился на ее ноги. — Ноги, которые ходят.

— Ну ты и придурок.

— А мне за это платят. Я же полицейский. Ничего не поделаешь. Издержки профессии.

Дженни искоса взглянула на него, изо всех сил стараясь не улыбнуться.

5

Нью-Йорк

— Откуда у тебя ключ от моей квартиры? — резко спросила Алексис, сложив руки на груди и кипя от злости, а Дэрри стоял напротив и нагло смотрел на ее голые ноги.

— Да ладно, успокойся. Сделал дубликат.

Улыбка Дэрри Кэмбелла сказала все. Его явно забавлял гнев Алексис. Глядя ей в глаза, он обошел вокруг, подкинул связку ключей в воздух, подхватил, потом сунул в карман джинсов, плюхнулся на диван и положил ноги в ковбойских сапогах на столик.

Алексис тут же спихнула их вниз.

— Убери-ка сапожищи.

Голос у нее дрожал, и она еще крепче сцепила руки на груди, зная, зачем он пришел, зная слишком хорошо.

— Зря ты себе что-то воображаешь. Меня это не интересует.

Она яростно откинула прядь волос, упавшую на щеку.

Дэрри закрыл глаза, на его небритом лице светилась улыбка, к непослушным черным волосам давно не прикасался парикмахер. Он был одет в серую куртку-бомбер с воротником из искусственного белого меха. Дешевка, подумала Алексис. Куда он вообще девает свои деньги?

— Что тебе нужно, Дэрри? Я знаю, ты пришел…

— Ничего, — сказал он, широко раскрывая глаза, — только увидеть твое милое личико, моя красавица.

— Хватит?

— Нет, правда. — Он сел выпрямившись, его тон стала серьезным, романтичным, и Алексис знала, что будет потом. — Я соскучился, милая. Почувствовал, что не могу больше без тебя.

— Немедленно убирайся отсюда и отдай мне ключ.

Она протянула руку, и халат слегка распахнулся. Взгляд Дэрри молниеносно выхватил то, что ему было надо.

— Я тебя предупреждаю. Все изменилось.

Она поспешно запахнула халат.

— Ничего не изменилось. Ты только делаешь вид. Ты идешь против собственных чувств. — Он встал с дивана и подошел ближе, оценивая свои силы. — Мы с тобой все те же.

— Я уже не та девчонка, которую ты знал в Лос-Анджелесе. Хватит с меня твоих выходок. Так что выметайся. — Она придержала полы халата одной рукой, а другой указала на дверь. — Убирайся, или я позвоню в полицию. Я серьезно.

Дэрри шагнул ближе, испытывая ее реакцию, глядя, как напрягается ее лицо.

— Только один поцелуй. — Он блеснул надменной, понимающей улыбкой, и плавные движения его тела напомнили ту чувственность, на которую он был способен.

— Нет.

— Давай, Алексис.

Его лицо было всего в нескольких сантиметрах, но он к ней не прикасался. Если бы он прикоснулся, она тут же отреагировала бы либо пощечиной, либо кинулась бы ему на шею. Не будучи уверенным в том, как все-таки обернется дело, он не собирался рисковать.

— Нет. — Это «нет» вышло слабее, чем она хотела. Ей пришлось снова и снова спрашивать себя: «Неужели он мне действительно нужен?»

Дэрри пожал плечами и сжал губы, нахмурясь. Он сунул руку в карман, вынул связку ключей и снял один из них с кольца.

— Вот, — сказал он, бросая ключ на кофейный столик.

Когда Алексис наклонилась взять его, ему стала видна ее грудь.

— Ах, какой вид. — Он вызывающе усмехнулся и сквозь зубы страстно, оценивающе простонал. — Можно я тебе кое-что скажу?

Алексис выпрямилась со строгим выражением лица и отвела глаза.

— У тебя самое красивое тело, которое мне доводилось видеть. — Он искренне кивнул и не спеша направился к двери. — Да, можешь мне поверить, я не вру. Ты чертовски хороша.

Алексис почувствовала, что ее позиции уже не так сильны, она вспомнила, как они занимались любовью, но она должна быть сильной. Она не может позволить ему одержать такую легкую победу. Если она не устоит перед ним, это никогда не кончится. Но если она устоит и выпроводит его, возможно, она больше никогда в жизни его не увидит. Какой смысл притворяться? Зачем играть в игры? Она отчаянно хотела его, но не такого, какой он был сейчас. Эти смешанные чувства раздирали ее в разные стороны, в голове у нее поплыло. Она любит Дэрри. Нет, она любит в нем некоторые качества, но не его целиком. Вот в чем проблема. Он мог быть таким нежным и заботливым, но потом вдруг превращался в подонка, в пиявку.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Алексис кивнула и тут же пожалела об этом, она почему-то в последнее время жалела о многом из того, что делала. Она ненавидела одиночество. Презирала его. Неужели это та цена, которую она должна платить за то, чтобы быть с кем-то?

Любовь на его условиях? Любовь? А тут еще Рождество на носу. Рождество. Предполагается, что это праздник тепла среди холодной зимы. На миг Алексис почувствовала ностальгический укол при воспоминании о рождественских праздниках в своем лос-анджелесском детстве. Тогда у нее было много друзей, они устраивали вечеринки и дарили друг другу подарки. Много лет, много разных молодых людей. Вся эта память вернулась к ней. Это ощущение общего праздника. Семья. Мама и папа. Папа умер. Теперь у нее осталась только работа. На друзей нет времени. Каждый раз, когда подходило Рождество, ее нью-йоркская уверенность начинала пошатываться и на Алексис находила ностальгия по тем лос-анджелесским временам.

— Тогда я ухожу. — Дэрри открыл дверь, потом засомневался. — Я уже ушел.

Он оглянулся на нее, и она дрогнула… от его красивого лица с лукавым выражением, от его страсти, которая явно читалась в его лице, и легкой мальчишеской улыбки уголками губ.

— Ну, пока. — Он шагнул за дверь.

— Нет, постой! — позвала Алексис, шагая вперед, но тут же сдержалась, ненавидя себя.

Еще одна ошибка. Но какой от нее вред? Только одна ночь вдвоем. Ей это нужно. Она это заслужила. Ведь она не уступит ему, а одержит свою маленькую победу. Она здесь главная. Она заставит его сделать то, что она хочет. А завтра она скажет, что больше не хочет его видеть.

Дэрри развернулся и снова вошел в квартиру, захлопнул дверь и быстро приблизился к Алексис, поцеловал ее страстно, прижимаясь к ее телу, его руки скользнули под халат, он ласкал ее, и прикосновения были одновременно теплыми, уверенными и чувственными, его пальцы скользили по ее груди, потом ниже, между ног, и она встала так, чтобы дать ему возможность сделать ей приятно.

Подхватив Алексис на руки, он понес ее в спальню, целуя на ходу ее грудь, но в то же время Дэрри успел бросить взгляд в гостиную, в сторону окна, за которым открывался роскошный вид на ночной Нью-Йорк с мерцающими зданиями, заметить ее сумочку на полу и точно запомнить, где она лежит.

Морти Рикнер был человеком с прошлым, и оно его беспокоило. Жена Морти, писательница-романистка Джун Хокинс, вышла за него в возрасте девятнадцати лет. Она всегда была серьезной, начиная с самого детства. Ее заботило плачевное состояние мира и снедало тайное желание написать великий современный роман, но вместо этого она вымучивала затянутые любовные романы для канадского издательства «Арлекин».[6] Будучи ребенком, Джун постоянно задавалась вопросом о том, как спасти землю от ужасов промышленности, от загрязнения и неизбежного окончательного уничтожения вследствие ядерной войны. И это детское качество сопровождало ее и во взрослой жизни. Джун участвовала в акциях протеста и маршах и постоянно писала письма политикам, требуя изменить курс, который она считала явно вредным.

Джун не одобряла деловых занятий Морти, его жизни в обмане. Она презирала рекламу и даже переключала каналы во время рекламных пауз, даже если это были ролики, выпущенные компанией Морти. Но Морти любил ее всем сердцем, его покорили ее сострадание и способность всерьез очаровываться даже самыми простыми вещами.

После краха коммунистических режимов в Европе она загорелась энтузиазмом, которого он никогда еще не видел, но вскоре снова впала в депрессию, когда в Восточной Европе начались этнические войны и гражданские беспорядки.

Ее убили обещания. Так считал Морти. Неисполненные обещания. Все эти неисполненные обещания. Ее многочисленные надежды на перемены, которые так и не сбылись. В каком-то смысле Морти и себя винил в ее смерти, либо из-за того, что провоцировал ее неуравновешенность постоянными спорами в защиту своей профессии, либо потому, что его просто изначально привлекал такой тип женщин.

Почему она привлекала его? В решении этого вопроса он положился на помощь доктора Ларсона, своего психиатра, но через два года сеансов и потраченных на них десятков тысяч долларов он так и не приблизился к ответу на это вечно ускользающее почему. Единственное, что он действительно понимал в своем состоянии, это то, что в нем все больше росло безразличие к профессии, будто только через отстранение от бизнеса он мог должным образом ее оплакать, почтить ее смерть. Ему приходилось постоянно бороться с этим чувством, глубоко копать внутри себя, чтобы достать энтузиазм, которого требовала от него работа.

Его память постоянно проигрывала ту сцену, когда он поздно возвратился домой из офиса, зашел в ванную и нашел там Джун, ее нагое тело в ванне, и только идеальный овал ее лица белел над темно-красной водой.

Морти сидел в баре «Расти» напротив портового автобусного терминала на 8-й авеню, потягивал вишневый ликер и думал об Алексис. Он прогулялся к терминалу посмотреть, как приезжают в город люди, увидеть их лица, восторженные или утомленные. Его отчего-то успокаивало то, что город постоянно пополняется новыми лицами, тем самым повышая его шансы встретить новую женщину. Он покачал головой, осознавая это. Есть ли еще в городе такой же одинокий и жалкий человек, как он?

Мысли снова привели его к Алексис. Было в ней что-то напоминавшее ему о Джун. Ему бы хотелось сейчас увидеть ее. При этом он же сам дал ей выходной, поэтому мог предположить, что она решит отоспаться дома. Может, нагрянуть к ней в гости? Интересно, как она отреагирует?

Повернувшись на барном табурете, он оглядел хорошо одетых посетителей: пары и одиночки. Все они выглядели так, будто только что сошли со страниц «Бога» или «Джи-Кью». У него возникло ощущение, что одним своим видом они пытаются поставить его на место. У всех пышные шевелюры и идеальные черты лица, а он тридцатисемилетний лысеющий очкарик. Ну ничего, не так уж он и плох, заверил он себя.

Допив, он опустил руку на стойку и крикнул бармену, чтобы тот долил ему стакан. Еще пара глотков, и он соберется с духом, чтобы поехать домой к Алексис и увидеть, как она уходит на встречу с кем-то. Он уже часто это делал. Морти следил за ней, знал ее любимые магазины, знал китайский продуктовый магазин, где она каждый второй день покупает красный грейпфрут, кофейню «Желудь» на углу 50-й и Мэдисон-авеню, где она пьет эспрессо без кофеина.

Морти был экипирован коричневым париком и усами, которые наклеил перед тем, как отправиться к ее дому. Еще в эти поездки ему нравилось надевать контактные линзы. Морти как-то прошел в пяти метрах от Алексис, и она его не узнала. Он с восторгом увидел естественное выражение на ее незаинтересованном лице.

Однажды в «Желуде» он сел у стойки и ждал, пока она выйдет из закутка, где сидела, потом проскользнул туда, сел на ее место, взял салфетку, которой она вытерла губы, и прикоснулся пальцами к следу розовой помады. Он поднял салфетку к лицу, делая вид, что вытирает рот, но, чуть прижав ее к губам, закрыл глаза и вдыхал ее запах, слабый аромат ее духов.

— Вы готовы сделать заказ? — вдруг спросил кто-то. Морти испуганно открыл глаза и увидел официантку, стоявшую около него и глядевшую на растерянное выражение его лица.

Когда Алексис находилась в его кабинете, он изо всех сил старался сдержаться и не встать из-за стола, чтобы дотронуться до ее волос, провести пальцами сквозь их блестящие волны. Если б только он мог прижаться губами к ее губам. Он подумал о картонной коробке с камуфляжем на заднем сиденье машины. В нем Морти выглядел на десять лет моложе. Не это ли нужно Алексис: может быть, она больше бы заинтересовалась им, если бы он носил парик постоянно? Возможно, он наденет парик, контактные линзы и заглянет к ней в гости. Она будет шокирована? Довольна его новым имиджем? Посмеется над ним?

Он едва заметно покачал головой, осуждая себя, и нахмурился, уставясь в барную стойку. Морти чувствовал, что теперь уже он не на своем месте. С тех пор как умерла Джун, ему все время было не по себе. Он мечтал о том, чтобы объяснить все это Алексис, излить перед ней душу, ему казалось, что она его поймет. Морти взял ее на работу через три недели после похорон жены. Он подыскивал контактора, но в глубине души знал, что ему нужен компаньон, замена.

Когда он проводил собеседование с женщинами, их квалификация стояла для него на втором месте. На самом деле он искал в них черты и качества Джун. И вдруг перед ним села Алексис, такая похожая на Джун, умная, но без ее мрачности, красивая, но еще не раненая и не испытывающая стыд от своей красоты, чувствительная, но не забитая горестями. Ее появление было словно подарок, новый центр притяжения, который мог отвлечь его от мрачных, угнетающих мыслей.

Слушая, как она говорит, он скосил глаза на ее резюме и посмотрел на ее адрес и отметил яркие детали предыдущей деятельности. После этого ему понадобилось каких-то несколько минут, чтобы принять решение впустить ее в свою жизнь, взять на работу, убедить себя в том, что когда-нибудь она станет его женой.

6

Торонто

— Спасибо, мне только чаю, — улыбнулся сержант Кроу официантке, возвращая ей меню.

Официантка кивнула и сунула меню под мышку, дожидаясь, пока решит девушка. Кроу посмотрел на Дженни, сидевшую напротив. Она все еще рассматривала меню, водила пальцем по перечням блюд и, прищурясь, подносила страницу ближе к глазам.

— У них есть чизбургеры? — спросила она.

— Да, — сказала официантка.

Дженни подняла глаза.

— У нас есть чизбургеры, — кивнула официантка и улыбнулась. — Большие.

— Отлично.

— Что будете пить?

— Мускатную шипучку.

Официантка записала в блокноте и протянула руку, глядя прямо в лицо Дженни.

— Что? — испуганно отпрянула девушка.

Кроу взял у нее меню и передал официантке.

Увидев это, Дженни засмеялась и пожала плечами.

— Я не поняла, что ей от меня надо.

— А у тебя хороший аппетит, — сказал ей сержант.

— Я впрок наедаюсь. Набиваю кладовку.

— По-моему, ничего у тебя в кладовой не набито. — Кроу улыбнулся ей, зная, что подобная болтовня раскрепостит ее. — Все в самый раз.

Дженни улыбнулась и постучала пальцами по столешнице. Кроу дал бы ей лет шестнадцать-семнадцать. Это была симпатичная девушка, но с одутловатым лицом, какое, как он знал, бывает, если слишком много пить и неправильно питаться.

— Есть покурить? — спросила она.

— Не курю.

— Какой правильный. — Она подняла руку и показала ему бицепс, нервно посмеявшись.

— Ты давно в Торонто? — Кроу глянул на дверь греческого ресторанчика, заметив нескольких типов с претензией на артистичность, забредших с Блур-стрит.

— Может, и давно.

— Может?

Он посмотрел на нее.

— Ага, может. — Она вызывающе улыбнулась и продолжила стучать по столу.

— Что ж, — тихо сказал Кроу, наклоняясь через стол, — если будешь и дальше околачиваться вокруг мистера Ньюлэнда, надолго ты тут не задержишься, и конец будет очень болезненный.

Он выпрямился, глядя в лицо Дженни, видя, что его слова никак на нее не подействовали.

Она нахмурилась, вздохнула и отвернулась.

— Ага, точно, — ухмыльнулась девушка.

— Поверь мне, дорогуша, валяться тебе в канаве.

Он не мог не думать, что его слова, когда он делает подобные заявления, звучат как бандитская угроза. Он давно уже крутится вокруг них и знает, как реагируют люди на откровенный тон и неприкрашенную прямоту описаний. Чем они ужаснее, тем больше подкупают.

Официантка вернулась и поставила перед ним чашку чая. Щедро подливая туда молока, Кроу сказал:

— Расскажи мне про Стэна Ньюлэнда.

Дженни пододвинула к нему сахарницу, перегнулась через стол и насмешливым тоном шепнула:

— Нет уж.

— Я не ем сахар, детка. — Он улыбнулся и подмигнул ей, как бы посвящая в секрет. — У меня диабет.

— Ой, а у меня была одна знакомая девчонка с диабетом. У нее был какой-то приступ или что-то в этом роде. Я там, у нас, в приюте, видела, как ее рвало кровью.

— Спасибо. — Кроу прижал ложкой чайный пакетик к толстой стенке белой чашки, достал его и положил на блюдце, стукнув ложкой. — Ты меня обнадежила.

— Тебе уколы приходится делать?

— Инсулин.

— Как нарик.

— Точно. — Кроу улыбнулся, продолжая игру. — А что, действительно? Такой же нарик, как все остальные.

— Прикольно. У тебя и змейка есть?

— Может быть. — Он знал, что она говорит о неровной дорожке следов от уколов на коже, которую некоторые наркоманы называли змейкой.

Когда перед Дженни поставили чизбургер, она посмотрела на тарелку и презрительно усмехнулась:

— Я не заказывала украшения.

Официантка опустила глаза на овальную тарелку: бургер, жареная картошка по-домашнему и ком густого капустного салата.

— Не волнуйся, — сказал Кроу, — ешь.

Он кивнул официантке, мол, все в порядке, и та коротко ему улыбнулась, потом пошла прочь, ее греческое лицо застыло, как камень.

После того как Дженни откусила первый кусок, Кроу наклонился вперед и сказал:

— Стэну Ньюлэнду нравится пытать девушек, медленно убивать их перед камерой. Он отрежет все твои штучки и продаст копии фильма извращенцам, которые ему заплатят.

Дженни перестала жевать.

— Прекрасный конец для такой паршивой жизни, — заключил Кроу.

— Ага, — промямлила Дженни, пытаясь взять себя в руки, хотя слезы застили ей глаза. Она положила чизбургер и выплюнула на тарелку непрожеванный кусок. — Ну ты и скотина, — сказала она, выбежала из кабинки и метнулась к двери.

Кроу сделал знак официантке, которая знала его как завсегдатая, знала, что он из полиции. Одним быстрым жестом он велел ей приписать стоимость заказа к его счету, потом бросился к выходу. Зимний воздух студил его лицо. Он позвал Дженни, которая быстро удалялась на запад по Блур-стрит к сверкающим огням «Честного Эда», шла торопливо, изредка спотыкаясь, то поднимала руки к лицу, то опять опускала. Вытирает слезы, подумал Кроу, испытывая отвращение к самому себе за то, что ему приходится быть таким грубым. Но он знал цену этому предостережению, которому она должна внять, предупреждению, которое она вспомнит, когда знаки скажут ей, что он был прав, когда Стэн Ньюлэнд заикнется о том, чтобы подключить видеокамеру к их невинным играм. Предупреждению, которое может дать ей время для побега, прежде чем появится нож.

Новую видеокассету отправили с курьером на склад на Эшбриджес-Бей неподалеку от бульвара Лейкшор. Служащий в приемной расписался в получении и отправил ее в офис Грэма Олкока.

Сломав печать на пакете, Грэм достал кассету и вставил ее в видеомагнитофон, включил телевизор и стал ждать, когда кончатся помехи и покажется картинка.

Началось с обычной сцены секса. Двое мужчин и женщина. Когда Грэм увидел лицо женщины, ему стало противно до невозможности. Это была женщина средних лет, потрепанная, совершенно не возбуждающая. Какая-то загнанная, совершенно незаинтересованная, возможно, ей заплатили за порносцену. Может, проститутка. Такая запись многого не стоит. Чем старше мясо, тем дешевле кино.

Когда пришло время ее связывать, она подчинилась без борьбы. Последовавшая пытка даже не заставила ее как следует завопить. Она только все время дергалась. Полный провал. Люди хотят молоденьких девушек, энергичных, которые громко вопят, дрожат и умоляют, когда появляются бейсбольные биты, трясутся, уже не в силах рыдать, когда от ударов вздрагивают их белые тела, которые блюют и испражняются, когда их вспарывают, а не каких-то затасканных, обколотых потаскух, которым уже наплевать, живы они или мертвы. Это не зрелище. Это банальность.

Грэм выключил видеомагнитофон, расстроенный и разочарованный. Он посмотрел в большое окно кабинета вниз, на склад. Контейнеры и ящики приходят и уходят. Старинные вещи и копии, элитная электронная техника. Произведения искусства. Самые высококлассные вещи в мире. Если бы только эти добродетельные снобы из высшего общества знали, что перевозят в их мебели взад-вперед через границу. Компания Грэма покупала и продавала изящные вещи, а еще занималась перевозкой и доставкой антиквариата для тех, кто переезжал из одной страны в другую. Он назвал свою компанию женским именем — «Сара Свон импортинг», — чтобы создать впечатление, будто компанией руководит женщина. Симпатичное имя для золотых девочек из Торонто, которые могли идентифицировать себя с ним. Хотя на самом деле он украл имя у малоизвестной порнозвезды, которую обожал еще подростком.

Он часто испытывал искушение оставить копию записи в бюро или шкафчике одного из больших угловых гарнитуров. Впустить кровавое очарование в элегантную гостиную ничего не подозревающих покупателей. Шокировать и подорвать устои, подвергнуть женщин-зрительниц откровению. Эта мысль его возбуждала. Произвольный сексуальный эксгибиционизм перед миллионами людей. Если бы он мог сделать по-своему, он бы пробрался в студию какой-нибудь крупной телекомпании — Эн-би-си, Си-би-эс, Эй-би-си — и через спутник толкнул бы какой-нибудь фильмец во все гостиные Северной Америки.

Его проняла дрожь от мысли об этой диверсии, он представил себе, как бы техники «Стар электроникс», одного из предприятий Стэна Ньюлэнда, выполнили свое пиратское задание по захвату спутника. Стэн расхваливал этот проект, считая его превосходным способом прокручивать незаконную рекламу в домах зрителей, а подпольные сети спецгрупп с особыми интересами — Общества насилия против женщин, Христианской церкви арийских наций, Ку-клукс-клана — будут платить ему бешеные деньги, чтобы транслировать свои ролики во всех домах. Однако на самом деле у Стэна были другие планы относительно вторжения в тонкие, чувствительные области разума. И Ньюлэнд, и Олкок верили в первобытное, глубокое стремление человека к насилию и сексу. Элитарный кодекс поведения и этикет нужны всего лишь для того, чтобы подавлять ярость. Но ярость никуда не исчезала, как неумолчная энергия пульса, стучавшего в сердце от возбуждения. Нужна только провокация, чтобы поистине стать самим собой.

Поднялась большая автоматическая дверь, и на склад задом въехал грузовик. Вечер был черен, прорезан мягкими вспышками белого света. Медленно падали большие хлопья. Грэм подумал о Рождестве, какое это чудесное время. Его жена по имени Триш в тот самый момент покупала подарки для их дочери Кимберли, как пить дать, шла между полками в отделе игрушек универмага «Итон», наполняя тележку.

От тех чувств, которые нахлынули на Грэма от этого образа, ему захотелось пораньше вернуться домой. Чтобы быть дома, со своей семьей. А кроме того, там у него была его любимая запись, та, которую он смотрел чуть ли не каждую ночь, запертая в нижнем ящике шкафа в его кабинете. Молоденькая девушка из Монреаля, такая энергичная, страстная, визжавшая на искаженном французском. Такая таинственная. Необычная.

Он вернется домой и пораньше отпустит девчонку, сидевшую с их дочерью, но не сразу, а только после того, как поднимется наверх. Он будет ждать в комнате рядом с ванной и смотреть, как девчонка войдет, уже уложив его дочь в кровать. Она закроет дверь, снимет джинсы и сядет на унитаз, а Грэм начнет «обряд» возбуждения. Потом он будет ждать, пока она закончит и уйдет. Через несколько минут он спустится вниз и посмотрит в ее юное лицо, на миг заглянет в ее глаза, зная, что видел скомканные джинсы и трусы, спущенные на щиколотки, ее молодую кожу, когда она приподнялась, чтобы вытереться. Потом он скажет ей, что ему еще нужно немного поработать в кабинете, и пойдет туда, и будет смотреть пленку, зная, что в соседней комнате девочка, и будет представлять ее вместо девушки из фильма. Эта близость к ней возбудит его, и он будет мастурбировать и шептать слова, подгоняя мужчин, разрывавших девушку.

Закончив эту фантазию, он начисто вытрет живот салфеткой, взяв ее с бокового столика, и выйдет из комнаты с красными щеками. Он отпустит девчонку, которая больше ему не нужна, и потом поднимется, чтобы поцеловать Кимберли на ночь.

Кимберли улыбнется ему во сне, она так любит своего папочку, и ей будет сниться, как он строит ей рожицы и играет с ней.

Все это воображение. Но скоро оно станет реальностью.

Встав из-за своего стола на складе, Грэм достал из видеомагнитофона кассету и положил ее в сейф. Завтра он сделает несколько копий, пусть даже они и ничего не стоят. Он пошел к двери и выключил свет, спустился по металлической лестнице в широкий, темный простор среди ящиков и контейнеров, где хранился весь ценный товар, с которым он так бережно обращался и который он доставлял своим клиентам без единой царапинки.

7

Нью-Йорк

Когда Алексис проснулась, она тут же поняла, что́ ей придется сказать Дэрри. Это будет нелегко, особенно сейчас, когда у нее выходной и она хотела бы провести его как можно приятнее. Но она должна быть с ним твердой. Это необходимо. Поворачиваясь, чтобы в последний раз посмотреть на его спящее лицо, она увидела, что рядом никого нет. Медленно, прислушиваясь к звукам за дверью комнаты, она села в кровати.

Может быть, Дэрри готовит ей завтрак, как это бывало в их первые дни после встречи. Завтрак в постель, яичница, приготовленная именно так, как она любит, посоленная именно так, как надо, и идеально поджаренный хлеб. Настоящее масло, которое Дэрри вынул из холодильника накануне, чтобы утром оно было мягким. Наплевать на уровень холестерина. Можно себя и побаловать для разнообразия. Порезанные на дольки апельсины, которые так легко отстают от корки.

Дэрри когда-то активно ухаживал за ней. Приносил цветы и подарки — какое-нибудь пикантное белье. Но эти знаки внимания, эти приятные мелочи пропали, будто их и не было.

— Дэрри, — позвала она.

Нет ответа.

Сбросив одеяло, она ощутила прохладу. Прошлой ночью она выключила отопление, когда ей было так жарко, что она вспотела. Теперь ее пробрала дрожь, она взяла с пола хлопковый халат и просунула голову в дверь ванной. Там Дэрри не было. Дэрри не было и в укромной кухоньке. И в гостиной. Он ушел, даже не попрощавшись, но что еще противнее, не дав ей шанса сказать, что между ними все кончено. Теперь она будет вынуждена снова с ним встретиться. Она посмотрела на кофейный столик, поискала, нет ли записки. Ничего. Но она заметила кое-что еще — свою сумку на диване, из которой было вытряхнуто содержимое. На ватных ногах она вошла в комнату, сразу же почувствовав себя обманутой, оскорбленной. Она отругала себя и подбежала к дивану проверить бумажник. Деньги исчезли. Она поискала в кармашке свои кредитные карты. Все отделения были пусты.

Она упала на подушку, держа обеими руками свой раскрытый бумажник.

— Вот подонок, — громко сказала она.

«И это мой выходной, — сказала она про себя. — Мой ВЫХОДНОЙ». Потом, поднявшись, она услышала звук открывающегося или закрывающегося лифта на лестничной площадке и бросилась к двери. Распахнув ее, она увидела мужчину, который придерживал лифт и смотрел в сторону квартиры, где жили ее неуемные соседи. Мужчина посмотрел на нее, и по его грубому лицу пробежало какое-то непонятное выражение. Он не поздоровался, только оглядел ее с ног до головы, разглядывая очертания тела под халатом.

— Винсер, — сказал он, обращаясь к чужой двери.

Незнакомец покачал головой и бросил взгляд на Алексис, как бы предупреждая кого-то. Она закрыла дверь и стала ждать, неровно дыша из-за инстинктивного страха, ее сердце колотилось, выступил пот.

«Что происходит?» — прошептала она, поворачиваясь лицом к двери. Она открыла глазок и увидела, что человек у лифта подождал, потом показал знаком, что все чисто. Показались двое мужчин, оба держали с двух концов большой синий чемодан с латунными замками и металлическими пластинами на углах. Затем вышла шикарно одетая женщина; проводив их, она вернулась в квартиру. Алексис наблюдала, как мужчины молча вошли в лифт, поставили чемодан, но крепко держали его за ручки, как будто он мог убежать, потом дверь закрылась.

Дэниел Ринг по прозвищу Небесный Конь был наполовину ирокезом. Отец его отца был вождем и из последних сил старался спасти свой народ от алкоголизма, поразившего их резервацию в южном Квебеке. Деду Небесного Коня удалось добиться кое-какого успеха с земельными претензиями и пролоббировать в правительстве специальные образовательные программы для его народа и строительство центров по лечению от алкоголизма. Он хорошо потрудился, но преодолеть пустоту, поселившуюся в душах индейцев, пришедшую с новой действительностью и осознанием того, что у них отняли собственную землю, было не так просто. Но по крайней мере, труды его деда позволили добиться успеха отцу Небесного Коня — пожилому, уважаемому президенту пиар-фирмы, который прошел путь от мальчишки-рассыльного в монреальской «Газете», затем репортера, когда он и познакомился с серьезными, деловыми людьми из Монреаля и его окрестностей, далее он занял место главного бизнес-обозревателя и, наконец, сделал большой шаг во внешний мир — создал собственную пиар-компанию.

Небесный Конь помнил спор между его матерью, упрямой белой женщиной из Мичигана по имени Дон Макки, происходившей из давней династии автозаводских рабочих, и отцом, когда тот заявил, что уходит из «Газеты», чтобы открыть свое собственное дело. Мать категорически возражала, зная цену стабильной работе, угрожала, что уйдет от него, как в конце концов и поступила, но только уже много лет спустя.

Отец Небесного Коня обладал холодным умом и был очень точным в делах; все более сливаясь с обществом белых людей, он повернулся спиной к индейскому наследию. Индеец очень гордился умением решать множество вопросов, ежедневно встававших перед ним. Он был прирожденным наблюдателем со способностью легко и всесторонне постигать человеческую природу и абсолютным пониманием того, что хотят слышать люди. Он успевал схватить суть дела еще до того, как человек закончил объяснение, быстро делал несколько замечаний и переходил к следующему пункту.

В деловых отношениях Бенджамен Ринг поступал по шаблону. Он умело убирал помехи на пути проекта, сосредотачиваясь на важнейших препятствиях, которые легко сметал, заключая очередную сделку, пока наконец однажды не понял, что смел со своего пути все, в том числе собственную семью. Единственный вопрос, который ему еще оставалось решить, это была смерть. Его он и решил, выбросившись из окна своего кабинета на Шербрук-авеню.

Именно из-за этого отцовского поступка Дэниел Ринг начал подумывать о том, чтобы взять свое индейское имя Небесный Конь. Благодаря этому поступку и образу действий отца в целом он научился идти сквозь разную чепуху и завлекательные намеки на порядок прямо к единому великому делителю и решать все вопросы с ним — со смертью.

Лишь очень натренированный глаз мог разглядеть долю индейской крови в Небесном Коне. В чертах его лица она почти не проступала. У него были темные карие глаза и черные волосы, но при всем при том он выглядел бледнолицым, смуглым, но белой расы, как любой темноволосый мужчина, всего лишь с примесью чего-то иного, чужеродного.

И все же ему снились индейские сны. Сны о нем самом, как о крылатом убийце, сны о легендах, которым учила его бабка, Энни Твоукс, Хранительница Масок, легендах, к которым его отец, как считал сын, повернулся спиной. Прошлой ночью ему приснился один сон, и после душераздирающего напряжения этого сна он чувствовал себя опустошенным. Во сне он убивал человека в костюме из мелькающих серебристых образов, человек разрезал людей, заставлял их двигаться по-другому, говорить другие вещи, потом снова составлял их вместе, разрезал, складывал.

Он думал, что, наверное, убивает самого себя, но он никогда не надевал костюма для работы и потому стал думать, что же ему приснилось. Возможно, это был Стэн Ньюлэнд, пробравшийся в видения Небесного Коня. Но потом во сне появилась Алексис, человек мягко, по-отцовски положил руку ей на голову и со спокойным пониманием кивнул в сторону Небесного Коня. Человек не был похож на Стэна Ньюлэнда. Наоборот, он напоминал Алексис, он становился все больше и больше похож на Алексис, пока их лица не слились в одно и не стали говорить одним искаженным ртом, и Небесный Конь проснулся, залитый легкостью, из-за которой ему пришлось вцепиться в матрас, чтобы удержаться в этом мире.

Небесный Конь знал, что Стэн Ньюлэнд не забудет о нем, что с ним попытаются разобраться. Но Нью-Йорк огромный город, город, в котором он уже бывал дважды и потому был знаком с его планировкой и в толпе, в зимнем рождественском воздухе чувствовал себя в относительной безопасности. Но безопасность не может длиться вечно. В конце концов, кто-нибудь его узнает и сообщит по своим каналам Ньюлэнду.

Если все пройдет по плану, то около Нового года он улетит в Испанию, когда количество рейсов заметно возрастет и сообщники Ньюлэнда едва ли сумеют его засечь, при условии что Ньюлэнд вообще не махнет рукой на это дело и что его сообщники не бросят поиски. Через считаные недели они с Алексис уже будут загорать на пляжах Коста-дель-Соль — в Торремолиносе, Фуэнхироле, Марбелье. Он хорошо знал побережье, знал казино и бело-коричневые отели, заселенные британцами, ирландцами, немцами и скандинавами, он бывал там много раз, чтобы остыть после работы, когда требовалось устранить сразу несколько человек. Белизна низеньких домиков в горных деревушках, разноцветные цветы и солнце освобождали его от сомнений и тьмы.

Стоя у «Матрицы», он ждал, когда туда войдет Алексис, как это всегда бывало примерно в 8.45 утра. В 9.35 он решил зайти в кафе на другой стороне улицы, на 57-й. Он знал, что ее зовут Алексис, потому что слышал, как ее позвал один тип — лысеющий очкарик, он пристроился к ней, когда Алексис вошла в здание. Тип позвал ее совсем так же, как Небесный Конь несколькими днями раньше. Но пока ему не удалось выяснить ее фамилию.

Оглядев тихое кафе и кабинки, где официантка вытирала со столов, он увидел на стене платный телефон и телефонную книгу на полочке ниже. Если бы он знал ее фамилию, то мог бы посмотреть в книге ее адрес. И тут его озарило. Заказав кофе у прилавка, он отвернулся, кинул монету в телефон в углу зала и набрал по памяти ее рабочий номер.

— Доброе утро. «Рикнер и компаньоны».

— Доброе утро, будьте добры Алексис.

— Алексис Ив?

— Нет. Алексис… ой, кажется, я забыл ее фамилию.

— У нас здесь только одна Алексис. Вы уверены, что вы звоните в «Рикнер и компаньоны»?

— Вы занимаетесь сантехникой?

Вопрос позабавил секретаршу.

— Нет, сэр, извините. Это рекламное агентство.

— Простите, похоже, я ошибся номером.

Он повесил трубку. Значит, Алексис Ив. Какое чудесное имя. И там работает только одна Алексис. Это можно считать установленным. Наверняка это она. Он посмотрел в телефонной книге. Только одна Алексис Ив, проживает на Востоке на 116-й улице. Он бросил еще одну монетку в телефон и набрал ее номер, подождал гудка, глядя, как бизнесмены и покупатели проходят мимо по тротуару. Потом голос сказал:

— Алло.

— Алексис?

— Да.

— Алексис Ив?

— Да. — Тон стал подозрительным.

— Ты восхитительна.

— Дэрри? — Вдруг она страшно разозлилась. — Послушай меня, Дэрри…

Он подумал о непристойностях, о том, чтобы напугать ее, нарушить ее спокойствие, чтобы впоследствии он оказался тем, кто вернет ей равновесие.

— У тебя между ног уже мокро, Алексис?

— Дэрри?

— У тебя уже встали сосочки?

Молчание, она слушает. Трубку не кладет.

— Я тебя поставлю раком, сука.

Она ахнула, выдохнула и бросила трубку.

Небесный Конь аккуратно повесил трубку, он сделал это с закрытыми глазами, точно представляя расстояния перед собой. Он представлял себе ее лицо, представлял, как она нервничает, смаковал сладость ее голоса, испуганное выражение лица и как она стоит неподвижно, остолбенев от его слов. Иногда нужно переплыть реку грязи, чтобы очиститься. Ему хотелось быть рядом, чтобы успокоить ее.

Алексис опустила трубку на рычаг. Звонок подействовал ей на нервы. Она тут же подумала о том, чтобы позвонить в полицию, но, если иметь дело с полицией, хлопот не оберешься, а ей вовсе не хотелось сейчас устраивать себе новые проблемы. Ей уже как-то звонили с непристойностями. Обычно не туда попадали, или это были чьи-то дурацкие шутки. Но звонок больше чем что-либо еще заставил ее вспомнить о матери, и ей стало прямо-таки дурно, когда вдруг до нее дошло, что она не позвонила маме вчера, на пятую годовщину со дня смерти отца. Дэрри стер у нее всю память. Опять этот Дэрри. Она набрала номер матери, выслушала один гудок и тут же нажала отбой. Слишком быстро. Мама почувствует, что она не в своей тарелке. Она подождала, глубоко вдохнула и задержала дыхание, глядя на телефон, потом закрыла глаза. Выдохнув, она снова медленно вдохнула, потом открыла глаза и осторожно выдохнула.

Алексис подождала еще немного, взяла трубку, снова набрала номер матери и сосчитала гудки, пять, шесть, семь, всего пятнадцать гудков, прежде чем повесить трубку, надеясь, что если ее мама пошла по магазинам, чтобы чуть подбодриться, то успеет вернуться и добежать до телефона.

Алексис уже позвонила в банк насчет своих кредитных карт и все заблокировала. Это было даже весело, больше часа разговаривать с безмозглыми операторами. Новые карты можно будет забрать в банке утром. И на том спасибо, думала она, чувствуя себя совершенно не на своем месте без того ощущения безопасности, которое давали ей кредитные карты.

Она решила, что ей нужно принять ванну, чтобы смыть чувства стыда и вины. Она набрала полную ванну горячей воды, сбросила халат и ступила в ванну, чувствуя, как горячая вода ласкающе оживляет ее, и она говорила себе, что сегодня будет новый день, повторяла это снова и снова и набиралась сил.

Я больше не буду с этим мириться, сказала она себе. Не буду, громко говорила она в мыслях, пытаясь выгнать непристойные слова из своей головы, пытаясь не возбуждаться из-за них в своем с виду истомленном состоянии. Это неправильно. Она подумала о работе, проводя куском мыла по рукам и не обращая внимания на телефонный звонок, который прозвонил раз тридцать, прежде чем смолк. При внезапной мысли, что это могла звонить мама, она подскочила в ванне. Нет, уверила она себя, мама не стала бы так долго звонить. Еще одна проблема. Непристойные звонки. Если они продолжатся, придется поменять себе номер и объяснять всем почему. Она вздохнула.

После ванны она приняла душ, потом наконец-то позавтракала — розовым грейпфрутом, который порезала на дольки и съела, так же как и апельсиновый кекс с изюмом и отрубями, купленный в гастрономе в подвале дома. Потом она пойдет прогуляться в парке.

Стоя с тарелкой и бумажной салфеткой в руке, она посмотрела на новый стереотелевизор, который купила специально для того, чтобы смотреть музыкальные записи, и увидела несколько журналов на столике. Юбилейный выпуск «Пипл» с фотографией Ингрид Бергман на обложке привлек ее внимание, и ее сердце растаяло при воспоминании об отце, о матери и о том, что́ смерть сделала с этой женщиной.

Его убийцу так и не нашли. Жестокий подонок. У нее мелькнула мысль о фотографиях, которые она видела, полицейских снимках с телом отца, изувеченным почти до неузнаваемости. Никаких подозреваемых, но почти наверняка разборки между преступниками, сказали в полиции. Ей показали фотографии. «Вы не знаете, кто мог быть способен на такое? — спросили ее. — Друг? Враг?»

Она не могла назвать им никого из знакомых, никого, кто был бы способен на такую нечеловеческую жестокость.

Башня многоквартирного дома щекотала взгляд Небесного Коня, пока он обводил его во всю поразительную высоту, словно длинную каплю, которая наконец упала на землю.

Нью-Йорк очень напоминал ему Монреаль своими старыми серыми зданиями, космополитичной манерой женщин одеваться, но высота и современный вид новых зданий больше походили на Торонто. Он прочел латунную табличку: «Парквью-Хаус» и номер 400, Восток, 116-я улица, — и неторопливо подошел к двойным стеклянным дверям. Никакой консьерж не прицепился к нему. Он вошел и прочел ряды имен напротив кнопок, нашел «А. Ив» в ряде пятнадцатого этажа: квартира 1504. Нажал кнопку и стоял, дожидаясь, а мимо него прошел человек с боксером на поводке и сунул ключ в замок, собака уставилась вверх и фыркнула. Небесный Конь улыбнулся, но мужчина с кустистыми седыми волосами и такими же усами только кивнул и вошел в дверь, плотно закрыв ее за собой.

— Да? — сказал хрипловатый голос из динамика.

Небесный Конь прислушался с улыбкой на губах. Красивый голос. Такой сверкающе чистый и легкий среди хлама и беспорядка этого города.

— Кто там?

Небесный Конь снова нажал кнопку.

— Да?

Он подождал еще несколько секунд, потом снова нажал кнопку и прислушался, но ответа не было. Он нажимал все кнопки на панели, дожидался, когда ему ответят, и говорил «Это я», пока наконец один из жителей, ожидавший гостя и услышавший стандартный ответ, не впустил его в дом. Этот трюк срабатывал всегда. Кто-то в доме обязательно ждал гостей. А он был тем, кого никогда не ждали. В том-то и фокус. В реализме.

8

Торонто

Бордовый «ягуар» затормозил рядом с Дженни Киф, издав весьма своеобразный сигнал. Когда она подошла и стекло в окне опустилось, первым делом ей в нос ударил запах кожи, а потом некрепкого дымка от тонкой сигары Стэна Ньюлэнда.

— Привет, — сказал Ньюлэнд, любезно улыбаясь и держа сигару пальцами руки, лежавшей на руле. — Я так и думал, что найду тебя где-нибудь здесь.

Дженни ответила ему широкой улыбкой, трепеща при виде приборной панели. Она еще никогда не видела ничего подобного вживую. Полированное дерево, счетчики, цифры напомнили ей картинку с яхтой, которую она как-то видела в журнале в кабинете психолога. К психологу ее отправили из школы, на консультацию, потому что она слишком много хулиганила, срывала уроки циничными выходками, — так про нее говорили. Психолог оказался настоящим придурком, он интересовался только тем, чтобы завалить ее на стол и стащить трусы, отшлепать и отыметь ее, а потом предложить денег за молчание. Дженни потратила деньги на то, чтобы купить несколько фляжек виски «Южный покой», которые спрятала в своем школьном шкафчике.

— Не хочешь заморить червячка? — спросил Ньюлэнд, подмигивая.

— Какого? — спросила она.

Ньюлэнд снисходительно посмеялся, осторожно стряхнул сигарный пепел в пепельницу.

— В шикарном ресторане.

— А то.

Он протянул руку, разблокировал дверь, распахнул ее, не спуская глаз с Дженни. Прежде чем сесть в машину, Дженни оглянулась, нет ли поблизости других девчонок или парней. Ей хотелось удостовериться, что они увидят, как она садится в дорогую машину, но, к большому ее разочарованию, никого рядом не оказалось.

Ньюлэнд знал, что он рискует, лично подвозя девчонку, но он заслужил лишнее приключение, ощущение которого давал ему риск, что его заметят. Он получил кличку — Неон — из-за таких вот показных эскапад. Ему нравилось выставляться и шиковать. В остальное время, когда он был не в настроении общаться лично, один из его помощников, серьезнолицый паренек по имени Родди Уэбб, поставлял ему готовеньких девочек, как правило уже с завязанными глазами и подавленных. Сначала он делал свое дело, а потом отходил в сторону, чтобы посмотреть на настоящее веселье.

Когда возбуждение от шума и яростного сопротивления начинало расти, он был не в силах устоять на ногах из-за того кайфа, который охватывал его, пока он смотрел, и ему приходилось садиться. Первый раз, когда он увидел убийство, он даже упал в обморок, он даже не понимал, что потерял сознание, пока не очнулся и не увидел, что сидит на стуле с запрокинутой головой. К тому времени на матрасе осталось только красное месиво с кусками и клоками плоти и пучками волос. Он встал и увидел, как в углу рвет Грэма Олкока, и подошел, чтобы похлопать его по спине с видом забавляющегося зрителя, а Родди Уэбб принес Олкоку стакан воды. «Запах — это что-то, а?» — сказал тогда Ньюлэнд, глубоко вдыхая и оглядываясь на изрезанные, неподвижные ноги, все еще скрепленные друг с другом, думая с внезапным приливом чувства: «Я хочу отыметь это месиво». Но это было бы слишком даже для той группы участников, которые собрались на их особую вечеринку. Это превратило бы его в обезумевшую скотину.

— Куда мы едем? — спросила Дженни, когда они повернули с Джарвис-стрит на запад, в сторону Карлтон-стрит, потом снова повернули на Янг-стрит и поехали на юг, миновали большую витрину музыкального магазина «Эйч-Эм-Ви» с тридцатью или сорока телевизорами, которые показывали видеоклипы.

— В Харборфронт на набережной Квинз, — сказал он. — Там отличные бутики. Мы тебя оденем с ног до головы.

Он взглянул на нее, посмотрел ей прямо в лицо и задержал взгляд, несмотря на искушение опустить глаза на ее грудь или джинсы, складку между ног. Он знал, что она должна ему поверить. Он должен быть не таким, как другие. Должен интересоваться только ее лицом, тем, что она думает, что она хочет от жизни. И дать ей все это, все, чего она хочет, прежде чем забрать целиком всю ее новую жизнь. Взять плату. Подходящая цена за оказанное сочувствие.

— Правда?

— Потом поужинаем в каком-нибудь прелестном ресторанчике. Как тебе «Мёвенпик» в Йорквиле?

— Не была там.

— Там мило. Фонарики над столиками. Шикарное место.

Рискованно, рискованно, думал он, знакомое нахлынувшее чувство уже заставило гореть его щеки, его дыхание становилось горячим. Он должен заставить себя не представлять, как затащит ее в мужской туалет ресторана и будет заниматься с ней сексом, сунув ее головой в унитаз, его мозг спешил вообразить насилие, которое уничтожит ее, раскроет ее настежь, чтобы он полностью овладел ей. Заполнил ее. Сделал своей собственностью.

— Здорово.

Дженни засунула руки между коленей и огляделась вокруг, жуя жвачку и улыбаясь. Они проехали мимо большой серебристой маски на крыше здания, потом, дальше, мимо большой электрической вывески со вспыхивающими словами, смысла которых она не успела понять, и въехали на мост с надземными железнодорожными путями.

— Прекрасно поужинаем, — сказал Ньюлэнд, разглядывая ее.

Это будет сегодня. Все подготовлено, если ничто не помешает. Если девчонка согласна. Думая об этом, он хрипло задышал, и на его щеках выступил малиновый румянец.

Дженни посмотрела на него, услышав негромкое сопение.

— Эй, тебе плохо?

Ньюлэнд улыбнулся и покачал головой.

— Нет, мне хорошо, как никогда.

Он повернул направо у здания «Торонто стар» на набережной и направился на запад. Он наклонился к ней, взял за плечо и прижал к себе, обнимая, потом поцеловал в макушку.

— Ты мой ангелочек.

Дженни вся сияла, когда снова выпрямилась.

— Спасибо, — сказала она, теплея от его отцовской теплоты, чуть задохнувшись, ее глаза влажно блестели. — Не знаю, что бы я делала, если бы не встретила тебя.

9

Нью-Йорк

Небесный Конь смотрел на меняющиеся числа над дверью лифта, спускавшегося с пятнадцатого этажа. Скорее всего, это Алексис. Он повернулся к двери на лестницу, открыл ее и взбежал вверх, не дожидаясь появления Алексис. Небесный Конь расстегнул верхнюю пуговицу хлопавшего по ногам пальто, широкими шагами поднялся наверх и, наконец, оказался у двери с номером 15.

Он схватил ручку и распахнул дверь, за которой его ждало спокойствие застеленного ковролином коридора. Шагнув на этаж, он задержался, чтобы взглянуть на ближайший номер — 1510, потом направился вперед по коридору, пока не нашел квартиру с номером 1504, где он остановился и, тяжело дыша, осторожно прислонил ухо к двери.

Прислушиваясь к тому, что происходит вне его тела, он ничего не услышал, легонько постучал костяшками пальцев, настроился на звук шагов, надеясь, что в квартире паркетный пол, а не ковер, прислушиваясь, словно взломщик сейфов к правильной комбинации щелчков, надеясь, что он услышит их и ему хватит времени отойти. Сердцебиение начало стихать, пока он держался за дверную ручку, сжимая ее все крепче, готовый крепко вцепиться, когда Алексис ответит на стук, не дать ей повернуть ручку, запереть ее там и потом сбежать, как только у нее начнется истерика. Но изнутри не доносилось ни звука, ни движения. Квартира была пуста и полностью готова для его прихода.

Небесный Конь отошел к большому окну в конце коридора, глядевшему на фасад другого здания, и посмотрел вниз на козырек подъезда, игнорируя чистый, великолепный вид на неровные силуэты расползавшихся домов. Никого не заметив, он бросил взгляд на улицу и увидел, что Алексис направляется в сторону Лексингтон-авеню.

Ключи в его связке подходили к любому замку. В ключах он разбирался как знаток. С замками у него никогда не было трудностей. Дверь Алексис поддалась без труда. Оказавшись в квартире, он с восторгом вдохнул ее запах. Ее личный запах. Он чувствовал ее, там жило ее тепло, тепло ее жизни.

Оглядев гостиную, он увидел белый диван и коврик в бело-сиреневую полоску, тот же оттенок сиреневого повторялся на вертикальных жалюзи на окнах. Он прошел в кухню и увидел на стойке ее тарелку, кожуру и косточки грейпфрута. Он потрогал выпуклый орнамент в виде яблок на фарфоре и почувствовал ее тепло, ее прикосновение к тарелке всего несколько минут назад, и по его телу пробежала дрожь, словно он таял от удовольствия при поцелуе.

У Алексис была изысканная спальня, вся в кремовом цвете — покрывало на кровати, стены, мебель, все такое успокаивающее, такое расслабляющее. Он наклонился и потрогал край кровати, почувствовал пальцами ткань покрывала. Подошел к туалетному столику и взял флакон духов «Опиум», понюхал и оценивающе хмыкнул. Дотронулся кончиками пальцев до тюбиков с помадой и тушью, провел по золотистой металлической ручке щетки для волос, потом по ручке парного к щетке зеркала.

Какая элегантность. Утонченность. Уединенность. Сколько людей живет вот так, в одиночестве, и он, Небесный Конь, хотел их близости, хотел исследовать ее. Ее вещи привели его в такой восторг, что он чуть не упустил из внимания звук поворачиваемого в замке ключа, в это время он стоял лицом к ее кровати, с закрытыми глазами, думая о нагой Алексис, о том, как он нежно ласкал бы и целовал ее всю, потом осторожно занимался бы с ней любовью. Ее кожа цела, нигде ни единой ранки, только чистая, безупречная плоть, и больше нет никого, кто бы ее увидел, прикасался к ней. Перспектива этого похожего на сон, исцеляющего желания, казалось, нежит и ослабляет его, но это ощущение улетучилось, когда до него дошло, что в замке поворачивается ключ, и донесся звук открывающейся входной двери, кто-то вошел, раздались шаги, тяжелее, чем он думал, потом низкое, приглушенное покашливание мужчины. Небесный Конь свирепо обернулся к двери спальни. Чужой мужчина в квартире. Незваный гость.

Морти тоже взял выходной и сказал своей азиатской секретарше Эдриенн Чен, чтобы она только записывала, кто что передавал. Он будет отсутствовать по важным делам и придет в офис на следующее утро к встрече с новым клиентом Скайлером Дэниелсом.

Морти хотел ближе подобраться к Алексис и узнать, не соблазнится ли она мыслью посмотреть бродвейское шоу, великую пьесу Сэма Шепарда, или походить по галереям на 57-й, может, даже поужинать, выпить чего-нибудь. Он думал, что она благосклонно отнесется к его авансам, к тому, что он дал ей выходной. Она будет расслабленной, может быть, даже благодарной, будет чувствовать себя в долгу перед ним. Нет, это уж он размечтался, сказал он себе. Не надо быть таким глупым шовинистом и рассуждать как болван.

Он как раз шел к ее дому, когда увидел ее на улице, она направлялась на юг, к Центральному парку. Он знал, что она пойдет в парк, потому что нанял частного детектива, который следил за ней несколько дней, чтобы определить, чем она занимается в свободное время. Так он делал каждый раз, когда интересовался какой-нибудь женщиной. Так было и с двумя его прошлыми подругами, он даже получил полный отчет о своей жене задолго до их первого свидания, только с целью убедиться, что они ничего не скрывают: тайных пристрастий, предосудительных занятий, да чего угодно.

Алексис в отчете выглядела похвально. Детективу удалось собрать толстое досье с компьютерной информацией. Будучи работодателем Алексис, Морти, к счастью, знал ее номер социального страхования. Имея этот номер, детектив Лео Педдль сумел собрать медицинские данные (удаление коренных зубов, абортов не было, тест на ВИЧ — результат отрицательный), кредитную историю, включая покупки по кредитным картам (бутики, рестораны, мебельные магазины, всё только известные фирмы, слава богу, какой хороший вкус), список телефонных звонков (регулярные междугородние переговоры с лос-анджелесским абонентом — как выяснилось, с матерью), налоговые декларации, историю почтовых заказов (несколько личных вещей, пикантное белье, парочка любопытных секс-игрушек, ничего извращенного), даже нарушение правил дорожного движения (хотя никакого превышения скорости, что весьма благоразумно).

Алексис оказалась чиста, и Морти это было очень приятно. Любая женщина, с которой он собирался связать свою жизнь, должна была иметь безупречное прошлое. Он содрогался от одной мысли о новых скандальных отношениях. Самоубийства жены оказалось достаточно, чтобы подкосить его на несколько лет, но потом оно забылось. Если разразится еще один скандал, он пропал. Клиенты не подойдут к нему на пушечный выстрел, и он останется с пустыми руками, его идеи никуда не годны без тех, кто захотел бы в него поверить и воплотить их в жизнь, воплотить мысль в слово и изображение, выпустить в народ, искать и находить дорогу в умы миллионов.

Его всегда занимала мысль о том, что он влияет на мнение людей. Если люди так наивны, что ж, тем хуже для них. К этому аргументу он прибегал в спорах со своей женой Джун. Он знал, что в дискуссиях с Алексис ему не придется использовать этот аргумент. Она сама участвует в этом бизнесе. Она верит в его дело и, значит, поверит и в него самого.

Морти следил за Алексис издалека, держась за ней на расстоянии целого квартала. Когда он понял, что она идет в парк, и установил, какой дорогой она пойдет, он побежал вперед, собираясь попасться ей навстречу и столкнуться с ней лицом к лицу. Для этого на нем вполне уместно смотрелся синий спортивный костюм и дорогие кроссовки. Он скажет ей — и он мысленно отрепетировал слова: «Господи, вот уж не ожидал тебя здесь встретить. Какими судьбами?» На этот раз он будет без парика, только в контактных линзах. Маленькая перемена, чтобы проверить, повлияет ли на нее отсутствие очков. Имидж — это все. Он знал, насколько важен имидж. Очки внушают мысль о слабости. С другой стороны, они производят впечатление изощренного интеллекта, но слабость ему ни к чему. Он хотел быть сильнее, быть способным на большее.

Войдя в парк через западный вход, он побежал в том направлении, откуда она должна была прийти. Если по пути он ее пропустит, то он сделает еще один круг или, даже еще лучше, догонит ее сзади и пробежит рядом, вдруг она его узнает и позовет по имени.

Он срезал путь у входа с 96-й улицы и направился севернее. Заметив Алексис вдалеке, которая направлялась прямо в его сторону, он постарался не смотреть на нее, подыскивая наилучший момент, чтобы как бы случайно взглянуть на нее, если получится. Глаза его теперь выдавали нервозность. Он бежал и пыхтел, потел и облизывал губы, глядя в землю. Поскольку он не занимался бегом регулярно, у него началась одышка, и он подумал, что надолго его не хватит, а может, его вообще хватит удар прямо на месте. Это уж точно привлечет ее внимание, подумалось ему. «Тогда она сможет навещать меня в реанимации». Страстная любовь, попавшая в паутину шлангов и трубок.

— Морти?

Ему показалось, будто он услышал, как его кто-то зовет. Он поднял глаза. До Алексис оставалось не более трех метров, и она смотрела на него.

Он тут же заулыбался, отчасти нервно, отчасти радостно, он очень старался ради нее.

— Господи, Алексис! — хрипло воскликнул он и промокнул лицо наброшенным на шею полотенцем, стараясь отдышаться, он наклонился вперед и оперся руками о колени.

— Эй, ты как?

Он поднял на нее глаза, кивнул.

— Нормально. Дай только отдышаться…

Он с трудом сглотнул.

— Точно все нормально?

Он выпрямился.

— Конечно, я в порядке.

У него подгибались и чуть подрагивали колени. Он попытался улыбнуться, стараясь казаться энергичным, и его голос прозвучал слишком громко.

— Ну и ну! Какими судьбами?

Алексис пожала плечами и посмотрела в лицо Морти. Казалось, она как-то отстраненно довольна, как-то чуть не в себе, возможно, из-за того, что он нарушил ход ее мыслей, или из-за того, что ей пришлось столкнуться с шефом в выходной. Раньше он об этом не подумал, и теперь эта мысль с такой силой огорошила его, что он почувствовал необходимость высказаться.

— У тебя выходной, а тебе опять приходится смотреть на мою надоедливую физиономию, да? Считай, день не задался.

— Не говори чепухи, Морти. Мы не в офисе.

— Да уж.

Он почувствовал некоторое успокоение. Становилось как-то легче. Может быть, в конце концов, линзы сделали свое дело.

Алексис чуть прищурилась и сложила руки на груди.

— Ты какой-то другой. Ты без очков, да? В линзах. — Она наклонилась вперед, пристально глядя ему в глаза. — Цветные?

— Ага, голубые. Для разнообразия.

Он промокнул лоб полотенцем, облизал губы и посмотрел на пробегавшую мимо, надувая щеки, женщину в темно-зеленом тренировочном костюме. Он по-товарищески ей кивнул.

— Гуляешь? — спросил Морти.

Алексис кивнула, засунув руки в карманы черного пальто, похожего на плащ. Это была дизайнерская вещь с низким вырезом впереди. Вокруг ее шеи уютно обернулся серый шарф, фалды пальто чуть покачивались, спускаясь к голенищам ее черных сапог.

— Никогда не видел на тебе этого пальто. Очень красивое.

— Выходная одежда. — Она мило ему улыбнулась.

— Ну…

Морти оглянулся, не в силах сломать профессиональный лед их рабочих отношений, не сказав какой-нибудь нелепости. Он знал, что если он сделает шаг вперед, пригласит ее в галерею или ресторан, то разрушит гармонию, установившуюся между ними на работе. Так ничего не выйдет. Придется ему придумать что-нибудь другое, чтобы сблизиться с ней. Он снова посмотрел на нее и почувствовал, что она как будто чуть забавляется, возможно угадав, что он пытается сломать преграду между ними. Или, может, ей просто весело, и точка.

«Что ж ты как воды в рот набрал?» — подумал он, их молчание становилось все более неловким. Он переступил с ноги на ногу.

— Я, пожалуй, побегу дальше. Если остыну, то замерзну насмерть.

— Конечно. — Алексис подождала и сказала: — Послушай…

У Морти на миг замерло сердце. Не от того, что именно она сказала, но от ее интонации, в которой чувствовался намек на мягкую уступку, намек на потребность, свойственную женщинам.

— Что?

Алексис опустила глаза на асфальтовую дорожку, потом шагнула в сторону, уступая дорогу бегуну, который пробежал вплотную к ней с доберманом на поводке. Она посмотрела на мужчину, потом на Морти, который тому помахал.

— Не хочешь перекусить или выпить кофе?

Ей хотелось поговорить, ей нужен был кто-то знакомый. Такой друг, как Морти, который помог бы ей отвлечься от мысли, что она сглупила с Дэрри, от непристойных звонков и возни перед дверью, помог бы ей вернуть уверенность в том, что она толковая женщина, потому что она это знала точно. Просто иногда… Ох уж эти мужчины! Нет, не мужчины, только Дэрри.

— С удовольствием. — Морти улыбнулся, чувствуя огромное облегчение. Он вздохнул. Она все сделала за него, сломала преграды. В конце концов, линзы сыграли свою роль. — Мне только нужно привести себя в порядок.

— Может, встретимся в «Серебряной тарелке» через час?

— Отлично. — Его улыбка разъехалась до ушей. — Тогда до встречи.

Он начал бежать на месте, попятился назад, глядя, как она вынимает одну руку из кармана и делает прощальный жест.

— Будь осторожна! — крикнул он, потом повернулся и отскочил в сторону, чтобы не столкнуться с бродягой с двумя набитыми под завязку сумками в руках.

Морти успешно пробрался назад окольным путем, ноги несли его, как на крыльях, сердце пело. Он бежал всю дорогу до своего особняка на Парк-авеню, где встретил соседа, похлопал его по плечу и громко, торжествующе пожелал ему доброго утра.

Небесный Конь увидел ковбойские сапоги, уверенно шагающие по кремовому ковру спальни, придавливая мягкий ворс твердыми черными каблуками. Он не особенно любил прятаться под кроватью. Это было очень неудобное место, а кроме того, довольно очевидное. Но учитывая, что у него не было времени как следует спрятаться, ничего лучше он сделать не мог.

Ковбойские сапоги двинулись от туалетного столика к шкафу, открыли раздвижную дверцу и задержались там, как будто их владелец разглядывал содержимое. Дверца задвинулась и снова открылась, медленно, тише, как бы проверяя звук. Небесный Конь понял.

Оставив шкаф открытым, сапоги направились к двери спальни, но остановились, услышав звук вставляемого в замок ключа. Оправдывая предположения Небесного Коня, сапоги тут же направились в сторону шкафа, где они и спрятались, а дверца медленно и бесшумно закрылась.

Через секунду Алексис вошла к себе в спальню, она как будто спешила, как будто старалась не опоздать на встречу. Небесный Конь увидел ее ноги в черных чулках, потом увидел, как упали ее мешковатые оливковые брюки, потом мягким комком полетели в сторону чулки. Он услышал звук снимаемой через голову одежды, потом лифчик упал в полуметре от ее босых ног, оставив в кружеве теплый отпечаток ее груди, потом она шагнула из белых трусиков.

Притаившийся, ждущий, он знал, когда раздастся шум. Ноги Алексис скрылись. Она подошла к дверце шкафа, протянула руку, пока незваный гость подглядывал за нею в щелку. Все случилось так, как он себе и представлял. Дребезжащий звук двери, быстро отъехавшей на полозьях, испуганный крик Алексис, оказавшейся лицом к лицу с мужчиной, который бросился вперед из своего укрытия, прижался к ее телу, молча ее обнял.

— Господи, Дэрри! — задохнулась Алексис. — Что ты здесь делаешь?

Дэрри засмеялся, чуть разжимая ее руки. Она раздраженно фыркнула.

— Испугалась?

— Отпусти меня. Слышишь, я серьезно.

— Отпустить? А как насчет этого? Хочешь, чтобы я отпустил это или это? М-м-м. Какие приятные и горячие. От небольшого испуга женщина возбуждается прямо на глазах.

— Дэрри! Я тебе говорю.

— Только не говори, что тебе не нравится.

— Нет, не нравится. — Голос Алексис звучал натянуто, она попыталась вырваться. — Убирайся!

— Убирайся? — Дэрри наклонился, чтобы подобрать ее белье. — Нет, я предпочел бы как раз наоборот. Может, лучше крикнешь «Входи»? — Пауза. — Какие миленькие.

— Что ты делаешь? — Вздрогнули пружины кровати, на которую он ее бросил. — Эй! — испуганно закричала она, испуг и волнение комкали ее слова. — Нет!

— Дай мне другую руку.

— Дэрри, не надо, перестань.

Ее голос становился все испуганнее, терял свою силу, становился ранимым, так, когда бывает, когда женщину связывают. Ошибиться в этих звуках было невозможно. Мужчина ее связывал, заломив руки за спину. Небесный Конь представил себе, что мужчина связывает ее лифчиком или черными чулками.

— Ой, слишком туго.

— Слишком туго?

— Я не хочу сейчас.

Они уже делали это раньше?

— Нет, не надо, — умоляла она. — Не завязывай мне глаза.

Вероятно, она трясла головой, голос доносился скомканно и с разных сторон, покрывало заглушало слова.

Дэрри тяжело дышал.

— Когда я с тобой закончу… — звонкий шлепок, — я тебя познакомлю с друзьями.

Она ничего не видит. Трусы натянуты на глаза. Еще одна обжигающая пощечина. Стон Алексис, пытавшейся вывернуться, движение поддающихся пружин. Ее гневный, приглушенный крик. Последняя вспышка ярости. Приказ.

Еще одна, быстрая, пощечина выдернула Небесного Коня из-под кровати. Он вылез боком, опираясь ладонями на ковер, наружу и вверх из тени. Приятно было снова стоять на ногах, на воздухе, полностью увидеть всю сцену, более яркую, чем он себе представлял. Обнаженное тело Алексис было связано, во рту торчал кляп. Мужчина по имени Дэрри сидел на ее груди с расстегнутыми джинсами и терся о ее лицо.

Небесный Конь помрачнел, вспомнив приснившееся ему нападение. Он бросился вперед и схватил мужчину за пояс, сдернул его с кровати, сухопарое мужское туловище проскользнуло у него между рук, мускулы Небесного Коня напряглись, он сумел поднять одну руку и прижать сбоку голову мужчины, а большая ладонь Небесного Коня плотно зажала его рот и нос, так что тот не мог издать ни малейшего писка, не мог вдохнуть ни капли воздуха.

Алексис лежала на кровати, ее ноги были замотаны черными колготками, салфетка с ночного столика засунута в рот, руки связаны за спиной лифчиком, на глазах трусы.

— Дэр… — попыталась крикнуть она. Извиваясь всем телом, она попыталась его пнуть.

Небесный Конь вышел из комнаты, неся жертву одной рукой, которой зажимал лицо мужчины, а свободной рукой плотно закрыл дверь спальни. Потом он крепко взял его голову в обе руки и с силой дернул налево.

Раздался щелчок, и тело обмякло, сопротивление немедленно прекратилось. Больше ничего не осталось, нужно только избавиться от оболочки.

Он бросил мужчину на диван, открыл окно гостиной, вернулся за трупом и вывалил его наружу, держа за рубашку одной рукой и за джинсы другой, и стал раскачивать мертвеца взад-вперед под легким снегопадом, который тем временем начался, окутывал город приятным запахом свежести. Он не торопился, набирая инерцию движения, и тогда швырнул тело далеко вправо, чтобы создавалось впечатление, будто он выпал из окна соседней квартиры на этом этаже или на несколько этажей выше.

Пока Небесный Конь смотрел, как падает тело, мысли перегнали его взгляд, нашли твердую землю, эта неестественная высота притягивала его вниз, чтобы страстно поцеловать землю, поклониться ей и улечься в яме, вырытой в ней для каждого смертного.

Тело не ударилось о здание, как он ожидал, но полетело чуть в сторону, в свободное пространство. Оно бы ударилось о проезжавшую машину, если бы какая-нибудь машина случайно оказалась на его пути. Достопамятная история, о которой можно было бы рассказать подружке, родным или друзьям. Новая легенда большого города.

Небесный Конь не стал дожидаться, пока тело ударится об асфальт, нырнул обратно в тишину квартиры, вертикальные жалюзи заколыхались, когда он закрыл окно. Все было в полном порядке и спокойно. Все на своем месте. Красивая квартира, приятная глазу, где чувствовалось присутствие женщины.

Он попытался сосредоточиться на окружающих вещах, но его мысли все еще оставались с трупом, как будто в некотором роде Небесный Конь падал вместе с ним, будто нечто отрывало часть его от глубинного естества, вытягивало что-то из него, и от этого у него сводило живот, чтобы удержать все внутри, на своем месте.

Высота — путь, который избрал отец Небесного Коня. Ну и история, вот бы кому-нибудь рассказать. Ну и легенда. Но кому бы он мог рассказать, если он сам никогда не был собою до конца?

Из-за закрытой двери спальни он услышал какой-то шум. Алексис, связанная, с кляпом во рту, ждала его там.

10

Торонто

Дженни втайне обожала красивые вещи. Несмотря на цинизм и простые джинсы и футболки, которые она носила постоянно, она все-таки представляла себя в фантазиях шикарной женщиной с полным шкафом дорогой одежды и туфель, купленных у самых знаменитых модельеров. Она знала их имена по модным журналам на магазинных стеллажах, которые пожирала глазами. Келвин Кляйн, Оскар де ла Рента, Карл Лагерфельд. И она мечтала, как бы она поехала путешествовать по удивительным странам. По сказочным местам, куда на реактивных самолетах летали модели на фотосессии, потому что они такие красивые и необыкновенные. Пляжи с небесно-голубой водой. Дорогие отели с высокими потолками в Риме и Париже. С шиком устроенные вечеринки. Кинозвезды и богатые, красивые люди. Все как в сказках и телепрограммах, которые она неотрывно смотрела годами, томясь желанием попасть в мир гламура. Она желчно критиковала и костерила тех, кто был красивее ее, тех, кто имел больше денег и вещей, жил легкой жизнью и за кем ухаживали симпатичные парни. Ее уязвляло до глубины души, когда она видела, как они живут, она тосковала по этой жизни и понимала, что в своей никогда не добьется такой изысканности и надежности.

Но теперь вокруг нее, в торговом центре «Терминал» на набережной Квинз, было много красивых вещей, начиная с африканских масок и мексиканских украшений и заканчивая дорогими духами и модной одеждой. Ей еще не доводилось видеть такие ткани, такие необычные вещи.

— Для необыкновенной девушки, — сказал ей Стэн Ньюлэнд, шагая совсем рядом по лабиринту бутиков. — Давай спустимся на первый этаж, там действительно дорогая одежда.

— Давай. — По дороге к эскалатору Дженни, прищурясь, посмотрела на магазин с десятками резиновых штампов. — Чего только здесь не продают.

Ньюлэнд понимающе, сочувственно кивнул. Он улыбнулся ей, глядя прямо в глаза, догадываясь, что ей нужны очки. Все эти годы на нее никто не обращал внимания, и она никогда не имела возможности видеть ясно. Его улыбка разъехалась еще шире.

— Некоторые просто не знают, куда девать деньги, — сказал он ей, ступая на эскалатор, Дженни встала на рифленой металлической ступеньке чуть позади него. — Не знают, как правильно потратить, чтобы получить именно то, что нужно. — Он повернул голову и взглянул на нее. — Именно то, что нужно.

Дженни проняла дрожь от того взгляда, которым он на нее посмотрел. Этот взгляд ее взволновал, ее охватило чувство тепла в груди и в паху. Дрожь волнения оттого, что кто-то ее ценит.

Когда они вышли на широкий проход между магазинами на основном этаже, Ньюлэнд повел ее к бутикам, расположенным по фасаду здания, с витринами, выходившими на набережную Квинз.

— Поищи хорошенько, — сказал он, ласково отводя прядь волос с ее лица.

Дженни коротко ему улыбнулась и снова обратилась к магазинам, пожирая глазами витрины. В каждом бутике продавались вещи только одного типа. В одном красивое белье, в другом парфюмерия, в третьем сухоцветы и экзотические растения, еще был магазинчик с дорогим шоколадом, красиво уложенным на изящных полках, потом витрина с дамскими шляпками, к которым как будто никогда не прикасались человеческие руки.

Ньюлэнд задержался, разглядывая витрины с перьевыми ручками и курительными трубками, а Дженни брела вперед. Она остановилась у магазина с женскими сумочками всевозможных цветов, казалось, они сделаны из очень мягкой кожи. Дальше шли золотые и серебряные сережки в собственных маленьких витринках, каждая пара смотрелась как произведение искусства.

Она обернулась, ища Ньюлэнда, и увидела, что он знаком подзывает ее к себе. Он не дождался ее и первым вошел в магазин дамской одежды.

— Выбирай все, что понравится, — сказал ей Ньюлэнд, когда она вошла, чуть громче, чем нужно, чтобы его услышала продавщица, которая тут же подняла глаза от кассового аппарата.

Ньюлэнд оценил женщину: стройная, хорошо одета, возраст чуть за сорок, всего повидала, но предпочитает держать себя в хорошей форме. Она производила впечатление заново отполированной старой мебели.

Дженни потянуло к стойке с красно-оранжевыми платьями. Она потрогала ткань.

— Мм, на ощупь приятная.

— Шелк, деточка, — сказал Ньюлэнд, воображая, как легко будет разодрать его на молодом теле, осторожно надорвав ровно по центру. — Отличный выбор.

К ним подошла продавщица.

— Я могу вам помочь?

— Покажите примерочную, — сказал Ньюлэнд, не удостоив ее даже взглядом.

Заново отполированная мебель, думал он, она не стоит даже того, чтобы еще раз взглянуть на нее.

— «И стали они жить-поживать да добра наживать», — дочитал Грэм Олкок, медленно закрыл книгу и посмотрел на дочку. — Поцелуй папу.

Он наклонился вперед для дочкиного поцелуя, потом почувствовал, как ручки Кимберли обвиваются вокруг его шеи и крепко обнимают.

— Теперь пора спать, — сказал он, еще раз обнимая ее, прежде чем нежно разнять ее руки.

Кимберли захихикала и спряталась под одеялом.

— Спокойной ночи, детка, — сказал он, включая ночник в виде русалочки, подошел к двери и погасил верхний свет. — Я люблю тебя.

Он взял пиджак с ее комода, на который бросил его, когда вернулся домой — в самый раз, чтобы успеть прочитать ей сказку на ночь.

Кимберли снова хихикнула под одеялом.

— Я тебя тоже люблю, — с обожанием прошептала она.

— Сейчас мама поднимется, чтобы тебя поцеловать.

— Ладно.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Триш, жена Грэма, была внизу, в его кабинете, смешивала себе коктейль у бара. Она позвала его, когда он спускался по лестнице, он пошел на ее голос и встал в дверях.

— Хочешь выпить? — сказала она.

— Давай. — Он улыбнулся и подошел к ней, взял предложенный ею стакан.

— Сегодня звонила Рене Бартлетт, пригласила нас завтра на ужин.

Она упорно избегала его взгляда. Грэм почувствовал что-то неладное. Она говорила без выражения, двигалась скованно. Он глотнул виски с водой, не спуская глаз с ее лица в поисках разгадки.

— Идеально, — сказал он, посмотрев на стакан. — Как обычно.

Он перевел взгляд на жену и ласково улыбнулся.

— Не уходи от разговора, — сказала она, резко вскидывая на него глаза, как будто что-то имела в виду.

— О чем ты? — Он сделал еще глоток и сел на мягкий диван из воловьей кожи.

— О Бартлеттах.

Грэм откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза.

— Да брось, Триш. Ты же знаешь, что я думаю о Рене и Питере. Такая же скучная торонтская пара, как все остальные.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

Он взглянул на нее. Она была очень красива: шелковистые волосы медового цвета и гладкая кожа после пластической операции, сделанной в тридцать четыре года, чтобы у нее на лице не было ни одной морщинки. В ее движениях чувствовалось породистое изящество, когда она вышла из-за барной стойки и села напротив него в английское кресло.

— Садись поближе, — сказал он, похлопывая по дивану рядом с собой.

Триш посмотрела на его руку, хотела было сказать что-то, но молча поднялась и послушно пересела к нему.

— Что случилось? — Он обнял ее за плечо, и она уставилась на него сердитым взглядом. — Что происходит?

— Это ты мне скажи, — огрызнулась она.

— Я не знаю. — Он выпрямился и убрал руку с ее плеча. — Кажется, это у тебя какие-то проблемы.

— А, прекрасно.

— Что? Ладно, Триш, прекрати эти игры.

Он глотнул виски, глядя, как ее взгляд перебегает по комнате до двери в коридор, тускло и мягко до прозрачности освещенный отсветами люстры из прихожей.

— Грэм, я задам тебе только один вопрос. — Она бросила на него быстрый взгляд. Дурной знак.

— Какой?

Триш неторопливо сделала глоток из своего стакана.

— Я была у тебя в библиотеке. — У нее чуть задрожал и чуть не сорвался голос. Она отвела взгляд и откашлялась.

— И что?

— Я видела кассету.

— Какую кассету? — Он выпрямился и наклонился вперед, чтобы поставить стакан на стол из твердого дуба, освобождая руки.

— С девушкой.

— Мне дал ее один приятель. Я еще ее не смотрел. Что-то интересное?

— Интересное? — На ее лице появилось свирепое выражение.

Он покачал головой, изображая полную невинность.

— Да в чем дело?

— Откуда ты ее взял?

Слезы выступили у нее на глазах. Рука, которой она подносила стакан к губам, затряслась, она неловко заерзала на диване, отодвигаясь от него.

— Да что случилось, Триш? — Он взял ее за руки.

— Ее мучили. Грэм, ее замучили и убили. — Она смотрела на его руки и держала стакан обеими ладонями. — Если вдруг тебе это не известно.

— В каком смысле?

— Я не могу выразиться яснее. — Она отодвинулась от него и встала. — Ты не смотрел?

— Нет. — Он встал и хотел было подойти к ней, но она попятилась прочь. — Что случилось?

— Это было ужасно.

У Триш на глазах уже выступили слезы, она со стуком поставила стакан на кофейный столик, и виски выплеснулось на дубовую столешницу. Потом она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Грэм знал, что теперь сумеет ее утешить. Он подошел к жене, обнял ее и прошептал:

— Тихо, тихо. Все хорошо, Триш.

— Это ужасно, — всхлипывала она ему в плечо.

— Я выброшу эту кассету, если она такая ужасная.

Она заговорила сквозь муку, которая начала проясняться:

— Я уже ее выбросила. Я не могу позволить, чтобы эта вещь находилась в моем доме, когда здесь Кимберли. В одном доме с ней.

— Выбросила? — Выбросила оригинал, единственную запись с самым четким изображением, самым резким фокусом, самым ясным звуком. — Куда?

— В каком смысле? — Она отняла голову от его плеча, услышав удивление в голосе мужа, слезы замерли на глазах. — Выбросила, и все. — Она вытерла глаза, жирно размазав тушь. — А что такого? — Она поймала его взгляд, и ей не понравилось то, что она в нем увидела, до нее начало доходить. — Ты все знал, правда? Ты знал.

— Нет, Триш, послушай, просто это не моя кассета. Она принадлежит одному очень влиятельному человеку. Он одолжил ее мне. Я должен ее вернуть, или у меня будут неприятности.

— О ком ты говоришь?

— Я не могу тебе сказать.

— Кто это, ради бога, кто?! — закричала она. — Грэм, я твоя жена!

— Триш, тише. — Он оглянулся на лестницу. — Кимберли спит.

— Говори, — потребовала она, уже тише процедив сквозь плотно стиснутые зубы.

— Питер Бартлетт, — соврал он, убивая двух зайцев одним выстрелом. Больше не надо будет морочить себе голову приглашением на ужин к этой парочке скучных пожилых историков. — Не надо было тебе говорить.

— Питер. — Триш медленно покачала головой. — Нет, я не могу в это поверить.

— Да, это он.

— Нет.

— Во что только не ввязываются люди, с виду никогда не подумаешь. Неужели все настолько ужасно? Я хочу сказать, это что, все по-настоящему или постановка?

Триш уставилась на него.

— Надо позвонить в полицию. Такой тебе нужен ответ? Вот насколько это по-настоящему.

— Но ты же уничтожила улику.

— Нет, я только сказала… потому что я подумала, что она твоя. Я спрятала ее в подвале. Заперла в старом бабушкином чемодане.

Он покачал головой. Игры, с облегчением сказал он про себя, его ум сразу начал придумывать новый план, он постоянно что-то придумывал, находчиво перемешивал мысли, перегруппировывая их в связи с новыми событиями. Это характерное свойство любого первоклассного бизнесмена.

— Я не хочу, чтобы к нам в дом приходила полиция, — заявил ей Грэм. — Я оставлю кассету в полицейском участке с запиской о том, кому она принадлежит.

— Ты прямо сейчас это сделаешь? — Триш вытерла слезу в уголке глаза, как будто ее беспокойство уже слегка улеглось и больше уже не нужно было плакать.

— Да, конечно. Сходи за кассетой.

— Ты сейчас поедешь?

— Да. — Он дотронулся до ее щеки, стер широкий след от слезы большим пальцем, потом поцеловал влажную кожу.

— Не хочешь сначала посмотреть?

— Это вряд ли. Если все так ужасно, как ты говоришь, я лучше обойдусь.

— А я думаю, ты должен посмотреть. Ты не поверишь, насколько все это жутко и страшно.

— Мне правда совсем не хочется, — сказал он ей, ожидая, что она будет его умолять, просить, чтобы он разделил вместе с нею ношу ее горя.

— Ты должен тоже ее посмотреть. Я не хочу, чтобы у меня одной в голове бродили эти картинки.

В примерочной кабинке Дженни надела платье. Оно в какой-то степени сняло с нее налет дешевизны, которой с избытком хватало в ее характере, но неряшливые волосы с белесыми прядями и плохо наложенная косметика выдавали ее, выдавали в ней самозванку.

Ньюлэнд купил платье, заплатив наличными, и велел Дженни его не снимать, потом отвел ее в магазин белья напротив, где сам выбрал комплект, совершенно белый, весь в замысловатых кружевах. Потом они отправились за туфлями, уехали из Харборфронта, проехали вверх по Янг-стрит и припарковались у «Итон-центра». Дженни обрыскала магазины, она примеряла туфли, вышагивала по застеленному ковролином полу, улыбаясь в зеркала и потом взглядывая на Ньюлэнда, ища одобрения, чувствуя себя Золушкой, которая пытается найти пару идеально сидящих туфель, чтобы она придала ей походку принцессы.

— Впору? — спросил Ньюлэнд, мастерски угадывая ее фантазии.

— Как влитые.

— Продано.

Они пришли в салон красоты, где Ньюлэнд поговорил с женщиной у кассы и потихоньку передал ей несколько купюр. Женщина посмотрела в книгу регистраций и сделала удивленный вид. Какая наигранная, подумала Дженни. Ее проводили внутрь вне очереди и усадили в кресло в глубине зала, где Ньюлэнд объяснил, чего он хочет. Дженни смотрела на зеркальные отражения Ньюлэнда и стилиста, тощего мужчины с длинными, густыми, светлыми волосами, они обсуждали ее так, будто из нее нужно сделать новое и значительное произведение.

Когда стилист закончил мыть и сушить, резать и взбивать, из суеты за их спинами вышла женщина со столиком косметики на серебряной ножке и села рядом с креслом Дженни.

— Добрый вечер, — сказала женщина, искренне улыбаясь. — У вас прекрасная кожа. Как вы обычно наносите макияж?

Как обычно, в «Мёвенпике» стояла очередь. И как обычно, Стэн Ньюлэнд решил этот вопрос, купил себе дорогу в главный зал, где метрдотель, сняв с Дженни черное шерстяное пальто, усадил Ньюлэнда и его юную светловолосую спутницу за небольшой столик в центральном ряду.

— Ты выглядишь просто потрясающе, — сказал Ньюлэнд, беря меню и открывая его, но не глядя в перечень блюд, а не отводя глаз от лица Дженни, от этого милого личика, которое он с огромным удовольствием изуродует сегодня же ночью. Откупорит ее, говорил он себе, думая, рискнет ли он довести дело до конца. Слишком многие видели девушку с ним. Многие знают. Это возбуждало его, его пульс учащался при одной мысли о том, что его заметят.

Дженни улыбнулась, глядя в меню и чуть прищуриваясь, стараясь не испортить эффект только что приобретенного изящества. Она беспокойно улыбнулась, взглянув на Стэна, который просматривал меню и думал о девушках, которые были до этой, о том, как он играл с ними в ту же игру. Но то, что потом оставалось от них, нельзя было идентифицировать, так что, по правде говоря, он не забивал себе голову мыслью о том, что его на самом деле могут поймать. Эта игра всего лишь давала ему лишнее возбуждение. Девушки появлялись из огромного резервуара под названием «никто». Никто о них не заботился. Никто по ним не скучал. Никто не волновался о том, живы они или мертвы. Это были одноразовые живые существа, рожденные без цели, созданные исключительно для его весьма своеобразных убийственных развлечений.

— Все так красиво, — сказал Ньюлэнд, обращая ласковый взгляд на Дженни, которая оглядывала ресторан.

Она почувствовала легкость, едва не задохнулась, заметив свое отражение в зеркале. Она еле узнала себя, пораженная тем, как она вписалась в антураж вместе с остальными посетителями ресторана. Хорошо одетыми молодыми парами, увлеченно болтавшими о всевозможных важных вещах, мужчинами постарше и женщинами в костюмах и платьях из новейших модных коллекций. За соседним столиком сидела женщина средних лет и курила сигарету в черном мундштуке, на ней было черное платье, короткая нитка жемчуга, светлые волосы уложены в пучок. Она казалась такой утонченной, и ее как будто ничто не волновало, она даже не заметила официанта, долившего ей в чашечку кофе. Слишком занята своей значительной жизнью.

— Что? — спросила Дженни, глядя на Ньюлэнда.

— Я сказал, все так красиво.

Она кивнула и прикусила губу, глядя в меню прищуренными глазами и ощущая аромат, который таким теплым облаком поднимался от ее груди, которую она надушила новыми духами.

Триш вставила кассету в магнитофон и нажала кнопку, потом включила телевизор. Она оглянулась на Грэма, который сидел со стаканом в руке в своем любимом кожаном кресле винно-красного цвета и ждал, когда на экране проявится изображение.

— Ты правда думаешь?.. — спросил он.

— Да, ты должен знать. Мы должны разделить это. Ладно, в общем, просто сиди и смотри, хорошо?

Наблюдая за Триш, Грэм различил в этом что-то большее, чем признала бы Триш. Возможно, патологическое влечение. С одной стороны, запись ее возбуждала, с другой — отталкивала. Фокус состоял в том, чтобы принять гадливость и позволить ей внести новые краски в возбуждение. Управлять отрицанием, поглотить его, поглотить табу, отдаться ему до потери дыхания, отдаться восторгу до того предела, когда отключаются все нравственные соображения, преодолеваемые физическим наслаждением от насилия и секса. Выталкивание.

Наконец появилась картинка, заляпанный матрас, исписанные стены, обстановка подобрана таким образом, чтобы место выглядело скверным и заброшенным, насколько возможно, для создания нужного эффекта, хотя Грэм знал, что на самом деле сцена снималась в городской квартире где-то в Штатах и походила на загородный дом, который они использовали в Торонто. Для начала Ньюлэнд волочился за девицей, даже свозил ее в Нью-Йорк, потому что это была девушка с художественными наклонностями из Монреаля. Завороженная видами Нью-Йорка, музеями, галереями, театрами, магазинами. Семнадцатилетняя девица с холодной очарованностью смертью и претензиями на понимание искусства. Она всегда хотела присмотреться к смерти поближе. Вот ей и дали то, что она хотела. Внушили ей, что это искусство. Незаконное искусство, для которого она добровольно раздвинула ноги. Сначала добровольно.

Триш стояла у телевизора, смотрела, потом показала на экран.

— Тут только секс… сначала. Там молоденькая девушка.

— Насколько молоденькая?

— Увидишь. Вот она, — прошептала Триш, наклоняясь и включая звук, когда в комнату вошла девушка, совершенно одетая, чуть нервничая. Потом она посмотрела назад и вниз, села на край матраса и уставилась в объектив, разговаривая с человеком за камерой, режиссером, который отдавал команды. Ее выход в большое кино.

— По-моему, ничего необычного, — сказал Грэм и кисло улыбнулся, увидев, какой взгляд метнула в его сторону Триш.

— Сейчас она разденется.

Триш была прикована к месту, не отводила глаз от экрана. Грэм рассматривал выражение ее лица. Поведение его жены представляло для него больший интерес, чем пленка, которую он видел много раз. Он больше интересовался тем, как фильм влияет на Триш. Абсурдность возбуждения, внезапно обуявшего ее, постепенно должна ее изменить.

— Видишь? — Она посмотрела на него, когда девушка стала раздеваться. — Сейчас она будет себя ласкать. Видишь? Сначала один мужчина. Он выйдет из-за камеры. Потом будет хуже.

Она переступила с ноги на ногу, глядя на экран.

Грэм смотрел, как девушка ложится на матрас и закрывает глаза, трогает себя руками, ее рука скользит вниз, она чуть раздвигает ноги, потом наезд, отъезд, и потом камера устанавливается на треножнике, и в поле зрения объектива появляется обнаженный мужчина, подходит к девушке, которая открывает глаза и садится, протестуя. «Эй», — издалека звучит ее металлический голос, запертый в комнатушке. Яркое, замкнутое действие.

Триш вздрогнула, когда мужчина пощечиной свалил девушку на кровать. Он перевернул ее, прижал лицом к матрасу и силой вошел в нее. Она поморщилась от боли и взвизгнула: «А, прекратите!»

— Сейчас он будет ее бить. Посмотри на ее лицо. Надо убавить звук.

Она стала на ощупь искать пульт от телевизора, взяла его с соседней полки и держала в руке, изо всех сил нажимая на кнопку громкости.

Грэм продолжал смотреть на жену, краем глаза замечая еще троих мужчин, словно движущиеся тени. Он встал из кресла.

Триш бросила на него взгляд.

— Ты куда?

— Успокойся. — Он поднял руки в жесте смирения. — Никуда. Мне просто кажется, что тебе нужно успокоиться.

Она смотрела, как он подходит к ней, почувствовала его руки у себя на талии, услышала шепот в ухе.

— Хватит. — Но она не отрывала взгляда от экрана. — Не смотри больше.

— Нет, ты должен увидеть, — настаивала она.

Он положил подбородок ей на плечо, она смотрела на плоть, на приглушенные возгласы мужчин, их жестокие губы, выкрикивавшие приказы, их жестокие глаза, глядевшие из-под масок, приглушенные крики девушки, которую насиловали с одной стороны и били с другой.

— Я не хочу на это смотреть, — прошептал Грэм, его рука без усилий сползла на грудь Триш и осталась там.

— Грэм. — Она отпихнула его руку и шагнула в сторону, но не остановила его, когда рука вернулась, чтобы осторожно расстегнуть пуговицы ее блузки, скользнуть под белье и чуть ущипнуть набухший сосок.

— Нет, — без надежды прошептала она. Его рука сминала ткань ее юбки, пока в ней не оказался подол. Потом его пальцы оказались на ее бедрах и под колготками. — Не надо, Грэм.

Она не отводила взгляда от экрана, пока его пальцы легко двигались внутри нее.

— Я не буду больше этого смотреть, — прошептал он, прикасаясь губами к ее шее, щеке, в то время как ее глаза оставались прикованы к экрану. — Хватит.

Он обошел ее спереди, его губы спустились на грудь жены, ее голова запрокинулась, он взял пульт у нее из рук, не глядя направил на телевизор и прибавил громкость, из динамиков вырывались хрюкающие звуки, сотрясая корпус телевизора.

— Выключи! — крикнула она, пиная телевизор ногой. — Я не могу видеть, как она опять умирает.

Тогда он притянул ее на ковер, где сорвал блузку и белье, и страстно занимался с ней любовью, пока она не перевернулась и не уселась сверху.

На них накатывали дикие крики девушки, проникая сквозь все поры в кожу, наполняя дрожью.

— Какой ужас, — шептала Триш, содрогаясь от страха, она хотела выключить телевизор, но случайно нажала на кнопку настройки цвета, и с первой каплей крови картинка превратилась в размытое алое пятно.

Триш закрыла глаза, слезы, ничем не сдержанные, текли из глаз, но в это же время она яростно двигала бедрами и кончила, потом еще раз всего через несколько минут, внутри нее пылали оргазмы, гудела белизна, и она обмякла, задохнувшись, лишаясь чувств, но только ее голова завалилась набок и длинные волосы медового цвета упали на лицо, а тело продолжало сидеть прямо, надежно удерживаемое крепкими руками Грэма.

11

Нью-Йорк

Алексис почувствовала, что ей развязывают руки, но, прежде чем она успела открыть глаза, Дэрри выбежал из комнаты. Она не могла броситься за ним, потому что у нее были связаны ноги, и только услышала, как захлопывается входная дверь, пока пыталась распутать узел.

Сквозь противоречивое усилие оцепенения и отвращения она услышала собственный голос, который спрашивал, почему Дэрри остановился и сбежал. Ей пришлось зажимать рот, чтобы сдержать позыв к рвоте, пока она не добежала до туалета и не упала коленями на прохладный кафель пола. У него остался ключ. Скотина. Ее вырвало, она наклонилась вперед, исторгая жидкость и хватая ртом воздух, ее руки скользили по холодному фаянсу, а глаза жгло слезами. Выпрямившись, она слабой рукой вытерла рот, нашла полотенце, стала тереть лицо, дыша в него, как будто хотела задохнуться. Нет, задушить мысли.

Заставив себя не думать, она быстро дотянулась до крана, включила горячую воду и услышала вдали еле слышную сирену, одну из многих, которые можно слышать каждый день. Начисто оттерев себя, она почувствовала себя еще более онемелой, использованной и пустой, нервы не успокаивались, как будто перепутались под кожей. Вспомнив о встрече с Морти, она посмотрела на стеклянные часики на полке рядом с кухней и поняла, что у нее осталось десять минут. Слишком поздно, чтобы звонить ему и отменять встречу.

«Мне все равно нужен воздух, — убеждала она себя. — Может, прогулка приведет меня в чувство». Она поспешно натянула какую-то одежду, пальто и спустилась на лифте, остро ощущая движение вниз. Снаружи было неспокойно. Участок улицы огораживала желтая полицейская лента, и вокруг стояли люди, некоторые из них смотрели вверх на ее дом и показывали руками, что-то объясняя. Проходя мимо, Алексис услышала обрывки разговоров. Кажется, человек выбросился из окна. Его увезли на «скорой», и полиция проводит расследование, опрашивая людей в здании.

— Опять самоубийство, — сказал ей старик, качая головой, и она прошла мимо, только сильная дрожь пробежала по ее телу.

Ей захотелось, чтобы это был Дэрри, теперь она ненавидела его, презирала его.

Морти всегда был джентльменом, он отпустил официанта и сам подвинул ей стул и уложил салфетку на колени. Алексис двигалась как во сне. В пространстве вокруг нее была какая-то пугающая ясность, как будто насилие, которому она подверглась всего час назад, обострило ее чувства. Как ни странно, ей казалось, что ничего не произошло, словно бы из-за того, что акт насилия остался не завершен, она очутилась в бездонном переходном состоянии.

К счастью, ей уже приходилось бывать в этом ресторане раньше. Ей не пришлось знакомиться ни с меню, ни с обстановкой. Хотя она совершенно не чувствовала аппетита, она сделала обычный заказ, выбрав то, что считала лучшими фирменными блюдами заведения: мидии в чесночном соусе и салат «Цезарь». Морти заказал глазированную утку в апельсинах с коричневым рисом и бутылку «Будуар Людовика» 1967 года. Когда принесли вино, Морти поднял бокал и объявил:

— За моего нового партнера.

Алексис чокнулась с ним и устало улыбнулась, пытаясь соответствовать воодушевленному Морти, но на самом деле его слова не задержались у нее в голове, и ее мысли вернулись к ярко запечатленной сцене в спальне. В ее ушах еще раздавался шум от их борьбы, и она сделала большой глоток вина.

— Алексис, — сказал Морти, тревога приглушила его улыбку.

— Да, за твоего нового партнера.

Вдруг словно гром средь ясного неба до нее дошел смысл сказанного, и она чуть не уронила бокал. Она неровно поставила его на стол, но потом поправила.

— Что? — Она вспыхнула, целая гамма чувств отразилась на ее лице.

— Поздравляю. — Морти снова чокнулся с ее бокалом, хотя она и не держала его, потом облизал губы. — То есть, конечно, если ты согласна.

— Согласна?

Казалось, Алексис ошеломлена, ей пришлось заставить себя стряхнуть ступор. Она наклонилась чуть вперед над столом, стараясь вернуть себе выдержку и уверенность. Она подняла салфетку и вытерла слезу, скатившуюся из уголка глаза, боясь, что не выдержит и разревется, не сходя с места. К горлу подкатывал комок, хотел освободиться, вылиться. Удивляясь самой себе, она проговорила:

— Это зависит от условий, которые мне предложат.

Ее голос был спокоен.

— Ага, как насчет удвоения оклада, пенсионного пакета, медицинской страховки и процента от прибыли? И еще кое-каких дополнительных выгод.

— Какой процент? — спросила она, едва ли не слишком агрессивно, медленно возвращаясь к жизни, отталкиваясь от своего онемевшего естества в мир новых сил, достоинства. Именно это ей и было нужно, новость подействовала на нее, как холодная вода, которую плеснули ей в лицо, вернула ей уверенность.

Морти поправил очки, потом снял и протер их салфеткой. Линзы раздражали глаза, поэтому ему пришлось решить, остаться ли в линзах и тогда мигать и щуриться, как слабоумный, или снова надеть очки. Последнее представилось ему более разумным. Со снятыми очками его глаза казались меньше, но в целом лицо выглядело более привлекательно.

— Двадцать процентов, — предложил он, сдерживая улыбку.

Алексис выпрямилась на стуле, будто проглотила аршин, стараясь показать, как она признательна.

— Вот это новость, Морти, это просто чудо. Ты не поверишь, как мне нужно было именно сегодня услышать что-то подобное.

— У тебя что-то случилось? — Он снова нацепил на уши очки. — Ты как, в порядке?

— Да, все нормально. — Она чуть покачала головой, отмахиваясь от воспоминаний, потом поправила салфетку на коленях. — Это просто здорово.

Она снова посмотрела на него, широко улыбнулась, подняла бокал и чокнулась с ним.

— За моего нового партнера, — нежно сказал Морти.

Алексис заметила, как изменилась его интонация, но решила не придавать этому большого значения. Она услышала замечательную новость о повышении и не хотела портить эффект рассуждениями о том, какие чувства испытывает к ней начальник и как они могли повлиять на его решение.

Пообедав и вскользь коснувшись вопросов по клиентам (неизбежных даже в выходной, подумала Алексис), они попрощались у выхода из ресторана. Морти поймал такси и предложил подбросить ее, но Алексис отказалась, желая побыстрее уйти, но так, чтобы это было незаметно. Ей хотелось побежать к ближайшей телефонной будке и позвонить матери, восстановить связь с тем, что было для нее важным, — со своей мамой.

— Спасибо тебе еще раз, Морти, — сказала она ему, когда он садился в такси.

— До завтра, — сказал он улыбаясь, не показывая грусти оттого, что ему не удалось провести остаток дня вместе с нею.

Он назвал таксисту адрес и смотрел, как Алексис захлопывает дверь, потом поднял руку прощальным жестом, и машина отъехала.

Заметив телефонную будку у парковки на другой стороне 50-й улицы, Алексис бросилась между проезжающими машинами и подождала, пока какой-то бизнесмен закончит говорить. Не посмотрев на него, когда тот выходил из будки, она вошла и закрыла дверь, вставила телефонную карту и набрала номер.

— Алло.

— Мама!

— Алексис, здравствуй.

— Угадай, какая у меня новость! — Ее всю распирало, из глаз текли слезы.

— Что такое, милая, что случилось?

— Меня сделали партнером в фирме.

— Милая, это же чудесно, чудесно. Я знала, что когда-нибудь это случится.

— И случилось, — сказала Алексис, но ее восторг слегка отступил при воспоминании о Дэрри и том, что он с ней сделал, она не могла выгнать из головы насильственных, незваных воспоминаний. Если бы мама узнала об этом случае, если бы такие инциденты показывали в новостях матери жертвы, что бы она подумала? Смогла бы она выдержать эту боль? Все плохое надо скрывать. Алексис отмахнулась от духа отрицания и попыталась вернуть себе восторг. Ей не хотелось, чтобы ее проницательная мама почувствовала неуверенность.

— Я хотела тебе позвонить. — Она вытерла глаза, все вокруг помутнело. — Правда, хотела.

— Ничего, милая. — Мать знала, о чем говорит Алексис. — Как-нибудь переживем.

— А как Либби? — спросила она, имея в виду подругу матери, которая жила вместе с ней.

— Прекрасно. Вчера ходили в кино. Иностранный фильм, режиссер какой-то испанец. О том, как в одной симпатичной семье была дочь-инвалид. Очень трогательно. Прекрасный фильм.

— Как называется?

Мать сказала ей название, но потом сразу же вернулась к новости об успехе дочери.

— Милая, я так тобой горжусь, — сказала она, и у нее перехватило горло.

Алексис знала, какие слова должны были идти дальше, слова, которые остались невысказанными: «Если бы только твой папа дожил до этого дня».

Небесный Конь сидел за кухонным столом в темноте, без света. Прошлое перестало быть прошлым. Оно стало настоящим. Раньше грифельная доска была чиста, теперь испачкана. Компромисс сросся с континуумом. Атрибуты времени, от которых не так легко убежать.

Но человек, которого он убил, не был человеком из его сна, человеком в серебристом костюме из мелькающих образов. Он задумался, кто бы это мог быть. Прошлой ночью ему снова снилась Алексис. Демоны ложных лиц связали ее и заткнули ей рот, их черты были искажены, как будто они двигались в тумане, входили в нее через рот и глаза, словно красный пар. А потом он спас ее от человека, которого отправил в полет, чтобы тот поцеловал землю.

Он сказал себе, что убитый им человек совершал насильственные действия против другого человека, против женщины, против Алексис, и потому заслуживал соответствующего конца и нашел его. Небесный Конь пытался найти логическое объяснение. За убийство ему никто не заплатил. Это был акт воздаяния. Он герой. Он горько улыбнулся при этой мысли, поднимая себя на смех.

Он встал из-за кухонного стола, обошел в темноте квартиру. Перед ним было угольно-черное пространство, но он знал, где что находится, он запомнил расположение вещей после первого шага в меблированной квартире, которую пришел посмотреть с агентом по недвижимости. Он заплатил первый взнос наличными, а потом открыл корпоративный счет под чужим именем и выписал чек на все полгода аренды. Из папки с фальшивыми документами он выудил имя Скайлер Дэниелс.

Комната была такой же, какой он ее оставил. Ничто не сдвинулось с места. Он ступал медленно, думая о падающем теле. Тела падали вокруг него в темноте, падали повсюду, так тихо, будто танцевали какой-то свой особый темный танец.

12

Торонто

— Куда мы едем? — спросила Дженни, чувствуя внезапное головокружение из-за скорости и двух бокалов белого вина, которые Стэн Ньюлэнд позволил ей выпить за ужином.

Он разрешил ей выпить только два бокала, и она подчинилась без возражений, стараясь его не разочаровать, вести себя как леди. Ньюлэнд обращал большое внимание на то, что ей можно и чего нельзя, и она восхищалась им за это, за его заботу, его терпение. Ему было совсем не все равно, как она сама к себе относится.

— В гости к другу. — Ньюлэнд, сидя за рулем, бросил взгляд на Дженни, сначала на ее лицо, потом опуская к вырезу ее красного платья, где маняще возвышалась ее с виду непорочная белая грудь.

— Мы уже давно едем.

— Да. Тебе нравится музыка?

— Странная она какая-то. Ненормальная. — Она хихикнула и вытерла губы. — Извини.

— Грегорианские песнопения. Это поют монахи.

— Жуть. — Она на секунду засмеялась, потом смотрела, как рука Ньюлэнда прибавила звук и мягко легла на ее бедро.

— Шелк, — прошептал он едва слышно, заглушаемый псалмами. — Как он похож на кожу.

Машина уверенно мчалась по шоссе 410, выехав за черту города больше получаса назад, по сторонам медленно разворачивался ландшафт, сначала показались поля, потом фермы. Дженни заметила один из больших дорожных знаков, успела прочитать название города Аякс, потом промелькнул дорожный знак с названием Уитби, после которого они съехали на шоссе 12 и направились по дороге, бежавшей, словно река, через тихие сельские пейзажи. Поодаль возвышались здоровенные сараи и кирпичные фермы, в их окнах горел свет, и Дженни вспомнилась сельская местность в Новой Шотландии. Из-за этого ей стало не по себе. Дом — она ненавидела его, ей захотелось, чтобы они развернулись и поехали обратно в успокоительную тесноту города, где всегда есть чем отвлечься и чем заняться.

Свернув на темную грунтовую дорогу, вдоль которой на протяжении нескольких миль им встречались многочисленные предупреждающие таблички «Посторонним вход воспрещен» и «Частная собственность», «ягуар», наконец, подъехал к дому за высоким проволочным забором. Это была простая старая ферма, несколько обветшалая с фасада. Снаружи стояли три автомобиля, все три взяты напрокат в фирме, с которой имел дела Грэм Олкок от имени одной из подставных компаний Ньюлэнда.

Ньюлэнд поднял небольшой черный пульт и направил его на ворота, те быстро раскрылись, и «ягуар» въехал во двор. Ньюлэнд припарковал машину, и, сидя в ней, они слушали негромкий рокот мотора.

— Вечеринка в твою честь, — сказал он Дженни. — Посвящение в мир богатства.

Он выделил голосом последнее слово, зная, что оно легко ослепляет девушку.

— Там собрались влиятельные люди. Они могут принести тебе много пользы. Хорошую работу. Подарки. Ты сможешь покупать драгоценности, такую же одежду, которая на тебе сейчас, дорогие машины. Это совсем другая жизнь. Жизнь, в которую ты могла бы так легко вписаться. — Он приложил ладонь к ее щеке и заглянул в ее сияющие глаза. — А ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо другой.

Дженни подумала о своих друзьях в Галифаксе, о том, как никто не верил, что у нее получится сбежать, о том, что остальные девчонки пошли на панель. Но только не она. Ей посчастливилось встретить богатого мужчину. Кто бы мог себе такое представить? Настоящего богача, который так хорошо к ней отнесся. Она вспомнила полицейского, который пристал к ней несколько дней назад. «Интересно, что бы он сказал на это сейчас?» — подумала она. Эти паршивые свиньи хотят обязательно все испортить, сунуться своими рылами, куда их никто не просит.

Бросив взгляд на Ньюлэнда, она увидела достойное лицо мужчины средних лет, тогда она наклонилась к его сиденью и поцеловала его в щеку долгим, теплым поцелуем.

Он потерял из виду бордовый «ягуар» на шоссе 401 сразу после выезда из Аякса. Из-за дорожных работ создался затор, и когда Кроу наконец вырулил на свободную дорогу и, поддав газу, проехал несколько миль с превышением скорости, то вдалеке перед ним замаячила низкая глянцевая машина с мигающими поворотниками и свернула на съезд в направлении Уитби.

У Кроу мелькнула мысль запросить подкрепление, но он знал, что из-за этого все может сорваться. А вдруг это всего лишь невинное свидание в уединенном любовном гнездышке, тогда невесть откуда взявшиеся полицейские машины ясно скажут Ньюлэнду, что за ним ведется слежка. Нет, так не годится. При таких обстоятельствах Ньюлэнда можно было притянуть максимум за секс с несовершеннолетней, если у них вообще дойдет дело до этого. Кроу решил подождать, держась поодаль, и нанести удар, когда наступит подходящий момент.

Когда «ягуар» свернул на длинную грунтовую дорогу, Кроу ехал слишком далеко за ним, чтобы увидеть, куда он поехал, без риска быть замеченным. Он продолжал ехать, не снижая скорости, и миновал съезд на грунтовую дорогу, стараясь не оглядываться, на случай если Ньюлэнд там остановился и смотрит в зеркало заднего вида, поджидая.

Кроу проехал еще милю, потом замедлил ход, притормозил и стал ждать. Через несколько минут он развернется, поставит коричневый неприметный «форд» в четверти мили от грунтовой дороги и остаток пути пройдет пешком. Он подумал, на сколько миль тянется дорога, и о том, что будет ждать его в конце. Возможно, все это подстроено только ради того, чтобы оторваться от хвоста. Кроу не мог не думать об этом. Ньюлэнд не дурак. Он не повез бы Дженни лично, до самого конца, без причины. Ньюлэнд азартный игрок. Но действительно ли он пойдет на такой риск? Убить девушку, с которой его видели, с которой он ходил по магазинам и ужинал в ресторане? Кроу сомневался. Неужели Ньюлэнд на самом деле так поглощен собой? Неужели и вправду верит, что он настолько всесилен?

В боковом зеркале Кроу увидел подъезжающий сзади автомобиль, потом мигание фар и услышал короткий взвизг полицейской сирены местного управления. «Отлично! — сказал он про себя. — Хуже не придумаешь». Только этого ему и не хватало: чтобы какой-нибудь дорожный полицейский встал у него на пути, решив поиграть в ковбоя.

Раздался стук в окно, и Кроу опустил стекло.

— Да? — сказал он, морщась от света фонарика.

Он увидел, что луч света чуть переместился, открывая смутные очертания тяжелого, угрюмого лица, а потом поднялась рука, и он услышал глухой звук удара. Вспышка света обрушилась на него сквозь тьму, его бросило на пассажирское сиденье и обожгло, и он потерял сознание, заливаясь кровью.

Ньюлэнд отправил Мэнни Спаркса, своего переодетого полицейским телохранителя, чтобы тот разобрался с легавым из Торонто. Кроу уже стал ему надоедать тем, что совал нос куда не надо. Ньюлэнд уже уведомил своих знакомых в городской полиции, чтобы там уничтожили его досье, так что между ними не будет установлено никакой связи. Но Кроу работал над этим делом в одиночку, без санкции начальства, так как заподозрил, что Ньюлэнд связан с кем-то из отдела нравов, поэтому официального досье он не вел.

На вечеринке в честь Дженни, среди представлений и тостов, раздался стук в дверь. Ньюлэнд с тревогой направился к двери, а Дженни в это время улыбалась и беседовала с другими мужчинами, очень хорошо одетыми и обходительными, они говорили о том, какую работу хотели бы ей предложить, настаивали, чтобы она не стеснялась заходить к ним в любое время.

Когда дверь открылась, Дженни, словно маленькая девочка, которая украдкой подглядывает, какие гости съезжаются к ней на день рождения, мельком заметила полицейского, который спокойно разговаривал со Стэном Ньюлэндом. Их разговор длился несколько секунд, и Ньюлэнд вернулся с улыбкой от известия, что Кроу больше не проблема, а его машину Мэнни отвез на несколько миль назад и бросил на шоссе 401. Потом Мэнни остановил первый встречный автомобиль и попросил подвезти его к спрятанной в кустах полицейской машине. После того как Мэнни доложил об этом, он обогнул дом, вошел с черного входа и поднялся по стальной пожарной лестнице, чтобы подготовить комнату на втором этаже.

— Дженни, ты не возражаешь, если мистер Шилдс тебя поцелует? — напрямую спросил Ньюлэнд.

Дженни посмотрела на мистера Шилдса. Это был немолодой человек крепкого сложения, на висках пшеничного цвета пробивалась седина. У него были голубые, чарующие глаза, любезная улыбка, даже чересчур любезная. Дженни нерешительно кивнула, и он наклонился вперед и поцеловал ее в губы.

— Виновница нашего праздника подарит поцелуй каждому.

Стэн Ньюлэнд подлил ей в бокал шампанского и положил руку на ее плечо. Рука соскользнула ниже, под платье, сжала ее грудь, и он улыбнулся, оглядывая остальных гостей, которые молча подходили ближе и выстраивались в очередь за поцелуем, глядя ей в лицо и в вырез платья, от чего она чувствовала себя такой обожаемой, такой желанной.

Ньюлэнд заметил, что сквозь потолок в углу у переднего окна, задрапированного тяжелыми красными шторами, просачивается свет. Мэнни проверял наверху постановочный свет для видеозаписи, такой яркий и горячий, что от него на коже выступал пот. Вскоре мягкая белая кожа Дженни будет принадлежать им. Он крепче сжал ее грудь и глотнул шампанского, пряча за улыбкой стиснутые в предвосхищении зубы.

13

Нью-Йорк

После обеда с Морти Алексис прошлась по магазинам, подыскивая себе какой-нибудь особенный подарок, в честь своего повышения. Ничто ей не приглянулось, и чем больше она разглядывала товары, тем меньше хотелось что-нибудь купить. Она поняла, что начинает раздражаться. Огни в магазинах, близость посторонних людей действовали ей на нервы. Выйдя на морозный воздух, она почувствовала приступ голода и, посмотрев на часы, поняла, что ходит по магазинам уже несколько часов. Алексис решила устроить себе праздничный ужин. Прибежав домой, она позвонила в гриль-зал «Четырех времен года», переоделась, посмотрела несколько музыкальных клипов, а потом поймала такси и поехала на 57-ю улицу.

Как только метрдотель усадил ее за столик, к ней тут же подошел официант, протягивая меню, посоветовал фирменные блюда на этот вечер и отвернулся, чтобы дать ей несколько минут на размышление. Просмотрев перечень восхитительных названий, она решила заказать зеленый салат со свежими овощами, говяжьи медальоны в хересовом соусе и полграфина домашнего красного вина. К ней почти вернулся аппетит, главным образом потому, что она этого хотела, она заставила себя жить дальше, забыть и думать о хорошем.

Она сидела за изысканно накрытым столом и оглядывала зал, восхищаясь посетителями. Она узнала одного писателя, которым, несмотря ни на что, восхищалась, но постаралась не встречаться с ним глазами. Мать Алексис имела с ним дела через свое литературное агентство. Они поссорились и давным-давно разорвали отношения. Писатель много пил и дебоширил, но Алексис по-прежнему ценила его книги. Она подумала, может быть, подняться и поздороваться, но он наверняка не вспомнил бы, как они встречались единственный раз в жизни много лет назад. А если бы она сослалась на свою мать, то этим только поставила бы их обоих в неловкое положение. Бог знает как бы он отреагировал.

Подошел официант с заказом. Салат выглядел фантастически. Она поблагодарила официанта и, глядя, как он поворачивается, чтобы уйти, заметила входящую в ресторан компанию итальянцев. У нее забилось сердце, когда она узнала Роберта де Ниро и Мартина Скорсезе. Она сделала глоток и постаралась на них не глазеть.

Чем больше она пила, тем комфортнее чувствовала себя, лишь изредка вздрагивая от навязчивого воспоминания о Дэрри. Алексис подумала о своем отце, интересно, не приходилось ли де Ниро о нем слышать. Ей захотелось спросить об этом именитого актера, но она решила не влезать в чужой разговор, опасаясь, что может сесть в калошу. Вместо этого она как следует поужинала и попросила счет, краем глаза пробежалась по столбику с цифрами и убедилась, что ей все правильно посчитали. Открыв сумочку, она достала бумажник и положила на поднос несколько банкнотов. Она встала, чтобы уйти, и оглянулась на де Ниро, который, как вдруг оказалось, смотрел прямо на нее. Он даже улыбнулся ей своей знаменитой улыбкой и чуть наклонил голову.

У нее обмякли колени, и она улыбнулась, в груди не хватало воздуха. Она вышла из зала, чтобы взять пальто, думая, не стоит ли ей вернуться или подождать, пока он доужинает, где-нибудь в фойе, пока… Она посмотрела на дверь в обеденный зал, ожидая, что он выйдет узнать, кто она такая. Как в кино, подумала она, смеясь над собой, румянец залил ей лицо и шею, пока она надевала пальто и наматывала шарф. Тот же румянец, который заливал лицо матери, когда та волновалась. Это свойство краснеть Алексис унаследовала от матери.

Надо выкинуть это из головы, сказала она себе. Хорошего помаленьку. Это и так уже был незабываемый день, и в основном хороший, открывший ей новую дорогу вперед, и она не хотела, чтобы плохое перевесило хорошее. Вместо этого она решила опять пройтись по магазинам.

Посетив еще несколько универмагов, она остановилась на серебряной броши с двумя опалами из магазина «Тиффани». Опалы соответствовали месяцу ее рождения по гороскопу. Идя по улице, наблюдая предрождественские сценки с торопливыми покупателями, украшениями и замысловатыми гирляндами из белых и разноцветных огней, она подумала, не пойти ли на каток в «Рокфеллер-Плаза», может, даже присмотреть себе на льду какого-нибудь симпатичного мужчину. От вина ее разум размяк, и ее потянуло на секс. Потом она подумала, не позвонить ли в какое-нибудь шикарное эскорт-агентство и заказать себе мужчину на ночь, просто переспать с ним и больше ничего, чтобы для разнообразия почувствовать власть, может быть, даже свести счеты, использовав незнакомца, сделать вид, что это Дэрри. Бросить его на кровать и разорвать одежду. Надругаться над ним. Одна мысль уже принесла ей большое облегчение, но она не была уверена, что сможет это сделать.

Не замечая того, Алексис дошла до своего дома. Она вошла в подъезд и поднялась на лифте, улыбнувшись смуглой пожилой женщине с кошкой на руках, которая вышла на одиннадцатом этаже. Алексис остановила лифт на пятнадцатом, медленно подошла к двери и отперла ее. Войдя в квартиру, она включила свет и тут же пошла к телефону, зная, что не надо долго думать, иначе она передумает и не сделает этого шага, не получит огромное удовольствие от того, что заставит расплачиваться незнакомого мужчину.

Она взяла толстый справочник «Желтые страницы» и просмотрела объявления, нашла самое большое, самое шикарное и набрала номер. Трубку сняла женщина:

— Агентство эскорта «Восторг».

— Здравствуйте…

Алексис колебалась, не зная, что сказать.

— Добрый вечер, чем я могу вам помочь?

— Мне нужен сопровождающий.

Она облизала губы и опустила глаза на «Желтые страницы». Взяв ручку, она поставила галочку на объявлении, обвела название и поставила еще одну галочку.

— У вас есть предпочтения? Возраст, цвет волос, кожи, рост и так далее?

В трубке раздался гудок, предупредивший ее о звонке на второй линии.

— У меня еще один звонок, мы не могли бы подождать секунду? — Она нажала кнопку и прислушалась, надеясь, что это не Дэрри, или молясь, чтобы это был он, чтобы она могла высказать ему все, что о нем думает. — Алло?

— Алексис Ив?

— Да.

— Это детектив Дональд Помрой из 64-го участка.

— Я слушаю. — У нее замерло сердце и закружилась голова. Что на этот раз натворил Дэрри? Во что он ее впутал?

— Мы расследуем смерть мужчины по имени Дэрри Кэмбелл.

— Дэрри? — прошептала она.

— При нем найдено несколько кредитных карт на ваше имя.

— Да? — Воздух зазвенел, и комната исчезла перед ее глазами. С ощущением, что она находится внутри постоянно меняющегося сна, она села на диван и опустила глаза на плоское поле ковра.

— Сегодня вы сообщили, что их у вас украли.

— Да.

Она бы не поверила ни единому слову — наверняка неправильно установили личность погибшего, — если бы не кредитные карты, из-за которых все казалось слишком реальным.

— Вы не могли бы зайти к нам? Ничего особенного, просто поговорить. Всего на несколько минут.

— Сейчас?

— Или мы можем к вам зайти. Как вам будет удобнее. Мы уже были у вас дома и звонили, но не застали.

— Я… — Она посмотрела на автоответчик. Лампочки не горели, это значило, что он отключен.

— Я знаю, что сейчас уже поздно. Дело может подождать до завтра. Правда. Ничего страшного. Просто позвоните мне завтра — детективу Дональду Помрою, запомните?

— Конечно.

— Спасибо за помощь.

Он повесил трубку.

Алексис нажала на рычаг и прислушалась к другой линии.

— Алло? — Молчание.

Слава богу. О чем только она думала?

Она позвонила матери.

— Мама?

Мать сразу же почувствовала, что она волнуется.

— Что случилось, Алекс?

— Дэрри умер. — И она разрыдалась, не в силах сдержать слез. Пусть она тысячу раз говорила себе, что ненавидит его и рада тому, что он умер, все же она остро чувствовала горе.

— Ой, милая моя…

— Мама, — плакала она, слабея с каждым мигом, уже рыдая во весь голос. — Мама…

— Ничего, детка, ничего, милая, как жаль, что я не могу сейчас быть рядом с тобой.

Повесив трубку, детектив Помрой поднял глаза от стола и увидел, что на него устремлен решительный взгляд детектива Митча О'Лири.

— Что думаешь? — спросил О'Лири.

Помрой достал из стола пластинку жевательной резинки, развернул и сунул в рот.

— Не знаю.

— Она ничего не знала?

Помрой медленно покачал головой.

— При Кэмбелле были ее кредитные карты.

— Она сообщила об их пропаже.

— Значит, он вломился к ней второй раз, она застала его и выбросила из окна.

Помрой засмеялся и встал из-за стола.

— Выбросила из окна. Занятно.

— Очень.

— Брось.

— А что? Он небольшого роста.

— И не выдумывай. К тому же нам уже известно, что они были знакомы. Это не было ограбление.

— Если они знали друг друга, это еще не значит, что он не мог ее ограбить. Именно такие типы и есть настоящие грабители. Донжуаны недобитые.

— Не так все просто. — Помрой серьезно посмотрел на О'Лири. — Ты и сам понимаешь. Дело в другом. Не в краже и не в ограблении.

— А в чем же?

— В соседней квартире, с владельцем которой был связан этот Кэмбелл. Имей это в виду. Вот что нам надо выяснить. И еще, замешана ли в этом она.

— Может, она все узнала и дала ему отставку.

— Это он бы дал ей отставку, а не она ему, умник. — Помрой скатал фольгу от жвачки в шарик и бросил в корзину для бумаги на соседнем столе. — На самом деле вопрос в том, знала ли она, что там происходит. Участвовала ли она в этом вместе с Кэмбеллом?

О'Лири наклонился к Помрою:

— Уж будь уверен.

— Полегче, юноша. Мы этого еще не знаем.

— Женщина не может иметь таких близких отношений с мужчиной и ничего не знать о том, во что он замешан.

— Не будь таким наивным, ты уже взрослый.

— Я знаю, в чем тут дело.

— Рад за тебя, — сказал Помрой, хлопая О'Лири по плечу, и направляясь к двери. — Ты у нас герой.

— На мне лежит обязанность спасать твою жалкую шкуру.

— Занятно, — сказал Помрой, с улыбкой глядя на серьезное лицо О'Лири. — Успокойся, пожалуйста. Можно подумать, ты главный полицейский в Нью-Йорке или что-то в этом роде.

— Смешно до ужаса, — сказал О'Лири и наставил палец на Помроя. — Бах, бах! — Он было ухмыльнулся, но потом нахмурился. — Тебе бы надо быть комиком. Ты бы тогда одними шутками расправлялся с преступностью.

Зазвонил телефон. Алексис не спала, но она все равно не снимала трубки у кровати, пока он не прозвонил пять раз. Потом, подумав, вдруг что-нибудь случилось с мамой, она дотянулась до телефона.

— Алекс?

— Да?

— Я люблю тебя, детка.

Голос был так похож на Дэрри. Может, она на самом деле спит? И ей снится сон? Она чуть было не оживилась, услышав голос, и протерла глаза.

— Кто это? — сказала она лениво, отстранение.

— Я хочу засунуть тебе пальцы в задницу, растянуть ее для моего…

Алексис бросила трубку, потом опять сняла ее. Она поежилась, в груди колотилось сердце. Ее нервы были на пределе, ей показалось, что она сейчас закричит. Если б только она пережила эту ночь. Утром будет лучше. Это точно. Надо только пережить ночь. Заснуть. Она закрыла глаза, но видела только Дэрри. Все было бесполезно. Со вздохом сбросив одеяло, она встала с постели и включила свет во всей квартире.

«Скоро я отсюда уеду», — сказала она про себя, услышав, как в соседней квартире опять начинается шум. Глухой стук в стены, странная музыка, похожая на песнопения, она становилась все громче, потом раздался приглушенный шум явно сексуального характера, дразнящий, возбуждающий, поэтому она потихоньку вернулась в спальню и уставилась в стену, а потом подошла и прижалась к ней ухом.

Она еще дрожала, как бы теряя выдержку, и посмотрела на телефон, надеясь, что он зазвонит, чтобы она могла накричать на того, кто позвонит, кто бы это ни был.

— Нет! — крикнула она, сбрасывая трубку с рычага, чувствуя, как гудок ввинчивается в ее голову.

Ее охватил ужас, стряхнув последние остатки сна, в глубине души она знала, что есть только один способ снять с себя это бремя, освободиться, сбросить напряжение — мастурбация. Боязливо прислушиваясь, она отошла от стены, но звуки все равно доносились до нее словно бы издалека.

Проглотив слюну сухим горлом, она посмотрела на свои босые ноги, потом подошла ближе к звукам, чтобы их громкость сравнялась с ужасом, который она чувствовала внутри, и плотно прижала ухо к стене. Несмотря на хорошую звукоизоляцию, она ясно слышала монотонные песнопения. Она сунула руку вниз и закрыла глаза, представляя себе крупного мужчину, человека, который звонил по телефону. Нет, не этого. Дэрри. Нет, и не Дэрри. Он умер. Кровь бросилась ей в голову. Слышалось только ее дыхание и яростное сердцебиение. Незнакомец, может быть, человек из телефона. Мужчина, которого она накажет за все это, обвинит его, набросится на его связанное, обнаженное тело, да. И это еще больше ее возбудило. Она представляла человека из телефона, то, что он говорил и что он держал в руке и гладил, в то время как его нежные губы говорили с ней, делали непристойные предложения. Она зубами сорвет слова с его губ.

Алекс было стыдно за эти мысли, но стыд еще больше возбудил ее. Это всего лишь фантазия, говорила она себе. В такой фантазии нет ничего страшного. Она стала двигаться быстрее, прижимая ухо и вслушиваясь, прижимая его плотнее, слыша только долю из того, что она хотела слышать, и представляя себе мужчину. Мужчину без лица, один только темный силуэт, которому приказано доставить ее телу удовольствие.

— Трахни меня, — прошептала она, открывая рот. — О господи!

Она кончила, ее плечи задрожали, колени подогнулись, и она упала вперед на кровать с открытыми глазами, спокойно глядя на одеяло, сонно вдыхая и выдыхая, ей хотелось плакать, в груди застрял комок, который никак не хотел подниматься, потом глаза медленно закрылись, и она погрузилась в тревожный сон, в котором ей снились люди на улице, все они прижимали к уху мобильные телефоны, говорили, а она шла среди них, и никто на нее не смотрел, все игнорировали ее, такие далекие, но их голоса звучали в ее ушах так близко, их интимные слова сталкивались друг с другом и трещали, потому что они говорили одновременно.

Часть вторая

Перейти черту

14

Торонто

— Твои первые настоящие пробы, — объявил Ньюлэнд, глядя на панели фальшивой стены в углу, за которыми скрывался Мэнни с камерой, объектив был спрятан за латунным светильником. — Может, станцуешь для нас? — Он показал на низкую круглую платформу, служившую приватной сценой. — Готов спорить, что ты чертовски хорошо танцуешь.

Дженни была не так глупа. Она уже догадалась, что происходит. После того как ее как следует напоили и в конце концов заманили наверх, где она увидела помост, тогда она и поняла, зачем она здесь на самом деле, почему ее окружили таким вниманием. Затем и устроили это сборище, потому они и были так милы, расточали ей комплименты и кормили обещаниями.

Хотя она и испытала некоторое разочарование, все равно внимание мужчин ее волновало. Алкоголь раскрепощал ее тело и мысли, ее завораживало то, как смотрят на нее мужчины вокруг, их необычный пристальный интерес, который постепенно заводил ее, прогонял настороженность, притуплял острый страх перед мужчинами, который она обычно чувствовала. Из-за спиртного она казалась себе сексуальной, гибкой, смаковала собственное чувство владения ситуацией, и большая волна удовольствия пробежала по ее телу при мысли о том, чтобы раздеться перед ними, перед этими незнакомыми мужчинами, окружившими ее со всех сторон, плененными перспективой увидеть ее обнаженное тело.

Вдруг из динамиков на стене полилась вкрадчивая музыка, сначала негромкая, потом звук стал нарастать, и мужчины восприняли сигнал и расселись на деревянных складных стульях вокруг помоста. «Сколько глаз смотрят на меня, — подумала Дженни, — хотят меня». Она стояла в одиночестве, гадая, станцевать ли ей для начала или сразу раздеваться. В музыке не было слов, одни инструменты, медленный, легкий ритм, печальная труба и ритм малого барабана, который совпадал с ее мыслями, заставлял ее покачиваться в такт. Свет постепенно потух — все выключатели находились на одном пульте, которым управлял Мэнни. Лица мужчин оказались в тени, смутные, размытый воздух комнаты легко гармонировал с минорным настроением музыки.

Дженни отдалась на волю музыке, которая стала управлять ее телом, она покачивала бедрами, не глядя на мужчин, и она осторожно ступила на помост, желая дать им понять, что она не видит их, словно бы не знает об их присутствии, словно бы она просто у себя в спальне, в одиночестве, раздевается под любимую песню по радио. Закрыв глаза, она повернулась, стараясь использовать каждую мышцу тела, включить ее в представление, двигая бедрами и запрокинув голову, не открывая глаз, пока ей не пришлось их открыть от страха, что у нее закружится голова, что ее стошнит. Если ее стошнит, все будет кончено. Так уже бывало в присутствии отца. Ее много раз тошнило, а он потом только приказывал ей все вычистить собственным языком.

Она стала лицом к мужчинам, наклонила голову вперед, глядя на них, как она воображала, темными, чувственными глазами. Их лица были неразличимы в приглушенном свете, некоторые из них улыбались оценивающей, другие злой, знающей улыбкой, а третьи сидели без выражения, почти мрачные. Она настолько чувствовала себя частью этого места, принадлежала ему, как будто тьма внутри нее составляла одно целое с этими мужчинами, как будто они вместе понимали что-то общее.

Она завела руку за спину и расстегнула «молнию» на платье. Ритм музыки как будто стал чуть быстрее, как медленное сердцебиение. Она спустила бретельки платья, открывшего белое кружево ее бюстгальтера. Застежку она нащупала не с первого раза. Белье было для нее ново и незнакомо. Она протянула руку и стала искать, но не нашла, и тогда только вспомнила, что он застегивается спереди. Расстегнув пластиковый крючок, она сняла бретельки и сбросила кружево, открывая грудь.

Пробы, сказала она себе. Ну, как вам это? Спорим, вы все хотели бы к ним присосаться. Тем хуже для вас. Не выйдет. Смотреть можно, трогать нельзя. Я на экране. Когда я здесь, на экране, смотреть можно, трогать нельзя.

Один из мужчин вздохнул, несколько заерзали на своих стульях. Она стряхнула платье с колен, но при этом чуть споткнулась. Ей хотелось быть такой изящной, и эта неловкость была совершенно ни к чему, из-за нее она хрипловато засмеялась и потерла подбородок. Теперь они видели ее трусики, видели сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань. Она повернулась к мужчинам спиной и наклонилась вперед. Просунув большие пальцы рук под эластичную ткань на бедрах, она спустила их, открывая безупречную белизну своей кожи и заманчиво поднимавшийся холмик между бедрами, и прохладный воздух коснулся ее в этом теплом, влажном месте.

Выступив из белья, она стала медленно поворачиваться кругом. Она нужна этим мужчинам. Они ее хотят. Всю ее целиком. Это она владеет их вниманием. Она остановилась, чтобы они смогли рассмотреть ее тело голодными глазами, ощупывавшими каждый дюйм ее кожи. Потом она стала сгибать колени, пока не села на бедра, завела за спину обе руки и оперлась о помост, потом опустилась на прохладные доски, чувствуя воздух между раскрытыми ногами. Снова задвигались стулья, а она смотрела на них. Один человек закрыл лицо, но остальные смотрели на ее раздвинутые ноги, хотели быть внутри нее. Она легла на помост и закрыла глаза, опустила руку между ног и раскрыла свои губы для этих мужчин.

Смотреть можно, трогать нельзя.

Ньюлэнд подошел к ней первым. Она открыла глаза и была слегка шокирована его наготой, она хотела было сесть и высмеять его, но он лег на нее сверху. Она решила, что не выйдет из игры, на ее губах дрожала нервная улыбка, которую ей трудно было сдержать, пока Ньюлэнд медленно двигался в ней взад-вперед и в конце концов кончил. Потом его сменил другой мужчина в черной маске, который был нежнее и настойчиво целовал ее в губы. Потом еще один, который яростно сжимал ее грудь и скрипел зубами. Она дернулась, когда он резко вошел в нее, как будто хотел причинить ей вред. Потом еще один, здоровяк, от которого ей стало больно. Все они наполняли ее, все вдруг оказались в масках, ягодицы у нее намокли и замерзли от жидкости, скопившейся на помосте.

Наконец она поняла, что вовсе не это ей было нужно. От этого она не станет чувствовать себя сильнее. Для нее здесь ничего не происходит, разве что ей стало больно, страшно и неудобно. Она пыталась не допускать страха, научившись умело игнорировать его. Но что происходит? Что это за растущая в воздухе агрессия и жар, статическое электричество, которое как будто все усиливалось, а шепоты становились все злее и тревожнее?

После седьмого мужчины она начала протестовать и попыталась было сесть, но ее придавили к полу. Потом еще один мужчина, которого она раньше не видела, в маске и еще одетый, встал над ней, человек со злобными глазами, он опустился на колени, чтобы держать ее за руки.

— Готово, Мэнни, — сказал Ньюлэнд, его бегающие глаза наслаждались видом Дженни.

Мужчины занервничали и еще больше зашевелились. Дженни пыталась смотреть на них, поднимая голову, видя их голые тела, которые собирались вокруг нее свободным полукругом.

— Дайте мне встать, — сказала она.

Никто не ответил ни слова, как будто ее не слышали, как будто у нее не осталось голоса. В их глазах она уже была не человеком, а просто объектом удовольствия, вещью, которая не может говорить. И даже если они могли ее слышать, ее речь просто не вмещалась в рамки их извращенных убеждений. Ее слова не имели для них никакого смысла.

— Пожалуйста, — взмолилась она, но мужчины продолжали ерзать и смотреть на нее.

Она подняла голову, напрягаясь, открыв рот, широко распахнув глаза, она видела, как они подходят ближе, некоторые вставали совершенно неподвижны, другие мастурбировали, у всех были напряженные, изогнутые члены.

Еще один мужчина выступил вперед и лег на нее, глядя в ее лицо каким-то полубессознательным взглядом. Дженни закрыла глаза, почувствовала, как он дергается внутри нее, потом он встал, и тогда еще одна тяжесть опустилась на нее, вошла в нее.

— Не-е-е-ет! — завопила она, и чья-то рука зажала ей рот, прижав верхнюю губу к зубам.

Она совсем не была нужна им. Они хотели не ее, а просто очередную вещь. Яркий свет наполнил комнату. Она чувствовала его яркость сквозь закрытые веки. Свет был такой мощный, что она чувствовала, как из-за его жара у нее выступает пот.

Теперь за пультом сидел Ньюлэнд. Он смотрел в объектив, делал отъезды и наезды, общие планы, снимал на пленку работу, которую он сделал, и жизнь, которую скоро отнимет. Изумительное искусство творчества, которое они вкладывали в девушку, хаос, в который они превращали ее, ее деградация, а затем великое разрушение, от которого пробуждается ощущение всемогущества. Он дал крупный план, аккуратно подходя ближе и ближе к лицу Дженни, замечая напряжение дергающихся в нем мышц, широко раскрытые глаза и как она хотела кричать от боли из-за того, что́ пытались впихнуть в нее. Оглушенная. Подавленная. Ньюлэнд сделал еще более крупный план, вплотную, слыша механический гул автофокуса, и замер на изображении ее дергающегося зрачка.

— Да, — прошептал он, предчувствуя наступление этой особой влажной пустоты, после которой он сотрет со всего тела оставшуюся «пульпу». Твердые зубы скрипели. Один яростный зрачок глядел прямо в другой.

Грэм Олкок знал, что он пропускает. Он знал, что назначено на этот вечер — разделка юной Дженни. Но нужно было успокоить жену, остаться с ней после того случая с видеофильмом. Она не привыкла видеть такую жестокость, отдаваться на волю такой порочной страсти. Это был ее первый кайф, но не последний, как надеялся Грэм. Она захочет еще. Как она может отказаться от кипящего, беспорядочного наслаждения, от такого ничем не скованного возбуждения?

Они лежали в кровати вместе, Грэм знал, что Триш не спит.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Об этой пленке, — отстраненно сказала Триш. — Мне до сих пор тошно.

— Я ее выброшу.

— Больше всего мне тошно от себя самой. Я не могу спать, когда эта гадость у меня в доме.

— Я сейчас же ее выброшу. — Грэм дернулся, чтобы встать с постели, но жена схватила его за руку.

— Нет, я не хочу быть одна. Давай посмотрим на Кимберли.

Отбросив одеяло, она не стала дожидаться мужа. Когда Грэм догнал ее, она стояла в дверях детской.

— Та девушка тоже была чьей-то дочерью, — прошептала Триш, прикрывая рот. — А я смотрела. Я просто смотрела, а ее…

Грэм взял ее за плечи.

— Ты ничего не сделала. Ты не совершала никакого преступления.

— Чья-то дочь, — сказала Триш. — Как я могла? — Она закусила нижнюю губу, и слезы залили ей глаза. — Я чувствую себя… порочной.

— Ты не могла сделать ее еще мертвее, чем она была. То, что ты видела ее, ничего не изменило. Это всего лишь запись.

— Она изменила меня.

Грэм заглянул в комнату Кимберли. Он увидел голову дочери, лежащую на подушке, и дал себе зарок никогда не связываться с фильмами, в которых есть дети. Ньюлэнд предлагал ему, но он отказался. Только не дети. Он не желал иметь дело ни с кем младше пятнадцати-шестнадцатилетних девушек. Они, по крайней мере, уже выросли, уже созрели для жатвы. А кроме того, дети его совершенно не возбуждали. У них попросту не было требующихся форм.

— Мы должны узнать, кто этим занимается, — сказала Триш, поворачиваясь к мужу. — Мы должны, потому что это мерзко. Это хуже всего. Это опасно.

— И очень возбуждает, — прибавил Грэм, но понял, что напрасно.

Триш уставилась на него взглядом, в котором читалось чувство, похожее на ненависть, ее лицо окаменело.

— Извини, — сказал он.

— Ты мерзавец.

Она помолчала, не сводя с его лица влажных глаз, потом сказала, чуть качая головой:

— Вот что так опасно. Сначала секс, возбуждение… — Она замолчала, положила руку на живот и почувствовала, как к горлу подкатывает комок тошноты. — Надо заявить в полицию. Нам обоим.

Грэм сжал ее плечи.

— Я все сделаю сам, милая, не волнуйся.

— Нет, — настаивала она, в ее глазах горела яростная убежденность. — Теперь и я часть этого. Я должна понять, кто сделал это со мной. Они сделали это со мной.

— Мы до них доберемся, — заверил ее Грэм, думая, до чего там уже добрались с Дженни, недовольный тем, что не может быть с остальными и разделить веселье.

Но завтра у него будет запись. Лелеемые воспоминания, которые продлятся всю жизнь, и он не был их частью.

Триш отвернулась от него и снова посмотрела на Кимберли.

— Какая красавица, правда? — спросила она, тихо плача и кусая губы, как будто своим поступком той ночи она причинила дочери какой-то вред.

Как раз вынесли электрический шокер и присоединили зазубренные зажимы на концах длинных черных проводов к соскам Дженни, и в этот момент поверх песнопений и приглушенные крики девушки Ньюлэнд услышал пикающий сигнал. Мэнни стоял со стилетом в руках, он только что закончил вырезать на коже Дженни непристойные слова, пока неглубоко. Он высунул порезанный язык и осторожно провел его кончиком по лезвию, глядя, как блестит нож, пробуя его на вкус, и в стали отражалось его искаженное и растянутое лицо, частично закрытое маской, толстое, обезображенное оспинами.

Ньюлэнд посмотрел на пульт и увидел, что мигает голубой огонек сенсора. Он немедленно повернулся к окну за спиной, поднял тяжелую штору и выглянул наружу. С тревогой он увидел вдалеке машину с выключенными фарами, лунный свет играл на ее хромированном ветровом стекле.

Ньюлэнд повернул силовой выключатель на пульте, обрубил музыку и яркий свет. Выйдя из-за фальшивых панелей с чувством, какое бывает у человека, который только что был на ярком солнце, и оно вдруг погасло, он попытался разглядеть что-то в темноте и крикнул:

— Машина у южного входа! Уходим через северный.

Потом он кивнул Мэнни, который наставил лезвие на левую грудь Дженни, чуть в стороне от середины, точно зная, как найти ее сердце.

— Нет, — приказал Ньюлэнд, отводя острие. — Не порти товар. Возьми с собой, она еще пригодится.

Он посмотрел на ее лицо с завязанными глазами, думая: «Я хочу быть стиснутым внутри нее, когда оборвется ее жизнь, хочу чувствовать, как ее мышцы сжимаются вокруг меня, когда я всуну язык между ее твердыми зубами».

Мэнни закинул Дженни на плечо, и они направились к открытым дверям, куда по металлической лестнице с лязгом бежали мужчины, одевались, путаясь в одежде, от их дыхания в ночном морозном воздухе поднимался туман. Заработали моторы, и автомобили срывались с места, уносясь мимо Ньюлэнда и Мэнни. Они разделились. Мэнни открыл багажник, забросил в него голое тело Дженни и захлопнул большой рукой. Потом он встал у открытой двери своей фальшивой полицейской машины и уставился на автомобиль, стоявший за воротами напротив, как бы предупреждая. Как только Ньюлэнд благополучно выехал через северный выход, Мэнни сел в полицейскую машину и подъехал вплотную к воротам, его фары осветили коричневый «форд».

Торонтский коп, понял Мэнни, живехонький, — и звук одного этого слова как будто взорвался у него перед глазами, когда он увидел паутину трещин на стекле за мгновение до того, как почувствовал, что его правое плечо разрывается, какая-то сила дергает тело назад, правая рука взлетает и падает, как у тряпичной куклы, а стекло взрывается осколками и осыпается на его колени.

Сержант уголовной полиции Майкл Кроу вышел из-за деревьев, открыл дверь машины, в которой сидел Мэнни, и наставил револьвер в голову мясника. Ему пришлось останавливать себя, упрашивать самого себя не пристрелить ублюдка, который на его глазах вынес обнаженное тело Дженни из дома и бросил в багажник, как ненужный хлам. Он лишь ранил его в плечо с первого же выстрела сквозь лобовое стекло и теперь испытывал чудовищное желание добить его.

Мэнни лежал на руле, сгорбившись, и стонал, на его широком лбу выступил пот. Прикладом револьвера Кроу ударил его в затылок, потом наклонился и вытащил ключи из зажигания. Оставив Мэнни лежать без сознания, он открыл багажник и увидел там скорченную Дженни. Она щурилась, глядя на него, и дрожала на холодном зимнем воздухе. На миг Кроу показалось, что она сошла с ума, и холодок пробежал по его жилам, но она заморгала и еще крепче сжала свое изрезанное тело руками.

Он поморщился от боли, снимая вымокшую в крови куртку и накрывая ею Дженни. Он приучил себя не смотреть на голое тело жертвы, к тому же он уже достаточно повидал голых тел. Эксцентричные самоубийцы, изувеченные тела, оставленные серийными маньяками, избитые жены, изнасилованные и брошенные умирать мужьями, трупы, выставленные на металлических лотках в морге. Он видел столько наготы, что еще много лет назад она приобрела для него новое качество. Она превратилась в холодное состояние, связанное исключительно со смертью, так что порой, когда он занимался любовью, ему невольно представлялось, что эта женщина, с которой он лежит, мертва.

Красные парковочные огни отбрасывали отсвет на тело Дженни, как бы явно намекая на то, через какое зло ей пришлось пройти. Кроу хотел поднять и вынести ее, но знал, что, если он и попытается, боль из-за раны не позволит ему это сделать. Он наклонился ближе к Дженни, и тогда она подняла одну с виду безжизненную руку и положила на его плечо. Она смотрела в его лицо в темно-красных отблесках.

— Ты как? — спросил он и тут же понял, какой глупый и пустой вопрос задал.

Но Дженни кивнула, и ее подбородок задрожал, пока она глядела на полицейского, который спас ее, человека, который пытался ее предупредить.

— Дженни, я хочу тебе помочь, — сказал Кроу, отводя с ее глаз жесткую прядь волос, заскорузлую от крови. — Правда.

15

Нью-Йорк

— Мистер Рикнер ждет вас у себя в кабинете вместе с мистером Дэниелсом.

Эдриенн Чен передала Алексис последнее сообщение на листке, вырванном из маленького розового блокнота. Алексис посмотрела на написанные там слова, потом улыбнулась секретарше, благодаря.

— И эти тоже, — сказала Эдриенн, показывая на полочку, — все со вчерашнего дня.

Алексис не глядя взяла пачку бумажек. Она опоздала на пятнадцать минут из-за какого-то очередного прыгнувшего под поезд самоубийцы, в результате чего вереница вагонов со скрипом остановилась, и всем пришлось торчать в туннеле какое-то невыносимо долгое время.

Морти непринужденно разговаривал с мужчиной, который сидел в кресле перед столом. Дверь была полуоткрыта, и, когда Алексис вошла, Морти встал.

— Алексис Ив. Мы как раз о вас говорили.

Человек — как она поняла, мистер Дэниелс, — поднялся и повернулся к ней. Красивый, с темными волосами до плеч, темными глазами и чертами лица, в которых чувствовалось что-то нездешнее, что именно, она не могла определить. Но что самое странное, его лицо показалось ей знакомым.

— Здравствуйте, — сказал мужчина, протягивая руку. — Скайлер Дэниелс.

Он был одет без претензий: водолазка горчичного цвета, широкие шерстяные брюки темно-зеленого цвета и туристские ботинки на шнуровке. Он улыбнулся одними глазами, от которых побежали морщинки. Этот человек много смеется, сказала она себе. Настоящий соблазнитель.

Пожав ему руку, Алексис подумала, что могла бы почувствовать что-то к этому человеку, но, учитывая тогдашние обстоятельства: нападение, потом гибель Дэрри, которая наполнила смятением и совершенно сбила с толку, — она отмахнулась от этой мысли, не желая никаких новых волнений. Дэниелс был очень чувственным человеком. В этом не было сомнения. Казалось, от него исходит какая-то энергия. Он не просто поздоровался с ней, а сделал что-то большее. Она мгновение смотрела ему в лицо, потом отпустила руку, ей хотелось, чтобы все было по-другому, чтобы она не чувствовала этой боли.

— Очень рада с вами познакомиться, — сказала она.

Потом, вспомнив, что держит в одной руке портфель, она положила его на стол справа от себя, сняла пальто и, сложив, повесила его на спинку стула. Прежде чем снова повернуться к ним лицом, она мельком оглядела свою коричнево-зеленую юбку в «огурцах» и убедилась, что со складками все в порядке, но заметила, что забыла переобуться в туфли и на ней по-прежнему ее зимние сапоги на высоких каблуках. Теперь уже слишком поздно, подумала она. Сегодня с утра она сама не своя. В голове черт-те что. А тут еще этот мистер Дэниелс, как нарочно, чтобы окончательно ее довести. «Согласиться или отказаться?» — спросила она себя, потом повернулась и уселась на диване слева.

— Мистер Дэниелс собирается заняться издательским делом, — сказал Морти.

— Да? — Это все, что удалось выдавить из себя Алексис.

Она подумала, не сказать ли, что ее мать была литературным агентом, но решила, что в этот момент такой комментарий прозвучит слишком уж прямолинейно. Может быть, скажет попозже.

— Именно так. — Дэниелс сжал руки на коленях, посмотрел на них, потом перевел взгляд на Алексис, она почти физически ощутила исходящий от него магнетизм. — Моя компания владеет несколькими типографиями, и я подумал, что было бы вполне естественно заняться книгоиздательством. Мы печатаем книги для наших клиентов, так почему бы нам не открыть собственный издательский дом?

Он повернулся к Морти, чтобы посмотреть на его реакцию.

— Отличная мысль, — с энтузиазмом поддержал Морти. — Мама Алексис — лос-анджелесский литературный агент, так что она хорошо знакома с этим бизнесом. Можно сказать, выросла в нем. Он у нее в крови.

Бросив на Морти цензорский взгляд, чтобы притушить его восторг, она спросила Дэниелса:

— Какие книги вы планируете выпускать?

— Об убийствах, — напрямую сказал он, поддержав свое вызывающее заявление зловещей улыбкой.

Алекс заерзала на диване, воображение уже нарисовало ей обложки книг с ножами, с которых стекает кровь, очерченные мелом силуэты трупов — стереотипные образы, приходившие ей на ум при упоминании о любом продукте, которые она затем прорабатывала, очищала, исследовала и перестраивала, чтобы сделать концепцию свежей и новой. Эти идеи были ей очень близки, слишком близки, и потому ей стало не по себе. Или дело в Дэниелсе, который производил впечатление, будто он знает больше, чем можно было подумать?

— Мистер Дэниелс хочет полный пакет услуг. Название, логотип, бланки…

— Целиком, от начала до конца, — прибавил Дэниелс.

— Прекрасно. — Алексис улыбнулась им обоим, показывая, что ее радует перспектива заняться этим проектом.

— Мистер Рикнер показал мне некоторые ваши работы. Я потрясен. Чем бы вы ни занимались, вам часто удается внести элемент интриги. Вы замечали это?

— Нет. — Она чуть подалась вперед. — Едва ли.

— Ощущение… — он помолчал, сглотнул, сжал губы, его глаза блуждали по абстрактной картине на противоположной стене, он тщательно подбирал слова, потом снова повернулся к ней, — …сдерживаемого желания дать волю. Напряжение. Тревога.

— Приходится заманивать клиента, — сказала она, лукавая улыбка играла у нее на губах.

Он кивнул.

— Заманивать. Да, это слово я искал. — Он попытался ответить ей такой же улыбкой, потом повернулся к Морти: — Именно это я и имел в виду.

— Хорошо, — сказал Морти. — Просто отлично. — Энтузиазм переполнял его, лицо светилось восторгом.

— Я уже почти все сказал.

Очень жаль, захотелось вставить Алексис. Она сосредоточилась на Дэниелсе, она сделала себя сильнее, сказала себе, что это тот мужчина, с которым она могла бы лечь в постель и не вылезать из нее несколько дней. Она была готова на это прямо сейчас, ей отчаянно этого хотелось, чтобы успокоиться, чтобы не чувствовать себя одинокой, испытать простое человеческое удовольствие от прикосновения кожи к коже. У нее так ныли мышцы, что ей захотелось упасть в постель и больше никогда ни о чем не думать. Ей страшно хотелось массажа; ее плечи и шея затвердели, как камень. Глядя на его руки, она увидела, что его большие пальцы чуть шевелятся.

Ей довелось встретить в жизни только одного человека, похожего на Дэниелса, обладавшего таким же обаянием мгновенного действия, и это случилось, когда ей было двадцать два, в Нью-Йорке, еще неоперившимся птенцом, когда она получила одну из своих первых работ в фирме «Ван Харт дизайн», куда ее пристроила подруга матери Эдит ван Харт. Тот человек тоже был клиентом — клиентом ее матери, писателем по имени Тони Уайтхед, с которым она встретилась, когда он приехал в Нью-Йорк со своей рекламной кампанией. Алексис связывало с ним два обстоятельства. Во-первых, он был клиентом агентства ее матери, а во-вторых, Алекс создала концепцию обложки его новой книги. И это быстро свело их, сделало их близкими, сломало барьеры.

Тони счел, что ее обложка была наилучшей визуальной презентацией среди всех его книг до того момента. Они тут же поладили, его энергия и страсть в соединении с мрачной репутацией сделали его неотразимым. Это продолжалось шесть или семь месяцев. Каждый раз, как он приезжал в город, заходили разговоры о его переезде в Нью-Йорк, но, несмотря на их влечение друг к другу, они оба знали, что долго это не продлится. Его работа была слишком важна. Только она имела для него значение, только об этом он говорил, о своих персонажах, чувстве места, литературной теории и делах, о том, что другие делают в этой области и как их посредственность ему надоела. Он сказал ей, что презирает писательскую жизнь, но обожает ее при этом. Она была для него как любовница, и он выбрал одинокую жизнь с ней, бродя по миру. «Единственное, что мне нужно, — сказал он Алексис, — это почта, чтобы отправить написанное. Где есть почта, мне все подходит».

Алексис завидовала такой преданности и по-прежнему часто о нем вспоминала, даже изредка получала открытки, отправленные из какой-нибудь страны с чудесными описаниями туземцев и их обычаев.

— Конечно, мне понадобится дополнительная информация, — сказала Алексис, мысленно возвращаясь в офис.

Дэниелс поглядел на нее:

— Какая?

— Какие именно книги вы собираетесь публиковать. Специфика жанра. Детективы, ужасы, жестокости и так далее…

— Жестокости? — Дэниелс посмеялся. — Нет, это вряд ли. Это мне не потянуть. Ничего такого живописного. Я кое-что почитал на этом рынке, и мне кажется, что в основном читатели не интересуются особенно жуткими вещами.

— Значит, вы говорите о массовых детективах?

— Да, что-то в этом роде, но… — У Дэниелса пикнули часы, и он взглянул на них, прежде чем выключить звук. — Извините, у меня назначена другая встреча. Мы задержались немного дольше, чем я ожидал.

Алексис поднялась.

— Я понимаю, это моя вина.

— Нет, не беспокойтесь.

— В метро кто-то бросился под поезд.

Дэниелс задумчиво улыбнулся и встал лицом к Алекс.

— Возможно, наша первая книга будет о самоубийце, которого на самом деле убили.

Алексис непринужденно посмеялась и пожала протянутую ей руку. Она заметила, что на этот раз он держал ее руку намного меньше. Она надеялась, что он не рассердился на нее за опоздание. Или, быть может, он почувствовал двойственность ее отношения. Глупости, сказала она себе. Просто он торопится. Он заранее назначил несколько встреч.

— Мне бы хотелось, чтобы вы начали работу как можно раньше. Мы хотели бы запустить несколько книг этой весной, к летним отпускам. Могли бы мы встретиться завтра?

— Значит, у вас уже есть рукописи?

— Рукописи? — спросил Дэниелс, как будто обескураженный. — Да, конечно. Я просто задумался о другом. Сроки поджимают. Одна из наших писательниц запаздывает с последним вариантом рукописи. Меня это немного беспокоит. Но конечно, у нас для начала есть четыре фантастические рукописи.

— Отлично. Мне бы хотелось их прочитать.

— Прекрасная мысль.

Она почувствовала, что входит в ступор, и ей пришлось взять в себя в руки, — она все время думала о его лице.

— Надо будет посмотреть, что у меня назначено на завтра. Я могу позвонить вам в офис?

— Нет, меня весь день не будет. Встречи, встречи. Я свяжусь с вами после обеда.

Обед, подумала она. Это было бы приятно. Почему бы и не за обедом. Она смотрела на его лицо, и к ней вернулось воспоминание о лифте. Он напомнил ей Марлона Брандо. Наконец-то она установила связь, и слова, когда она произнесла их, прозвучали почти лениво:

— Я вспомнила.

— Что вы вспомнили?

— Я все пыталась вспомнить, где я вас уже видела. Это было здесь, в лифте. Я почти уверена. Неделю или около того назад.

— Да, — кивнул Дэниелс. — Это возможно. У меня дела с брокерской фирмой «Бертел инвестментс» на этом же этаже.

— Подумать только, вот это совпадение.

— Да, — сказал он улыбаясь. — Мир наполнен самыми удивительными совпадениями. — Дэниелс потянулся через стол, чтобы пожать руку Морти. — Спасибо, что уделили мне время. Мне не терпится посмотреть, что из этого выйдет.

— Вы не разочаруетесь.

— И вам спасибо… Алексис.

Из-за того, как он произнес ее имя, у нее обмякли колени.

— Очень рада познакомиться.

Дэниелс в последний раз взглянул на нее, прежде чем выйти за дверь.

— Я вас провожу, — сказал Морти, подходя сзади, потом оглянулся и бросил на Алекс такой взгляд, будто хотел устроить ей разнос.

Разве она действовала непрофессионально? Трудно сказать. Или, может, Морти просто ревнует, потому что почувствовал, как между нею и Дэниелсом пробежала искра?

Ей было трудно думать связно. С утра ее ум был ясен, когда она открыла глаза, наполненная кипучей энергией, хотя проспала всего четыре с половиной часа. Но теперь ее мысли заволакивал туман, они еле шевелились, путались и становились какими-то нервными. Она теряла ясность, с которой проснулась, и надеялась, что днем у нее будет не слишком много дел. Она подумала об оставленных ей сообщениях и о том, что вчера ее не было на работе. Для чего ей нужен был этот выходной? Он всего лишь означает, что на следующий день придется работать вдвое больше. К тому же надо подумать о полиции. Придется зайти к ним насчет Дэрри. Да еще эти непристойные звонки. Придется рассказать в полиции и об этом и сменить номер. У нее снова возникло чувство падения, и она с отчаянием вздохнула, выходя в фойе позади стойки секретаря в приемной. Она не могла не заметить, что Дэниелс смотрит на нее, еще раз пожимая руку Морти.

Теперь офисное здание казалось ему более дружественным. Он был внутри, и его там приняли. Небесный Конь посмотрел вверх и понял, что он может в любое время войти туда и увидеть Алексис без лишних вопросов. Он будет желанным гостем, и притом все оказалось так просто.

Все прошло как по маслу. Часы запикали ровно в то время, которое он установил, чтобы прервать совещание. Никогда нельзя слишком выдавать себя, подумал он, нельзя давать им запустить руки слишком глубоко. Поразить их и оставить в подвешенном состоянии. Алексис поверила, что совещание прервалось из-за нее. Она опоздала, и потому им не хватило времени. Отлично, размышлял Небесный Конь. Она уже чувствует себя в долгу перед ним. Находчивость, сказал он себе, всегда спасает человека. Находчивость спасла его, когда Алексис в конце концов узнала его лицо. «Бертел инвестментс». Он запомнил название на всякий случай, если вдруг понадобится. И вот случай наступил.

Вернувшись к себе, он позвонил в аэропорт и заказал два билета на первое января, один на имя Скайлера Дэниелса, другой на имя Алексис. Завязать с ней отношения не проблема. За полторы недели он легко убедит ее, заставит поверить, довериться, захотеть уехать. Она подавлена. Сегодня он это ясно увидел. Она примет его без борьбы. Вопрос был лишь в том, сможет ли Алексис вырваться с работы. Наверняка ей полагается отпуск. Она из тех, кто много работает, кто хочет быть не хуже мужчин. А почему нет? Она очень талантлива. И если Алексис не сможет взять отпуск, он позаботится о том, чтобы она все-таки его получила. Пожар в офисе, смерть начальника, Морти Рикнера. Этот бизнесменишка положил глаз на Алексис. Вероятно, с ним все равно придется разобраться, но только если он будет доставать Алексис. Это будет единственным оправданием. Законной необходимостью, за которую он сможет ухватиться.

Он подстроит так, чтобы Алексис заметила билет. Она будет разочарована, что он уезжает, и спросит его с оттенком уныния в голосе: «Вы куда-то летите, Скайлер?»

«Да», — ответит он, подождет, чтобы ее грусть устоялась, чтобы период тьмы чуть затянулся, и тогда чувство облегчения будет еще ярче, когда он приоткроет конверт и покажет ей два билета. «В Малагу», — скажет он.

«Это, кажется, в Испании?» — спросит она, и он просто протянет ей билет и будет смотреть на ее лицо, пока она будет читать имя, пока оно будет доходить до ее сознания, она разволнуется, ее лицо засияет из-за того, что он для нее сделал. И она бросится ему на шею. Раскроет прощающие, благодарные объятия.

Алекс чувствовала запах мятной жвачки каждый раз, когда детектив Дональд Помрой открывал рот. Ее удивило его спокойствие, его обходительность, неожиданная для человека с таким резким лицом. Он поздоровался с ней у стойки дежурного и затем проводил в кабинет, где, по его словам, было тихо и спокойно. Потом он поблагодарил ее за то, что она нашла время зайти к нему и поговорить, предложил сесть и обернулся к вошедшему в кабинет человеку.

— Это детектив О'Лири, — сказал Помрой.

О'Лири не поздоровался. Он только поглядел на Алексис нервными глазами, пожевывая нижнюю губу.

— Вы когда-нибудь встречались с кем-то из друзей Дэрри Кэмбелла? — спросил Помрой, он говорил невыразительно и в нос.

Алексис заметила утолщение у него на носу и подумала, может, он был сломан. Она посмотрела на О'Лири. Невысокий, крепкий детектив покачал головой, фыркнул про себя и отвернулся, потирая рукой щетину на подбородке.

Помрой бросил раздраженный взгляд на О'Лири и вздохнул.

— Ваш друг водился с весьма темными личностями.

— Вы много ссорились? — напрямую спросил О'Лири, подошел к столу, резко выдвинул стул и сел напротив Алексис.

— Ты не там копаешь, Митч.

— Не знаю, не знаю. — Он смотрел на Алексис, доставая пачку сигарет из внутреннего кармана серого костюма. Бросил пачку на стол, потом перевернул кончиками пальцев. — Насчет ваших кредитных карт…

— Ты опять не там копаешь, Митч, — настойчиво повторил Помрой, глядя в двустороннее зеркало, на его лице появилось выражение неудовольствия для тех, кто наблюдал за его отражением.

— Ну да. — О'Лири опустил подбородок и свирепо уставился на Помроя.

— Может, пойдешь покуришь, а? — предложил Помрой, взглядом пригвождая О'Лири к месту.

— Зачем?

— Просто пойди покури.

— Может, и пойду.

— Молодец.

О'Лири резко встал, отпихнув стул. Он что-то буркнул Алексис и бросил знающий взгляд, выражавший отвращение.

— Чуть-чуть увлеклись, да? Заигрались в жестокие игры?

Потом он дернул дверь и вышел из комнаты для допросов.

— Извините, мисс Ив. — Помрой поднялся, чтобы закрыть дверь, которую О'Лири оставил открытой, потом вернулся и присел на краешек стола.

— Вы хотите сказать, что я имею отношение…

— Нет, ничего подобного.

— Вы же знаете, я с этим не связана.

— Я понимаю, как вам трудно, учитывая, что произошло.

Помрой предложил ей пластинку жвачки, поднял темные брови и почесал голову.

— Нет, спасибо. — Она нервно улыбнулась и заерзала на стуле, отчаянно надеясь, что тот, другой, детектив не вернется.

— Вы что-нибудь знаете о прошлом Дэрри Кэмбелла, что могло бы нам помочь?

— Мы познакомились в Лос-Анджелесе.

— Как давно?

Алексис подумала.

— Лет пять-шесть назад.

Помрой кивнул.

— Вы знаете, чем он зарабатывал себе на жизнь?

— У него не было работы.

— Не было?

— Во всяком случае, мне об этом не известно.

— Понятно. — Помрой улыбнулся, секунду помолчал, глядя ей в глаза. — Я думаю, на сегодня достаточно.

Алексис вздохнула.

— Я могу идти?

— Двери открыты.

Он развернул новую пластинку жвачки и сунул в рот.

— Спасибо. — Она встала со стула и повернулась, ища глазами свою сумку. — Вы не видели…

Дверь распахнулась, и детектив О'Лири просунул голову в комнату. У него в руке висела сумка Алексис.

— Нашел на стойке.

Он передал ей сумку вытянутой рукой, потом глянул на Помроя, едва заметно кивнув ему.

— Спасибо, что пришли, — сказал Помрой.

— Я не знаю, как… — Она смутилась, набрасывая ремень сумки на плечо и переводя взгляд с Помроя на О'Лири.

— Вы нам очень помогли, дорогая, — сказал О'Лири, ухмыляясь.

Он стоял в дверях, и ей пришлось протискиваться мимо него, поэтому он мог пристально вглядеться в ее лицо.

Помрой отвернулся от нее и посмотрел в большое двустороннее зеркало, заметив, что отраженная Алексис оглядывается в комнату. Он быстро отвел глаза, чтобы не встретиться с ней взглядом.

— Заходите к нам еще, — сказал О'Лири ей вслед. — И ведите себя хорошо.

16

Торонто

«Скорая» отвезла Дженни Киф в центральную больницу Торонто, где ей назначили лечение от последствий шока. Врач, строгая индианка по имени Шаши, которая взяла ее, с удивлением обнаружила, что на Дженни почти не повлияло все то, через что ей пришлось пройти. Она решила, что, по всей видимости, девушка уже неоднократно становилась жертвой насилия и потому смогла выдержать новую жестокость, отстраниться от нее.

— Слава богу, хоть лицо не порезали, — только и сказала Дженни, когда в полный рост встала перед большим зеркалом в белоснежной наготе смотровой комнаты, и ей не надо было близоруко щуриться, чтобы прочитать вырезанные на ней большие, вспухшие алые буквы, непристойности, которые жгли ее всякий раз, когда она неловко поворачивалась. Она чувствовала себя уродливой и обреченной, но никому не хотела этого выдавать. Чувства, которые она испытывала, слова, которые она хотела сказать, но не могла выговорить, были таковы: «Наконец-то слова на моем теле соответствуют тому, как я чувствовала себя всегда».

После того как женщина из полиции взяла образцы спермы и волос, Дженни надела одежду, которую привезли из дома в окрестностях Уитби. Потом она села на синий пластиковый стул и уставилась на ничего не выражающую дверь, дожидаясь, пока врачи решат, что с ней делать. Когда все от нее отстали, она поднялась со стула и пошла на Юниверсити-авеню в сторону Квинз-парка. В парке она упала на заснеженную траву. Она лежала и ждала, и тяжесть темного неба придавливала ее, и она чувствовала странное успокоение в этой неподвижности, она хотела бы никогда больше не двигаться с места.

Кроу лежал на больничной койке, ему не терпелось встать и продолжить работу. Пуля, выпущенная Мэнни из револьвера с глушителем, прошила его грудь насквозь, едва не попав в легкое, прошла между нижних ребер и вышла со спины. Большого вреда она не причинила, сержанта надо было только заштопать.

И тогда он понял, что его расследование пошло прахом. Люди, которых он видел убегающими из дома, никогда не вернутся, а Стэн Ньюлэнд впредь станет осторожнее. Игра окончена, и Кроу проиграл. Восемь месяцев терпеливого ожидания пошли коту под хвост.

Но зато спасена Дженни. В этом и состоит его работа, уверял он себя, но как быть с бесчисленными остальными девушками, которых Ньюлэнд еще соблазнит и зверски убьет? Кроу знал, что после того как он подобрался так близко, Ньюлэнд смотает удочки и вернется в Нью-Йорк. Кроу придется поторопиться. Класть конец этим гнусным делишкам — вот в чем на самом деле состоит его работа, суть того дела, которому он отдал жизнь. Как и раньше, когда он оказывался в похожих ситуациях, ему часто приходила мысль о том, чтобы убить преступника. Приставить револьвер к голове Стэна Ньюлэнда и спустить курок. Еще одно неутоленное желание. Но это не решит проблему. Он должен устранить всю их шайку, всех сообщников, которые останутся в городе.

Полиция Торонто посадила Мэнни под замок, но Кроу знал, что тот ничего не скажет. Не такой это человек, как и другой помощник Ньюлэнда, которого Кроу засадил больше года назад, метис, ирокез-полукровка по имени Дэниел Ринг, Небесный Конь. Из него тоже не вытянули ни слова. Эти подлецы по-настоящему знали, что такое верность.

Теперь все зависит от Дженни. Все зависит от ее показаний против Ньюлэнда, а от Ньюлэнда потянутся ниточки за границу. Но где теперь Дженни? Никто не знал. А Ньюлэнда надо задержать, прежде чем он воспользуется шансом и скроется. Возможно, что он в этот самый миг поднимается на борт самолета, который доставит его в Нью-Йорк.

«Если бы я только смог подняться», — сказал себе Кроу и попытался встать, опираясь на руки, но боль прорезала его, словно одновременно ударила ножом и прожгла. Он упал на подушку, зажмурил глаза, открыв рот и глотая воздух, отчаянно желая облегчить боль. Лекарство, подумал он. Ему нужно болеутоляющее.

Услышав стон из палаты, проходившая мимо сестра вошла.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она, сочувственно улыбаясь.

Кроу открыл глаза, жалея, что это не Дженни Киф, ему хотелось, чтобы она пришла к нему за защитой. О том, что Дженни пропала, ему сообщила эта растяпа — женщина-полицейский, которая доставила девушку на первый этаж больницы, где лежал он сам, и позволила ей ускользнуть, пока помогала медикам с новоприбывшим пациентом-пьяницей.

— Здесь кое-кто хотел вас навестить, — сказала медсестра, подвигая к его кровати прибор для измерения давления.

— Кто?

— Мы сказали ей, что вы не принимаете посетителей. Вам нужно отдохнуть.

Она мягко обернула серую резиновую ленту вокруг его руки и уверенно застегнула на «липучку».

— Кто это был?

— Молоденькая девушка. Сказала, что ее зовут Дженни.

Он стала быстро накачивать воздух, давление поднялось до его головы, и в конце концов он почувствовал его у себя в висках, его мозг готов был взорваться.

— Когда?

— Тсс, — сказала она, глядя на цифры, и прошептала: — Пару минут назад.

— Верните ее! — закричал он, его давление резко подскочило.

Он вырвался из рук сестры, дернув резиновый шланг, так что аппарат перевернулся и с грохотом упал на кафельный пол. Кроу показал рукой в коридор.

— Немедленно! Ну, быстрее!

Грэму удалось отговорить Триш от того, чтобы идти в полицию. Он заявил, что они не могут позволить себе впутаться в это дело. Они будут изгнаны из своего круга общения, потеряют членство в загородном клубе «Роздейл», все знакомые будут их избегать.

— Что же у нас будет за жизнь? — убеждал он.

— Мне наплевать.

— Тогда подумай вот о чем, — сказал ей Грэм, повышая голос, чтобы подчеркнуть ясность проблемы. — Ты говоришь, что хочешь сделать это ради Кимберли. Хорошо. Подумай, что будет с ней, если наша фамилия будет связана с таким скандалом. Я могу потерять свою фирму. Ее может арестовать полиция. Мы можем потерять все, и что тогда случится с Кимберли?

Он знал, что на это Триш нечего будет возразить. Он заверил ее, что оставит видеопленку в почтовом ящике с надписанным именем человека, от которого он ее получил. Он признал, что преступник не Бартлетт, что это был всего лишь надуманный предлог, чтобы не называть ей имя человека, от которого получил кассету на самом деле. Он хотел защитить ее от такого опасного знания.

— От чего ты должен меня защищать? — спросила она, страх вернулся в ее голос, от ужаса свело мышцы.

— От чего? А ты подумай, Триш. Ты же видела, что сделали с этой девушкой.

— Грэм, ты знаешь этих людей! Господи! Ты действительно знаешь, кто это сделал. Сначала ты сказал мне, что кассету тебе дал Питер Бартлетт, а теперь говоришь по-другому. — Она стала мерить шагами кабинет.

— Это не важно. Триш, я все сделаю как надо.

На следующий день, прежде чем уйти на работу, он показал ей плотный конверт с пустой кассетой у себя в портфеле, сделав вид, будто в конверте именно та кассета, и заверил ее, что позвонит в отдел нравов торонтской полиции и спросит, кому ее передать, а потом тут же отошлет ее по почте. Он уже надписал конверт. Осталось только дописать имя конкретного полицейского.

— Я сделал ошибку, — сказал он ей, выходя из дому. — Если бы я только знал, что на этой кассете. Мне сказали, что там кое-что пикантное. Но откуда мне было знать…

Триш содрогнулась при мысли о том, что́ она видела и как она позволила мужу заниматься с ней любовью во время этого фильма. Она ужаснулась самой себе из-за того, на что оказалась способна, но еще более тревожной была мысль о том, что Грэм может быть как-то связан с людьми, которые занимались подобными вещами.

После ухода Грэма Триш продолжила кормить Кимберли завтраком, глядя на милое детское личико и голубые глаза. Девочка тихонько сидела на своем высоком стуле и ела без возражений, не пытаясь отпихнуть ложку, как часто делала, но просто глядя в лицо своей мамы, как будто все знала.

Господи всемогущий, подумала Триш, закусив губу, стараясь скрыть свой ужас, отвращение, чувство, что ее спровоцировали на что-то незаконное. «Я замужем за этим человеком, — сказала она себе. — А ведь я его даже не знаю». Грэм сказал ей, что будет работать допоздна, поэтому Триш решила позвонить Вэл, девушке, которая сидела с их дочерью, чтобы вечером она пришла. Она узнает, что задумал муж. И если Грэм ей солгал…

— Помоги мне Бог, — сказала Триш вслух, поднимая ложку с яичницей ко рту Кимберли, серьезные глаза ребенка посмотрели в глаза матери, и девочка автоматически открыла рот. — Он заплатит за то, что сделал с нами.

17

Нью-Йорк

Все женщины любят красные розы. Эту истину Небесный Конь считал универсальной. Благоухающие, атласно-алые лепестки роз настолько нежны и соблазнительны, их аромат настолько спокоен и долог, что они на бессознательном уровне были связаны с ощущениями, присущими влюбленной женщине.

Всегда первый шаг заключался в том, чтобы послать розы, дальше шли комплименты и внимательное путешествие в анализ характера, похожее на игру. Он будет играть в нее за обедом, связывая воедино все подсказки, которые Алексис постепенно даст ему, с тем, что он уже знал о ее прошлом.

— Вы сильная женщина, — сказал он ей за обедом в «Дарах моря Алистера М.».

Женщины любят, когда им это говорят. В тюрьме он прочел все новейшие женские журналы: «Новая женщина», «Космополитен», даже «Мисс». В них говорилось о том, чего они ждут от мужчин и чего следует избегать. Там учили женщин, что́ нужно искать в мужчине и чего остерегаться. И теперь Небесный Конь точно знал, что говорить и чего не говорить. Он точно знал, как себя вести.

— Продолжайте, продолжайте, — сказала Алексис, тщательно разрезая напополам крошечный гребешок и кладя его в рот.

Она положила вилку с ножом и стала медленно жевать, поставив руки на стол и внимательно слушая.

— Вы многого достигли в своем деле. — Он улыбнулся, закидывая крючок: мысль о ее ценности, помимо чисто физической привлекательности. Он видел, что она чувствует себя непринужденно.

Она проглотила гребешок.

— Очень многого.

— Само собой.

Она посмотрела на его бифштекс. Он не притронулся к мясу.

— Я не так уж голоден, — сказал он. — Мне казалось, что я хочу есть, но иногда, когда голова у меня занята другими вещами, я совершенно теряю аппетит.

— Какой вы впечатлительный.

Он засмеялся:

— Нет, не сказал бы.

— Итак, продолжайте. Мы говорили обо мне. — На ее губах играла непринужденная улыбка, а щеки горели от красного вина.

Небесный Конь видел по расслабленному лицу Алексис, что ей нравится обед и нравится его общество. На первых порах она была с ним чрезвычайно деловой, если не чересчур, как будто что-то скрывала, изо всех сил старалась держаться безразлично. Но он нашел тропинку к ее душе.

— Вам нравится делать что-то для самой себя, но вы цените присутствие мужчины. — Он особо выделил слово «присутствие». Оно имело столько разных значений. Она могла выбрать нужное, выбрать оттенок смысла, долгое послевкусие.

— Да. Вы очень хороши.

— В каком смысле? — Он глотнул воды со льдом. Стакан был усеян крохотными капельками и холодил ему пальцы.

— Вы точно знаете, что сказать.

— Значит, вы уже во мне разобрались.

Алексис засмеялась:

— Лучше говорите дальше. Я скажу, когда вы перейдете границу.

Игривая, подумал Небесный Конь.

— У вас слабость к мужчинам, которые производят сильное впечатление.

— Опять вы про «присутствие».

— Да. Предчувствие беды. Вас к этому влечет. К опасности.

Она уставилась на него, и тьма набежала на ее лицо, мысли стали плотными, из-за чего ее улыбавшиеся губы напряглись.

— К какой опасности?

— Не уверен, не могу сказать точно.

— И это вы-то, Скайлер! — Она рассмеялась, прогоняя серьезность. — Не уверены?

— Пока еще нет. Не на сто процентов.

Она перегнулась через стол и поцеловала его.

— А как вам это?

Выражение его лица не изменилось ни на йоту.

— Вы смелая. Я бы ни за что не подумал, что вы это сделаете.

Он не был разочарован. Поцелуй был мягкий, не резкий или навязчивый. Это был возбуждающий, томительный поцелуй, пусть даже мимолетный.

Она посмотрела ему в глаза.

— У меня самые что ни на есть жгучие, зловещие глаза. — Он улыбнулся, глядя сквозь стакан с водой, потом поставил его. — Они вам нравятся?

Она чуть покачала головой и нервно оглядела ресторан. Отставив тарелку, она сложила руки на бледно-голубой скатерти.

— Давайте поговорим о вас. Это наше третье официальное свидание, а вы мне о себе ничего не рассказали.

— Обо мне нечего рассказывать.

— А ваши родители?

— Расскажите мне о ваших.

— Я больше не хочу говорить о себе. Вы не сказали мне о ваших. Сначала вы.

— Нет. — Он глотнул воды. — Сначала вы.

Он знал, что в конце концов она уступит.

— Ладно. — Она выпрямилась на стуле, ее настрой чуть сник, и она рассказала ему о своей матери Элизабет, о том, чем она занималась в Лос-Анджелесе.

Алексис ненавидела все это. Она не выносила писателей. Они всегда были такие самодовольные, всегда говорили о своей писанине. Она рассказала ему о своем отце, монтажере, который умер пять лет назад.

— Его убили.

— Простите. Как его звали?

— Питер Ив.

— Вот как. — Сны вторглись, сделали его мысли легкими, хрупкими, чтобы они отразили абстрактное и отправили его в плавание.

— Вы слышали об этом убийстве?

— Да, — сказал Небесный Конь, вытирая рот салфеткой, — я действительно об этом слышал. Говорили в новостях.

Человек в костюме из серебристых мелькающих образов, складывавший человеческие жизни. Тайное желание его души проявилось во сне. Сила, которая привела его? Дочь одной из его жертв, лица сливаются. Он закрыл глаза, чувствуя потребность в прощении. Потребность в ком-то, кто простил бы его, и лучше всего это была бы женщина. Он онемел, испуганный этим открытием, конкретной связью его разума с туманностью снов, посещавших его. Он почти слышал, как дышит за закрытыми глазами, чувствовал истинную жизнь, которой он жил там. Проявление. Он приветствовал это таинственное наследие странной улыбкой.

Лицо Алексис чуть нахмурилось. Сбитая с толку, она оглядела ресторан с влюбленными и бизнесменами, которые разговаривали и ели, услышала лязг столовых приборов, смешивавшийся с шумом голосов.

— Скайлер?

Он открыл глаза.

— Простите. Я виноват, простите.

Алексис смело улыбнулась, не в состоянии полностью осознать, в чем просит простить его Небесный Конь.

— Надо поговорить о деле. Я подыскала кое-какие названия для вашего издательства.

И она назвала их.

Небесный Конь сделал вид, что они не произвели на него большого впечатления. Он придержал коней. Он не хотел, чтобы она была слишком довольна. Еще рано. Еще не пришла пора приступить к исполнению его сна.

Морти обшарил телефонный справочник в поисках Скайлера Дэниелса и обзвонил все мало-мальски подходящие номера. Он даже позвонил телефонному оператору, чтобы справиться о новых или не вошедших в справочники данных, но на это имя ничего не было.

В этом человеке что-то беспокоило Морти. Он не соответствовал образу успешного бизнесмена. Дэниелс вел себя слишком расслабленно, что означало одно из двух: либо он мошенник, либо чрезвычайно богат и потому беспечен. Если дело в последнем, то Морти обязательно доводилось бы слышать о нем, но никаких сведений до него не доходило.

Дэниелс сказал, что он из Торонто, поэтому Морти связался с тамошней Торговой палатой и попросил проверить имя Скайлера Дэниелса, но тех единственных Дэниелсов, которые у них нашлись, звали Маршалл, Энтони и Харольд, и ни у одного из них не было сына по имени Скайлер.

Дэниелс превращался в загадку. Во время их первой встречи у Морти появилось ощущение, что Дэниелс на самом деле не совсем отдает себе отчет в том, о чем идет речь, как будто он поверхностно знаком с предметом или когда-то этим занимался, но уже давно отошел от дел. Возможно, дело в этом. Быть может, он отошел от бизнеса, а теперь хочет вернуться.

Тем не менее Морти это не убедило. Он поймал такси, приехал на угол 5-й и 42-й и отправился в Публичную библиотеку, чтобы найти справочник «Кто есть кто» по Торонто. Никакого Скайлера Дэниелса там не оказалось. Тогда Морти просмотрел компьютерные файлы с газетами в поисках Скайлера Дэниелса, но результатов не получил.

Вернувшись в офис, он сделал несколько телефонных звонков в филиалы компании в Канаде и в министерство по экономическому развитию и торговле Онтарио, но так ничего и не выяснил.

К трем часам Морти окончательно решил, что как сыщик он не на должной высоте. Его расследование зашло в тупик, поэтому он решил раскошелиться на настоящего детектива и воспользоваться услугами того самого Лео Педдля, который разузнавал для него насчет Алексис, только этот случай будет чуть сложнее, так как у Морти нет номера социальной страховки Дэниелса.

Прокручивая свою телефонную книжку в поисках номера сыщика, он услышал стук в дверь и сказал:

— Входите.

Вошла Алексис.

— Припозднилась с обедом, — тут же сказал Морти.

— Дела.

— С Дэниелсом?

— Да.

Морти переложил несколько листков бумаги с одной стороны стола на другую, не в силах скрыть раздражения. Через миг он поднял на нее глаза.

— Ну и как идут дела?

Его улыбка превратилась в ухмылку. Он ничего не мог поделать.

— Неплохо. — Она глянула в большое стеклянное окно за его спиной, за которым легко падал снег. — Это рождественское чувство…

Морти попробовал улыбнуться.

— Осталось только три дня на покупки.

Кажется, Алексис занята своими мыслями, подумал он, пожимая плечами и вздыхая, думая о подарке для нее — обручальном кольце, которое он уже купил в магазине «Орсер» на 5-й авеню. Он пытался собраться с духом, чтобы задать этот вопрос. Просто находясь рядом с Алексис, он чувствовал себя не в своей тарелке. Он слегка забросил бизнес, его обуяла навязчивая идея следить за нею. Она занимала все его мысли. Теперь же на пути к исполнению его планов встал этот заказ Дэниелса. Снова в его жизнь вмешивается бизнес, хотя, он думал, между ним и Алексис этого никогда не произойдет.

— Послушай, — наконец сказал он, вздохнув еще раз. — Сядь, пожалуйста.

Он показал на стул перед собой. Как только Алексис села, он сказал:

— Я серьезно обдумываю возможность передать дело Дэниелса Шерри Элкинс.

— Почему?

— Алексис, я буду с тобой честен.

— Хорошо. — Она выпрямилась на стуле.

— Тем не менее решение будешь принимать ты сама. Ты же мой партнер, да?

Алексис твердо кивнула.

— Я думаю, что работа с Дэниелсом отнимает у тебя слишком много времени.

— Я отдаю ей не больше времени, чем проекту «Дьюни спейс», или «БИК», или «Уинторп прайс».

— Я не согласен.

— У меня все время расписано. Я с удовольствием покажу тебе график.

— Алексис, прошу тебя.

Она снова посмотрела в окно, потом на него.

— У меня серьезные сомнения, — сказал он.

— В чем? В моих способностях? Если дело в этом…

— Нет, Алексис, нет. — Он поднял руки умиротворяющим жестом. — Дело не в этом. Я больше волнуюсь из-за самого Дэниелса.

— С какой стати тебе волноваться из-за клиента?

— Я думаю, он не тот, за кого себя выдает.

Смех Алексис был пронизан сарказмом.

— Это почему же?

— Я не уверен, но, кажется, о нем никто не слышал. Если он так богат, как говорит, то…

— Он же сделал предоплату или нет?

— Да.

— Банк подтвердил чек?

— Да, но я не из-за этого…

— Тогда зачем кто-то будет платить такие деньги, чтобы просто прийти и выдать себя за кого-то другого?

— Я думаю…

— Что?

— Почему ты считаешь, что должна его защищать?

— Я его не защищаю. Я защищаю собственные интересы.

— Собственные интересы?

— Да. Я же партнер. Помнишь?

Она покраснела и поднялась. Сложив руки, она чуть наклонилась и снова посмотрела на снег с выражением тревоги.

— По-моему, дело не в том, сколько времени я трачу, или в том, что кто-то выдает себя за другого.

— А в чем же тогда?

— Не знаю, Морти, — тихо сказала она. — Это ты должен сказать.

Он сжал губы и покачал головой:

— Я тоже не знаю. Может быть, ни в чем.

— Мне надо идти работать.

Он не осмеливался взглянуть на нее.

— Конечно, — сказал он, глядя на листок с логотипом у себя на столе, перед глазами все расплывалось, он видел только смазанное цветное пятно, пока дожидался, чтобы она вышла.

Когда дверь захлопнулась, он посмотрел на телефонную книжку и подумал, стоит ли ему дальше пробивать этого Дэниелса. Потом он решился и открыл страницу с буквой «П» — Педдль Лео. Набрал номер и предоставил Педдлю всю ту скудную информацию, которой располагал о Скайлере Дэниелсе, надеясь, что сыщику этого хватит.

18

Торонто

Полицейский в штатском, назначенный охранять Дженни Киф, был высокий, тощий тип по имени Фрэнсис Морид. Он был ее телохранителем, внимательно наблюдал за ней круглые сутки, даже готовил для нее по истрепанным поваренным книгам из своей собственной маленькой коллекции, которые привез в дом за чертой Торонто, куда полиция поселила Дженни.

Морид ходил за ней повсюду по квартире и на улице, когда они время от времени выходили прогуляться. Только его присутствие отбивало у Дженни охоту отправиться назад в Торонто повидаться с новыми подружками из Тринити-Хаус, послоняться в тех же местах и увидеть их ясно и четко в новых очках, которые сержант уголовной полиции Кроу купил ей на собственные деньги. Он сам сказал ей, что хочет сделать это для нее, и улыбнулся той улыбкой, которую она наконец-то признала искренней.

— Здесь скучно, — пожаловалась она Мориду, кажется не понимая, что находится в смертельной опасности, как будто ей было все равно. — Давай напьемся и пойдем танцевать.

Морид не ответил. Как будто он вовсе не говорил по-английски. Он просто сунул мятную жвачку в рот и стал жевать, его вытянутая голова казалась еще длиннее из-за того, что волосы были коротко подстрижены, едва выдаваясь над черепом.

Дженни согласилась дать показания против Стэна Ньюлэнда после своих мучений в доме в окрестностях Уитби. Майклу Кроу пришлось долго ее уговаривать, чтобы она согласилась. Он спас ей жизнь, и это было для нее достаточно веской причиной. Она верила, что обязана ему, какой бы никчемной ни казалась ей собственная жизнь.

— Меня могли там убить, — сказала она Кроу, когда пришла к нему в больницу. Пока она рассказывала все подробности, чувствуя необходимость с кем-то поделиться, ее глаза заволокло странное остекленение, как от наркотиков. — Тогда бы я уже здесь не сидела и не разговаривала. Странно, да? Я была на волосок от смерти. Где бы я тогда была? Парила бы где-нибудь. Может, я была бы ангелом и торчала бы здесь под потолком и глядела бы за тобой.

— Значит, ангелом? Не представляю тебя в виде ангела.

— А может, я смогла бы. — Она неторопливо оглядела отдельную палату, покусывая пальцы.

— Может.

Она пристально посмотрела на него:

— Так ты скажи мне, у тебя часто бывают такие ночки?

— Нет. — Он улыбнулся. — Но не волнуйся, у меня все хорошо.

— А я и не волновалась. Еще я буду волноваться из-за полицейского.

— Мы поймали того громилу, который бросил тебя в багажник. Он сидит в камере. Покушение на убийство офицера полиции. Уверен, сейчас ему не сладко приходится.

— Вы друг за дружку держитесь. Они из него душу вытрясут, да? В этом смысле полицейские все равно что бандиты.

— Ты так думаешь?

Она кивнула:

— Ну да, такие же, как шайка бандитов.

— Тебе нужно было бы бояться только громилы. А ты его в жизни больше не увидишь. Он, как говорится, поедет в места не столь отдаленные.

— Вот он был урод, просто страшно смотреть.

— А остальные?

— С виду все были совершенно нормальные. Но было там что-то такое… — Она замолчала, пытаясь найти верное определение тому, что не давало ей покоя, но сдалась и слабо покачала головой. — Не знаю.

— Что?

— Да не знаю я. — Она начала раздражаться. — Как будто… они были не те, за кого себя выдавали. Как будто их лица могли расплыться и превратиться в чудовищ, как в фильме ужасов, или что-то в этом роде. Они так смотрели на меня…

Она вздрогнула, вспомнив плотоядные ухмылки и странную музыку.

— Если бы я показал тебе фотографии, ты бы их узнала?

— Фотографии из полицейских досье?

— Нет, не оттуда. Как раз наоборот. Бизнес-справочник Торговой палаты Торонто.

Дженни восхищалась тем, что Кроу обходится без околичностей, и его черным юмором, который был под стать ее сарказму. Она отождествляла себя с этим человеком, видя, что его наполняет такая же энергия, как и некоторых знакомых ей преступников, но ему, конечно, можно было доверять. Вот в чем разница.

— Если хочешь, я посмотрю.

— Да, хочу.

Она улыбнулась и почувствовала, как что-то размягчается у нее в груди, она подумала, что могла бы влюбиться в него из-за того, как он к ней относится, но не хотела этого показывать. Хватит уже. В конце концов, он полицейский. Она не хотела забывать об этом и обо всем остальном, вытекавшем из того, за что он боролся.

— Возьми цветы, когда будешь уходить.

Кроу кивком показал на столик в изножье кровати, где стоял букет цветов, присланный парнями из отдела нравов. Потом он позвонил по телефону, сообщил начальнику о сложившейся ситуации и договорился о том, чтобы к нему немедленно прислали Фрэнсиса Морида.

Теперь Дженни изучала Морида. Он был из тех, кто предпочитает молчать. Казалось, что настороженность, которая сказывалась во всех его чувствах, лишает его способности вести светские беседы, или, быть может, он просто не видел необходимости в пустых разговорах. Он воздерживался от лишних слов и отвечал только по необходимости. По большей части он внимательно прислушивался или приглядывался, нет ли чего необычного. Шум из соседней квартиры или шаги в коридоре тут же заставляли его вскочить на ноги.

— Да расслабься ты, — всегда огрызалась на него Дженни. — Меня от тебя в дрожь бросает.

Ей не нравился Фрэнсис Морид, и на следующий день, в сочельник, она решила оторваться от него. Ей обязательно нужно повидаться кое с кем из друзей в Торонто. Она доберется на попутном поезде и выйдет на вокзале Юнион, потом пойдет на Янг-стрит и поздравит всех своих друзей с Рождеством. А еще ей хотелось напиться. Как она может позволить себе не напиться в Рождество?

Единственные моменты, когда Дженни не находилась на глазах у Морида, это когда ему нужно было в туалет, и даже это случалось нечасто, потому что он сдерживал желание до тех пор, пока не приходил его ночной сменщик, и всегда помнил о том, чтобы не пить много жидкости во время своего дежурства. Но все же было несколько раз, когда он был просто вынужден пойти в туалет, потому что, когда он долго сдерживался, у него начинались страшные спазмы. В таких случаях Морид заставлял Дженни ждать у двери туалета и громко считать, пока он там занимался своими делами.

Когда Дженни спала, присматривать за ней приходил кто-то другой. Насколько она понимала, Морид уходил куда-то спать, хотя она не могла себе представить, чтобы он когда-нибудь отдыхал. Не тот человек. Ей казалось, что он сидит в темноте с открытыми глазами, ждет, всегда ждет. Но чего?

Когда Дженни встала с постели в предрождественское утро, Морид уже успел вернуться. Туалет был ее единственной возможностью сбежать. Может быть, когда доберется до Торонто, она даже зайдет к сержанту Майклу Кроу, пожелает ему счастливого Рождества и пригласит по-дружески выпить по стаканчику.

Триш каждый день просматривала газеты с тех пор, как Грэм отослал видеокассету в полицию. Она ничего не находила и решила позвонить в отдел нравов и справиться о том, как идет расследование. Грэм назвал ей имя человека, которому отправил кассету, — некоего сержанта Лоренса из 52-го отдела.

В тот вечер она даже пошла за мужем, чтобы проверить его, и установила, что он действительно работал допоздна. Она была искренне разочарована, найдя его машину у склада, и вернулась домой с еще большим желанием открыть то, что он от нее скрывал.

В день накануне сочельника она позвонила в 52-й отдел и попросила к телефону сержанта Лоренса. Ее попросили подождать, а затем голос произнес:

— Лоренс у телефона.

— Да.

Сердце у Триш готово было выпрыгнуть из груди, и ладони стали влажными от пота. Потом ее чуть не сбила с ног одна мысль. Она подумала, а вдруг они узнают, с какого номера она звонит. В панике она повесила трубку, одела Кимберли в зимний комбинезон, посадила в детское сиденье и поехала в ближайший торговый центр. Припарковавшись, она вошла в центр с дочкой на руках, забыв коляску, и набрала номер в таксофоне. И снова ее попросили подождать.

— Лоренс у телефона.

— Здравствуйте, — сказала она, пытаясь изменить голос, сделав его более живым, более резким. Она выпрямилась. — Я звоню насчет видеокассеты, которую вам отправили.

— Да?

— Я хотела спросить, вы нашли человека, который ее снял?

— О какой кассете вы говорите?

— Мм, о той, которую… вам отправили по почте.

— Что было на той кассете? Мы получаем много разных кассет.

— Мне кажется, это называют жестким порно. Там пытают девушку. — У нее голос сорвался на хрип, и она откашлялась. — И убивают.

Она поняла, что говорит, и у нее закружилась голова. Пространство вокруг нее сжалось, и смутный шум от проходящих мимо людей стал оглушительным, вторгся в ее мысли. Ей одновременно было и жарко и холодно.

— Вы не могли бы подождать? — спросил Лоренс.

Триш подождала, поправляя Кимберли на бедре и глядя в землю, сфокусировавшись на квадратике кафеля и глубоко вдыхая, считая бледные линии на рисунке. Она храбро и ободряюще улыбнулась Кимберли, но девочка просто смотрела на бледное лицо матери.

Триш почувствовала, как трубка дрожит в ее руке. Она хотела переложить ее в другую руку, но тогда она должна была бы опустить Кимберли на пол, а она не хотела делать этого в торговом центре. Не хватало только потерять Кимберли в торговом центре.

— Мэм, вы еще слушаете?

— Мм… да.

— Что именно было на той кассете?

— Это вы, это вам она адресована? Вы ее получили?

— Да…

Она поняла, что он лжет.

— Я просто хотел убедиться, что это именно та кассета.

— Ясно.

Они пытаются держать ее на телефоне, затягивают время, вероятно, им уже известно, откуда она звонит. Она повесила трубку и отвернулась от телефона, беспокойно оглядываясь. Никто за ней не наблюдал. Она быстро пошла прочь, ее мысли кипели от сознания того, что она начала понимать. Грэм совсем не посылал кассету. Он солгал ей. Все ее обманывали.

— Пропало Рождество, — пробормотала она, спеша к одной из многочисленных стеклянных дверей, перешла парковку по тесному лабиринту автомобилей и каким-то чудом без труда нашла свою машину. Открыла заднюю дверь и сунулась вперед, чтобы усадить Кимберли и пристегнуть ремнями. Грэм участвовал в этом. Теперь она уверена. Их жизни разрушены, она живет с чудовищем.

Она знала, что у нее есть два варианта. Те же самые, перед которыми она вставала много раз на протяжении их отношений. Она могла бросить в лицо Грэму свои подозрения и заставить его успокоить ее ложью или просто забыть обо всем, как уже бывало в прошлом, когда дело касалось не таких важных вопросов.

Но это важный вопрос. Она села за руль и откинула голову назад. У нее перед глазами возникло лицо измученной девушки, залитое кровью, разрез вдоль ее щеки, разверстая плоть, она никогда не видела ничего подобного. Глаза девушки были плотно зажмурены, она дергалась, вертела головой из стороны в сторону, выплевывая кровь, лившуюся из ее рта.

Триш заплакала, закрыв лицо руками, она плакала от чувства вины, не зная, что делать, ее семья разваливалась из-за девушки, которая давно уже была мертва. Но как быть с Грэмом? Если он способен на такое, что же он способен сделать с ней или с Кимберли?

Она поправила зеркало и посмотрела на Кимберли на заднем сиденье. Девочка пила из бутылочки яблочный сок. Увидев глаза матери, она вытащила бутылочку изо рта и замахала ею, крича:

— Мама!

Триш вздрогнула. Закрыв глаза, она подождала, пока нервы успокоятся, потом осторожно завела машину и дала задний ход, думая: «Я должна тебя защитить, детка. Мне все равно, что мне придется сделать. Мне наплевать».

19

Нью-Йорк

Понадобилось всего несколько минут, чтобы установить маленькую искусственную елочку в углу квартиры Алексис. Схема сборки оказалась очень понятной. К счастью, даже ребенок разобрался бы со схемой, потому что объяснения прилагались на китайском, французском, немецком, на каком угодно языке, только не на английском.

Алексис сидела на полу, она убрала схему в коробку и прислонила ее к стене, а Скайлер, стоя на коленях, распутывал гирлянду крошечных цветных лампочек и потом воткнул ее вилку в удлинитель. Закончив с этим делом, он поднялся и осторожно повесил ее на елку, чтобы та была как следует освещена с обеих сторон. Протянулись две нити света, и дело было кончено. Он посмотрел на нее, ища одобрения.

— Идеально, — сказала она, взяла хрупкий шар из его рук и прицепила проволочным крючком на ветку.

Он стал передавать ей остальные елочные игрушки, медленно и молча, одну за другой, доставая их из коробки с целлофановыми окошками.

Подарки были завернуты в красную, зеленую и синюю бумагу. Она купила ему рубашку в «Мамфорде» и подходящего цвета галстук. Она знала, что он любит читать, что он склонен к черному юмору, и потому купила ему «Превращение» Кафки в твердом переплете, а еще книжку с повестями Гоголя, которые она прочитала, когда ей было чуть за двадцать, и так и не забыла его необычных, фантастических историй.

Скайлер приготовил для нее один завернутый в бумагу сюрприз. Он вынул его из внутреннего кармана, тонкий, прямоугольный подарок, похожий на конверт. Она надеялась, что это не деньги. Ей было невыносимо думать, что ради нее он даже не позаботился зайти в магазин. Мама уже подарила ей деньги, как бывало обычно. Это стало ритуалом — принимать деньги от матери и после Рождества идти по магазинам, чтобы выбрать себе что-нибудь особенное, чего ей действительно хотелось, и купить эту вещь, не испытывая ни малейших угрызений совести.

«Это лучший мой сочельник», — думала Алексис, но она не собиралась говорить этого Скайлеру. Она все еще охраняла свои чувства и не хотела дать ему понять, насколько влюбилась в него, из страха, что он воспользуется этим или исчезнет. Охваченная ощущением благодати, она дивилась своему новому положению, поражалась тому, как все словно бы вело к этому спокойствию и удовольствию, как все случилось за такое короткое время.

Покой после Дэрри. Нервная дрожь в желудке. Полиция. До того она только раз в жизни была в полицейском участке, когда убили ее отца. Она пошла туда, чтобы задать вопросы, потому что никому не было дела, или нет, не так. Для них ее отец был никто, не более чем тело, в нем не было ничего внутреннего, ни смеха, ни цели, ни прошлого, ни важности. Человек, который был ей отцом, для них представлял собой всего лишь труп. Если бы только полиция могла на время взять ее воспоминания об отце, сделать его настоящим, тогда они поняли бы ее горе, душераздирающее желание, чтобы свершилось возмездие.

А теперь и Дэрри погиб. Как-то раз она призналась ему в любви. Тогда-то все и началось, он стал приходить когда вздумается и брать у нее не только деньги, но и высасывать из нее чувства.

— Эй. — Скайлер наклонился к ней и посмотрел в глаза. — Что с тобой?

Алексис моргнула и обернулась, чтобы посмотреть на него, и улыбнулась, увидев его так близко от себя. Он оперся кулаками на кремовый ковер и медленно ее поцеловал. Потом он отошел, но она все сидела с закрытыми глазами. Когда она их открыла, они были блестящие и далекие, и она не могла удержаться и прошептала:

— О, я люблю тебя, Скай.

Он не ответил, только глядел в ее глаза, чувствуя, что падает, летит куда-то вниз, начинает видеть что-то глубоко внутри нее. Ему пришлось подняться на ноги. На лбу у него выступил пот, и ему казалось, что сердце застряло у него комом в горле.

— Я сейчас вернусь, — сказал он, слыша собственный голос откуда-то со стороны.

Он прошел по коридору в ванную и закрыл за собой дверь.

Опершись на раковину, он посмотрел на себя в зеркало. Ему нужно было выпить воды. Он открыл холодную воду, набрал в ладони и выпил. Потом опять посмотрел на себя. Вода висела каплями на его лице и стекала вниз. Он знал, что должен сказать Алексис. Она должна будет помочь ему понять. Иначе их разведет в стороны опасно далеко. Он слышал от сокамерников в тюрьме рассказы о том, как они бросали пить или колоться. Казалось, они описывали то, что он чувствует сейчас, как сводит живот, как теряешь ориентацию, как появляется такое ощущение, будто он не там, где находится. Но какой наркотик он бросил? От чего он отвыкает? Он смотрел, как медленно расширяются черные кружки его зрачков, когда в голову закралась мысль, сердце стало биться быстрее и быстрее, словно свирепый зверь, оно колотилось о его позвоночник, адреналин струил по телу. Наркотик под названием смерть. Наркотик под названием порядок. Вот от чего он отказывается.

Он должен сказать Алексис, но сначала пусть она откроет свой подарок, который еще больше сблизит его с ней. Европа — это место для влюбленных. В том-то и весь смысл. Место для истинно любящих, для тех, кто научился прощать друг друга. Он почувствовал себя чуть лучше при мысли о солнце и песке, об ощущении теплых мраморных плит под босыми ногами, о кафе на открытом воздухе и еде: такие нежные испанские цыплята, откормленные на кукурузе, паэлья с дарами моря и тапас с устрицами на чесночном масле.

Он вышел из ванной, и к нему начало возвращаться ощущение того, что он снова в своей тарелке, но вдруг на него нашла слуховая галлюцинация, он услышал звук, который отправил его в прошлое. До него неясно доносилась музыка, похожая на песнопения, — музыка Стэна Ньюлэнда. Он внимательно прислушался. Она была близко, но не совсем в его голове, а приходила откуда-то снаружи. Он постарался сосредоточиться. Ужасная музыка, низкие распевные жалобы, казалось, они идут из спальни Алексис, из-за неплотно закрытой двери, и зовут его.

Он колебался. Он бросил взгляд в коридор, не смотрит ли Алексис. Но она сидела у елки в дальнем углу под окном, ее было не видно. Может, она в спальне, ждет его, а музыка играет затем, чтобы он сделал то, чего требовала память? Неужели на самом деле это влекло ее к нему? Желание испытать боль? Продолжить сон, который он уже проживал наяву?

Он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Кровать была пуста, свет выключен, но теперь распевы слышались яснее. Он вошел, направился в сторону, откуда доносились звуки, и остановился у дальней стены. Прижав ухо к штукатурке, он услышал нечеткие, приглушенные звуки сексуального характера, которые становились все более безудержными. Он знал, что нужно услышать. Он слышал это много раз. Прошлое поселилось в квартире за соседней дверью. У него зашевелились пальцы. В них появилось неприятное ощущение, будто им что-то нужно, появилась боль.

— Скайлер? — послышался голос Алексис из коридора. — Что с тобой?

Отняв ухо от стены, он почувствовал некоторое успокоение в этой темной комнате. Настроение придало его движениям медлительность. Повернув голову, он посмотрел в коридор и увидел, что Алексис стоит в дверях, прижав руки к бокам, и смотрит на него. Он представил, как его глаза отражают свет в темноте, но это было всего лишь воображение. Спокойное животное, пойманное светом фар.

— Опять они там за свое? — улыбнулась Алекс, казалось, ей понадобилась вечность, чтобы подойти к нему, коридор был в десять раз длиннее, чем ему помнилось.

Он посмотрел на раздвижную стеклянную дверь в противоположном конце комнаты. Занавески чуть приоткрыты, небо черное. Он чувствовал, как падает в него, но ее пальцы нежно коснулись его руки, возможно, чтобы поймать его, легко, нежно. Он посмотрел на Алексис, волосы спутались у него на лбу.

— Что такое, Скай?

— Кто живет в соседней квартире? — спросил он, шок от осознания пульсировал в висках.

Как он мог так обмануться? Все время думал, что это он за ней следит, он ее соблазняет. Но теперь понял, глядя ей в глаза, видя в них то, что она видела в его глазах. За стеной была одна из Ньюлэндовых квартир, где он устраивал убийства, а сотрудница рекламного агентства Алексис Ив жила в соседней квартире, работала на Ньюлэнда, ее специально поселили здесь, чтобы никто не жаловался на шум от резни. А теперь, что самое важное, она следит за ним по приказу Ньюлэнда.

Какая идеально подстроенная западня! Его сны стали явью. Сны пытались предостеречь его и теперь повисли громадой в его разуме. На самом деле ему снилась не Алексис в позе прощения, а скорее радушные объятия смерти. Они с Алексис соединили руки не в союзе, но в обмане. Она убьет его. Тот человек, который должен был умереть, это он, человек в серебряном костюме из мелькающих образов, — это был он, и сон его сбывается. Он отошел от нее, зная, что теперь его смерть всего лишь вопрос времени. Он закрыл глаза и дышал открытым ртом. Ньюлэнд не торопился, играл с ним.

— Скай? — спросила она озабоченным тоном. Ну и актриса. — Скайлер, ты болен?

Она дотронулась до его лба тыльной стороной ладони, но он отмахнулся от ее руки.

Алексис ахнула.

— Что ты здесь делаешь? — выговорил он.

— В каком смысле?

Он приложил ладонь к стене.

— Там, в соседней квартире.

— Я знаю, — сказала она, неуверенно кивая.

Небесный Конь затаил дыхание и ждал, разглядывая каждый дюйм ее лица.

— Ты знаешь?

Лицо Алексис помрачнело.

— В чем дело, Скайлер?

— Мне нужен воздух.

— Хочешь, я открою окно?

— Нет.

— Да в чем дело? — Она расстроилась, чуть не плакала. — Скажи мне. Ты меня пугаешь.

Он пристально посмотрел на нее и глубоко вдохнул, потом выдохнул и спросил себя, что он делает, к чему он себя ведет, заставляя верить. Неужели ему действительно нужна доза, резкий вдох ясности, Смерти?

Алексис уже начала плакать, слезы выступили на ее глазах. Именно слезы заставили его передумать. Они были искренние. Возможно, она не знала, что происходит за соседней дверью. Возможно, ей представлялось, что это всего лишь парочка с нетривиальными интересами, но он-то точно знал, что там творится. Он с трудом проглотил слюну и взял ее за руку.

— Алексис, — сказал он, стараясь ей ободряюще улыбнуться. — Со мной все в порядке. Просто у меня бывают приступы… — он тщательно подбирал слово, — слабости.

— Это что-то серьезное? — спросила она со страхом.

— Нет. — Он чуть покачал головой и улыбнулся своей обычной улыбкой.

— Слава богу, — сказала она, обнимая его и целуя в шею. — Не знаю, что бы я делала, если б с тобой что-нибудь случилось. Просто не знаю, господи, не могу даже подумать.

— Не волнуйся.

Он отстранил ее от себя, и в этот миг что-то грохнуло о стену позади них. Услышав грохот, они оба не обратили на него внимания, занятые той тревогой, которая угрожала разлучить их.

— Пойдем откроем наши подарки, — предложил он.

Алексис всхлипнула и кивнула.

— Пошли.

Человек в машине слушал переносной радиоприемник. Он услышал звук разрываемой бумаги, и потом женский голос воскликнул: «Малага! Скайлер!» Потом еще какие-то шевеления и тишина. Разумеется, целуются. Как чудесно!

— Рождественские игры, — сказал он, запертый в своей машине.

Он опустил стекло на миллиметр и прибавил отопление. Ему нужен был воздух. Даже ему действовал на нервы густой запах чеснока от соуса к спагетти, которые он съел в пиццерии.

Человек уже видел, как Дэниел Ринг по прозвищу Небесный Конь накануне выходил из этого здания. Он сразу же узнал его и теперь ждал, желая выяснить планы Небесного Коня, прежде чем решить, как ему действовать дальше.

«Когда мы едем?» — спросила женщина поверх сильных помех, заглушавших голоса в приемнике.

«Первого января. Видишь, это здесь».

«Вот это подарок!» — сказала она. Снова тишина. Поцелуи. Чуть различимый стон.

«Надеюсь, тебе удастся взять отпуск».

«Насчет этого не беспокойся. Я же теперь партнер в фирме, помнишь?»

Снова тишина, потом она сказала: «Теперь ты открой свой подарок».

Звук разрываемой бумаги.

«Здорово, — сказал он мягко. — Очень красиво».

«Если б я знала о поездке, я бы купила тебе плавки вместо теплой рубашки с галстуком. Можешь поменять, если тебе не нравится. Правда, даже не думай, что ты меня обидишь».

«Нет, все отлично».

«Правда? Тебе правда нравится?»

«Правда. Спасибо».

«Вот, открой еще это».

Снова разрывается бумага.

«Кафка. Буду читать на пляже».

«Да уж, настоящее легкое чтение для отпуска».

«Нет, это здорово, и Гоголь тоже. Я читал „Процесс“ Кафки, а эту нет. А Гоголя я вообще не читал».

«Тебе понравится. Я точно знаю, что понравится».

На этот раз наступило долгое молчание, и человек в машине сунул в рот сигарету и щелкнул зажигалкой. Его губы искривила усмешка.

Он снова услышал женский стон, на этот раз медленнее и продолжительнее. Потом все смолкло, и наступила долгая пауза, и человек в машине даже проверил свой приемник. Кажется, он работал нормально. Потом он услышал голос женщины, низкий и хриплый. «Скай, милый, хороший мой, все нормально. Я люблю тебя. Такое бывает. Такое бывает со всяким».

Но мужчина промолчал. Небесный Конь, убийца, не издал ни единого звука. Человек, сидевший в машине, этого и ожидал. Опасного, опасного молчания.

20

Торонто

Так как Дженни Киф находилась в безопасности под защитой полиции, Кроу решил, что пора брать Стэна Ньюлэнда, пока еще он не успел замучить других девушек. Очевидно, Ньюлэнд забыл об осторожности. Даже если он будет подозревать, что за ним следят, возможно, это не заставит его прекратить свои игры в соблазнение, мучение и смерть. Может быть даже так, что сама мысль о слежке манила его, подливала масла в огонь его непреодолимого влечения к жестоким убийствам новых и новых девушек. Задача нелегкая. Но в одном можно быть уверенным. Ньюлэнд наймет всех подонков в Торонто, чтобы они отыскали Дженни и разделались с ней за, безусловно, назначенное им вознаграждение.

Сочельник в больнице. Большинство сестер были веселее обычного, но некоторые казались молчаливыми и несчастными оттого, что не могут провести Рождество со своими близкими. Все они проходили мимо его палаты, спешили по делам, а кое-кто из них, проходя мимо, улыбался ему.

Повсюду катились подносы с едой, и в его палату с подносом зашла женщина в бледно-голубой униформе. На блюде под крышкой лежало особое угощение: маленький шоколадный Санта-Клаус, завернутый в разноцветную фольгу. Кроу взял его и поставил на край столика, скрипя зубами от боли. Он хотел приберечь шоколадку для Дженни.

Врач, на чьем попечении он находился, отказывался его выписывать. Придется сержанту уйти на свой страх и риск и подписать бумагу, которая освобождала больницу от всякой ответственности на случай осложнений или ухудшения состояния пациента.

— Должна пройти еще неделя, прежде чем вы сможете двигаться без вреда для себя, чтобы не открылась ваша рана, — сказал ему врач. — Вам нужно лежать неподвижно, пока все не заживет. Попробуйте на время обойтись без игр в ковбоев и индейцев.

Врач улыбнулся ему самоуверенно, нахально, из-за этого Кроу захотелось вскочить с койки и затолкать жемчужно-белые зубы врача прямо ему в глотку.

Кроу пошевелился на койке. Завтра он уйдет из больницы, выпишут его или не выпишут. Ему было не по себе, он ворочался в постели, вел с болью отчаянный разговор, словно переговоры с упрямым террористом. Он хотел уйти из больницы, но он знал, что с такой болью ему будет трудно двигаться свободно. Ему нужно, чтобы врач дал ему болеутоляющие таблетки, а если врач не согласится, тогда придется раздобыть где-нибудь в городе. Завтра Рождество, и именно в этот день Кроу хотел прищучить Ньюлэнда. Ему казалось, что это единственный подходящий момент.

Через полчаса он закончил есть, с радостью обнаружив, что к нему возвращается аппетит, хотя вся больничная еда была чуть теплая. Он выпил чай и снял трубку телефона, чтобы позвонить Фрэнсису Мориду. Он постоянно проверял Морида, ему нужно было убедиться, что все идет по плану. Прозвучали только два гудка, прежде чем на другом конце взяли трубку.

— Сержант Кроу.

Ни единого звука не раздалось со стороны Морида, пока Кроу не назвал кодовое слово. Тогда Морид невыразительно сказал:

— Все в порядке, — и повесил трубку.

— Что за тип? — пробормотал про себя Кроу, протягивая руку, чтобы положить трубку на место, потом подождал, пока утихнет режущая боль и пот высохнет на его лице, прежде чем даже попытаться сделать еще один глоток остывшего чая.

Ожидание было невыносимым. Морид никогда не отпускал Дженни от себя. Заходя в туалет, она слышала, что он стоит у двери. Ее это смущало.

— Почему вы просто не смотрите за входной дверью? — спросила она, выходя из туалета. — Как делают обычные полицейские.

Он только посмотрел на нее своим острым взглядом, но ничего не сказал.

— Хотите пива или чего-нибудь еще? Рождество же. Надо же куда-нибудь сходить.

Морид покачал головой и пошел за ней на кухню.

— Да отстанете вы от меня когда-нибудь? — огрызнулась она.

Он встал у кухонного стола и смотрел, как она открывает холодильник. Потом она достала бутылку апельсинового сока, стакан из буфета и повернулась к нему.

— Слушайте, вы должны выпить со мной, или я рассержусь. Мне же нужно с кем-нибудь чокнуться.

Лицо Морида не изменилось. Пошевелились только его губы.

— Хорошо.

Дженни просияла:

— Ну и здорово.

Важна даже маленькая победа, учитывая, какую неограниченную власть имел над ней этот полицейский. Она взяла еще один стакан и наполнила его до краев, протянула ему:

— Держите. — Она чокнулась с ним и сказала: — Будем здоровы.

Морид поглядел на стакан, понюхал его, потом подождал, пока Дженни выпьет. «Он должен был выпить первым, — подумала она. — Это же он меня защищает».

— А вдруг сок отравлен? — саркастически проговорила она. — А что, если я сейчас хлопнусь замертво? Как вам это понравится?

Он омочил губы соком и уставился на нее.

— Сама себе злейший враг.

— В каком это смысле?

Морид так и продолжал смотреть на нее.

— Фигня, вот что это значит.

Дженни покачала головой и попыталась успокоиться, нервно оглядываясь на большое окно в гостиной и холодную ночь за ним.

— Значит, сок не отравленный? — Она посмотрела на край своего стакана, потом на Морида и улыбнулась лукавой улыбкой, которая, как ей казалось, может его соблазнить.

Морид только кивнул.

— Пейте до дна, — сказала она ему.

Улыбка прорезала его лицо, и на секунду он показался ей почти привлекательным, до того как поставил свой стакан на стол.

— Нет, все не так просто.

— Что не так просто?

Но Морид не хотел объяснять. Он только смотрел на нее своим острым взглядом.

— Что не так просто? — опять спросила она.

— Ты нарочно налила слишком много. Неестественно много. Для излишества и для воздержания всегда есть причина. Причина со следствием.

— Что за ерунда?

Ее новые очки вдруг тяжело надавили ей на нос. Ей захотелось сорвать их и швырнуть в Морида. Она больше не хотела в этом участвовать. Ей нужна была свобода. Она чувствовала, как будто ее снова засадили в клетку, так же как когда отец не выпускал ее из дома после ужина, зная, что позже у него будут на нее планы. Она всю жизнь просидела в клетке. Дженни переступила с ноги на ногу и почувствовала, как на лбу и на ладонях выступает пот.

— Даже не думай о том, чтобы сбежать. Я не пойду в туалет.

Дженни вздохнула и отвернулась.

— Ну, это уж слишком, — сказала она, выливая свой сок в раковину.

Когда Дженни снова повернулась к Мориду, она услышала звон стекла, как будто разбилось окно или стакан из-под сока ударился о край раковины и разлетелся осколками. Морид был мертв, и снаружи донесся слабый шум, который все усиливался, пока она не почувствовала его вибрацию в полу под ногами и не поняла, что это рокот вертолета сотрясает дом. Она увидела рубиновую точку лазерного прицела, который обыскивал стену за кухонным столом. Стоя в углу, она вжалась в кухонный шкаф, надеясь, что не стоит на линии огня, потом она протянула руку за спину и открыла дверцу шкафчика, и в этот миг все квартиру сотряс грохот крутящихся винтов. Дженни не сводила глаз с лежавшего на боку тела Морида, из его головы вытекала кровь, такая темная, почти черная. Его глаза следили за ней, не меняясь, по-прежнему вперенные в нее даже в смерти, не способные бросить свой долг.

Она взмолилась Богу и открыла дверцу, пощупала рукой внутри, но не смогла влезть внутрь. Отчаянно пытаясь втиснуть в шкафчик плечо, она заплакала. Тут с грохотом распахнулась дверь, и вошли двое мужчин с черными повязками на лицах, с протянутыми вперед руками, как будто они заметили ее и замерли. Раздался лязг металла, ударяющего по металлу, более сухой треск раскалывающегося дерева, и вокруг нее посыпались тарелки, а потом пуля пробила левое стекло ее новых очков. Ее голова запрокинулась, падая назад, назад…

«Наконец-то», — единственное слово, которое наполнило ее голову, один долгий вздох облегчения, и она упала, почти легко, элегантно, успокоившись на замусоренном линолеуме. Незрячие глаза смотрели на Морида. Защитник и та, кого он защищал.

Пег Голтон, конечно, не ждала никаких подарков от Стэна Ньюлэнда. Он был одним из ее лучших клиентов, но не относился к тем, кто дарит подарки. Он не запал на нее, как некоторые прочие, особенно более молодые мужчины, которые видели в женщине уже не первой молодости что-то, в чем они нуждались, утешение, которое она считала особенным и не возражала, если они просили ее поддержать их именно таким образом, как им хотелось. Когда к ней стал приходить Стэн Ньюлэнд, между ними установились чисто деловые отношения. Грязный бизнес. Он даже не тратил время на разговоры или обычные любезности.

Пег раздевалась и ложилась на кровать, и он мастурбировал над ее телом, глядя, как она трогает себя, обзывая ее старой швалью и ругая последними словами. Пег, украдкой поглядывая на него, часто видела ненависть в его лице, в шевелящихся губах, которые сжимались от бродивших в его голове мыслей, и она задумывалась, что же внушило ему такую злобу, что-то вроде жажды возмездия. Может быть, в прошлом какая-то женщина сделала ему больно, и он представлял, что Пег — это она. Или, может быть, он таким родился и от природы был лишен того, что позволяет человеку сочувствовать. На своем веку она навидалась всякого и знала, что это не редкость. Некоторые люди просто созданы такими, их тела растут, наполняясь гневом и ненавистью, вмещать которые они были рождены.

— У меня тут есть кое-что для тебя, — сказал Ньюлэнд с нехарактерной ухмылкой на лице.

Она с удивлением услышала в его голосе любезные нотки.

— Ну, спасибо. — Она развернула синюю бархатную коробочку и открыла ее. Внутри лежал золотой медальон. Пег не смогла удержаться и выдала свою неожиданную радость при виде его старинной красоты, ее лицо осветилось и смягчилось от восторга.

— Открой его, — сказал Ньюлэнд.

Открыв его, внутри она увидела маленькую фотографию. Ее лицо медленно менялось, пока она узнавала изображение. Посмотрев на Ньюлэнда, она заметила, что он в восторге от ее смятения.

Там было ее лицо, вырезанное из группового снимка ее школьного выпуска. Это было так давно. Ей показалось, что пронзившая ее боль тоски что-то отрезала от нее, и от мысли, что этот человек знает об ее истинном прошлом, она еще больше ослабела. Она нервно взглянула на него, не зная, чего ожидать.

— Я не понимаю…

— Я все знаю про тебя, — сказал он, толкая ее на кровать. Он достал из кармана своего серого пиджака опасную бритву и раскрыл ее. — Знаю твое прошлое. Как ты отказываешься признавать свое прошлое. Люди с загубленными жизнями. Жизнь не всегда с тобой так обращалась. — Он обвел рукой убогую комнатушку. — Я видел тебя, следил за тобой, стал твоим новым прошлым. Это единственный способ по-настоящему увидеть человека, увидеть его тогда, когда ему кажется, что на него никто не смотрит.

Он сел на кровать и чуть дотронулся до ее ноги всеми пальцами.

— Твое невидимое прошлое. Все, что есть вокруг тебя, чего ты даже не осознаешь. — Он помолчал, потом заговорил тише: — Должен ли я предупреждать тебя о том, чтобы ты помалкивала?

Он подождал ответа, которого так и не было, потом снова спросил, чуть громче:

— Должен?

Пег замотала головой.

— Вот что я представляю себе, когда прихожу сюда, когда вижу, как ты идешь по улице, покупаешь всякие мелочи. Да, живешь обычной жизнью. А теперь ты лежишь тут голая.

Он задел ее ногу кончиком бритвы, как будто смахнул муху. От этого у нее на бедре остался крохотный порез.

Пег попыталась отодвинуться, но ее остановило железное изголовье кровати. Она пощупала ранку пальцем, почувствовала теплую струйку крови, размазав ее, и глаза ее расширились.

— Готовишь ужин, — сказал он, — ходишь в туалет в этой помойке, в которой живешь. — Он снова отрывисто резанул ее. — Сушишь волосы.

На этот раз он ударил сильнее, оставив длинный и более глубокий порез поперек живота. Потом он навалился на нее. Пег вырывалась и пыхтела, поднимала заляпанные кровью руки, но они оставались в воздухе, ее обезумевшие глаза не отрывались от лезвия бритвы.

— Жизнь обычных людей разваливается на части, — сказал Ньюлэнд, зажимая ей рот рукой. — И никому нет до них дела.

Он приставил острие бритвы к ее зрачку, коленом раздвинул ноги, расстегнул ширинку и резко вошел в нее.

— Когда-то ты была ребенком, девочкой, у которой была семья, школа и мальчики. Вспомни.

Ньюлэнд говорил вкрадчивым тоном, как будто от тепла овладевших им воспоминаний. Он протянул руку за медальоном, который Пег бросила на кровать, обвил цепочку вокруг пальцев, которыми держал бритву, и мечтательно рассмотрел фотографию.

— Самый младший. Всегда искал способ вырваться, вернуться и получить то, что никогда ему не принадлежало. Я просто мальчик, который хочет попасть внутрь девочки. Это единственный способ вернуться. Попасть внутрь девочки, заключенной внутри использованной шлюхи.

Он надавил лезвием в то место, где поднималась ее левая грудь, чувствуя, как под нажимом рвется кожа, видя рану.

— Вскрыть тебя и выпустить ее.

Он облизал рану, двигаясь взад-вперед внутри Пег.

— Кровь, как в первые месячные. Первая рана. Открывается по всему телу. Достаточно взрослая, чтобы кровоточить, достаточно взрослая, чтобы попасть под нож.

Он приподнялся на одной руке, провел бритвой вдоль ее груди, проткнул сосок, глядя, как дергается лицо Пег. Острие ткнулось в поднимавшуюся плоть.

— Вот так. Оживай. Поднимайся. Ты же хочешь.

Надавив бритвой, он дернул запястье и почувствовал, как струя крови брызнула ему в правый глаз.

— О-о! — вполголоса застонал он, крепко сжимая сосок и наслаждаясь видом ужаса на лице Пег.

Он отклонился назад чуть дальше, вышел из нее, давая место для новой копуляции, опустил бритву ниже и прошептал:

— Если б я только мог наточить свой член, тогда бы я успокоился.

Вдруг Ньюлэнд заметил, как глаза Пег дернулись к двери. Незапертой, не закрытой на цепочку двери. Он бросил взгляд через плечо, комната покачнулась в его глазах, потому что Пег сбросила его с кровати, бросилась к двери и распахнула ее настежь.

— Полиция! — раздался крик.

Ньюлэнд бросил бритву и отпихнул ее под кровать, потом остался лежать на полу не двигаясь.

— Лежать! — крикнул Кроу, перебрасывая пистолет из одной руки в другую и надевая прозрачные пластиковые перчатки. — Руки за голову.

Ботинок больно опустился на спину Ньюлэнда, и он подчинился приказу, не шевелясь, чтобы не было никаких недоразумений. Потом его грубо вздернули на ноги. Он вежливо улыбнулся Кроу.

— Одна из моих слабостей, детектив. Ночные красавицы.

— У него бритва! — крикнула Пег, держась за одну грудь и безвольно осматривая свою ногу.

Кроу посмотрел на нее и крикнул кому-то за дверью комнаты:

— Вызывайте «скорую»!

Грудь, живот и ноги Пег были покрыты кровавыми полосами. Разрезы были неглубоки, но до поры до времени на ней останутся шрамы.

— Скотина! — Она рванулась к Ньюлэнду, но Кроу удержал ее. Когда они столкнулись, он поморщился.

— Уважайте святое Рождество, — запротестовал Ньюлэнд.

Кроу ухмыльнулся, на его лице блестел пот и стекал на брови, и он смахнул капли большим пальцем.

— А я и уважаю. Поэтому я здесь. Ты мой рождественский подарок на этот год. Подарок для меня самого и все остального мира.

Ньюлэнд посмотрел на Кроу, который повернул его и надел наручники.

— Дайте мне хоть брюки застегнуть.

— Ну уж это вряд ли. Это в твои права не входит. Слушай внимательно, тогда поймешь, о чем я говорю: у тебя есть право…

— Сейчас же застегните мне брюки.

— Там, куда ты отправишься, тебя лучше встретят в таком виде, чтоб все было снаружи. Ты сразу начнешь пользоваться большой популярностью.

— Никого не сажают за то, что он переспал со шлюхой.

Кроу затянул наручники на Ньюлэнде и проговорил прямо ему в ухо, скрипя зубами:

— За это нет, но сажают за похищение, пытки и покушение на убийство.

Он пихнул Ньюлэнда к двери и поморщился от резкой боли, которая прорезала его тело словно раскаленным металлом.

Стэн Ньюлэнд вышел на свободу раньше чем через час. Его адвокат, проныра по имени Карл Рубенштейн, влетел в отдел и, не теряя времени, заявил свой протест непосредственно инспектору Эндрю Нельсону. Обвинения против его клиента ничем не подкреплены. Полиция не имеет никакого права его удерживать.

Кроу услышал об этом от самого Нельсона, когда его вызвали в кабинет начальника.

— Извини, Майк, — сказал ему инспектор, недовольно хмурясь оттого, что он вынужден сообщать такую новость.

— В чем дело?

— Придется отпустить Ньюлэнда.

Кроу бросил на Рубенштейна свирепый взгляд.

— Почему? Что происходит?

Его мозг перебирал возможности, невыполненные формальности, за которые можно было бы уцепиться. Но лишь удостоверился, что не нарушил ни одного права Ньюлэнда и ни одной установленной процедуры.

— Дженни Киф, — объявил Нельсон таким голосом, от которого все стало понятно и добавлять что-то уже не было нужно.

Кроу уставился на Нельсона, по его телу пробежала волна недоверия, потом ярости и отвращения. Он пронзил Рубенштейна еще одним взглядом, потом сел, мотая головой.

— Где Морид? — проговорил он.

— Нигде. — Нельсон покачал головой, плотно сжав губы, показывая, что это конец.

— Господи боже, — прошептал Кроу, потирая глаза.

Он снова встал и шагнул к Рубенштейну, но сдержался, прежде чем Нельсон успел его окрикнуть.

— Кроу!

Сержант уставился на адвоката, потом отвернулся.

— Проследите, чтобы моего клиента выпустили целым и невредимым, — предупредил Рубенштейн, поднимаясь на ноги. — Я не хочу увидеть на нем ни единой царапины. И чтоб не было никакой чепухи про «сопротивление при аресте».

Кроу схватил дверную ручку и выдохнул из ноздрей горячий воздух, испытывая желание повернуться и сказать адвокату все, что он думает об их породе, абсурдность того, что делает этот человек, выпуская садиста Ньюлэнда. Новая убитая девушка. Новая жертва. Дженни. Это не просто имя. Это девушка, которую он знал и которой еще можно было помочь. Она нуждалась в помощи. Она стремилась к ней. Его рука задрожала, сжимая дверную ручку, и он представил себе все остальное, и оно сложилось у него в голове. Ни звука позади него, ни слова сочувствия. Город, словно живой комок одиноких людей, сплюснутых друг с другом в страхе. Если кто-то подходит близко, так только для того, чтобы сделать больно.

Он захлопнул за собой дверь и позднее даже не мог вспомнить, как прошел через кабинеты и коридор, как оказался снаружи, вдыхая холодный воздух, оживая по мере того, как к нему приходило понимание, что́ он должен сделать, желание мести, кипевшее в его голове. Он примет решение, которое очистит тело от мучившей его болезни. С Ньюлэндом придется разобраться за рамками закона. Если это будет последним делом Кроу, то он постарается, чтобы Ньюлэнд как следует заплатил за убийство юной Дженни.

Рождественское утро наступило в положенный срок, Кимберли приковыляла в гостиную к установленной в углу большой елке и коробкам, которые она больше недели трясла, пинала и колотила. Она разорвала обертку на своих подарках и была в таком восторге, что мрачные мысли, не дававшие покоя Триш, стали еще мрачнее в этом новом свете радости, как будто кипящая тьма угрожала погасить эту искринку минутной яркости.

Триш плохо спала. Ей снились прерывистые сны, в которых девушка, которую она видела на видео, приходила к ней и молча стояла, смотрела, ходила за ней повсюду, куда бы она ни направлялась, предвосхищала каждое движение, потом поворачивалась, совала руки между ног и доставала оттуда мертвого младенца и медленно поднимала его. У младенца было лицо, очень похожее на Кимберли.

«Где сейчас эта убитая девушка? — думала Триш. — В раю? Знают ли ее родители, что случилось с их дочерью? Какая вереница событий привела ее в ту комнату, где над ней надругались, где ее изувечили и, в конце концов, убили ради чьего-то жестокого развлечения? Может быть, девушку уже мучили раньше? Может быть, это милая девочка из хорошей семьи, которую украли?» Триш не могла отмахнуться от этих вопросов. Они оставались с ней, угрожая вытеснить все остальные мысли, стремились полностью овладеть ею, как будто погибшая девушка приобрела новую жизнь в разуме Триш.

Это не должно превратиться в навязчивую идею, сказала себе Триш. С тех пор как у нее случился выкидыш, когда она ждала их первого ребенка, еще до рождения Кимберли, она стала очень чувствительной, ее разум казался более хрупким, ее больше беспокоили недостатки мира. Триш уверила себя, что она плохой человек, что она поступала плохо в прошлом и потому потеряла ребенка. Ей нужно было исправить что-то, улучшить. В сердце Триш сама хотела стать лучше.

Ладони у Триш вспотели, и она несколько раз глубоко вздохнула, как учил ее доктор Вейз. Она подумала о валиуме из аптечки, но не хотела его принимать, не хотела пользоваться им как опорой, разве только совсем не сможет без него обойтись, разве только вернутся приступы паники, от которых у нее появлялось чувство смещения, заливавшее волной ужаса ее разум, от чего все казалось непрочным и иллюзорным. Таблетки были всего лишь поверхностным, временным решением глубоко укоренившейся проблемы, которую нужно было решить раз и навсегда.

После того как Триш и Грэм посмотрели свои подарки и выразили удовольствие выбором друг друга, Грэм намекнул, что ему, возможно, придется уехать на работу. Один груз просто необходимо отправить именно завтра, на следующий день после Рождества. Как обычно, Триш сказала, что она все понимает. Его бизнес важен, так как от него зависит их семья. В таком поведении Грэма не было ничего необычного.

Она стояла, держа Кимберли на руках, пока Грэм надевал пальто. Он поцеловал дочку, клюнул жену в щеку, выдавил узкую, извиняющуюся улыбку, потом открыл дверь и вышел.

«С кем он собирается встречаться?» — подумала Триш. Она подождала секунду, чтобы Кимберли могла помахать папе, потом закрыла дверь. Она посмотрела на дочь, которая коротко улыбнулась. Это разбило сердце Триш.

— Детка моя, — сказала она, целуя ее в лоб.

Прежде чем Триш успела это осознать, в руке у нее оказалась телефонная трубка. Она позвонила в полицию и попросила сержанта Лоренса. Когда он наконец-то приехал в ее роздейлский дом, то оказался не таким, каким она его представляла. Жилистый мужчина с клочковатыми усами и редеющими светлыми волосами, которые он зачесывал на блестящую макушку. Он говорил спокойно и больше походил на предпринимателя, чем на полицейского, и чуть-чуть стеснялся, входя в дом вместе с другим полицейским в штатском, который шел чуть позади.

— Это сержант Хинкс, — сказал Лоренс, представляя спутника. — Спасибо, что вы нам позвонили. Я понимаю, что это должно быть… — Он замолчал и посмотрел на Кимберли в руках у матери, рассмотрел лицо девочки. Через секунду он прибавил: — Я знаю, что это, должно быть, трудно в Рождество и прочее.

— Я вам покажу, — сказала Триш.

— Сержант Хинкс, — заметил он, и второй полицейский развернул и показал ей лист бумаги. — Это ордер на обыск, — сказал Лоренс, ничем не выдавая, каких трудов стоило достать его в праздник в такое короткое время.

— Я же сама пригласила вас, — сказала Триш. — Разве это обязательно?

— Просто на тот случай, если бы вы передумали, — признался Лоренс.

Они пошли за Триш по коридору, обшитому панелями красного дерева, потом вошли в третью дверь справа.

— Там. — Она показала на запертые дверцы книжных стеллажей, занимавших всю стену до потолка.

— У вас есть ключ? — спросил Лоренс, наклоняясь к латунной замочной скважине в дверце прочного деревянного шкафа, чуть дотронулся до нее кончиками пальцев и погладил.

— Нет.

Лоренс посмотрел на Хинкса и велел ему вернуться в машину и принести монтировку. Выполняя приказ, Хинкс вышел из комнаты, прошел по коридору и заметил притормозивший у дома темно-зеленый БМВ.

21

Нью-Йорк

Человек наблюдал, как Алексис и Небесный Конь выходят из дома. Небесный Конь поднял воротник своего черного пальто на морозном утреннем воздухе. Алексис смотрела, как он делает это, явно довольная своим новым любовником, потом взглянула на улицу. Вышло солнце, и на дорогу упали тени. Лучшего Рождества нельзя было и пожелать.

«Время уходит», — думал Небесный Конь в утреннем свете. Он знал, что это факт, чувствовал близость опасности. Он не мог так долго пробыть в Нью-Йорке без того, чтобы его не заметил хоть один из сообщников Ньюлэнда. Алексис нужно убедить как можно быстрее. Оставалось семь дней до Нового года, а уехать они должны были раньше. Он замечал чье-то присутствие, чувствовал кого-то с ястребиными глазами, в которых застыл его образ, кого-то, кто уже подобрался близко. Он огляделся, но на улице никого не было.

Уехать в первый день нового года имело символический смысл. Новое начало. Снятие фальшивых личин, разгадка демонских масок. Но теперь ему придется с этим поторопиться. Очень поторопиться. Он будет искать символы в других местах, в других мифологиях с более подходящими календарями священных событий, которые будут совпадать с его планами.

Его сны еще сбудутся. Они с Алексис полетят вместе, как ему и грезилось в видении другого, более истинного мира. Как только они улетят, как только удовлетворят свои нужды, сны продолжат вести его.

Небесный Конь взял Алексис под руку, и они пошли вперед.

— Что ты скажешь, если мы улетим в Испанию пораньше?

Алексис улыбнулась ему:

— Не знаю. Мысль заманчивая.

Он продолжал говорить непринужденным тоном:

— Меня нервирует погода.

— Сегодня не такой уж плохой денек. — Она посмотрела вверх, на здания, солнце и ярко-голубое небо. Глубоко вдохнув, она улыбнулась еще шире.

— Ты можешь уйти с работы раньше? — Не чувствуя этого, он ускорил шаг.

Пожилая пара лет за шестьдесят посмотрела на них, когда они проходили мимо, и поздравила их с Рождеством.

— И вас с Рождеством, — ответила Алексис и остановилась, чтобы посмотреть на удалявшихся по улице стариков. — Кто бы сказал, что Нью-Йорк — холодный город?

— Сейчас-то холодно, — сказал Небесный Конь, притворяясь, что дрожит.

— Ты просто ребенок, который терпеть не может холода. — Она щурилась на ярком солнце, отраженном от снега и стали, от ее дыхания шел пар. — А мне нравится. Или просто дело в том, что мне нравишься ты.

Он усмехнулся.

— Просто зимой я становлюсь мрачным. Это такое время года, когда чего-то не хватает, когда все скрыто. Время обмана.

— Как мрачно, Скай.

Он посмотрел на нее с невозмутимым выражением лица, потом отвернулся, как будто обиделся.

— Эй, я просто пошутила. — Она чуть наклонилась вбок, чтобы заглянуть ему в лицо, но он направился вперед, не сказав ни слова. — Скайлер… — позвала Алексис, догоняя его. — Я понимаю про зиму. — Она взяла его под руку. — Я знаю, о чем ты говоришь. Зимой все становятся странными. Я где-то читала, что это из-за недостатка солнца. Я тоже становлюсь какая-то подавленная. Можно полежать в солярии или еще…

Небесный Конь не слушал. Краем глаза он заметил машину, медленно ехавшую за ними. Иди, сказал он себе. Иди, иди. Потом он произнес это вслух:

— Иди!

Он ускорил шаг.

Алексис сделала ошибку: она инстинктивно оглянулась назад. Небесный Конь съежился от ее движения и крепче сжал ее руку.

— Алексис, не оборачивайся. Смотри вперед.

— Что происходит?

Она остановилась и отняла от него свои руки и уставилась на машину, которая медленно проехала мимо них. Человек за рулем внимательно их рассматривал. Громила с лохматой черной бородой и волосами до плеч, одетый в бледно-голубой джемпер и спортивные очки в серебристой оправе. Совершенно неуместная в таком наряде, на его лоб была надвинута мягкая черная шляпа с большими полями.

— Кто это? — спросила Алексис, когда машина проехала.

— Не знаю. Может быть, это связано с твоим приятелем, который выбросился из окна.

— Полиция?

— Наверное.

Небесный Конь с облегчением вздохнул, заметив узенькую лазейку, куда он мог проскользнуть и выйти из-под подозрения, под которым случайно оказался.

— Кажется, полиция тобой интересуется.

Если продолжить эту мысль, то, возможно, ему удастся убедить Алексис уехать пораньше.

— Я ничего не сделала.

— Давай разрядим обстановку. Забудь об этом. — Он обнял ее за талию и привлек к себе. — Ты, я и солнце.

Она чуть отодвинулась от него с улыбкой, ведь он очень редко проявлял на людях свою нежность.

— Полиция рекомендовала тебе не уезжать из города?

— Нет.

— Хорошо.

— Не могут же они действительно считать, что я это сделала.

— Я перенесу вылет на двадцать шестое. Ты когда-нибудь летела ночью над Атлантикой? — Он не дожидался ответа, зная, что летать над Атлантикой ей не доводилось. — Это прекрасно.

Он прижал ее к себе и поцеловал нежно, но страстно, прижав ее тело к своему и вызвав ее стон. Потом он прошептал:

— Атлантика прекрасна так же, как ты, Алексис. Совсем как ты.

Морти держался за ними на безопасном расстоянии. Он думал, о чем они говорят. Его сердце яростно колотилось. Только следя за Алексис, он чувствовал себя поистине живым. Если бы только он мог этим зарабатывать на жизнь, стать частным детективом, но следить только за теми, кого он любит. Была в этой мысли сладость, привкус изысканной романтики.

Он дошел за ними до 116-й, потом по Ленокс-авеню до парка. Алексис и Скайлер Дэниелс разговаривали лишь иногда, им не нужны были слова. Морти завидовал этой близости. Он всегда чувствовал, что ему нужно говорить, сказать что-то, произвести впечатление. Это в нем говорила неуверенность. Даже с собственной женой он чувствовал потребность постоянно указывать ей, как правильно делать то или другое. Он был так воспитан, строгий отец всей семье внушил определенные правила. Его мать держала свое мнение при себе ради своего единственного ребенка, не желая ввязывать его в споры, и брала все на свои плечи до того дня, когда уже больше не могла терпеть и просто исчезла. Оставила его так же, как потом его оставила жена, Джун. И он снова остался один, и ничто не продолжалось долго.

— Больше никогда, — беззвучно прошептал он.

Если бы только он мог сблизиться с Алексис. Он поклялся, что тогда он изменился бы, стал любящим и терпеливым. Она — именно та, кто мог бы ему помочь. Она обладала естественной легкостью, которой ему не хватало, которая примиряла его с самим собой. Она была добродушна и полна жизни. Энергична. Он нуждался в этом ощущении покоя в отношениях, чтобы облегчить свое бремя.

Когда Морти видел, как человек, которого он считал мошенником, этого Скайлера Дэниелса, если его вообще так зовут, идет рядом с Алексис, это наполняло его какой-то усталой ненавистью. Он чувствовал себя бессильным, но потом в нем появилось смутное ощущение силы, когда он подумал о Лео Педдле. Разумеется, детектив уже выяснил, что за птица этот Скайлер Дэниелс.

Вопреки свойственному Рождеству духу доброй воли, Морти надеялся услышать самую ужасную весть, самую черную, самую компрометирующую, изобличающую информацию, чтобы он смог освободить Алексис.

22

Торонто

Ньюлэнд сидел в шикарной переговорной комнате, занятый официальной беседой с несколькими важными покупателями, когда раздался звонок. Извинившись, он попросил разрешения удалиться на несколько минут, чтобы ответить у себя в кабинете. Он шлепнулся в кресло, повернулся и, глядя на людный простор Бей-стрит, слушал, как Лео Педдль в Нью-Йорке докладывает ему обстановку и спрашивает, по-прежнему ли за голову Дэниела Ринга по кличке Небесный Конь предлагается двадцать тысяч долларов.

Ньюлэнд знал, что его телефон не прослушивается, поскольку постоянно проверял его на жучки с помощью аппарата «ПривоЧек», меленькой электронной коробочки, крепившейся сбоку на кнопочном корпусе телефона. Он чувствовал себя неуязвимым после эпизода с проституткой, выйдя на свободу после того, как выдал себя. Проститутка отказалась предъявлять обвинение, все отрицала, она всего лишь хотела, чтобы ее оставили в покое и дали вернуться к обычному занятию. А поскольку эта девчонка Киф уже не стояла у него на дороге, Ньюлэнда обуяла неукротимая энергия. Утром он пробежал восемь миль, даже не запыхавшись и не вспотев. Его воля была из камня, тело непробиваемо. У него появилось чувство нового рождения. Христос в деловом костюме. Нет времени для сомнений. «Сегодня я Иисус Христос, — сказал он себе. — Это мой день». Он ухмыльнулся и посмотрел в окно, вплывая в восторг высоты.

— Предлагается, — подтвердил Ньюлэнд.

Небесный Конь был следующим, о ком нужно было позаботиться. Когда человек, знающий дело изнутри, внезапно исчезает, он начинает создавать большую опасность.

— Он с девкой, — добавил хриплый голос в телефоне. — Деловая. Красавица.

— Хорошо. Разберись с ними обоими. Сначала преподай ей урок, чтобы не якшалась с темными личностями. Будешь ее воспитывать, — не торопись, а потом разберись с нашим Конем.

— А деньги?

— Получишь у Винсер.

— Ясно.

— И вот что еще, — добавил Ньюлэнд для пущего эффекта, — не трать зря время. Сними все на видео. Дорогие воспоминания.

Послышался хриплый смешок.

— Нет записи, нет денег.

— Кассету тоже отдать Винсер?

— Да.

— Считай, дело сделано. Сегодня устроим им спектакль, которого они не забудут.

— Но как они запомнят?

Человек на другом конце провода гортанно засмеялся.

— Черт, точно.

— И еще одно запомни, Педдль, — сказал Ньюлэнд с улыбкой в голосе. — Сделай что-нибудь особенное. Придумай что-нибудь оригинальное. Экзотическое шоу. Вкус жизни.

Когда полицейские взломали деревянный шкаф и показалась стопка видеокассет, сердце Триш упало. Она не могла смотреть на своего мужа, который, возмущаясь, стоял сейчас рядом с ней. «Могу ли я убедить его, что не имею к этому никакого отношения?» — подумала она, взглянув на него. Но Грэм все знал. Она увидела это в его лице, когда он на нее посмотрел. Она крепко прижала к себе Кимберли, когда Лоренс сунул кассету в магнитофон.

Когда появилась картинка, Триш отвернулась, чтобы ее дочь не смотрела на электронное изображение, но сама не смогла удержаться и посмотрела, чтобы убедиться, что все это на самом деле. Она неожиданно увидела собственное лицо, собственное обнаженное тело на кровати, руки на груди, ноги раздвинуты перед камерой. Она тут же с ужасом вспыхнула, вспомнив, что позволила Грэму снять ее на видео, играла для него роль в спальне, а он ходил вокруг нее с камерой в руке и давал указания. Она почувствовала на себе взгляд Грэма, обернулась и увидела его сдержанную усмешку.

— Если вы не возражаете, — сказал Грэм, наклоняясь вперед и выключая телевизор, — это личные съемки.

Лоренс поглядел на Триш, и она нервно отвела глаза.

— Семейные, — сказал Грэм, чувствуя возбуждение при мысли, что двое этих посторонних мужчин видели голое тело его жены. Жалко, что он не может предложить им заняться с ней сексом прямо у себя в кабинете, втроем одновременно, при условии что ему разрешат посмотреть. — Что может быть для вас интересного в съемках моей дочери, дней рождений, родственников, приехавших в гости?

— Нам придется взять их с собой, мистер Олкок. У нас есть ордер.

Грэм больше не сказал ни слова. Он просто смотрел, как Лоренс наклоняется, чтобы взять две стопки кассет.

— У вас есть какой-нибудь пакет? — спросил Лоренс у Триш.

— Да. — Она покраснела и вышла из комнаты.

— Могу вас заверить, здесь только одна кассета с моей женой имеет сомнительный характер, — сказал Грэм, зная, насколько он прав.

Все нелегальные записи он забрал и спрятал в другом месте. Он знал хрупкую натуру Триш, знал, что ее больная совесть в конце концов возобладает над ней. Сержант Хинкс натянуто улыбнулся, подразумевая некоторое мужское понимание ситуации. Грэм намеренно оставил запись с женой наверху правой стопки, предположив, что человек, который будет просматривать кассеты, окажется правшой и первой возьмет именно эту. Он сделал так для того, чтобы смутить жену, наказать за недостаток доверия к нему. И план сработал лучше некуда.

Триш вернулась, шурша пластиковым пакетом в одной руке, а другой прижимая к бедру Кимберли. Она передала пакет Лоренсу, который поблагодарил ее и начал класть в него кассеты.

— Иаа! — завизжала Кимберли, потом засмеялась.

Триш посмотрела на нее и беспокойно улыбнулась, приглаживая волосы девочки.

— Мы их вам сразу же вернем, — сказал Лоренс, нажимая кнопку на магнитофоне, который выплюнул последнюю кассету.

Он взял запись с женой Грэма и положил ее в пакет. Лоренс не смотрел на Триш, прощаясь с ними, но Хинкс коротко глянул на нее, оглядел ее тело так, что это не ускользнуло от внимания Грэма, и ему было очень приятно это наблюдать.

Когда они ушли, Триш в открытую разрыдалась. Она так старалась сдерживать свою обиду, пока в доме оставались полицейские, и теперь она хлынула наружу.

— Что ты сделала? — требовательно спросил Грэм.

Он свирепо посмотрел на свою жену, потом на Кимберли, которая хмурилась и смотрела на страдающее лицо матери, ее крохотное личико начало дрожать, а потом она тоже разразилась слезами.

Триш не ответила. Вместо этого она отвернулась от мужа и побежала вверх по лестнице.

— Я думаю, извинения были бы вполне уместны! — крикнул он ей вслед, думая о том, как мужчины в полицейском участке будут смотреть на его жену, передавать запись друг другу, может быть, даже перепишут. Это был для нее хороший урок. Она должна ему доверять. Без доверия их отношения ничего не стоят. Все теперь ее увидят. Голую. Как она того и заслуживает.

23

Нью-Йорк

Импотенция Скайлера начала выводить Алексис из себя. Он так возбуждал ее своими прикосновениями и глубокими, чувственными поцелуями, что последующее разочарование ее подавляло. Хотя он руками доводил ее до оргазма, она страшно хотела чувствовать его внутри себя, заниматься с ним любовью.

— Что-то не так? — наконец пришлось спросить Алексис, когда она повернулась к нему и приподняла голову, оперев ее на руку.

Он лежал поверх ее смятых покрывал, глядя в потолок, и обернулся, чтобы посмотреть на нее.

— Все хорошо, — сказал он уверенным, благожелательным тоном, из-за которого у нее появилось чувство, будто он считает, что проблема у нее, а не у него. — В Испании все будет по-другому. Как только мы уедем из Нью-Йорка.

— В этом все дело? В Нью-Йорке?

Он тихо засмеялся. Нет. Он подумал о настоящей причине: отказ от кровавого прошлого не дает ему возможности действовать. Только насилие, воздаяние могли его возбудить. Но он не хотел обидеть Алексис, он не хотел быть с ней грубым ни на йоту, и, когда они занимались любовью, он не хотел закрывать глаза и представлять себе то, что сделал с другими. Он только хотел смотреть ей в глаза и возбуждаться от них, и он чувствовал это глубоко внутри себя, эту способность, но ее подавляло мертвое прошлое, прижимало весом тел и потребностью получить ее прощение и рассеять плотность воспоминаний.

— О чем ты думаешь? — спросила Алексис.

О честности, захотелось ему сказать.

— Скай?

И тогда он произнес слово вслух в надежде, что это поможет:

— О честности.

— А что ты думаешь о честности? — Она чуть пошевелилась.

Он посмотрел в ее ясные, неравнодушные глаза, ее невинное лицо. О жизнях, которые проживают люди, подумал он. Женщина, родилась в Лос-Анджелесе, живет в Нью-Йорке и все же так способна и так стремится влюбиться. По-прежнему доверять. Может быть, вот что положит конец человечеству. Главный, глубинный христианский недостаток — доверие.

— Я должен тебе кое в чем признаться.

— В чем?

Она молча смотрела на него, предчувствуя что-то плохое. Все шло слишком уж хорошо. По ее телу пробежал неопределенный трепет, зашевелился наводящий тошноту ужас.

Небесный Конь подумал об отце Алексис Питере Иве. Стэн Ньюлэнд отправил его в Лос-Анджелес, чтобы присмотреть за Джеки Ходдингзом, пьяницей, который болтал лишнее о том, что знал о делишках Ньюлэнда. Ньюлэнд объяснил, что Ходдингз всегда держался на грани респектабельности, пытался пробиться в кинопроизводство, тратил время на монтаж телевизионных роликов и рекламных клипов. Он даже сделал несколько порнофильмов, чтобы остаться на плаву. Этому типу всегда нужны были деньги, чтобы не иссякал поток виски.

Однажды вечером Небесный Конь пошел за Ходдингзом в голливудский бар, где этот пьяница встретился с Питером Ивом. Небесный Конь сидел в одной табуретке от них обоих, слушая пьяные воспоминания Ходдингза о временах, когда они вместе учились в Калифорнийском университете. Ив попытался преуменьшить выгоды, которые дает работа в кинопроизводстве, но разглагольствования Ходдингза о том, что все, кто связан с кинобизнесом, не дают ему занять среди них положенное место, в конце концов стали слишком занудными и невразумительными, и тогда Ив стал намекать, что пора бы и по домам.

Ходдингз почувствовал, что потерял интерес Ива, и рассказал ему о том, как занимался порнографией.

— Отличные деньги, — утверждал он между глотками виски. Он поставил стакан и оперся локтем на барную стойку. — И посмотреть дают. Я тебя устрою, если тебе интересно.

На предложение поучаствовать в порноиндустрии Ив отозвался тем, что вслух подумал, интересно, возможно ли там проявить творческий подход к монтажу.

— Не беспокойся, баб полно, — сказал Ходдингз, хрипло смеясь и подмигивая.

— А я и не беспокоюсь.

— Забыл, ты ж у нас женатый.

Ходдингз наморщил лоб, потом поднял вверх пустой стакан, наклонил его и хлебнул воздух.

Ив допил пиво и поставил стакан на стойку.

— Мне пора. У нас сегодня собирается компания.

— А, ну да. — Ходдингз посмотрел на него с отвращением. — Компания.

Ив бросил на Ходдингза быстрый взгляд, в его лице появилось что-то вроде жалости.

— В общем, мне пора.

— Ага, гости. Давай лучше я тебе расскажу про компанию.

— Джеки, мне правда пора.

— Нет, уж ты послушай! — закричал он так, что все в баре повернули к ним головы.

Ив встал с табуретки и подошел к Джеки, чтобы его утихомирить.

— И не говори мне про компании. — Он заливался слезами. — Я знаю эти компании, — бормотал он, вырывая руку у Питера Ива и хныча, — они убивают людей, Пит.

Небесный Конь пошевелился на стуле, думая, не пора ли ему вступить и вывести Ходдингза из игры, прежде чем будет слишком поздно.

— Не говори ерунды, Джеки. — Ив дотронулся до плеча друга. — Никто никого не убивает.

— Нет. — Ходдингз вырвался и прокричал: — Мучают и убивают! Я там нашел…

— Хватит орать! — Ив оглядел темный бар. Все на них смотрели. — Ладно?

— Я видел фильм, — прошептал Ходдингз и приложил к губам палец. — Тсс. Там режут женщин. Я видел один такой фильм. — Он заговорил громче. — Мне тоже делали предложения. Мне, чтоб я делал такие фильмы. — Он вымученно засмеялся. — Идеальные фильмы ужасов, с настоящими ужасами.

— О чем ты?

— Чтоб они орали. Но то, что происходит, ничуть не лучше. Ты. Я. — Он ударил себя в грудь ладонью, потом кулаком. — Вот настоящий ужас. Следующий шаг.

— Да ты о чем, Джеки? — повторил Ив, хватая друга за руку и удерживая ее. Потом он заметил, что перед ними стоит бармен.

— Что с ним? — спросил бармен. — Не пора ли ему домой?

— Конечно, вызовите такси, — сказал Ив.

Бармен мрачно кивнул и вышел, поглядывая на них.

Небесный Конь поехал вслед за такси и увидел сквозь заднее окно машины, что перед тем, как окончательно вырубиться, Ходдингз пробормотал что-то Иву. Когда они приехали в дом Ива на бульваре Санта-Моника в Беверли-Хиллз, тот передал таксисту деньги, которых хватило бы, чтобы довезти Ходднгза до квартиры на севере города между Олвира-стрит и Чайнатауном.

На следующее утро Ходдингза нашли мертвым, он выпал из собственного окна.

Джеки Ходдингз ушел первым. Потом настала очередь Питера Ива.

— Пусть все выглядит так, как будто обе смерти не связаны друг с другом, — сказал Ньюлэнд Небесному Коню, поэтому один выбросился из окна, а другой — Питер Ив — стал якобы жертвой местного серийного убийцы, который резал гомосексуалистов.

— Так в чем ты хотел признаться? — спросила Алексис, садясь в кровати, ей не нравилось тяжело повисшее между ними молчание.

Небесный Конь уставился в потолок, положив одну руку на лоб.

— Не знаю, с чего начать.

Он попытался придумать начало, слова, которые сделали бы разоблачение не таким резким. Может быть, начать как-то так: «Я не был уверен, что у тебя возникнут ко мне такие же чувства, какие я испытываю к тебе, поэтому я придумал себе новую личность». Да, именно так. Начать не торопясь и дойти до прошлого, до его тюремной истории. Этого будет достаточно, чтобы намекнуть ей, что еще было возможно. Сказать ей ровно столько, ни больше ни меньше, и подождать. Остальное можно договорить потом. Как только сделан первый шаг, остальные новости прозвучат уже не так неожиданно.

— Ты должна поверить, Алексис. — Он посмотрел ей в лицо, лицо из своих снов, это лицо, и тело, и душа давали ему возможность примириться с самим собой, освободиться от ненависти, потому что она предлагала принять его. Ему казалось, что он знает ее всю жизнь, и он знал, что она чувствует то же. Они стали близки в тот миг, как обняли друг друга, их близость была мгновенной и абсолютной и оставалась такой же, никогда не ошибалась, никогда не ослабевала.

— Ты должна поверить в то, что свело нас, — сказал он ей.

— О чем ты говоришь?

О наследии, подумал он, о древней мистике, но даже и он сам больше не верил в это.

— Любовь, — сказал он для нее. — Я очень тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, ужасаясь тому, что последует потом, ведь это эмоциональное признание, несомненно, служило для того, чтобы смягчить неминуемый удар.

— Когда я впервые увидел тебя, я был потрясен.

Алексис улыбнулась:

— Я помню тот день в офисе. Когда я увидела тебя в первый раз, я просто сразу же растаяла…

— Это было не в офисе.

— Да?

— Я увидел тебя за несколько дней до того. — Небесный Конь изучал ее лицо, внимательно рассматривая каждую черточку, стремясь понять ее реакцию.

— В лифте?

— Да, — солгал он. Это было почти правдой. — И я пошел за тобой.

— Пошел за мной?

— Чтобы узнать, кто ты. Что я еще мог сделать? Я никак не мог упустить эту возможность. Как я мог дать тебе ускользнуть? Ты задела меня за душу.

У Алексис снова стал непринужденный вид. Небесный Конь увидел, что его слова достигли цели. Он выбрал правильный путь, в точной пропорции смешал намек и последующее утешение.

— И как долго ты за мной ходил? — спросила она.

— Я следил за тобой четыре дня, прежде чем наконец назначил встречу.

Алексис очаровала мысль о том, что Скайлер за ней следил, и она почувствовала угрызения совести. Это было несколько необычно, но очень романтично, особенно в том смысле, в каком он рассказывал об этом. Потом она подумала о том, какую работу проделала над проектом для его детективного издательства. Они согласились на рекламном лозунге «Книги у нас в крови».

— Так существует ли в реальности твое издательство? — спокойно спросила она.

— Нет.

— Ладно, а что тогда?

— Только я.

— Но что ты…

В эту секунду позвонили в дверь.

— Вовремя.

— Не открывай.

Небесный Конь ждал гостей. Он чувствовал напряжение в воздухе, словно гнетущее затишье перед бурей, мысленные молнии до того, как раздался раскат грома. Он начал свое признание, зная, что его могут прервать. Поэтому в первую очередь он его и начал, чтобы разделить конфликт, сделать отвлекающий маневр, рассеять факты на фоне возможной травмы от того, что должно было случиться.

Снова зазвонил звонок.

— Я все-таки узнаю, кто там.

— Зачем? — Он положил руку на ее плечо, погладил кожу. — Я бы не стал на твоем месте.

Звонок стал более настойчивым.

— Я вернусь через секунду, — сказала она, сбрасывая простыни и показывая ему свою обнаженную спину, потом профиль, когда встала с постели и пошла за халатом, висевшим на двери ванной. Когда она протянула за ним руку, он восхитился плавными формами ее тела.

— Ты кого-то ждешь? — спросил он.

Алексис повернулась и коротко ему улыбнулась, потом завязала пояс халата.

— Только моего мужа. — Она улыбнулась дерзкой улыбкой, не разжимая губ, и направилась из комнаты.

Но Небесный Конь поднялся на ноги и надел брюки, прежде чем Алексис успела выйти за дверь.

— Я сам посмотрю, кто там, — сказал он, проходя мимо нее.

— Я разберусь, Скай, — сказала она вслед ему, но он уже был у гостиной и поворачивал к входной двери.

Он посмотрел в глазок и подождал, наблюдая.

— Видишь кого-нибудь? — прошептала Алексис ему на ухо.

Он чувствовал ее жар, ощущал слабый аромат ее духов.

— Кто там?

— Не знаю, женщина.

Он смотрел на искаженное глазком лицо женщины, которая смотрела в коридор, потом уставилась в пол. Она еще раз нажала на звонок.

— Ты думаешь, она уйдет? — прошептала Алексис.

— Да? — громко спросил Небесный Конь с излишней резкостью.

— Я ваша соседка из квартиры 1506, — объяснила женщина. — Простите за беспокойство, но у меня телефон не работает.

— И что?

— Я только хотела узнать, работает ли у вас.

Алексис на цыпочках подошла к телефону и проверила. Небесный Конь оглянулся и увидел, что она кивает, и прочел по губам: «Работает».

— Нет, у нас тоже не работает, — сказал Небесный Конь.

Женщина не ожидала услышать это.

— Понятно, — сказала она, прищуриваясь и глядя в глазок, зная, что ей лгут, только по одной причине: потому что сама она тоже лжет.

— Скайлер, телефон в порядке, — сказала Алексис.

— Тсс, — предостерег он, чуть повернувшись, чтобы Алекс увидела его суровый профиль. Потом он снова посмотрел в глазок.

Но женщина услышала.

— Я жду очень важного звонка. Моя дочь должна позвонить мне и сообщить… У меня очень болен муж, и…

Женщина замолчала и попятилась от двери.

— Скайлер. — Алексис ткнула его в спину. — Впусти ее.

— Молчи, — прошипел он.

— Минуту, — громко сказала Алексис.

Небесный Конь повернулся к ней, на лице неуловимое выражение, в глазах огонь, губы кривятся от невысказанного ругательства. Неужели она может быть так наивна? Но он решил пустить все на самотек. Может быть, ей пора узнать, с чем она имеет дело.

Он повернул замок и открыл дверь, за которой оказалась женщина, а потом он мельком заметил какое-то движение за ее спиной. Крупный чернобородый мужчина в черной шляпе, захватив врасплох даже Небесного Коня, ворвался в дверь, выставив перед грудью обе поднятые руки, так что Коня отшвырнуло назад, а Алексис полетела в сторону.

Алексис потеряла сознание, женщина быстро подошла к ней, опустилась на колени, достала шприц из кармана своего розово-сиреневого платья, сняла колпачок и сделала Алексис укол в шею.

Здоровяк в черной шляпе нависал над Конем, его нога тяжело придавила горло жертвы.

— Небесный Конь Ринг. Я знал, что лошади теперь в цене, но двадцать тысяч долларов… — Он звонко присвистнул, как бы не веря. — Бешеные деньги на полукровку.

Соседняя квартира оказалась именно такой, какой ожидал ее увидеть Небесный Конь. Она походила на любую другую из множества декораций, которыми пользовался Стэн Ньюлэнд для своего жуткого кинопроизводства. В больших городах легко было подбирать беззащитных девиц с прошлым, от которого они пытались убежать. Большие города давали возможность творить изуверства так, чтобы они оставались незамеченными. Там легко было смешаться с суматохой современной жизни. Туда-сюда кочуют грузы, полно машин на людных улицах. Кто обратит внимание на очередной ящик или чемодан, который кто-то тащит неподалеку? Откуда кому-то знать о конечностях и туловищах, засунутых в пластиковые мешки и выброшенных вместе с мусором?

Наконец завершен полный оборот. Когда Небесный Конь стоял над заляпанным кровью матрасом, опустив глаза на голое, неподвижное тело в черном кожаном капюшоне, закрывшем лицо женщины, так что видны были только губы, и держал в руке нож, он чувствовал, будто его вернули на то место, в котором он когда-то потерялся. Прекрасное место, где он мог обрести полную власть, единственное место, где он мог отдать последний, эйфорический приказ.

Обнаженная незнакомка, только лежавшая перед ним женщина не была незнакомкой.

Постарайся не вспоминать, сказал он себе. Но он знал ее тело, любил и ласкал каждый его дюйм. Он должен заставить себя забыть, чтобы совершить действие. Теперь на карте стояла его жизнь. Если он убьет женщину, то вернется в дело, получит возможность заниматься тем, чем занимался раньше, снова сможет выполнять свое убийственное дело с рассчитанной точностью, совершать свой систематический обмен с порядком. Ньюлэнд снова примет эту новую инициацию. Ему хотелось в это верить. Об этом ему сказал Лео Педдль. Ему не хотелось верить в то, что он знал точно: что следующей жертвой будет он сам. Надежда — величайший лжец, когда-либо существовавший на свете, и самый жестокий преследователь.

Женщина в сиреневом платье смотрела из-за объектива камеры.

— Давай начинай, — сказала она, ее британский акцент прозвучал неуместно.

Небесный Конь посмотрел на нее. Она была одета безупречно, волосы высоко подняты, на ней толстое плетеное колье из золота и такой же браслет. Он знал, что ее зовут Винсер, она англичанка, он часто слышал, как Ньюлэнд шутил на ее счет. Винсер была лесбиянка, которая получала огромное удовольствие от расчленения женщин, вырезала их вульвы и хранила в банках.

Педдль размахнулся ручкой от метлы и ударил Коня по боку. Он не обратил внимания на удар, только замер на мгновение, потом опустил нож к телу, которому суждено было быть разрезанным на части, телу, теплому и знакомому на ощупь. Он посмотрел на женственные губы, наклоняясь ниже, видя, как они шевелятся, потому что она начала приходить в себя после наркотика, дернулось обнаженное плечо, пальцы зашевелились за спиной. Потом низкий, непонимающий стон донесся из глубины горла женщины, горла Алексис, сказал он себе.

— Разбуди-ка ее ножичком, — злобно приказала Шон Винсер.

Небесный Конь услышал еще один стон и похолодел. Палка ударила его по спине, но больно не было. От удара он внутренне стал только еще крепче.

Губы, только губы виднелись из-под черного капюшона, медленно высовывался вялый язык, чтобы смочить мелкие трещинки. Потом раздался тихий стон, такой тихий, что только Небесный Конь смог его услышать, потому что это было его имя, его новое имя, Скайлер. Он опустил лезвие к груди женщины.

— Музыку, — сказала Винсер, показывая на стереосистему в углу.

Педдль подошел и нажал кнопку, не спуская глаз с Небесного Коня, держа в одной руке палку.

Гипнотический звук песнопений наполнил комнату, и свет стал ярче, из-за чего тело на кровати казалось еще белее, живот мягче, груди тверже и прелестнее. Он целовал эти груди, а теперь в ярком свете кровь на них станет такой же яркой. Он посмотрел на ее губы, потом на нож и почувствовал, как возбуждается, ожесточается, в нем появляется желание ударить, войти силой, рассечь, расчленить, разрушить. Он молниеносно развернулся в сторону Педдля, но громилы там не было. Мысленно Небесному Коню представлялось, что Педдль близко, он чувствовал его присутствие, но разум обманул его, заставил совершить ошибку.

Винсер вышла из-за камеры, подняла обрез двуствольного ружья. Конь замер по ее команде. Он повернулся и увидел, что Педдль стоит у стереосистемы и ухмыляется. Потом он направился к Коню, но его остановила Винсер, крикнув:

— Стоять!

— К черту тебя, Винсер, — проворчал громила.

— Заткнись! — рявкнула женщина, направляя обрез на Небесного Коня. — Займись девкой. Живо!

Педдль выхватил нож из руки Коня и оттолкнул его.

— Ты ошибся, — бросил он, поворачиваясь к кровати и видя, как оживает тело в ярком свете, такое белое, пробудившееся.

Он снял серые тренировочные штаны и стал на колени рядом со связанной женщиной, перевернул ее и протянул острие ножа к округлой полноте ее ягодиц.

В этот миг несколько человек в черном, в шлемах, с оружием в руках ворвались в квартиру и через миг заполнили комнату. Винсер, с виду растерянная, направила обрез на камеру и выстрелила. Тут же на нее обрушился град автоматного огня, отшвырнувший ее тело, ни единая пуля не сбилась с пути, все попали в ее грудь рядом с сердцем, проделав в ней одну кровавую, рваную дыру. Педдль не двинулся с места, подняв дрожащие руки над головой, штаны спущены на лодыжки, по ногам стекает моча.

Небесный Конь задумался, не зная, как его воспримут: как преступника или жертву. Он ждал со сложенными на груди руками, раскрыв ладони, и потом вдруг понял, как все обернется для него, понял, как только спецназовцы развязали Алексис и она крикнула его имя, подбежала к нему и бросилась на шею.

«Меня спасла нью-йоркская полиция», — подумал Небесный Конь. Алексис рыдала на его плече и крепко прижималась к нему. Как удачно вышло.

24

Торонто

На машине не было опознавательных знаков, но Стэн Ньюлэнд не сомневался, что это полицейская машина. Он заметил ее в зеркале заднего вида — большой капот коричневого «форда-меркури», одинокий человек за рулем, смутно знакомое лицо в тени. Он перевел взгляд с зеркала на дорогу, потом снова на отражение, на повороте лицо вышло из тени и осветилось. Все стало ясно. Опять этот Кроу!

Взяв лежавший рядом на сиденье мобильный телефон, Ньюлэнд стал набирать номер, но цифры не подсвечивались. Телефон не работал. Кто-то в него залезал. Ньюлэнд бросил телефон на пол, огляделся вокруг и определил, что он всего лишь в нескольких кварталах от склада Грэма. Свернув на Ист-Квин-стрит, он поехал на юг вдоль Коксвелл-стрит. Потом он еще раз посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что коричневая машина по-прежнему держится позади. Пора остановиться, сказал он себе, иначе он приведет Кроу прямо в логово. Ньюлэнд остановил машину, и его подозрения подтвердились, потому что «форд» остановился сразу за ним.

— Отлично, — пробормотал он, глядя, как Кроу выходит из машины. — Травля со стороны полиции.

Ньюлэнд нажал кнопку, опускавшую стекло, и слушал, как оно жужжит, впуская в машину морозный полуденный воздух. Он терпеливо ждал, пока человек из «форда» подойдет ближе и задаст свои вопросы.

— Предъявите, пожалуйста, ваши права и регистрацию.

— Кажется, нарушения правил дорожного движения не входят в сферу вашей компетенции, детектив Кроу. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

— Водительские права, регистрацию, — без выражения повторил Кроу.

— Ну конечно. Как вам угодно. — Ньюлэнд залез в бардачок и почувствовал внезапность холодной стали, прижатой к его виску.

— Спокойно, — сказал Кроу, сильнее вжимая дуло в кожу Ньюлэнда.

Ньюлэнд попытался посмотреть влево. Он увидел пистолет и державшие его руки в черных перчатках, потом осторожно двинулся, чтобы открыть бардачок и достать маленький кожаный бумажник, в котором лежали необходимые документы, стараясь не показать 45-миллиметрового револьвера, засунутого в глубину бардачка под буклеты.

— Держите, сержант. — Он протянул бумажник, держа его двумя пальцами.

Кроу взял его, даже не поглядев. Он просто сунул его в карман и убрал пистолет, надеясь, что никто ничего не видел.

— Прошу вас выйти из машины.

— Зачем мне выходить из машины? В чем дело?

— Прошу вас выйти из машины.

Кроу снова сунул руку в куртку и достал пистолет. «Что со мной можно сделать?» — спросил он себя. Офицер полиции производит законный арест. Сначала Ньюлэнд неровно ехал, а потом послал куда подальше офицера, попросившего предъявить водительские права. Ньюлэнд угрожал полицейскому и прятал у себя в бардачке огнестрельное оружие. Кроу видел револьвер. Сцена была бы идеальная. Он мог бы пристрелить Ньюлэнда, но такая смерть для этого подонка была бы слишком легкой.

— Живо из машины.

Он приставил пистолет к аккуратно постриженному виску Ньюлэнда. Думая о Дженни и крепко держа пистолет обеими руками, он испытывал страшное желание нажать на спуск. В лесу, за домом, где ее терзали, нашли видеокассету, ее, наверное, выбросил Мэнни, когда собирался сбежать. Кассета намокла, черная коробка треснула, но полицейским техникам удалось спасти фрагмент записи, где было ясно видно Стэна Ньюлэнда. Эта новая улика в конце концов могла бы засадить Ньюлэнда, но насколько? Нажать бы сейчас на спуск, подумал Кроу. Там еще были другие мужчины, уважаемые торонтские бизнесмены. Это он знал точно, но их лица были закрыты масками. Здесь ничего нельзя будет доказать. Они будут сидеть в своих офисах, заниматься делами, законно зарабатывать деньги. Семейные мужчины с любовницами, ипотеками, выплатами по займам. Мужчины, которые обедают в закусочных на углу, ездят на машинах по улицам делового центра, носят костюмы и портфели. Красивые мужчины с трудовыми буднями и светлым будущим. С виду нормальные люди, с которыми Кроу мог бы столкнуться в баре, на бейсбольном матче или в торговом центре. В них совершенно не было ничего необычного, кроме глубоко запрятанного влечения к жестокости.

— Не дергайся, — проскрипел зубами Кроу при мысли об убитой Дженни, о разбитых стеклах ее очков, которые он видел в пакете с вещественными доказательствами, погнутой оправе, высохшей крови, обо всех ужасах, которые ей довелось пережить еще с тех пор, как она была ребенком. У нее не было никакого детства, только грубость чужой извращенной воли, а потом побег, поддержка, которую дал ей Стэн Ньюлэнд, мистер Мразь Ньюлэнд, человек, который утешил ее, отнесся к ней хорошо, подарил надежду, сделал так, что желание расцвело внутри нее, а потом истерзал и убил ее. — Не давай мне оснований тебя пристрелить.

Нет, подумал Кроу, дай мне основание, ради всего святого, дай мне основание. Хотелось немедленно спустить курок. Его рука онемела, большой палец лежал на курке, еле сдерживаясь, чтобы его не взвести.

Дверца медленно открылась, и Ньюлэнд осторожно вышел. Кроу развернул его, толкнул на машину и грубо обыскал. Потом он опять убрал пистолет в кобуру под курткой и надел наручники на Ньюлэнда, стараясь так затянуть их, чтобы сталь обязательно поранила кожу.

— Садись в машину.

— Вы так и не зачитали мне мои права.

— У тебя нет никаких прав. Заткнись, или я тебя пристрелю. Теперь это твое единственное право. Быть пристреленным.

— Вы меня арестуете? — нерешительно спросил Ньюлэнд и, спотыкаясь, пошел к коричневому «форду», подталкиваемый Кроу.

— Арестую? — Кроу сильно пнул Ньюлэнда сзади, под колени, так что тот упал на тротуар и повалился на бок, чуть не ударившись головой о крыло автомобиля. — Это что, похоже на арест?

— Я требую адвоката. Я знаю свои права.

— Еще бы. Давай я тебе их зачитаю. У тебя есть право убивать невинных девочек. — Схватив Ньюлэнда за руку, Кроу потащил его к машине, открыл пассажирскую дверцу и впихнул его внутрь. — У тебя есть право жить красивой жизнью и пожирать все, что есть вокруг тебя, мразь.

Он сильно ударил его в челюсть, опрокинув на бок.

— Слезай с моего места. — Он схватил плечо Ньюлэнда под твидовым пальто, посадил его прямо, потом снова ударил. — Слезай, сволочь.

Он отошел назад и захлопнул дверцу, дыша носом, кровь бурлила в нем, стучала в затылке, давала ему ощущение эйфории.

Кроу подошел к машине Ньюлэнда, открыл пассажирскую дверцу, наклонился, чтобы вытащить из бардачка черный и плоский стальной револьвер 45-го калибра, сунул его в карман коричневого пальто и вернулся к машине. Сев за руль, он взял ключ зажигания и глянул на Ньюлэнда, прежде чем завести мотор.

— Ты еще тут? — спросил он, когда мотор заурчал.

Он нажал рычаг коробки передач и подождал, держа ногу над педалью газа.

— Что вы делаете? — проговорил Ньюлэнд, слова вышли невнятно, его челюсть скосило вбок, кровь капала из угла разорванной нижней губы. — Я не понимаю.

Кроу еще раз двинул его.

— Заткнись. У меня от тебя башка разболелась.

25

Нью-Йорк

День двадцать седьмого декабря снова застал всех на работе. Морти пришел в офис, как обычно, раньше Алексис, он уже сидел за своим столом весь в делах, когда Алексис вошла в его кабинет. Скайлер пытался уговорить ее просто позвонить Морти и сказать ему, что она уезжает в давно заслуженный отпуск, но Алексис настояла на том, что должна поехать и поговорить с Морти.

— Привет, — сказал Морти, поднимая взгляд. — Как провела Рождество?

Алексис осторожно улыбнулась, имея в виду, что терпимо. Если бы он все знал, подумала она. Господи, она чувствовала себя такой обманщицей. Нужно ли рассказать ему, что произошло, или нет? Она должна была поделиться с кем-то, но что же именно произошло?

— Я в полном восторге от твоего набора ручек. Спасибо, Морти. Они очень красивые.

— Да какие проблемы. — Он улыбнулся, думая, что в верхнем ящике стола лежит бриллиантовое кольцо, и мечтая о том, чтобы представилась возможность подарить кольцо ей. Если бы только они смогли сблизиться друг с другом. Если бы только не появился этот тип, Скайлер Дэниелс. Из-за него вместо кольца Морти был вынужден в последнюю минуту подарить ей запасной вариант в виде набора ручек. — Твой шарф там. — Он показал на латунные крючки для одежды за дверью. — Замечательный шарф. Просто идеальный.

Алексис на миг бросила взгляд на дверь, потом снова посмотрела на него, расстояние между ними вдруг показалось ей неловким.

— Пора опять впрягаться в хомут.

Морти положил ручку, которую держал над созданным на компьютере логотипом, делая пометки на копии рекламного текста, сопровождающего ее первый макет для издательства Скайлера.

— Мне нравится. — Он постучал по листку обратным концом ручки. — «Книги в крови». Двойной смысл. С одной стороны, это означает природный талант к книгоиздательству, а с другой — завлекает читателя, охваченного жаждой крови. Очень хорошо.

Алексис устало улыбнулась:

— Спасибо.

— Как обычно.

Алексис сдержала улыбку.

— Что случилось? На тебе лица нет.

— Я зашла, потому что мне надо с тобой поговорить. — Садясь, Алексис взглянула на рекламу, которую рассматривал Морти. Когда она продолжила, ее голос был неуверенным, осторожным: — У меня сейчас большие проблемы в жизни.

— Я могу тебе помочь? — спросил Морти, думая, как бы ему хотелось, чтобы кто-нибудь разобрался со Скайлером Дэниелсом.

Может быть, наемный убийца, какой-нибудь зловещий тип вроде Хамфри Богарта с тенью от большой шляпы, косо падающей на глаза, с пистолетом в руке, который молниеносно выпустил бы пулю, прежде чем Скайлер успел бы что-то сделать. Он посмотрел на Алексис. Дэниелс явно сделал что-то неприятное ей. Она была огорчена, и каждый раз, как она бросала взгляд на листок с рекламой, она волновалась еще больше.

— Да, вообще-то можешь, — сказала она, чуть успокаиваясь, — мне нужен небольшой отпуск.

— Насколько небольшой?

Его первейшей заботой были клиенты. Алексис вела несколько крупных проектов, и ее отсутствие могло парализовать компанию. Но когда эта мысль пришла к нему в голову, он отмахнулся от нее и вместо этого сосредоточился на своем, на личном, на потребности, сказав себе: хорошо, она хочет забыть Скайлера Дэниелса. Хочет уехать от него. Морти беспокоился, потому что не смог связаться с Лео Педдлем и всякий раз, как звонил ему в последние несколько дней, слышал только автоответчик. Возможно, все еще хуже, чем он себе представлял, возможно, Лео Педдль разузнал что-то о Скайлере Дэниелсе, и Дэниелс с ним разобрался.

— На пару недель.

— Это не проблема, — сказал он, сохраняя спокойную и понимающую интонацию.

Морти встал из-за стола и обошел его, присел на край, ближе к Алексис.

— Если я что-нибудь могу для тебя сделать, только скажи. Я даже возьмусь лично вести твои проекты, пока у тебя все не наладится.

Алексис посмотрела на него:

— Морти, это здорово. Спасибо тебе. Ты просто душка.

Душка! Морти охватил радостный трепет, его душа запела. Алексис произнесла это добрым, несколько виноватым тоном, но она все же произнесла. Никто еще не называл его душкой, кроме разве что мамы давным-давно.

— А что с проектом Дэниелса? — Морти должен был спросить. — Мне взяться за него? Или оставить, чтобы ты доделала, когда вернешься?

Алексис опустила взгляд на восточный коврик, рассматривая края, где он встречался с блестящим полом из твердой древесины, оттуда ее глаза перебежали на ряд окон с видом на старые дома из серого камня среди новых стеклянных зданий на той стороне 3-й авеню, кое-где виднелись деревья с голыми ветвями, чуть припорошенными снегом. Какой прелестный город. Совсем не кажется опасным. Алексис посмотрела на Морти:

— Честно?

— Что?

Морти вдруг потянуло вперед. Что-то здесь не так, и она ему скажет. У него появилось чувство, словно то, что она скажет, должно доставить ему большое удовольствие.

— По-моему, никакого проекта Дэниелса уже нет.

— Ты хочешь сказать, он от нас уходит? — Морти прикусил язык, хотя ему хотелось крикнуть: «Ага, я же тебе говорил!», но он сумел собрать всю свою порядочность и проявить уважение к чувствам Алексис и восхититься смелостью, которая понадобилась ей, чтобы открыться, чтобы признать поражение.

— Похоже что да, — сказала она, поднимаясь со стула.

Морти подошел к ней, желая утешить, зная, что это ей нужно, но опасаясь сделать неверный ход. Возможно, если он дотронется до нее, это будет непростительной ошибкой. Из-за этого все может поменяться. Из-за одного прикосновения. Одного чисто человеческого поцелуя в утешение.

— Я могу еще что-то сделать для тебя? Я хочу сказать, лично для тебя.

— Нет.

Меланхолическая улыбка тронула ее губы, отчего сердце Морти сжалось. Он не мог видеть, что ей так больно.

— Мне просто надо разобраться в жизни. И отдохнуть.

— Съезди куда-нибудь.

Ее глаза внимательно посмотрели на него с каким-то неожиданным выражением.

— Я как раз об этом думаю.

— Отлично. Но поставь меня в известность, на всякий пожарный. Я не побеспокою тебя, если только не будет крайней необходимости. — Он рассудительно кивнул. — Оставь номер телефона или что-нибудь еще на случай, если я не смогу… ну, ты понимаешь. Но я думаю, все в твоих папках. — Он одобрительно улыбнулся ей. — Ты такая организованная.

— Когда я решу наверняка, я дам тебе знать.

— Хорошо.

Они стояли у двери, смотрели друг на друга.

— Спасибо, — сказала Алексис, признательно улыбаясь. Она наклонилась и поцеловала его в щеку. — Небольшой отпуск — это именно то, что мне нужно, чтобы привести себя в порядок.

— Ты этого заслуживаешь. — Он открыл ей дверь, вне себя от радости, что она его поцеловала.

— Увидимся, Морти.

— Береги себя и звони, если тебе что-то понадобится.

Она кивнула и направилась через широкое фойе мимо приемной, где сидели несколько клиентов. Она улыбнулась им и поздоровалась. Один из них встал, здороваясь, он подумал, что она ищет его, перекинулся с ней парой слов и снова сел, после того как она объяснила, что заниматься им будет Морти. Алексис сказала ему, что уходит в отпуск, чувствуя укол вины за то, что она бросает Морти и своих клиентов, но дела и так шли ни шатко ни валко. Так всегда бывало в это время года.

В лифте она представляла себе солнечные пляжи Испании. Она думала о том, как солнце способно восстанавливать. Она уже чувствовала, как в ее тело проникают жара и теплые лучи, а она совершенно неподвижно лежит рядом со Скайлером, и на коже выступает пот. Она еще больше вспотела, представив себе, как соберет чемодан, полетит на самолете, заглушая свою интуицию, нашептывавшую об опасности. Несмотря ни на что, Нью-Йорк по-прежнему ее дом. И как она ни старалась вызвать в мыслях ослепительный солнечный свет, все, что в них отражалось, было зловеще затянуто тенями.

Она чувствовала себя выжатой как лимон. Будет суд, и ей придется через него пройти. Морти узнает о мужчине и женщине, которые пытались ее убить. Газеты подхватят историю — вот за такими жареными фактами они и охотятся, — и так придет конец ее карьере, во всяком случае, она может серьезно пострадать. Алекс не сможет встречаться с клиентами лицом к лицу, если они узнают, что она лежала где-то связанная и голая, что она замешана в темной истории, пусть даже против своей воли. Возможно, если она уедет со Скайлером, ей лучше всего было бы там и остаться и никогда не возвращаться.

Она подумала о матери и о том, как случившееся скажется на ней. Нет, это выше сил Алексис. Так или иначе, она мало что сможет рассказать, в лучшем случае только опознает лица. Она помнила эти лица, видела их перед собой, они казались ей зловещими, но она очень мало знала о том, что на самом деле произошло в той комнате, что сделали с ней, насиловали ее или нет.

Скайлер сказал ей, что ничего не было, и она поверила ему на слово, но ее тело пронизывала гадливость каждый раз, как она пыталась вспомнить. Она повисала в одурманенном ступоре и могла вспомнить только волны искаженного, далекого звука и время от времени движение пружин кровати под собой, когда медленно опускался вес, а потом медленно поднимался. Она ничего не видела. На ней от начала до конца был кожаный капюшон, и она все еще ощущала его на лице. Капюшон напомнил ей о Хеллоуине, но эта маска была без лица, ее сделали не для того, чтобы изменить ее личность, но чтобы полностью ее уничтожить.

Она также не имела возможности видеть тогда, когда убили Дэрри. Так теперь считала полиция. Ей сказали, что Дэрри убили люди из соседней квартиры, выбросили из окна из-за того, что они поругались. К счастью для Алексис, для полиции не явилось неожиданностью происходившее в квартире 1506. И теперь все сложилось. Все обрело для нее смысл. Дэрри якшался с этими людьми. В это было так легко поверить. Именно он нашел для нее квартиру, когда они вместе приехали из Лос-Анджелеса. Именно он настоял на том, чтобы она ее сняла. Сколько еще прошло бы времени, прежде чем он привел бы ее к людям из соседней квартиры? Они пришли за ней, пришли, чтобы заставить ее замолчать. Одно к одному. Дэрри. Тот самый тип, который мог бы впутаться в подобные преступления.

— Ты можешь себе представить, что это за люди, которые могут заниматься такими делами?

Алексис сидела за столом напротив Скайлера. Он ждал ее, когда она пришла к себе, и его чемодан уже стоял у нее в квартире.

— Спасибо полиции. — Он улыбнулся ей своей самой сочувственной улыбкой.

— Ничего не помню после того, как женщина сделала мне укол. Ничегошеньки.

— Я же сказал тебе, ничего не было.

Он отпил кофе и пристально посмотрел на нее. Он постоянно так смотрел на нее после того случая два дня назад, просто смотрел, не отрывая глаз от ее губ.

— Ты как?

Скайлер опустил глаза.

— Нормально. — Он поставил чашку на стол и посмотрел на часы. — Скоро нам пора выходить.

Алексис чуть покачала головой:

— Я уже не понимаю, что происходит. Как будто меня захватил какой-то сильный вихрь, и ты единственный, кто дает мне хоть какую-то опору. Если бы тебя здесь не было, не представляю, что бы со мной стало.

— Как только мы приземлимся в доброй старой Испании, все пойдет своим чередом. Вот увидишь.

Он снова посмотрел на нее, его лицо омрачило выражение тревоги.

— Скай?

— Извини. — Он вздохнул и потер лоб над глазами большим и указательным пальцем. — Я так устал.

— Ты поспишь в самолете.

— Да. — Он засмеялся и зевнул, потом встал и поставил чашку в раковину.

— Когда мы вернемся, я хочу переехать, — сказала она и подумала: «Если я вернусь». — Можешь себе представить, что происходило в той квартире все это время? Я думала, там просто парочка занимается сексом.

— Просто что? — пробормотал он, уставясь в раковину.

Он открыл кран, вода полилась в раковину, потом он закрыл воду и отвернулся, она подошла к нему, ее глаза почти ранили.

— Я могла бы прекратить это. Сколько женщин они убили?

Он покачал головой:

— Нет, я не думаю, что их убивали. Я думаю, они не заходили так далеко.

Дрожь пробежала по ее телу.

— Мне каждый раз тошно… когда я просто думаю об этом. У меня кости как будто пустые, болят, как будто… меня что-то преследует.

— Постарайся об этом не думать.

— Я не такая, как ты. Я не могу просто так отмахнуться.

— А ты постарайся. — Он легко положил ей руки на плечи и нежно сжал.

Алексис закрыла глаза, восхищенная его нежным прикосновением, ее тело расслаблялось в его руках. Он ничего не говорил несколько минут, тогда она открыла глаза и посмотрела на него.

— Ты думаешь, то, что там происходило, — это не зло?

— Нет, не зло несет ответственность.

— А что же?

— Прошлое одного человека, которое хочет пролезть в чужое будущее и утянуть его назад.

Алексис с сомнением посмотрела на него:

— Ты хочешь сказать, что если у человека было ужасное прошлое, то зло приходит оттуда?

— Или просто такова человеческая природа.

— Не думаю, что дело в человеческой природе. Некоторые люди просто пользуются прошлым, оно как бы оправдывает, что они ведут себя как подонки.

— Это происходило с начала времен: пытки, убийства. Для нас это естественно. Если бы это не было естественно, тогда бы этого не происходило.

Она чуть напряглась в его руках.

— Во мне этого точно нет.

— Я просто рассуждаю, пытаюсь понять.

— Тошно.

Она сморщилась, подумав о том, как она лежала там голая перед всеми. И о том, что заставили Скайлера сделать с ней. Она понятия не имела о том, как далеко это зашло, не могла найти сил, чтобы выудить из него подробности, и была уверена, что он лжет, чтобы защитить ее. Может быть, в Испании они поговорят о подробностях. Им нужно уехать подальше от этого места и от того, что произошло, и обсудить это так, будто там участвовали люди, с которыми они были едва знакомы, которые жили на другом континенте, далеко, в чужой стране.

— Давай пока забудем об этом, — предложил он.

— Я не могу.

— Ты должна.

— Почему?

— Потому что все прошло.

— Что?

— Прошлое. — Он скривил губы, его глаза остекленели, что было первым признаком охватывавшей его слабости, и на лице появилось выражение обиды, которое укололо Алексис в самое сердце.

— О, Скай, — сказала она тихо, глядя, как слезы подступают к его глазам. — Как твои синяки?

— Нормально.

— Это было ужасно, да?

— Да.

26

Торонто

Звонок прозвонил дважды, прежде чем Триш смогла подойти к двери. На сегодня Триш отдала Кимберли своей матери и потому воспользовалась свободным днем для того, чтобы докрасить одну из свободных спален на втором этаже, куда она планировала переселить Кимберли, когда девочка подрастет. Когда она подошла открыть дверь, на ней был надет ее заляпанный белый комбинезон и руки были перепачканы краской персикового цвета.

На пороге стоял незнакомый ей человек.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Вам кого?

Она оглядела светловолосого мужчину привлекательной внешности. Если бы не оттенок жесткости, который придавал его лицу волевой характер, она бы приняла его за одного из состоятельных друзей Грэма. Но в этом человеке было что-то большее, чем этот утонченный лоск, эта сдержанная манера воспитанной оболочки.

— Ваш муж дома?

— Нет, простите. Он некоторое время назад уехал на работу.

— Я подумал, что у него может быть выходной.

Взглянув поверх женщины, голос которой он узнал по записи телефонных разговоров, сержант Кроу за ее спиной увидел изящную лестницу с резными перилами и обшитый панелями красного дерева коридор, уходивший в глубину дома. Прежде чем прийти сюда, он заглянул на склад Олкока. Там оказалось пусто, так что Олкок либо ехал на склад, либо куда-то еще.

— Ему что-нибудь передать?

Кроу оглянулся на свою машину, оставленную на подъездной дорожке, и увидел сквозь окно сидящего там в наручниках Стэна Ньюлэнда с опухшим лицом. Когда он снова посмотрел на женщину, то заметил, что она тоже посмотрела в машину, и потом ее глаза медленно встретились с его глазами.

— Вы полицейский, — сказала она.

Он не ответил, поняв, что приехать к ней было ошибкой. Он надеялся, что Олкок будет дома и сам откроет дверь. Тогда он смог бы по-быстрому вывести его. Но там оказалась эта женщина, которая потом сможет его опознать.

— Вы любите своего мужа, миссис Олкок?

— Я… не понимаю, какое…

— Это важно, потому что на самом деле вы не должны… испытывать привязанность к такому человеку, как он.

Она стала закрывать дверь.

— Простите, у меня дела…

— Миссис Олкок. — Кроу положил руку на резную панель двери. — Так ваш муж считает себя еще сильнее, когда он знает, что может убивать и по-прежнему быть любимым, мучить женщин за спиной у жены, а потом обманом заставлять ее любить себя. Дома все так мило. А вне дома он чудовище.

Чудовище? Он пожалел, что так выразился. Слишком резкое слово. Невероятное, фантастическое. В реальном мире чудовищ не существует. Это больше похоже на Джекила и Хайда.[7] Человек с двумя лицами. Чтобы создать чудовище, нужно сначала сделать его человеком.

— Я не обязана вас выслушивать.

Кроу поднял руку. Она права. Она не обязана его выслушивать. И никто не обязан. С какой стати? Дверь захлопнулась, и он стал разворачиваться на пороге, как вдруг услышал звук снова медленно открывающейся двери. Он уставился в землю и стал говорить, говорить ради этой женщины:

— Если вы хоть сколько-то цените жизнь огромного количества девушек, тогда сделайте вид, что вы никогда меня не видели. У вас же есть дочь, верно? — Взгляд, который он бросил на нее, одновременно и угрожал, и молил о помощи. Он смотрел, как она отреагирует на его слова. — Не соглашайтесь с этим. Я имею в виду, вы должны ее защитить.

— Вы арестуете моего мужа?

Кроу на минуту задумался. Какое-то время назад он бы арестовал Олкока, но больше он не считал себя полицейским. Он пошел дальше, преодолел границы, державшие его в бюрократических рамках нового, несправедливого правосудия. Теперь он будет творить правосудие так, как он его представляет, старым способом. Никаких добреньких формальностей, позволяющих освободить преступника, никаких сделок, никаких богачей, покупающих невиновность за деньги. Отныне только чистая справедливость. Нет, даже не так. Одна жизнь за множество отнятых жизней. На самом деле даже смерть одного человека не уравняет весы. Правосудие — это сильно искаженная абстракция.

— Ваш муж убийца. — Он говорит лишнее, но это должно быть сказано. — Он снимает порнофильмы, где мучают девушек. Вы знаете, что это такое?

Триш почувствовала кружение и легкость в голове. Она крепко вцепилась в дверную ручку и уставилась на белый зимний двор прямо перед собой. Мужчина пошел прочь от нее, выдыхая ртом, он испытывал потребность срочно поставить барьер в виде расстояния между ним и ею, как будто он боялся того, что сейчас произнесет Триш.

Она услышала свой голос, такой тихий, как будто слетал не с ее губ.

— Что вы хотите сделать?

— Вы не знаете меня, миссис Олкок. Я здесь никогда не был.

— Не делайте ему больно, — удалось выговорить ей, но в ее словах не было силы.

Триш была как в тумане, из-за его слов у нее чуть сместилась фокусировка. Она видела только смутный образ мужчины, которого она никогда не видела раньше, который пришел сказать ей, что собирается убить ее мужа за то, что он сделал без ее ведома, за жизнь, которой он жил помимо их общей жизни. Чудовище в человеческом облике, которое она укрывала своей любовью.

«Что там происходит?» — оцепенело спросила она себя, услышав далекий звук захлопнутой автомобильной дверцы. Она держалась за дверную ручку и смотрела на дома на другой стороне улицы, на рождественские гирлянды и вырезанные в картоне фигуры Санта-Клаусов. С безветренного неба стали падать большие хлопья снега. Она подумала, как это красиво, как это идеально красиво, и ей захотелось сказать об этом кому-то, но, мысленно поискав собеседника, она не нашла никого около себя.

Каждый раз, когда Кроу думал о Дженни Киф, он поднимал локоть и бил Ньюлэнда сбоку в голову. Это не мешало ему вести машину. Он оставался спокоен и смотрел на дорогу, держа руль левой неподвижной рукой.

Съехав с бульвара Лейкшор, Кроу направился к Эшбриджес-Бей. Когда он увидел открытые проволочные ворота рядом с портом, он въехал во двор. Когда он заезжал раньше, ворота были закрыты, но теперь и они, и припаркованная рядом с грузовым въездом машина встретили его как добрые знаки. Поставив машину бок о бок с темно-зеленым БМВ, Кроу стянул ноги Ньюлэнда серебристой клейкой лентой, с шумом отдирая ее от мотка, и оставил его в машине.

Стальная служебная дверь была заперта. Кроу нажал на задвижку большим пальцем, но она не поднялась, тогда он оглядел выкрашенные в болотный цвет боковые стены склада в поисках окон и заметил их наверху.

Только одна машина, подумал Кроу, оглядываясь. Одна. У мистера Олкока никакой защиты. Очевидно, он не считает себя преступником и, следовательно, не чувствует необходимости нанимать телохранителя или «помощника».

У Кроу были все улики против Грэма Олкока. Он уже видел многих таких же, как он. Съемка порнофильмов была для него скорее игрой, чем работой, скорее увлечением, чем бизнесом. Ньюлэнд, с другой стороны, занимался и другой незаконной деятельностью. Ввоз наркотиков — героина и кокаина — по иному пути распространения, участие в коммуникационном пиратстве, проникновение в электронные системы спутниковой передачи, чтобы влезать в дома людей по всей стране. Кроу мог только догадываться о широте замыслов Ньюлэнда, только смутно представлять себе глубину его развращенности.

Олкок ничего не знал об этих делах и, безусловно, весьма обеспокоился бы, если бы Ньюлэнд упомянул о них при нем. Человек с совестью, горько подумал Кроу. А может быть, он все знал о Ньюлэнде. Если так, то он не проговорится. Пускай. Он виновен в другом, например в убийствах молодых девушек. Телефон Олкока прослушивали, и Кроу слышал много праведных увещеваний Олкока об ответственности и доверии, которыми он наставлял свою жену. Если и есть на свете что-то, что он презирает, то это бесчестные, лицемерные люди. Лицемерие не давало ему покоя, потому что лицемерие — это аргументированный вариант откровенной лжи.

Кроу вернулся к машине и посигналил. Он не стремился застать Олкока за совершением преступного деяния. Его вина уже доказана. Теперь Кроу хотел только, чтобы Олкок показал свое лицо, чтобы он мог арестовать его и отвезти в такое место, которое Олкок хорошо знает, по шоссе 401 после выезда из Торонто, где Олкок и Ньюлэнд ездили столько раз, пока в душах у них росло возбуждение. Только на этот раз их будет переполнять страх. Хищники станут добычей.

Он оперся рукой на руль, продолжая сигналить, стал ждать, поглядывая на Ньюлэнда.

— Ну, как ты теперь себя ощущаешь?

Ньюлэнд буркнул что-то вздувшимися губами. Его левый глаз распух и закрылся.

Кроу мрачно усмехнулся:

— На мой вкус, вы выглядите хорошо, как никогда, мистер Ньюлэнд. Вам идет.

Краем глаза он заметил движение. Отворилась серая стальная дверь, и Олкок вышел посмотреть, кто там шумит. Кроу остановил машину так, чтобы ее загораживал БМВ, не желая, чтобы Олкок заметил Ньюлэнда раньше времени.

Выходя из-за машины, Кроу улыбался.

— Это ваш БМВ?

— Да.

— Простите, кажется, я его задел сбоку. — Он пнул по дверце ногой.

— Эй! — Олкок сбежал по трем бетонным ступенькам в два взвинченных шага. — Вы что творите?

— У меня нервный тик в ноге, ужас просто. — Кроу снова пнул БМВ, оставив вмятину. — Врачи говорят, я пью слишком много кофе.

Он попятился назад, чтобы ударить с разбега.

Олкок подошел ближе и несколько рассеянно стал рассматривать нанесенный его машине вред. Кроу достал из кобуры пистолет и направил его между двух машин, держа его так, чтобы его было незаметно со стороны, на случай если кто-то пройдет по улице за проволочным ограждением.

— Садись в машину. На заднее сиденье.

Олкок без лишних вопросов нырнул в открытую сержантом дверцу. Кроу нашел рулон клейкой ленты и связал руки Олкока за спиной, потом связал ему ноги. Рот залеплять не стал. Он хотел услышать то, что будет сказано. Возможно, по дороге он станет свидетелем интересного разговора между Ньюлэндом и Олкоком. Он подозревал, что у них будет о чем поговорить.

— Беседуйте, как будто меня здесь нет, — сказал он им, подмигнув Грэму Олкоку, прежде чем захлопнуть дверцу.

27

Нью-Йорк

Человек смотрел, как они выходят из дома и направляются к ожидавшему их такси. Он внимательно рассматривал их, как они обменивались репликами, пока таксист загружал чемоданы в багажник и захлопывал его. Человек ждал, потом таксист сел за руль и поехал, и человек, подождав пару минут, тронулся вслед за ним.

До международного аэропорта Кеннеди они доехали без происшествий. Человеку удалось без труда проследить за такси. Он ездил по этому маршруту бессчетное количество раз, когда летал в командировки. До аэропорта он ехал практически на автопилоте.

Такси въехало на пандус, ведущий к международному терминалу, и человек лишь чуть-чуть удивился, увидев, что они остановились там. В конце концов, ему же сообщали об их планах. Они уедут, улетят, но только в том случае, если ему не удастся сделать по-своему.

Он остановил машину, несмотря на запрещающий парковку знак. Он обернется быстро, а кроме того, даже если его машину эвакуируют или оштрафуют, все равно дело того стоит. Небольшая цена за награду, которую принесет ему то, что он собирается сделать.

Алексис и Небесный Конь регистрировались у стойки «Иберия эрлайнз», когда человек их заметил. Алексис позвонила ему накануне и рассказала, куда они едут, назвала дату и время вылета, упростив ему задачу. Он держался поодаль, адреналин пульсировал в его теле, придавая бодрость и ясность его мыслям, он казался себе чрезвычайно опасным.

Небесный Конь поставил чемоданы на плоские серебристые весы, и Алексис оглянулась. «Может быть, ждет меня», — подумал человек. Он выслушал объявления на английском, потом на немецком, французском и испанском. Служащий за стойкой регистрации передал паре посадочные талоны и показал дорогу. Человек наблюдал за всем этим издалека и не мог их слышать, но легко все понимал. Их жесты и движения тел не оставляли загадок.

Человек шел за ними по широкому коридору, он быстро шагал, чтобы подобраться поближе и сделать то, за чем он явился. Вскоре они подойдут к зоне безопасности. Он ускорил шаг, теперь между ними оставалось не больше семи метров. Объявление по-арабски. Он хотел, чтобы пара разделилась, разошлась по разным местам. Ему нужен был один Небесный Конь. Было бы гораздо легче разбираться с ним без постороннего вмешательства. Объявление по-китайски. Еще одно по-французски, женский дикторский голос резок и отчетлив. Человек замер, увидев, как Небесный Конь оглянулся, ища чего-то или кого-то, и показал жестом, что сейчас вернется. Пойдет в туалет, подумал человек. То, что нужно.

Он пошел по коридору по направлению к знаку с фигуркой мужчины. Он прошел прямо мимо Алексис, достаточно близко, чтобы дотронуться до нее, но она не узнала его в гриме, с длинными волосами и усами. Он оглянулся на нее, поворачивая ко входу в туалет, и увидел, что она с тревогой смотрит в сторону зоны безопасности.

Теперь Небесный Конь его выслушает, и все будет решено. Вот так просто. В конце концов Алексис будет принадлежать ему. Он захватил с собой бриллиантовое кольцо, на всякий случай. Это будет незабываемое предложение. Больше никакого Дэниела Ринга, Небесного Коня. Лео Педдль все рассказал ему. Детектив позвонил Морти, просветил его о прошлом Небесного Коня и велел передать тому, что, если Ринг тут же не явится в полицейский участок, не заберет свое заявление против него и не заявит, что это просто была экзотическая вечеринка, тогда Педдль все выложит полиции. Ему все равно, что у них есть на эту суку Винсер. «Скажи ему, что я хочу выйти отсюда, иначе ему не поздоровится. Скажи ему, что меня ничего не волнует, кроме меня самого. Приведи Ринга сюда, или полиция многое узнает и о нем, и его прошлых делишках».

Короче говоря, Морти скажет Дэниелу Рингу все, что он узнал. И велит ему убираться без Алексис. Велит ему не возвращаться к ней и оставить их вдвоем. И потом, когда Ринг исчезнет с их пути, он сделает Алексис предложение, может быть, даже займет место Ринга, и они вместе улетят в Испанию, там же поженятся и проведут медовый месяц. Ринг прислушается к доводам рассудка. Морти на всякий пожарный взял из своего пентхауса травматический пистолет для самозащиты. Он не такой дурак. Он понимает, что их разговор легко может перейти в драку. Но он будет вести себя разумно и спокойно. Туалет — прекрасное место для таких разговоров. Там всегда есть люди, свидетели, кто-то постоянно входит и выходит. Ринг не посмеет что-нибудь там вытворить.

Небесный Конь Ринг мыл руки над одной из раковин, когда вошел Морти. Раковины с обеих сторон от него занимали бизнесмены, один араб, а в другом чувствовалось что-то туманно латиноамериканское. Морти подождал, пока араб высушит руки и отойдет. Тогда он занял его место, намочил руки и бросил взгляд в сторону.

— Небесный Конь, — сказал он тихо, и тот на секунду замер, но не взглянул на говорившего.

Вместо этого он посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной, потом перевел глаза на отражение Морти.

— Мистер Рикнер, — сказал Ринг. — Какой камуфляж.

— Мистер Ринг.

Морти необъяснимым образом чувствовал какое-то товарищество между ними, странное чувство отождествления. Ощущение маскировки внутри маскировки. Он намылил руки, сполоснул, потом стряхнул с пальцев воду, выпрямился и подошел к автомату с бумажными салфетками.

— Перейду сразу к делу, — сказал Морти, отходя в сторону после того, как оторвал салфетку и пропустил к автомату Небесного Коня. — Мне звонил человек по имени Лео Педдль.

Небесный Конь кивнул.

— Знаю. Он звонил, чтобы кое-что рассказать и предложить мне уговор. Я должен кое-что сделать, иначе он сделает кое-что другое.

Морти закончил вытирать руки, скомкал бумагу и бросил в мусорный контейнер.

— Откуда вы знаете?

— Вы думаете, у меня нет друзей? — тихо спросил Небесный Конь. — Друзей в полиции? Поверьте, Педдль для меня не проблема.

Морти посмотрел на Ринга. Он был выше ста восьмидесяти сантиметров и крепкого сложения. Рекламщик завидовал ему, даже завидовал тому, что он киллер. Он казался таким достойным, собранным, полностью контролирующим обстановку. И когда происходит что-то, что действует ему на нервы, он просто это устраняет. В моральном смысле это достойно порицания, понимал Морти, но где-то внутри это казалось ему правильным.

Небесный Конь смотрел на него слишком бесстрастно, подтверждая подозрение, которое постепенно зародилось у Морти во время поездки в аэропорт. Насколько он понимает, Ринг попытается его убить.

— Там, где он сейчас, долго ему не продержаться, — сказал Ринг, не сводя глаз с Морти, не утруждаясь, в отличие от него, наблюдением за мужчинами, подходившими к раковинам. — Деньги заткнут рот всякому.

— Мне нужно только одно, — вздохнул Морти.

— Мне тоже. — Небесный Конь повернулся к одной из кабинок. — И я знаю, чего хотите вы. — Снова взглянув на Морти, он сказал: — Алексис, — достаточно громко, так что один из стоявших у раковины поднял глаза к зеркалу, интересуясь происходящим.

Он допускает ошибку, привлекая к себе внимание. Лучше всего идти по миру незамеченным, так, чтобы отражение души не оставалось затерянным в воспоминаниях других людей.

Морти кивнул.

— Отлично. — Конь нахмурился, признавая поражение. — Ладно. Вы пойдете со мной, когда я выйду, и мы ей все расскажем. — Он открыл дверь кабинки. — Я все равно ею просто пользовался. Она для меня ничего не значит. Передаю ее вам вместе с моим благословением.

— Прекрасно, — твердым тоном сказал Морти.

Он чуть улыбнулся почти победной усмешкой. Все шло как по маслу. Просто идеально. Как по писаному. В кои-то веки. В кои-то веки, наконец-то.

— Только подождите меня минуту.

Небесный Конь вошел в кабинку, захлопнул дверь, опустил задвижку и закрыл глаза. Однажды он уже убил человека в туалете. Это было нетрудно. Смерть возможна в любом месте, если ее достаточно тщательно продумать, осмыслить порядок действий и каждое следствие, которое возникнет из первого импульса. Сложить отдельные куски и составить подробный план дороги со всеми ответвлениями. Предвидение как выработанный фрагмент мысленной карты.

Наклонившись вперед, он опустил руку к левой ноге, завернул и приподнял край джинсов, открыв прикрепленные к ноге кожаные ножны и ручку ножа, вырезанную так, чтобы точно входить в его руку. Этот нож сделала для Небесного Коня его бабушка Энни Твоукс, Хранительница Масок, из пропавшего теперь поколения, направленного по ложному пути, вынужденного исчезнуть, как исчезнет и он сам, забыв все, что сделало с ним прошлое. Новое начало на другом континенте через полное растворение его легендарного наследия.

Достав нож — избавиться от него Ринг и зашел в туалет, — он поздравил себя с тем, что придержал его до этого момента. Без его идеальной холодной гладкости ему пришлось бы здесь задержаться. Алексис, наверно, уже начинает волноваться. Он осторожно поставил правую ногу на край унитаза, прислонил руку к холодному металлу стены и встал левой ногой на другую сторону унитаза, оставаясь на корточках. Он осмотрительно, медленно выпрямился, чтобы никто не заметил его, и застыл, нависая сверху, как легендарный Небесный Конь, от которого он взял свое имя.

Морти стоял в стороне, в углу у дальнего края большого зеркала во всю стену. Он отошел подальше, чтобы не маячить на глазах, он беспокоился о том, чтобы не мешаться, о том, чтобы стать незаметным, о том, чтобы сделать то, что ему велели. Он еще раз помыл руки, стараясь смешаться с остальными, на его лице играла улыбка, когда он отряхивал руки, выпрямлялся и отворачивался от раковины, а фальшивые усы над губами чуть отклеились с одного кончика. Он направился к бумажным салфеткам, вытер руки, кивнул какому-то бизнесмену, и его уверенная улыбка застыла от удара, когда нож, брошенный в его сторону и вонзившийся ему в шею, толкнул его к стене и выплеснул красную кляксу на кафель в том месте, где острие вышло из горла. Он осел, как мешок, весь залитый кровью, колени согнулись, и осторожно дотронулся пальцами до горла недоверчивым жестом, как будто кто-то застегнул фантастическое ожерелье у него на шее.

В сумятице среди ошарашенных мужчин, окруживших Морти, Небесный Конь отвязал ножны, спустил их в унитаз и вышел из кабинки.

— Что случилось? — спросил он одного из стоявших над телом.

Человек пожал плечами и снова посмотрел на Морти.

— Я позову полицию, — сказал Небесный Конь.

Выйдя из туалета, он целеустремленно направился к ждавшей его женщине.

— Я уже начала волноваться, — сказала Алексис, беря его под руку.

— Волноваться не о чем, — спокойно посоветовал он. — Ты слишком много волнуешься.

Она подошла к очереди у паспортного контроля.

— Ты хоть чуть-чуть нервничаешь?

— С какой стати? — Он повесил на плечо сумку и посмотрел на нее.

— Из-за полета.

— Я летать не боюсь. Я всегда думаю только о том, что ждет меня на том конце. Никогда не думаю о дороге.

— Солнце и песок. — Она поправила ремень своей дорожной сумки.

— Да.

Он заметил легкость его правой ноги, легкость его шага, когда уже не было ножа и ножен, заметил незанятость этого пространства на своей дышащей коже. Свежесть. Все маски сброшены. Он взял Алексис за руку.

Теперь осталось только подняться в небо.

28

Торонто

Кроу взял видеокамеру под подписку из 52-го отдела и без пленки установил ее в комнате дома в окрестностях Уитби. Он освободил ноги пленникам и выпустил обоих во двор, ему пришлось сдерживаться, чтобы не пристрелить их там же и тогда же, пока они шли впереди, пристрелить, чтобы их тела упали на замерзшие следы колес, оставленные посетителями этого дома жестокостей, оставив их кровоточить на холоде, чтобы от их тел поднимался пар. Кроу пришлось стряхнуть с себя эту мысль. Это было бы слишком легко. Так он почувствует даже еще большую пустоту. Ему нужно было затянуть процесс, чтобы наполнить пустоту раскаяния долгой, более существенной игрой страдания.

Внутри Кроу сорвал натянутую повсюду желтую полицейскую ленту, потом отвел пленников наверх, смахнул желтую ленту поперек двери и вошел в комнату. Он опять связал ноги Олкоку и толкнул его на матрас, потом привязал Ньюлэнда к стулу, чтобы тот смотрел. Он даст им попробовать собственного лекарства, побыть в шкуре девушек, которых они истязали. Начнет резать их неглубоко, и постепенно раны будут становиться все глубже, а потом он бросит их умирать от потери крови.

Кроу снял пальто, положил на стул, закатал рукава джинсовой рубашки и встал неподвижно, купаясь в страхе двоих мужчин, принимая его, вбирая его за всех тех девушек, которых они убили, упиваясь, наполняясь им, пока его не испугала дрожь под кожей и шум в голове, и он уже не знал, хватит ли ему злости, чтобы сделать то, что он собирался. Сможет ли он заставить себя взрастить такое бесстыдное вожделение к смерти?

Кроу оставался неподвижен, лихорадочно бдителен, Олкок лежал на матрасе сбоку лицом к нему, а Ньюлэнд глядел со стула умоляющими глазами, не чувствуя в этом никакого смысла.

Как далеко он может зайти? Кроу подумал о жене Грэма Олкока, об их дочери. О боли, которую вызовет смерть одного человека, о боли, которую Олкок навлек на семьи тех, с кем он расправлялся такими жестокими, немыслимыми способами. Семьи, которым до конца дней придется жить с этим мучительным знанием. Их дети убиты в муках, несмолкаемые крики их детей сделают их глухими и слепыми к доводам разума и целесообразности, заставят забыть о том, что в этом мире случаются и добрые дела.

Он перевел взгляд на Стэна Ньюлэнда. Если кто-то и заслуживает медленной и мучительной смерти, так это он. Разбираться в этом для Кроу было уже слишком. Охватившее его безумное ощущение власти оказалось ложным. Он это понял. С ним, как с офицером полиции, уже бывало, что на него накатывал прилив всемогущества, но теперь это было другое, более личное, почти интимное сочетание превосходства и мести.

Смерть этих двух людей даст ему чувство облегчения, но какую пользу принесет она тем, кто уже умер? Это чистый эгоизм. Эти двое должны понести такое наказание, чтобы остальные узнали о том, какая участь постигает злодеев. Долгий судебный процесс, широко освещаемый средствами массовой информации. Как бы он ни презирал хищную природу прессы, они предостерегут родителей об опасностях, грозящих детям. Будьте осторожны. Бойтесь. Ваши дети вырастают, приближаясь к мучительному концу. Вы должны ценить их.

Но как быть с новыми ограничениями на освещение процессов в прессе? Будут ли эти меры приняты в данном случае, чтобы защитить невинных? А как быть с невинными, за которыми продолжится охота? Что остановит спрос?

Подняв револьвер, взятый из бардачка в машине Ньюлэнда, Кроу обошел матрас с другой стороны и нацелился в затылок Олкока. Он встал в позу, которая представлялась ему на видео с мучениями Дженни, мысленно надел на себя ее разбитые очки и по инерции этого воспоминания спустил курок. Гром выстрела сотряс тело Олкока и весь верхний этаж, сообщив Кроу о величине комнаты. Среднего размера обширность, определенная эхом.

Ньюлэнд смотрел вверх со своего стула глазами, зараженными красным страхом, повсюду брызги крови и мозгов широкими и свежими мазками. Влажный, хлюпающий звук ударил в стену. Безумный, сердцебиенный крик его тела, конечный акт самопоглощения, его наступающей смерти. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, держась за себя, ожидая, когда услышит освобождающий щелчок.

— Ты достоин лучшего, — сказал Кроу, целясь Ньюлэнду в голову, и расстрелял оставшиеся патроны, не считая выстрелов, но воспринимая их как один мощный голос, наполняющий его голову, и он становился сильнее от грохота и дыма стрельбы, от чувства воздаяния, пока Ньюлэнд полностью не лишился головы.

Теперь остались только два тела. Больше ничего. Окровавленные и безлицые. Кроу сделал свое дело. Он опустил револьвер и снял черные перчатки, чтобы дать пальцам ощутить воздух, стараясь ни до чего не дотрагиваться на обратном пути, потом опять надел одну перчатку, чтобы открыть дверь.

Никто никогда не узнает, что он был там. Скажут, что произошла очередная криминальная разборка. Он подпустит в печать необходимые сведения о грязных махинациях, в которых участвовали они оба. Надули кого-то из соучастников. В таком исходе нет ничего необычного. Совсем ничего необычного.

— Папа, — сказала Кимберли, когда вечером мать подтыкала ей одеяло.

Она протянула руки, чтобы обнять, и держала их, смеясь Триш в ухо, потом улеглась в кровати.

— Где папа?

— Папы нет дома, детка. — Триш чуть не подавилась этими словами.

— Папа идет?

— Спи, детка. — Триш дотронулась до мягкого лица дочери, погладила ее по щеке и шептала: — Тихо, милая, тихо, — пока глаза Кимберли медленно закрывались, потом на миг открылись, лениво, взгляд расфокусирован, и тут же снова закрылись.

Триш поцеловала дочь, задержав лицо у ангельских губ спящей Кимберли. Она дотронулась до светлых кудряшек, пригладила простыни, потом встала и посмотрела на своего безупречного ребенка с глубоким ощущением благодати.

Подходя к двери, она взглянула на ночник в виде русалочки с румяным, улыбающимся лицом, машущими руками. Она посмотрела в окно детской, сквозь кружевные занавески, и увидела окаймлявшие улицу дома, треугольные, засыпанные снегом крыши, роскошные седаны, припаркованные у каждых ворот. Парень и девушка шли по улице, держась за руки. Триш показалось, что она узнала в девушке дочь одной из соседок. Девушка побежала вперед, набрала пригоршню снега с лужайки, быстрыми хлопками слепила в снежок и неуклюже бросила в парня, который сумел уклониться. Девушка подождала, потом побежала от него, но парень легко ее догнал, подхватил со спины и поднял в воздух. Потом они поцеловались.

Наблюдая эту сцену, Триш почувствовала слабость, вспомнив подростковое томление, драгоценное ощущение страсти, занимавшее весь ее ум, она мечтала только об этом. О чем-то простом и волшебном. О любви без всех ее сложных условий. Она покачала головой, не зная почему подумав о Грэме, и дала зарок не обманывать себя. Триш обнаружила, что боится его возвращения, гораздо больше боится оказаться с ним лицом к лицу, чем услышать новость о его смерти.

— С Новым годом, милая, — сказала она, чувствуя, что ей необходимо вернуться к кровати Кимберли.

Она встала на колени и тихо опустила голову на маленькое, теплое тельце под одеялом.

На обратной дороге в Торонто по шоссе 401 Кроу думал, сколько там пролежат тела, прежде чем кто-то их найдет. Всякий раз, как ему в голову приходила мысль о том, что он мог допустить ошибку, он сразу же вспоминал Дженни, ее горько-сладкое лицо, ее скрытую в глубине невинность, невзирая на то, что ей пришлось пройти, доверие, которое она чувствовала к нему, и его мимолетное чувство вины за пули, выпущенные в головы таких, как Ньюлэнд и Олкок, смела праведная, оправдывающая буря. Но безжалостный голос сказал ему, что он все равно отнял человеческие жизни.

Но никто не может сказать ему, что они этого не заслужили, заверил себя Кроу и вспомнил про права и регистрацию Ньюлэнда и бумажник, в котором они лежали. Он сунул руку в карман, достал их и выбросил из окна, и только тогда вдруг понял: пальцы. В окно улетели отпечатки его пальцев. Потеряны, чтобы их нашли другие.

Ну и пусть, сказал он себе. Все и так уже кончено. Точка.

Глядя на задние фары едущих впереди машин, он свернул на соседнюю полосу, проехал мимо нагруженного мебелью пикапа: кто-то переезжает в город или везет целый мир старых сокровищ, чтобы продать их в магазинах подержанных вещей. Он проехал мимо длинной белой фуры с номерами провинции Альберта. Мимо роскошного седана с седовласым господином за рулем рядом с молодой улыбающейся женщиной. Мимо фургона, который вела женщина с длинными светлыми волосами и курила сигарету, глядя на дорогу. Мимо маленькой машинки, забитой смеющимися, шумными подростками, одна фара не горит, заметил он в зеркало заднего вида. Мимо такси, где темнокожий шофер согнулся над рулем, а двое мужчин на заднем сиденье притиснулись друг к другу. Мимо автобуса, направлявшегося к вокзалу Юнион, и подумал обо всех сидящих в нем людях, кто-то возвращается домой в Торонто, кто-то едет впервые, в голове у них восторг, мысли о новом, идеальном начале, о ночном городе, вновь открывающихся, ясных возможностях света и движения, многих элементах жизни, не останавливающейся круглые сутки.

Он снизил скорость и ждал, несмотря на возмущение ехавших сзади него, пока автобус проедет мимо него по внутренней полосе, потом свернул за ним. Он следовал за автобусом, видя перед собой и справа Харборфронт, потащился за ним на боковую дорогу в Спадину и свернул на Фронт-стрит, где автобус остановился перед длинным каменным зданием.

Кроу встал за автобусом. Посмотрев на вход в вокзал Юнион с его сводчатыми окнами, он прилепил на лобовое стекло полицейский пропуск и вышел из «форда», наблюдая, как люди выходят из автобуса. Те, кто возвращался домой в Торонто, автоматически шли к грузовому отделению за багажом, а приезжие замирали на месте, оценивающе оглядывая высокие дома на противоположной стороне улицы, проходящих мимо людей, ощущая энергию, которая никогда не ослабевает. Из автобуса вышла девушка в кроссовках, несмотря на снег, джинсах и джинсовой куртке, под которой была всего лишь клетчатая рубашка, у нее была кожа сероватого цвета и засаленные волосы. За ней другая, совсем такая же молодая девушка, которая что-то сказала первой восторженным тоном.

Кроу стоял, как будто высматривал в толпе приехавших друга или родственника. Он еще был на взводе после убийств, адреналин придавал остроту его чувствам, и ему хотелось предостеречь девочек: смотрите в оба, мало ли с кем вы тут встретитесь. Есть люди, которые живут только ради того, чтобы вас убить. Но мысль ему самому показалась чрезмерной, фанатичной, пропитанной напыщенным морализаторством. Он подумал о себе, тот еще проповедник, уж чем бы ему ни заниматься, только не проповедовать. Тем не менее, исполненный как будто тщетным желанием сказать им что-то, Кроу смотрел, как девочки пешком направляются на запад по Фронт-стрит и поворачивают на Йорк-стрит.

Ему пришло в голову, не подвезти ли их на своем «форде». Но он знал, что они откажутся. Они никогда не поведутся на такую старую машину, непритязательную одежду. У него нет способа вызвать их доверие. А если сказать им, что он полицейский, то они вовсе не станут с ним говорить. Примут его за какого-нибудь озабоченного трудоголика.

Когда девушки скрылись и автобус полностью разгрузился, Кроу пошел к машине. Его все больше смущало растущее чувство бессилия. Он направился на восток по Фронт-стрит, развернулся на Янг-стрит и поехал назад тем же путем, каким ехал на Фронт-стрит, пока не добрался до Йорк-стрит. Там он свернул, разглядывая выставленные в ряд черные лимузины, припаркованные у отеля «Ройал Йорк». Заметив девушек, которые шли на восток по Веллингтон-стрит в сторону Бей-стрит, он притормозил, подъезжая к ним и обратив внимание, что у них обеих за плечами небольшие рюкзаки. Он проехал чуть вперед, перегнулся через сиденье, опустил стекло и позвал их, когда они проходили мимо, но они даже не оглянулись.

Вот и хорошо, попробовал он убедить себя. Осторожничают, подумал он, обманывая самого себя, зная, что если бы он сидел в «порше» или «ягуаре», то девушки подошли бы к нему, привлеченные богатством, которое лучше укладывалось в рамки их представлений о большом городе. Ему нужно выспаться, перестать думать, просто перестать думать, хотя бы на сегодняшнюю ночь. Завтра, после ночной сумятицы, все будет выглядеть яснее. Ему нужен дневной свет, солнечный зимний день, его абсолютная безупречность.

Он попытался успокоиться, но его мысли были наполнены черными масками на лицах первых бизнесменов города, которые он видел на кассете. Если бы только их лица оказались на видеопленке. Тогда бы он знал, где их найти. Надо забыть об этом на сегодня, сказал он себе. Забыть обо всем. Пора смываться. Если найдут бумажник с правами Ньюлэнда, тогда с ним все будет кончено. А если он скроется, то выдаст себя с потрохами. И в том и в другом случае, когда обнаружат тела, инспектор Нельсон сделает правильный вывод. Кроу придется исчезнуть. Уехать куда-нибудь подальше. Европа показалась ему разумным вариантом. Там столько стран скучено вместе, что можно без проблем переезжать из одной в другую.

Пытаясь отвлечься, думая вместо этого о своей квартире на Квин-стрит, он поехал вперед по Веллингтон-стрит. Девушки, подходя к Янг-стрит, искоса бросили на него подозрительный взгляд. На Веллингтон-стрит он их оставил, а они свернули на Янг-стрит — улицу, о которой они столько слышали и так мечтали стать на ней своими.

Кроу ехал прямо по Черч-стрит и свернул на запад на Квин-стрит. Приехав домой, он вытащил из-под кровати чемодан и стал складывать в него одежду. Сняв вентиляционную решетку в углу комнаты, он просунул руку в дыру, с трудом нащупал то, что искал, под досками пола и достал набитый деньгами конверт. Кроу копил их годами, не доверяя банкам, всегда опасаясь их краха. Он посмотрел на часы, набрал номер авиакомпании «Канадиен эрлайнз» и в последнюю минуту успел забронировать место на беспосадочный рейс до солнечной Испании.

29

Нью-Йорк

Алексис смотрела вниз, на ряды огней взлетной полосы, глядя, как они уменьшаются, их свет так резко и отчетливо выделялся на фоне черного покрытия. Когда самолет взлетал, ощущение подъема всегда наполняло ее трепетом, хотя она боялась взлета, вцепляясь в ручки кресла, а чувство, появлявшееся в паху, втайне нравилось ей.

Через несколько минут она уже видела широкую, всеохватную панораму города, казалось, миниатюрные фары машин замедляют ход, двигаясь по свободным ночным улицам. Люди остались внизу, брошенные на хрупком холоде, и Алексис чувствовала тепло и облегчение, представляя себе испанские пляжи, песок между пальцами, солнечные лучи на коже, медленно придающие ей роскошный бронзовый оттенок. Она надеялась, что понравится Скаю в пляжном виде, надеялась, что не будет смотреться очень толстой в купальнике, который купила специально для этой поездки. Они будут много ходить, исследовать разные уголки, так что, даже если у нее и есть пара лишних килограммов, она их быстро сбросит.

Она отвела взгляд от иллюминатора и меркнущих огней далеко внизу и увидела, что Скай смотрит на нее, его глаза наполнены странной грустью. Она улыбнулась ему ободряюще, желая ради него быть сильной. После того случая в соседней квартире он казался очень уязвимым. Она чуть занервничала, подумав об этом — о пустом бессознании, клонившемся к еще более мрачной, угрожающей тьме, которую, как чувствовала Алексис, она лишь краем не задела. Полиция объяснила ей и Скайлеру, от какой опасности на самом деле их спасли. Из толпы спецназа выступил детектив Помрой, чтобы поддержать их, и объяснил, что полиция держала Дэрри под наблюдением и он привел их к людям из соседней квартиры. Они проникли в нее с разрешения домовладельца и поставили жучки. Они все видели и слышали из своего фургона, припаркованного рядом с домом. Слышали, что приказывали Скайлеру Педдль и Винсер, его героические колебания, когда он не хотел причинить вред Алексис.

— Все будет хорошо, — заверил он их. — Вы прекрасная пара. Только заботьтесь друг о друге.

Она почувствовала странные угрызения совести при воспоминании о Дэрри. Как давно это было? Казалось, прошли годы. Алексис невольно вздохнула и, храбро улыбнувшись, посмотрела вперед.

Она положила дрожащую руку на колени и прижала ее другой рукой. Воспоминания той ночи были похожи на смутный объект, который она видела периферийным зрением, но, когда она поворачивалась, чтобы приглядеться, сфокусировать взгляд, он скрывался. Она подумала о матери и разговоре перед отъездом. Мама наставляла ее: «Отдохни как следует. И будь осторожна. От этих мерзавцев террористов не знаешь, чего ожидать». Алексис сказала ей, что едет с подругой с работы. Солгала о Скайлере. Почему, спрашивала она себя, глядя на него в самолете.

— Я люблю тебя, Скай, — сказала она, пытаясь сдержать словами набухающую пустоту.

Но Небесный Конь не знал, с кем она говорит. Он не узнал своего имени. Мысленно он произнес: Небесный Конь Ринг. Он закрыл глаза, надеясь получить в дар сон, но ничего не увидел.

Они уже поднялись высоко в воздух, летели сквозь облака, вдали и в безопасности. Он подождал минуту, чувствуя, как мимо проходит стюардесса, потом открыл глаза и сказал Алексис:

— Я тоже люблю тебя, очень сильно люблю.

Больше чем в трех тысячах километрах над Атлантикой, на пути из одной страны в другую, без возврата, Алексис наклонилась к Скайлеру и поцеловала его в щеку. Они смотрели друг другу в глаза, лицом к лицу, видя минутную нерешительность, странные, почти неохотные улыбки, которыми они улыбались друг другу, и оба одновременно думали: «Я точно знаю, чего ты хочешь».

Алексис думала о прощении за что-то.

Небесный Конь думал о лежащих в его чемодане пустой кассете и видеокамере, которую он специально купил в эту поездку, чтобы запечатлеть драгоценные воспоминания о минутах, проведенных ими вместе.

Примечания

1

«Блумингдейл» — один из самых дорогих универмагов Нью-Йорка. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Контактор — руководитель рабочей группы рекламного агентства, ведущий работы с крупными клиентами.

3

Ондиннонк — сокровенные благотворные желания души, верование индейцев-ирокезов о том, что душа дает знать о своих естественных желаниях через сны.

4

«Мовиола» — киномонтажный аппарат.

5

Янг-стрит — главная улица Торонто, национальная достопримечательность Канады, некоторое время назад числившаяся в Книге рекордов Гиннесса как самая длинная улица в мире.

6

«Арлекин» — издательство, специализирующееся на дамских романах.

7

Доктор Джекил, герой повести Р.Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», известный ученый и всеми уважаемый человек, нашел возможность разделить в человеке хорошее и дурное и перевоплотился в мистера Хайда, воплощение абсолютного зла.

Content

Кеннет Дж. Харви
Жертва

Часть первая Провести черту

1 Нью-Йорк

2 Торонто

3 Нью-Йорк

4 Торонто

5 Нью-Йорк

6 Торонто

7 Нью-Йорк

8 Торонто

9 Нью-Йорк

10 Торонто

11 Нью-Йорк

12 Торонто

13 Нью-Йорк

Часть вторая Перейти черту

14 Торонто

15 Нью-Йорк

16 Торонто

17 Нью-Йорк

18 Торонто

19 Нью-Йорк

20 Торонто

21 Нью-Йорк

22 Торонто

23 Нью-Йорк

24 Торонто

25 Нью-Йорк

26 Торонто

27 Нью-Йорк

28 Торонто

29 Нью-Йорк

Примечания