Ч. Р. Метьюрин и его «Мельмот скиталец»

1

Роман Чарлза Роберта Метьюрина «Мельмот Скиталец», вышедший в свет в 1820 г., представляет собою яркое явление английской литературы романтической поры. Будучи последним и одним из лучших образцов в ряду так называемых готических романов (или романов тайны и ужаса), широко распространенных в английской литературе на рубеже XVIII и XIX вв., «Мельмот Скиталец» превосходит их не только увлекательностью своего сюжета, но прежде всего серьезной философской мыслью, лежащей в его основе и облеченной в самые неожиданные и фантастические образы и формы. Запутанный сюжет, перенесение места действия из одной страны в другую, притом в разное историческое время, усложненные приемы повествования с перемежающими друг друга вставными повестями разного стиля и назначения, многочисленные действующие лица, находящиеся между собою в таинственных и не до конца раскрытых отношениях, — составляют исторические особенности этого сложного романа как одного из очень характерных произведений английской романтической прозы. Популярность «Мельмота Скитальца» и та роль, которую роман сыграл в западноевропейских литературах XIX в., конечно, основаны были не только на увлекательности его сюжета. Уже первых своих читателей роман Метьюрина увлек также одушевляющим его романтическим неприятием действительности, идеей рокового господства зла в различных сферах общественной жизни современного ему мира, в гневных обличениях которого писатель достиг большой силы: таковы в особенности те части романа, в которых представлены картины городской и сельской Англии или Ирландии, изнанка жизни испанских католических монастырей, устрашающие характеристики судилищ и тюрем Инквизиции.

Судьба «Мельмота Скитальца» в западноевропейских литературах была, однако, довольно своеобразной. Это было не первое и не последнее произведение Метьюрина (являвшегося и поэтом, и драматургом, и беллетристом-прозаиком), но единственное оставившее о себе измять во всех литературах Европы и Америки, даже заглавие которого особенно запомнилось и стало нарицательным. Хотя и в Англии «Мельмот Скиталец» имел множество читателей и поклонников (несмотря на то что второе издание его появилось здесь почти три четверти века спустя после первого), но именно у себя на родине роман подвергся самой суровой критике и осуждению — за «вольнодумство», «кощунственные» речи действующих лиц и т. д. В середине XIX в. казалось даже, что Метьюрин забыт в Англии и Ирландии прочно и навсегда [1]. Однако в последнем десятилетии XIX в. былая слава произведений Метьюрина — как видного писателя, современника Байрона и В. Скотта, — была возрождена здесь заново. Большое и разнообразное литературное наследие, оставленное Метьюрином несмотря на его короткую и печальную жизнь, подверглось обновлению и полной переоценке; в особенности это относится к «Мельмоту Скитальцу». Новейшие переиздания этого романа на разных европейских языках подтвердили высокую оценку, данную некогда этому произведению младшими современниками Метьюрина, и яснее определили его историческое значение. Началось более тщательное и многостороннее изучение творчества Метьюрина в целом, основанное на публикации новых рукописных и архивных данных об истории его жизни, раскрывшее с новых сторон его творческую личность и его наследие. Для правильного понимания «Мельмота Скитальца» мы должны хотя бы вкратце представить себе историю жизни писателя и написанных им произведений.

Чарлз Роберт Метьюрин родился в г. Дублине, в Ирландии, 25 сентября 1780 г. [2] Он был родом из семьи французских протестантов, бежавших из Франции в самом конце XVII в. (после 1685 г., когда был отменен Нантский эдикт, провозглашавший свободу вероисповедания). Предки писателя нашли себе пристанище в Ирландии. По легенде, пущенной в оборот самим писателем и сохраненной с незначительными отличиями во всех старых биографиях Метьюрина, родоначальником этой семьи был Габриэль Матюрен, «подкидыш», которого некая благородная дама нашла в Париже на улице Матюренов (Rue des Mathurins), взяла к себе домой и усыновила, дав ему фамилию от названия той улицы, где он был обнаружен ею, проезжавшей мимо в своей карете. Богатая одежда, в которой он был оставлен неизвестными на улице, служила косвенным подтверждением того, что он увидел свет в аристократическом доме. «Подкидыш» являлся, несомненно, как это было легко предположить, «сыном любви», т. е. незаконным ребенком. Поэтому, по обычаю того времени, жизнь его должна была быть посвящена церкви. В положенное время его отправили в монастырь для подготовки к пострижению. Однако его беспокойная и нервная натура восставала против всякого принуждения, и он возвратился в мир, тайно покинув монастырь. Едва успел он опомниться, как был посажен в Бастилию. В это время ему исполнилось двадцать лет. Вскоре он оставил Францию и бежал в Ирландию.

Такова вкратце легенда о родоначальнике ирландского семейства Метьюринов, как ее изложил со слов самого писателя один из его современников [3]. Заметим попутно, что, рассказывая об этом, Метьюрин оставался в убеждении, что богатая парижанка, усыновившая Габриэля Матюрена, на самом деле являлась его настоящей матерью и что находка мальчика на улице была и задумана, и удачно инсценирована ею для того, чтобы скрыть тайну его происхождения.

Хотя эта легенда в различных редакциях получила широкое распространение и встречается до сих пор во всех сколько-нибудь подробных биографиях Чарлза Роберта Метьюрина, она все же лишена правдоподобия, как, впрочем, и большинство тех легенд, которыми постоянно окружал себя сам писатель. Современники его и потомки верили в историю о найденыше, вероятно, потому, что ее не опровергали ни члены его семьи, ни ближайшие родственники. Однако в настоящее время принято считать, что эта история была вымыслом самого Метьюрина. Важнейший ее источник справедливо усматривают в массовой английской беллетристике конца XVIII и начала XIX в., в которой Метьюрин был широко начитан: во многих романах того времени нередко встречались эпизоды о подкинутых и найденных детях, запутанные повествования о загадках и тайнах их происхождения [4]. Помимо этого, Метьюрин любил объявлять и себя, и своих предков жертвами религиозных преследований. Этой навязчивой мыслью внушены многие страницы его произведений, в которых постоянно варьируются мотивы о невинно гонимых; таков в «Мельмоте Скитальце» рассказ о незаконном сыне герцога, которого заключают в монастырь для принудительного пострижения (см. «Рассказ испанца»), представляющий явные аналогии с легендой о французском предке Метьюринов. Но в романе все является вполне соответствующим исторической действительности, тогда как в вымышленной легенде о предке-католике, воспитанном во Франции и бежавшем оттуда в полукатолическую Ирландию для того, чтобы стать протестантским священником, все в достаточной мере неправдоподобно.

В область более достоверных фактов мы вступаем тогда, когда из одного архивного документа узнаем, что сын Габриэля Матюрена Пьер (или Питер Джеймс) в 1699 г. числился капелланом полка, состоя при французской конгрегации собора св. Патрика и Марии в Дублине [5], а затем получил приход в Киллале, небольшом городке северо-западной Ирландии; Питер Джеймс Метьюрин упомянут в «Мельмоте Скитальце» (гл. I). Достоверно также, что Питер Джеймс умер в 1746 г. Сын его, Вильям вопреки семейным традициям не стал духовным лицом, но получил место в ирландском почтовом ведомстве. После реорганизации почт парламентом он был повышен в должности и с этих пор мог считать себя довольно обеспеченным человеком. Он был женат на Фиделии Уотсон, и от этого брака в 1780 г. родился Чарлз Роберт Метьюрин — будущий писатель.

Вильям Метьюрин имел в Дублине многих друзей, жил открыто, принимал деятельное участие в общественной жизни этого города в течение двух последних десятилетий XVIII в. и мог дать Чарлзу Роберту весьма хорошее воспитание; по семейным преданиям, Вильяму Метьюрину не были чужды и литературные интересы; в юности он даже мечтал о том, чтобы стать профессиональным литератором.

Во всяком случае, в отцовском доме Чарлз Роберт провел счастливое детство; с ранних лет он увлечен был театром, мечтая даже в будущем сделаться актером. В положенное время он был отдан в школу, а по окончании ее в ноябре 1795 г. поступил в Тринити колледж, занимался здесь ревностно и с успехом и закончил его со степенью бакалавра. Он перестал мечтать о театральной деятельности, обратил на себя внимание своими поэтическими опытами, занятиями риторикой, ирландскими древностями (в «Историческом обществе», вскоре закрытом английскими властями «за национализм и неблагонадежность»). Однако, будучи в Тринити колледже, Метьюрин наибольшее внимание уделял изучению протестантской теологии, так как твердо решил стать пастором и добиваться собственного прихода. Трудно сказать, чем вызвано было это решение. Возможно, что на этот выбор оказали воздействие старые семейные традиции, тем более что гражданская служба отца внезапно прервалась и благополучие семьи сменилось все возраставшими материальными затруднениями. Для Ирландии это время было смутным: пора надежд и реформ сменялась жестокой реакцией и репрессиями, впоследствии отразившимися и в произведениях писателя. Метьюрин мечтал о спокойной и обеспеченной жизни, в значительной мере отданной литературным трудам; жизнь в провинциальной местности среди природы и немногочисленных прихожан, вдали от треволнений большого города, в то время, когда ему предстоял выбор поприща, представлялась ему тихой заводью у берега бурного моря. Впрочем, идиллическая картина, мечтавшаяся ему, на деле оказалась обманчивой и не оправдала себя ни с какой стороны.

В 1803 г., когда Метьюрину исполнилось двадцать три года, он женился на Генриетте Кингсбери, молоденькой девушке, происходившей из старой и уважаемой дублинской протестантской семьи. Все биографы Метьюрина обычно ссылаются на то, что родным дедом его жены был тот доктор Кингсбери, к которому Джонатан Свифт обратился с последними словами приязни, перед тем как его сознание померкло навсегда. Брак Метьюрина и Генриетты Кингсбери был счастливым. Она блистала молодостью и красотой, считалась в Дублине одной из лучших певиц, учившихся у знаменитой Каталани. Любовью к музыке и пению отличался и сам писатель.

В том же 1803 г. Метьюрин принял священство и получил место приходского викария в небольшом городке, затерявшемся в глуши графства Гелуэй на западе Ирландии. После Дублина, большого и оживленного города, жизнь в сельской местности показалась ему тоскливой, однообразной и бессодержательной, и он вскоре принял меры, чтобы возвратиться в Дублин. Это ему удалось, и уже в 1805 г. мы снова находим его в ирландской столице в должности помощника священника собора св. Патрика, одного из самых фешенебельных приходов в Дублине, и эту должность он сохранил за собой до своей смерти.

Литературная деятельность Метьюрина началась вскоре после его возвращения в Дублин. В 1807 г. он на собственные средства, но под псевдонимом издал в Лондоне в трех томиках свой первый роман «Семья Монторио» [6]: в следующем году под тем же псевдонимом другой, под заглавием «Молодой ирландец» [7]. Оба эти произведения прошли малозамеченными, но имели для автора некоторое значение, так как явились поводом к заочному знакомству Метьюрина с В. Скоттом и долголетней с ним переписке. В это же время в жизни Метьюрина произошли события, существенно изменившие ее обычное течение и имевшие для него весьма тяжелые последствия.

В ноябре 1809 г. отец писателя, в доме которого он жил, был обвинен в лихоимстве и растрате казенных денег, смещен с должности и предан суду. Хотя впоследствии он был оправдан, а обвинения признаны несправедливыми, но реабилитация пришла к семье нескоро и уже слишком поздно: Вильям Метьюрин пережил полное разорение и до самой смерти не в состоянии был поправить своих дел, пришедших в сильный упадок. Несколько лет спустя, рассказывая в письме к Вальтеру Скотту (от 11 января 1813 г.) об этом большом семейном несчастье, Чарлз Метьюрин упоминал, что длительный судебный процесс отца затянулся по той причине, что он совпал с войной против наполеоновской Франции: «Поскольку нация боролась за свое существование, у нее не было времени, чтобы выслушивать личные жалобы: в борьбе за жизнь, в которую мы вовлечены, крики раненых не слышны и не вызывают сострадания. Мой отец жил на свое жалованье, а я, зависевший от него, также пострадал от его разорения» [8].

Положение Ч. Р. Метьюрина действительно становилось очень критическим: надо было оказывать помощь отцу, собственная его семья также увеличивалась; небольшие доходы от скромной должности в соборе св. Патрика не позволяли даже ему самому сводить концы с концами; литературные труды в свою очередь оплачивались мало и плохо.

Метьюрин пытался найти выход из затруднительного положения, решив открыть нечто вроде пансионата для богатых дублинских студентов и давать им уроки. Он надеялся, что увеличит собственный доход и окажет помощь своим родителям, которые, по его собственным словам в том же письме к В. Скотту, «покинуты для всех ужасов нужды, усиленной недугами их возраста». Однако предприятие, задуманное Метьюрином, оказалось делом сложным, трудным и невыгодным. Необходимо было затратить довольно большую сумму на помещение и обзаведение для пансионеров; надо было найти их, а затем потянулась тяжелая и хлопотливая жизнь: ежедневные занятия с ними, житейские заботы и хлопоты. Родители учеников были капризны и выдвигали непомерные требования. С трудом решались проблемы дисциплины и врачебного надзора; все более мучительной становилась ответственность за тех, кого он поселил у себя, несмотря на то что его жена полностью отдавала им свое время и всячески стремилась помочь мужу, переобремененному трудами и заботами. Все это, если верить словам самого Метьюрина, вознаграждалось плохо; доходы были незначительны и ненадежны. «Судите сами, — писал Метьюрин в том же письме к В. Скотту, могу ли я иметь ясный ум и спокойное сердце, когда я сажусь писать?» [9]. А писать было необходимо, поскольку литературное творчество давало ему единственную надежду на возможность улучшения расстроенных и все более запутывавшихся денежных дел: Метьюрин прекрасно понимал, что жить с семьей, к тому же непрерывно увеличивавшейся, исключительно на жалованье в двадцать пять фунтов стерлингов было невозможно. Естественно, что все указанные обстоятельства не могли не наложить на произведения Метьюрина первого периода его литературной деятельности весьма мрачного отпечатка, тем более что образцы, коим он следовал, сами по себе отнюдь не отличались ни светлыми красками, ни веселостью.

2

Ранние повествовательные произведения Метьюрина, начиная от тех, которые в свет выпустил он сам, скрывшись под псевдонимом Денниса Джеспера Мерфи, примыкали к тому типу романов, который достиг наивысшей популярности на рубеже XVIII и XIX вв. и получил название «готического» (the Gothic novel). Родоначальником жанра считается «Замок Отранто» («Castle of Otranto», 1764) Г. Уолпола; за ним следовала целая серия романов, год от года возраставших в числе, среди которых выделялись изданный Кларой Рив роман «Старый английский барон» («The Old English Baron», 1777), позже романы Анны Радклиф, в особенности «Удольфские таинства» («The mysteries of Udolpho», 1794) и «Итальянец» («The Italian», 1797) — два лучших из шести написанных ею произведений этого рода; наконец, в 1808 г. появился наиболее типичный и характерный образец английского готического романа — «Монах» («The Monk») Метью Грегори Льюиса (M. G. Lewis). В общем же за полвека (с 1764 по начало 20-х годов XIX в.) в Англии вышли в свет несколько сотен готических романов, принадлежавших перу нескольких десятков писателей, преимущественно второразрядных; многие из этих произведений, жадно читавшихся повсюду, появлялись в нескольких изданиях, переводились на многие европейские языки. С середины 20-х годов XIX в. густая сеть новых готических романов, постоянно раскладывавшихся на прилавках книжных магазинов, стала постепенно редеть. Все явственнее сказывались признаки упадка некогда популярного жанра: творческая фантазия их авторов мало-помалу истощалась; чаще появлялись слабые подражания старым образцам или вялые их пересказы; привычные мотивы их сюжетных схем, возбуждавшие в свое время сильнейшие эмоции читателей, теряли интерес новизны, становились банальными, приедались. Тем не менее воздействие этого жанра, хотя и ослабленного и почти себя исчерпавшего, порой ощущалось то там, то здесь в произведениях английской литературы до самого конца XIX в.

Стоит отметить, что определение «готический роман», утвердившееся в критике для обозначения этого жанра в последней четверти — XVIII в., довольно удачно отразило основные тенденции, складывавшиеся в литературе переходной, предромантической эпохи: возрождение интереса к «варварскому» средневековью, любовь к готическому стилю в архитектуре и искусстве в противовес классическому искусству античного мира и Ренессанса, на которое опиралось европейское Просвещение.

В английской эстетике XVIII в. термин «готический» (gothic), напоминавший о германских племенах — готах, между III и V вв. н. э. разрушивших античную культуру на территории Западной Европы, первоначально был синонимом средневекового варварства. Однако постепенно слово переосмыслялось и приобретало другое значение [10]. Если для философов-просветителей (например, для Шафтсбери) оно обозначало искусство «ложное, чудовищное, совершенно невозможное в природе и возникшее из убогого наследия рыцарских времен», то во второй половине XVIII в. философы и критики связывали с этим словом совершенно противоположные ощущения и оценки. Готические развалины — руины старых монастырей или замков, ставших почти обязательным местом действия в предромантических романах и повестях, сделались привлекательными по своей живописности и по тем ощущениям, которые они могли вызывать. Теоретики «вкуса» этого времени рекомендуют созерцание развалин не для размышления о победе вандализма над цивилизацией, а потому, что развалины облагораживают пейзаж, внушают меланхолические мысли о прошлом величии или представляют человеку картину его неизбежной будущей судьбы. Так, Вильям Шенстон, в «Разрозненных мыслях о садовом искусстве» советовал созерцать развалины, так как они вызывают «приятную грусть, предшествующую размышлению об исчезнувшем величии», а Сандерсон Миллер получил известность, создавая искусственные руины. Исследователи английского предромантического искусства обнаружили среди его деятелей в эту пору своеобразную эпидемическую болезнь: тяготение к картинам разрушения, распада, смерти, любовь к прогулкам по кладбищам, к ночным лунным пейзажам, к «меланхолии» вообще [11]. В литературе поэтической подобные увлечения рождают жанр кладбищенской элегии, унылых философствований на тему о преходящих земных благах, об одиночестве, о дикой природе; в прозе — способствуют становлению готического романа, где в поэтизированном или устрашающем виде представляются развалины средневековых твердынь, гулкие своды старинных монастырей, еще более тревожащие воображение, когда лунные лучи проникают внутрь их пустых помещений сквозь многоцветные стекла витражей, подземелья со склепами, где царствуют смерть и безмолвие.

К концу века на фоне подобных архитектурных декораций повествование становится все более устрашающим и фантастическим; действие нередко переносится в Италию и Испанию и зачастую сосредоточивается в застенках и судилищах Инквизиции (в Англии, как известно, монастыри были уничтожены еще в эпоху Реформации); невинных героинь преследуют отъявленные негодяи или преступные монахи, почти абстрактные носители зла, мстящие всему человечеству.

Первый роман Метьюрина, названный выше, — «Семья Монторио» представляет собою весьма типичный готический роман. Действие его развертывается в Неаполе во второй половине XVII в. Глава богатой и могущественной неаполитанской семьи, граф Орацио де Монторио, по наговорам своего младшего брата обвиняет свою жену, Эрминию, в неверности и хочет убить ее, но он не знает, что Эрминия насильно отдана была ему в жены, хотя сердце ее принадлежало Вердонио, другу ее юных лет, с которым она даже была тайно повенчана. Убедившись в невинности жены, Орацио вынашивает планы мести своему брату за интриги и ложные свидетельства. Орацио покидает Неаполь, едет на Восток, знакомится с тайнами природы, ядами и лекарственными травами, производит какие-то алхимические опыты. Пятнадцать лет спустя он возвращается на родину, переодетый монахом. Потайными ходами, известными ему одному, он проникает в свой старый замок, в котором ныне полновластным хозяином обитает его брат, подчиняет своей воле двух племянников — Ипполито и Аннибала — и заставляет их убить отца. Когда роковая месть совершилась, обнаруживается, что предполагаемые племянники, которых он совратил на убийство, — его собственные сыновья. Разумеется, роман кончается гибелью всех виновных. Построение романа усложнено и запутано намеренно. В кратком введении повествуется о двух молодых офицерах, состоявших на французской военной службе при осаде испанского города Барселоны: это Ипполито и Аннибал, последние представители некогда знаменитого рода Монторио; они обратили на себя внимание как своей безрассудной отвагой, так и какой-то странной для их возраста меланхолической отрешенностью, безысходной грустью. Когда оба они погибают во время осады, некий итальянский офицер, единственный, кто знал их, рассказывает, что оба юноши запятнали себя ненамеренным отцеубийством, и попутно сообщает всю трагическую историю погибшей семьи.

Хотя этот роман малосамостоятелен и представляет собою сюжетную комбинацию мотивов, заимствованных у А. Радклиф и В. Годвина, он все же понравился критике, заметившей в нем признаки несомненного дарования автора. Один из современников назвал «Семью Монторио» произведением, в котором «достаточно блеска и движения по крайней мере для полдюжины заурядных романов» [12]; показательно также, что роман этот был издан во французском переводе еще в 1822 г. Всего характернее, однако, то, что о «Семье Монторио» с похвалой отозвался В. Скотт, выделив это первое произведение молодого автора, подлинного имени которого он еще не знал, среди множества других, действительно заурядных готических романов той поры.

В статье, помещенной в «Quarterly Review» 1810 г., В. Скотт, представляя целую панораму готических романов, писал: «Среди многих жалких подражаний „Удольфскому замку“ [13] мы неожиданно встретили произведение, на котором следует остановиться. Хотя это произведение отличается дурным вкусом, мы незаметно захвачены были им и, читая его, не могли иногда не отнестись с особым уважением к дарованию автора. Мы никогда не чувствовали большего желания помочь заблудившемуся путнику, чем этому молодому человеку, вкус которого гораздо ниже силы его воображения; мы никогда не видели более наглядного примера таланта, ослабляемого количеством взятой им на себя работы… М-р Мерфи [14] обладает сильной и могучей фантазией и с большим уменьем владеет своим языком. В сюжете романа чувствуется влияние других писателей; недостаточную оригинальность этого произведения можно присоединить к другим его несовершенствам, указанным выше. Но все же автор чувствует и понимает человеческие характеры по-своему, и это умение позволяет нам судить, о его способностях» [15]. Два года спустя в письме к Метьюрину (от 23 декабря 1812 г.) В. Скотт вспоминал, что именно он открыл в авторе «Семьи Монторио», еще не зная его подлинного имени, нового писателя, подающего большие надежды, и что его обрадовали также последующие произведения, подписанные тем же еще никому ничего не говорившим псевдонимом [16]. В «Семье Монторио» несомненно заключались кое-какие черты, особо привлекавшие к себе современников; сквозь запутанный, но банальный сюжет пробивались яркие признаки подлинного и незаурядного дарования. Характерно, что этот первый роман Метьюрина помнился долго: в 1820 г. в журнале «Blackwood's Magazine» в статье о только что вышедшем в свет «Мельмоте Скитальце» речь шла и о «Семье Монторио» как о романе, «остающемся несомненно лучшим произведением» Метьюрина, а еще позже, в начале 30-х годов, уже после смерти Метьюрина, Томас Мур в своей биографии Байрона назвал «Семью Монторио» «единственным произведением, пережившим его автора». В. Скотт, как мы видели, был свободен от подобных преувеличений и судил более здраво, уверяя читателей, что последующие романы Метьюрина были более примечательными, чем его литературный первенец. С особой похвалой В. Скотт отозвался об «Ирландской повести» («Irish Taie») м-ра Мерфи-Метьюрина. Хотя произведения с таким заглавием у Метьюрина не существует, но два романа, следовавших за «Семьей Монторио», действительно были ирландскими по своим темам и месту действия: в 1808 г. вышел в свет «Молодой ирландец» («The Wild Irish Boy»), в 1811 г. — «Милезский вождь» («The Milesian Chief»). По-видимому, В. Скотт имел в виду второе из названных произведений, по своим достоинствам явно превосходившее предшествовавшее.

Роман «Молодой ирландец» не принадлежит к числу лучших произведений Метьюрина, но он все же нашел своих благожелательных читателей даже за пределами Великобритании. Несомненный интерес к нему вызвало то, что автор обратился в нем к ирландской действительности. Прожив некоторое время в ирландской провинциальной глуши, Метьюрин не мог не заинтересоваться местными нравами, национальными характерами, сельским ирландским фольклором, дикой, но живописной природой этой страны. Заглавие этого произведения выбрано с таким расчетом, чтобы читатель вспомнил напечатанный двумя годами ранее роман мисс Оуенсон (Owenson, будущей леди Морган) «The Wild Irish Girl» (1806) — об ирландской девушке, наделенной сильным, необузданным характером: это был первый английский роман на ирландскую тему, проникнутый отчетливой ирландской национально-патриотической тенденцией, романтический по своему колориту, но со счастливым концом и многими сценами идиллического характера. Роман Метьюрина, представляющий собою своего рода параллель к этому произведению Оуенсон, более суров и мрачен, но он столь же проникнут ирландскими патриотическими настроениями, что подчеркнуто и в посвящении его Фрэнсису Роудону, графу Мойра (Francis Rawdon, Earl of Moira), известному в то время защитнику прав ирландцев в парламентской Палате лордов. Ирландии и ее людям в романе Метьюрина посвящено немало лирических страниц, но в целом он не удался автору, так как Метьюрин рискнул изобразить здесь, в частности, среду земельной аристократии, которую он знал мало и плохо. Его политическая позиция в «Молодом ирландце» противоречива, сцены действительной жизни явно не удались ему и казались неестественными; как ни старался Метьюрин отойти здесь от шаблонов готических романов, столь явно выступавших в его первом романе, это у него не получилось. Повествование в «Молодом ирландце» запутано порой без всякой необходимости; мы находим здесь и семейные тайны, и странных людей, между которыми существуют не до конца понятные отношения. Роман начат как автобиографические признания, но их останавливают многочисленные и длинные письма, вкрапленные в рассказ. Основная линия действия все время перемежается побочными отвлекающими эпизодами; не обошлось здесь даже без пустующего замка, в который проникают разбойники.

Через двадцать лет после своего выхода в свет этот роман Метьюрина под упрощенным заглавием «Молодой ирландец» был переведен на французский язык графиней Моле и напечатан в типографии, принадлежавшей Бальзаку (1828).

Следующим романом Метьюрина был «Милезский вождь». Это заглавие требует особого объяснения. Милезцы, по легенде, занесенной в средневековые европейские хроники, — потомки легендарного иберийского короля Миледа [17], кельтского происхождения, вторгшиеся в Ирландию около 1300 г. до н. э. Отсюда в Ирландии «милезцами» называли людей, род которых по прямой линии восходил к первым кельтским поселенцам Ирландии, хотя, как известно, эта страна с давних пор была заселена завоевателями разных народностей. В «Милезском вожде» в числе главных действующих лиц изображаются представители этих древних родов, но действие происходит в конце XVIII — начале XIX в., в пору очень обостренных отношений между ирландцами и английской властью Соединенного королевства. Роман Метьюрина вымышленный эпизод из истории ирландских заговоров против англичан; на фоне этой кровавой борьбы повествуется о трагической любви двух молодых людей из враждующих лагерей.

Этот роман в еще большей степени, чем «Молодой ирландец», проникнут ирландскими патриотическими национально-освободительными тенденциями; в то же время в нем даже сильнее, чем в «Молодом ирландце», ощущается воздействие, которое на раннее творчество Метьюрина оказал названный выше роман мисс Сидни Оуенсон; возможно, в частности, что введенный ею в художественную литературу персонаж старого ирландского аристократа, предводителя клана, носителя давних традиций народа, угнетаемого ныне пришельцами (prince of Inismore), внушил Метьюрину весьма живописный и поэтический образ старого «милезца» О'Морвена, в уединении и бедности доживающего свой век в полуразрушенном замке [18].

В «Милезском вожде» довольно широко отражены бурные и кровавые события из истории англо-ирландских распрей, возникших на рубеже XVIII и XIX вв., например восстание Роберта Эммета, друга Томаса Мура, увековеченного последним в ранних выпусках «Ирландских мелодий». Отзвуки этого восстания, очевидцем которого был в Дублине сам Метьюрин, встречаются в ряде последующих его произведений вплоть до «Мельмота Скитальца» [19]. Хотя в «Милезском вожде» еще можно проследить некоторую зависимость автора от готических романов, но в этом произведении книжные влияния ослабляются или вовсе отступают перед яркими и впечатляющими сценами реальной жизни; написаны они по непосредственным наблюдениям внимательного и зоркого художника над современной ему ирландской действительностью. Так, тема «узурпации», столь типичная для готической традиции (мы отметили ее уже в «Семье Монторио»), в романе о «милезцах» получает особый и в первую очередь политический смысл: действующие лица романа разделены автором на две группы — захватчиков и угнетаемых; все симпатии автора на стороне приниженных ирландцев, борющихся против высокомерных завоевателей англичан. В романе Метьюрина рассказывается о богатом английском лорде Монткларе, приобретающем древний замок в Ирландии, принадлежащий О'Морвену и его наследникам. Однако эта покупка походит больше на принудительное отнятие силой, чем на торговую сделку: Монтклар легко завладевает поместьем одного из самых древних и благородных ирландских родов потому, что это происходит в стране бедной и подчиненной, в которой богатство иноземца дает ему слишком большие права. Старый представитель рода О'Морвенов живет на границе своих прежних владений в башне древнего замка, находящегося в руинах (описание их оставляет впечатление, что Метьюрин был внимательным читателем «Замка Отранто» Г. Уолпола). Несмотря на свою бедность, О'Морвен сохранил представительность, достоинство и осанку своих ирландских предков, тогда как лорд Монтклар изображен как полная ему противоположность — холодным, эгоистическим, жестоким. Подобные же контрасты отличают и всех других противостоящих друг другу действующих лиц — ирландцев и англичан.

«Местом действия этого романа я избрал собственную страну, — писал Метьюрин в предисловии к „Милезскому вождю“, — так как, помоему, это единственная страна на земле, где вследствие странных противоположностей, в которых находятся здесь религия, политика и нравы, смыкаются крайности утонченности и варварства и где наиболее дикие и невероятные ситуации возникают ежечасно перед взорами наших современников». В том же предисловии Метьюрин сделал еще одно признание, которое не с меньшим, если не с большим правом можно было бы отнести ко всем последующим его произведениям: «Если я обладаю каким-либо талантом, то он заключается в умении представить темное еще более мрачным и изображать борение таких страстей, когда душа находится на грани между недозволенным и святотатственным». К «Милезскому вождю», во всяком случае, эти слова относятся полностью.

Фоном повествования служит в романе не просто дикая, но прямо устрашающая природа, представленная при этом во время разгула стихий. Таких мрачных красок не знали даже пейзажи английских готических романов, в частности Анны Радклиф [20]. Яростные волны с буйной силой бьют в береговые скалы, похожие на титанические крепостные сооружения архитектурных кошмаров. Низкие темные тучи, плывущие над скалами из туманного мрака океана, усиливают впечатление угрозы стихий перед какой-то неотвратимой катастрофой. Все вокруг кажется огромным, пустынным и зловещим. Здесь, взойдя на высокий мыс, который, кажется, бросает вызов океану, Армида Монтклар, дочь нового владельца поместья О'Морвенов, в первый раз замечает развалины замка, смешавшиеся с камнями прибрежных скал. Здесь живет старый О'Морвен вместе со своим внуком Конналом, молодым, мужественным и великодушным. Однажды Коннал спасает жизнь Армиде, девушке гордой, надменной и замкнутой, которую Коннал должен был считать одним из главных врагов своей семьи. Но случай, доставивший им знакомство, стал роковым. Между молодыми людьми, противопоставленными судьбой друг другу, являющимися представителями двух различных национальных культур, стихийно возникает не любовь, а обоюдная всепоглощающая, неистовая страсть, подобная вихрю или смерчу, подымающему их ввысь и губящему их столь же внезапно. Армида Монтклар отрекается от всего — от богатства, обеспеченной жизни и власти, от всех радостей, которые могла бы предоставить ей жизнь, и отдает себя безотчетно тому, кого судьба поставила на ее пути. Но эта любовь обречена заранее. Коннал — это не только законный наследник купленного отцом Армиды замка, но и пламенный ирландский патриот, ведущий тайную борьбу за свободу своей угнетенной родины. Он является предводителем горстки храбрецов-ирландцев, которые неустанно сражаются с правительственными войсками. Отрядом английских солдат, с которым ирландцы непрерывно вступают в военные действия, командует Уондесфорд, офицер-англичанин, претендовавший на руку и сердце Армиды Монтклар как богатой наследницы. Но Армида не чувствует к нему ничего, кроме ненависти; она всюду следует за Конналом, делит с ним опасности лагерной жизни, подвергаясь всем связанным с этим неудобствам и унижениям.

Метьюрин довольно подробно описывает стычки регулярных войск с повстанцами, среди которых находятся и Армида с Конналом, ярость и обреченность ведущейся между ними борьбы; едва ли подлежит сомнению, что эти батальные сцены нужны были автору для того, чтобы оттенить не только личные, но и национальные качества двух предводителей: низость Уондесфорда, на стороне которого сила, и — благородство и великодушие даже к врагу Коннала О'Морвена.

Полны лиризма и поэтической силы заключительные главы романа о пережитой Конналом и Армидой идиллии перед их трагической гибелью: здесь повествуется о коротком затишье после жестоких военных схваток, о нескольких днях безоблачного счастья, проведенных ими в тишине и уединении на пустынном острове; они забыли, что Коннал должен быть казнен и что его смерть неотвратима. Но Армида не может пережить Коннала; когда казнь совершилась, Армида принимает яд и умирает, обнимая его бездыханное тело. Это лучшие страницы «Милезского вождя», высоко оцененного последующей критикой [21]. Томас Нун Тальфурд, драматург и эссеист, писал об этом романе Метьюрина, что он «проникнут холодным и туманным величием» и что, «несмотря на свои очевидные недостатки, он оставляет в душе читателя неизгладимый след» [22]. В других отзывах о романе в периодической печати рецензенты отмечали бросающееся в глаза хорошее знакомство Метьюрина с кельтской стариной, ирландской культовой обрядностью, фольклором; в пейзажах и батальных сценах они ощущали нередко витающий в них сумрачный, но величавый дух оссиановской поэзии.

«Милезский вождь» был издан под тем же псевдонимом (Деннис Джеспер Мерфи), что и первых два романа Метьюрина. Однако эта предосторожность была напрасной: подлинное имя автора постепенно становилось известным все более широким кругам читателей [23], что отнюдь не содействовало спокойствию и благополучию автора. Церковные власти не без оснований увидели в англиканском пасторе опасного адвоката ирландского национализма, ирландские же католики враждебно отнеслись к его воинствующему англиканизму: в Англии и в англо-ирландском обществе Дублина у Метьюрина появилось немало откровенных недоброжелателей.

Именно в этот тяжелый и трудный период его жизни Метьюрина как писателя открыл В. Скотт и вступил с ним в переписку, продолжавшуюся много лет. Первые печатные отзывы В. Скотта о романах Метьюрина были, как мы уже видели, вполне благоприятными; он хвалил его первый роман («Семья Монторио»), несмотря на его недостатки, удостоверял несомненную одаренность автора, предсказывал ему будущую литературную известность. «Милезский вождь» произвел на В. Скотта еще более сильное впечатление: очень вероятно, что этот роман оказал даже некоторое воздействие на «Ламмермурскую невесту» (1819) В. Скотта [24].

3

Похвальный печатный отзыв В. Скотта о первых произведениях Мерфи-Метьюрина, а затем и письмо, полученное от него, уже известного в то время поэта (как прозаик В. Скотт стал известен позднее), Метьюрин воспринял как своего рода якорь спасения. Он надеялся на его великодушную помощь, предполагая, что В. Скотт пользуется большим авторитетом в литературных кругах и имеет широкие связи среди издателей и книгопродавцев Эдинбурга и Лондона. На первых порах своего заочного знакомства с Метьюрином В. Скотт не обнадеживал своего дублинского корреспондента; по его мнению, профессиональное писательство плохо вознаграждается в Соединенном королевстве, тем более что здесь все больше появляется людей, желающих зарабатывать деньги своим пером [25]. Но Метьюрин становился настойчивым в своих просьбах, обосновывая их чистосердечными признаниями относительно своих все сильнее запутывавшихся материальных дел: эти признания служат в настоящее время, за отсутствием других свидетельств, важным и ценным источником для истории его жизни.

Положение Метьюрина действительно было незавидное: деятельность его в качестве учителя и воспитателя при организованном им пансионате не оправдалась вовсе. Стало очевидным, что он попусту истратил все приданое своей жены (около двух тысяч фунтов) для того, чтобы оборудовать достаточно комфортабельный и поместительный дом для предполагавшихся воспитанников [26]: между тем в 1813 г. их оставалось всего трое. Метьюрин просит В. Скотта (в письме от 27 июля 1813 г.) выступить его посредником перед леди Эберкорн и просить ее сделать его пансионат для юношей более известным среди богатых дублинских семей (впоследствии именно леди Эберкорн был посвящен «Мельмот Скиталец»), но и эта миссия успеха не имела. Долги Метьюрина росли катастрофически; он принужден был помогать отцу, жившему в бедности после своего отрешения от должности; подрастали его собственные дети; он доверчиво поручился за человека, ставшего банкротом, и принужден был также оплачивать и чужие векселя. Он боялся, что наступит последнее испытание, которому может подвергнуться глава семьи, — «час, когда дети попросят у него хлеба, а он не сможет им ничего ответить» [27]. Последняя ситуация внушает догадку, что главы XXVII–XXIX четвертой книги «Мельмота Скитальца», заключающие в себе «Повесть о семье Гусмана», в немалой степени носят автобиографический характер: Метьюрин писал историю злоключений этого семейства кровью; собственного сердца.

В этих обстоятельствах Метьюрину оставалось одно — уповать на великодушную протекцию и помощь В. Скотта, чтобы хоть несколько улучшить свою судьбу. Он не отказывался ни от какой литературной работы и в своих письмах к В. Скотту прибегал даже к своего рода хвастовству: он превозносил свои познания в обоих классических языках и античной литературе, свою эрудицию в вопросах теологии, философии, этики [28], тем более что его расчеты на какое-либо возвышение по церковно-иерархической лестнице постепенно становились призрачными и безнадежными. Он писал В. Скотту, что церковные власти отвернулись от него, лишив его своих милостей и покровительства вскоре после несчастья, случившегося с его отцом, тем более, прибавлял Метьюрин, что «по своим религиозным воззрениям, я — строгий кальвинист и поэтому на меня с завистью взирают братья-унитарии и арминианские проповедники» [29]. Это откровенное признание Метьюрина, подчеркивающее его несогласие с основными догматами государственного англиканского вероисповедания и его тяготение к демократическим сектантским формам религиозного вольномыслия, унаследованное в Англии от времен Кромвеля и революции XVII в., представляет для нас значительную ценность. В то время, когда Метьюрин писал цитированные строки, ни он сам, ни покровитель его В. Скотт не знали, что церковное начальство считало мировоззрение автора «Милезского вождя» препятствием для какой-либо его церковной карьеры и неоднократно обсуждало даже целесообразность дальнейшего пребывания его в должности англиканского пастора [30].

Тем неожиданнее и опаснее был тот шаг, который сделал Метьюрин по совету В. Скотта, не ожидавшего, какие последствия это принесет молодому ирландскому романисту: Метьюрин оставил на некоторое время романы и стал драматургом.

В 1813 г. Метьюрин сочинил драму «Бертрам, или Замок Сент-Альдобранда» («Bertram, or the Castle of St. Aldobrand») и отдал рукопись дирекции Дублинского театра, где эта пьеса была вскоре отвергнута. Тогда Метьюрин обратился с нею к В. Скотту, а тот послал ее Байрону, состоявшему в то время в дирекции лондонского театра Друри Лейн. Впоследствии в одном из автобиографических фрагментов своих «Разрозненных мыслей» (1821) Байрон вспоминал: «Метьюрин был горячо рекомендован мне Вальтером Скоттом, к которому я обратился, во-первых, в надежде, что он что-нибудь напишет для нас сам, а во-вторых, с просьбой указать какого-нибудь молодого (или старого) многообещающего автора, которого мы отчаялись найти. Метьюрин прислал своего „Бертрама“ и письмо без обратного адреса, так что я сперва не мог ему ответить. Когда я наконец обнаружил его местожительство, я послал ему благоприятный ответ и нечто более существенное. Пьеса его имела успех, но меня тогда не было в Англии» [31]. Сохранился также (в письме к Дениэлю Терри от 10 ноября 1814 г.) отзыв о «Бертраме» В. Скотта, в котором, кстати, даются также дополнительные подробности из истории его хлопот ради появления этой пьесы на лондонской сцене. В. Скотт писал, что он обратился сначала к Джону Кемблу, известному английскому актеру того времени, «хотя вовсе не ожидая удачи», что и действительно вскоре оправдалось, — предлагая ему воспользоваться «рукописной трагедией Метьюрина, автора Монторио»: «Это одна из тех вещей, — продолжал В. Скотт, — которая или будет иметь большой успех, или торжественно провалится, так как достоинства ее определенны, глубоки и поразительны, а ошибки очевидны до смешного. Автор вывел нашего приятеля Сатану на сцену самолично. Я думаю, что сам я изгнал бы отсюда злого духа, потому что хотя в чтении он очень страшен, но я не уверен, что публика его хорошо примет. Последний акт плох. Тем не менее в пьесе много величия и силы; язык ее чрезвычайно оживлен и поэтичен, а характеры очерчены с мастерским одушевлением».

Потерпев неудачу у Джона Кембла, рукопись «Бертрама» с отзывами В. Скотта и Байрона была отдана великому английскому романтическому трагику артисту Э. Кину, который после некоторого колебания признал, что пьеса Метьюрина ему нравится и что исполнение ее главной роли он считает вполне по своим силам. После этого было принято решение о постановке ее на сцене. Друг Байрона Гобгауз написал к «Бертраму» пролог, и пьеса Метьюрина в первый раз увидела огни рампы в театре Друри Лейн 9 мая 1816 г., три года спустя после того как она была написана.

«Бертрам» — пятиактная романтическая трагедия в белых стихах. Сюжет этой пьесы имеет некоторое, правда, чисто внешнее и не идущее далеко сходство с «Разбойниками» Шиллера: трагедия Метьюрина вовсе лишена три яркой социальной тенденции, которой проникнута знаменитая «третьесословная» немецкая пьеса. Хотя главный герой Метьюрина, благородный сицилийский граф Бертрам, противоречиями своего сложного характера несколько походит на Карла Моора, а любовь его к Имогене, его бывшей невесте, вышедшей замуж за другого, открывает аналогию к истории Карла Моора и Амалии, — основными источниками замысла пьесы Метьюрина были английские готические романы, в том числе и его собственные.

Первая сцена первого акта «Бертрама» должна по замыслу автора не только служить завязкой трагедии, но и внушить зрителю ощущение ужаса. Сценическая ремарка автора гласит: «Скалы. — Море. — Буря. — На заднем плане освещенный монастырь. — Сквозь небольшие промежутки раздается звон колокола. — На высоких волнах моря виден корабль, находящийся в бедственном положении». Сквозь цветные готические окна монастыря при блеске молний и раскатах грома испуганные монахи видят тонущий корабль, который готов разбиться о скалы. Сначала спасается только один человек; когда он приходит в себя и узнает, что находится в Сицилии, в монастыре св. Ансельма, неподалеку от замка Альдобранда, он хочет снова броситься со скалы в бушующее море, из которого только что был извлечен. Это Бертрам, изгнанный из Сицилии Альдобрандом, отнявшим у него все имущество и принудившим Имогену выйти за него замуж. Бертрам считает Альдобранда своим главным врагом, и прежняя ненависть к нему возрастает в сердце Бертрама с новой силой. Он видит руку судьбы в том, что был спасен в родной Сицилии, неподалеку от мест, где некогда жил сам и где потерял все: он останется жить для мести. Мало-помалу на сцене появляются и другие люди с тонущего корабля; это разбойники той шайки, предводителем которой является Бертрам, совершившей вместе с ним немало кровавых преступлений. Настоятель монастыря просит Имогену, в отсутствие ее мужа, оказать в замке гостеприимство всем несчастным, потерпевшим кораблекрушение.

Уже первая сцена пьесы, рассчитанная и на зрительно-театральный эффект, выдает свою близость к готической литературной традиции. Подобная страшная буря, в неистовстве которой суеверные монахи подозревают участие сверхъестественных демонических сил, много раз была изображена в произведениях предшественников Метьюрина, например в «Удольфских таинствах» Анны Радклиф; такая же буря с кораблекрушением и гибелью одного из действующих лиц описана была и самим Метьюрином в его первом романе «Семья Монторио», открывающем и другие сюжетные аналогии с «Бертрамом». Особо стоит подчеркнуть сходство бури в «Бертраме» с непогодой, описанной в IV главе первой книги «Мельмота Скитальца», когда в романе впервые для читателя появляется над гибнущим кораблем освещаемый вспышками молний силуэт Мельмота Скитальца. И в пьесе и в романе Метьюрина неистовство стихни является не только поводом для эффектного живописания — эта сцена выполняет роль прелюдии к трагическим событиям и в то же время имеет символический характер, указывая на неистовство и разгул страстей, бушующих в сознании оскорбленного или наделенного злой волей человека [32].

Находясь в замке Альдобранда, Бертрам однажды лунной ночью встречает Имогену и открывается ей. Между ними происходит бурная сцена: Имогена все еще любит своего прежнего жениха, умоляет его бежать, так как его непременно убьют вассалы Альдобранда, рассказывает Бертраму, как случилось, что она принуждена была, после изгнания его из Сицилии, выйти замуж за Альдобранда, за что Бертрам хочет предать ее проклятию, и т. д. Дальнейшие, самые драматические события происходят одно за другим. В третьем акте Бертрам и Имогена, рассказав друг другу обо всем, что случилось с ними за последние годы, готовятся к новой разлуке — навсегда. Однако в это время в замок возвращается Альдобранд. Во время его беседы с Имогеной в залу врывается Бертрам с кинжалом в руке и закалывает Альдобранда на глазах у Имогены, терзаемой муками совести. Разбойники покидают замок, в котором они получили приют после кораблекрушения; Бертрам же остается в нем до тех пор, пока за ним не являются рыцари и настоятель монастыря. Бертрам сознается в совершенном преступлении и требует для себя самой мучительной казни. Гибель мужа от руки бывшего жениха, неожиданная смерть ее маленького сына сводят Имогену с ума: она укрывается в пещере, находящейся в густом лесу, когда мимо нее ведут на казнь Бертрама. В безумии она бросается к нему, спрашивает у него, где муж и ребенок, и испускает последний вздох в объятиях Бертрама. Видя, что она мертва, Бертрам выхватывает меч у одного из сопровождавших его рыцарей и убивает себя.

Такова вкратце эта пьеса Метьюрина, которая при первом своем исполнении была принята лондонскими зрителями с восторгом. Она была напечатана, выдержала семь изданий в течение одного года и принесла автору вознаграждение в тысячу фунтов стерлингов: по сравнению с гонораром, полученным Метьюрином за «Милезского вождя» (он равнялся всего лишь 80 фунтам), это был большой материальный успех.

Удача Метьюрина вполне объяснима, если мы примем во внимание, что английская драматургия в начале XIX в. далеко не находилась в состоянии творческого подъема и что репертуар английских театров представлял собою довольно жалкую картину; английские реалистические бытовые комедии XVIII в. — Шеридана и Голдсмита — были забыты; слава великих драматургов «елизаветинцев» с Шекспиром во главе только начинала возрождаться; английские театры пробавлялись еще переводными сентиментальными мелодрамами А. Коцебу или заурядными собственными подражаниями им, вовсе лишенными литературных или сценических достоинств: вспомним, что первая выдающаяся романтическая драма «Ченчи», принадлежавшая перу П. Б. Шелли, появилась только в 1819 г.

Одним из последствий чрезвычайного успеха «Бертрама» у зрителей театра Друри Лейн было то, что имя автора, скрывавшегося до тех пор под псевдонимом, неизбежно должно было открыться публике, немало в этом заинтересованной. Разоблачение псевдонима совершилось тем легче, что ему не мог противостоять сам Метьюрин, приехавший в Лондон, чтобы присутствовать на первых представлениях своей пьесы и проживший здесь около месяца. Вскоре имя Метьюрина проникло в печать, и сам автор разрешил поставить его в первый раз на титульном листе издания «Бертрама», выпущенного в свет издательством Джона Меррея; выдуманный когда-то Метьюрином Деннис Джеспер Мерфи перестал существовать.

Авторское тщеславие Метьюрина было частично удовлетворено: он приобрел в Лондоне новых знакомых, старавшихся встретиться и побеседовать с ним; более тесными стали его связи с литераторами и издателями; благодаря последним удалось с полным его именем выпустить второе издание «Семьи Монторио».

Постепенно имя писателя становилось известным и за пределами Великобритании. В его возраставшей известности была, однако, и своя отрицательная сторона: все напряженнее становились отношения Метьюрина с его церковным начальством, которое получило теперь возможность преследовать не литературный псевдоним, а подлинного автора и с этих пор интересовалось не только его произведениями, но и им самим. Многие, не только английские, но и континентально-европейские газеты и журналы, в том числе и русские [33], обошло известие о крайнем неудовольствии Метьюрином, высказанном дублинским архиепископом.

В Дублин из Лондона Метьюрин вернулся более веселый и оживленный, чем обычно, с деньгами в кармане, тотчас же закрыл пансионат для молодых людей и предался светским развлечениям, в особенности увлекаясь танцами в богатых дублинских семьях и у себя дома. Именно к этому времени, когда его жизнь была больше на виду, чем в периоды вынужденного уединения, его облик был запечатлен многими мемуаристами, считавшими Метьюрина «самым эксцентричным из ирландцев его времени», как отзывался о нем Аларик Уоттс [34]. О его странностях, противоречивых чертах его характера, постоянном стремлении рисоваться, казаться не тем, кем он был на самом деле, по всей Великобритании и даже за ее пределами, например в соседней Франции, ходило множество анекдотов и сплетен. Из них постепенно складывалась устойчивая легенда, на которой строились первые биографии писателя. Поскольку реальные факты из истории его жизни известны еще не были, легендарная его биография прочно вошла в литературный оборот и оправдывала тот тезис критики, что личная жизнь писателя и его человеческие качества не всегда отражаются в его произведениях. Бальзак, бывший страстным почитателем творчества Метьюрина, всегда удивлялся несоответствию внешнего и внутреннего облика автора «Мельмота Скитальца». В предисловии к первому изданию своего романа «Шагреневая кожа» (1831) Бальзак, рассуждая о том, что «существуют авторы, чей личный характер отражается в природе их сочинений, когда произведение и человек составляют одно и то же, но что есть и другие писатели, чья душа и нравы резко противоречат форме и содержанию их творчества», в качестве примера ссылался на уже покойного в то время Метьюрина: «Так было и с самым оригинальным из современных авторов, которым может гордиться Великобритания: Метьюрин, священник, подаривший нам Еву [35], Мельмота, Бертрама, был кокетлив, любезен, чтил женщин; словом, по вечерам человек, творивший ужасы, превращался в дамского угодника, в денди» [36].

В этой характеристике легенда о Метьюрине дана не только в обобщенном и сформировавшемся виде, но представлена уже как некая очевидная реальность, не допускающая сомнений. Кроме того, она служит здесь наглядным примером теоретического положения о будто бы существующих различных типах соотношении между литературными произведениями и личностями их создателей: Бальзак еще не мог знать ничего о том, насколько в сущности далека была от действительности эта «творимая легенда» о Метьюрине как писателе и человеке. Источников же для этой искажающей его личность легенды накопилось уже к тому времени много: они рассеяны были по разным критическим статьям, литературным воспоминаниям, запискам путешественников по Ирландии и т. д., и в итоге создававшийся таким образом условный портрет писателя казался правдивым, становился устойчивым и неоспоримым.

Один из современников Метьюрина так описывал впечатление, какое он производил на людей, его знавших: «Прекрасный танцор и мрачный романист, кончиком пера записывающий исключительные выдумки своего воображения; умирающий с голоду и частый посетитель балов, светский человек, хорошо знакомый с жизнью кулис, надменный, страстный любитель кадрили, игорного стола и рыбной ловли. Мы встретили его однажды в октябре на берегу озера, вооруженного огромной удочкой и одетого как щеголь — лондонский и дублинский актер, в туфлях-лодочках и шелковых чулках» [37]. Даже Байрон засвидетельствовал в письме к Джону Меррею (1817 г.), что Метьюрин показался ему чем-то вроде «самодовольного фата» («a bit of coxcomb»), а Вальтер Скотт находил Метьюрина «слишком веселым для священника», чрезмерно преданным светской суете, любви к музыке и танцам в компании молодых людей и девиц [38].

Только в настоящее время мы в состоянии решительно утверждать, что этот и подобные ему воображаемые портреты Метьюрина сбивались либо на шарж, либо на недружелюбную сатиру и имели мало общего с личностью писателя, которого стремились изображать. Иным представлялся он настоящим денди, мало интересующимся искусством и литературой; его называли человеком кокетливым, заботившимся об изысканности своей одежды, ее покрое и цвете, с педантическим и кропотливым вниманием относившимся прежде всего к своей внешности, — но в подобных отзывах чувствовались по большей части завистливые преувеличения. Этому молодому священнику в особенности не могли простить его неестественную и, казалось, неприличную для его сана любовь к танцам и дамскому обществу. «Он первым принимался за кадриль и последним оставлял танец», — добавляет один из очевидцев, говоря тут же, что «бальный зал был тем его храмом, где он черпал свое вдохновение и предавался высоким помыслам» [39]. Он будто бы особо гордился грацией и изяществом, с которыми танцевал; его легкий силуэт и меланхолический вид — естественный или притворный, который он придавал себе, накладывали своеобразный отпечаток на его поведение в обществе. Приверженность его к дамскому обществу также вызывала злорадные, но явно ханжеские толки: писатель будто бы «становился недовольным и нервным, когда вокруг него были одни мужчины» [40]. Один из наблюдателей ирландского общества был, вероятно, не так далек от истины, когда любви Метьюрина к танцам нашел следующее объяснение: «Он танцевал так, как иные пьют, — чтобы забыться» [41].

Менее пристрастные и более внимательно присматривавшиеся к нему современники считали Метьюрина человеком весьма импульсивным, обладавшим искусством притворяться, когда это было необходимо или вызывалось внезапной и причудливой сменой его настроений; иные считали его даже «одержимым», человеком не от мира сего, чудаком, от которого можно было ожидать всяческих неожиданностей. В поздней биографической статье о Метьюрине, помещенной в ирландском журнале 1852 г., о нем рассказан был следующий анекдот, имеющий все признаки достоверности. Это было в ту пору его жизни, когда отношения его с церковным начальством не достигли еще той напряженности, какую они приобрели после постановки на лондонской сцене его «Бертрама». Он находился в крайне стесненном материальном положении и искал выхода в литературной работе. Однажды к нему на дом явился некий высокопоставленный член церковной иерархии, то ли в целях оказать ему помощь и повысить его в должности, то ли для того, чтобы лично удостовериться в справедливости тех толков, которые распространялись о нем по всему Дублину. Впечатление, которое вынес этот посетитель о хозяине дома — бедном священнике, крайне нуждавшемся тогда в поддержке, было самое неудовлетворительное. Рассказывали, что будто бы Метьюрин заставил этого важного посетителя слишком долго ожидать себя, наконец он вошел развязной походкой в гостиную, где иерарх, уже выведенный из терпения, находился в состоянии крайнего раздражения. Метьюрин появился перед ним с всклокоченными волосами, растрепанный, в плохой и неряшливой домашней одежде, с пером в одной руке и рукописью своего «Бертрама» в другой, стихи которой «он громко читал» [42]. Рассказывая этот анекдот, современники не удивлялись, что эксцентричность, чтобы не сказать бестактность поведения Метьюрина, весьма усилила суровое отношение к нему его церковного начальства и что он никогда не был повышен в должности, еле-еле сохранив ее и свой связанный с ее отправлением весьма скромный оклад.

Некоторых из прихожан Метьюрина, вероятно, раздражало то, что после самозабвенных танцев на вечернем балу или пения в одном из дублинских салонов их пастырь Метьюрин на другое утро был в состоянии красноречиво произносить церковную проповедь, призывая к отречению от мира, от греховных удовольствий и недостойных страстей [43]. Тем охотнее распространяли они злонамеренные сплетни на его счет. Особенно злобствовали местные ханжи после возвращения Метьюрина из Лондона, когда благодаря успеху его трагедии в карманах его завелись деньги, правда, ненадолго. Завистники распускали слухи, что он хотел удивить и смутить окружающих как своим неожиданным и мнимым богатством, так и бездумным, но эффектным расточительством. В это время образ его жизни стал пышным и блистательным: стены его квартиры внезапно покрылись специально заказанными обоями, на которых изображены были сцены, заимствованные из его романов, в комнатах появилась роскошная мебель, обитая дорогими материями. Метьюрин будто бы любил выставлять напоказ свою частную жизнь, хвастать своим писательством, рисоваться, требовать к себе благоговейного внимания [44].

На самом деле все это мало походило на правду. В этом убеждают нас прежде всего письма самого Метьюрина к В. Скотту и некоторым другим его современникам, полные жалобных просьб и горестных признаний. Лондонский успех не был длительным, а полученная значительная сумма растаяла быстро. Из его неоднократных свидетельств явствует, что большая часть гонорара ушла все-таки не на причуды, а на уплату старых и новых долгов. Его показная веселость и повадки модного франта были ему не к лицу и проявлялись от случая к случаю, скорее всего для того, чтобы скрыть безысходную тоску, овладевавшую его душой, чтобы забыть хоть на время многочисленные заботы и непрерывные затруднения, которые испытывали и он, и члены его семьи. В конце первого десятилетия мрачное настроение его усиливалось и редко рассеивалось; он почти не имел удачи в делах, а творческий процесс становился для него трудом тяжелым и мучительным, в особенности в те периоды, когда обстоятельства принуждали его не знать отдыха и не жалеть своих сил. Анекдотическим рассказам о той почти театральной и декоративной обстановке, в которой он якобы создавал свои произведения, противостояли другие, по-видимому более достоверные, хотя и вовсе не забавные свидетельства. Один из английских мемуаристов, вспоминая свое впечатление от встречи с Метьюрином в его доме, рассказывал, что он принуждал себя к ночному изнурительному литературному труду: «Казалось, что его ум, странствуя в сумрачных сферах романтического вымысла, покинул его тело, оставив позади себя свой физический организм; его длинное и бледное лицо принимало вид посмертной маски, а его большие выпуклые глаза становились неподвижно стеклянными» [45]. Он походил на привидение, выступившее со страниц его собственного произведения.

Письма Метьюрина этого времени полны жалоб на свою судьбу, на неудачи, сопутствовавшие каждому его предприятию, и довольно однообразных просьб о помощи, защите, советах.

На первых порах после возвращения из Лондона, после успеха «Бертрама», вскружившего ему голову, когда он все еще верил в прибыльность ремесла драматурга, он быстро сочинил одну за другой две романтические драмы «Мануэль» («Manuel», 1817) и «Фредольфо» («Fredolfo», 1818).

«Мануэль» задумывался Метьюрином, по-видимому, еще в Лондоне, когда Эдмунд Кин просил его создать какую-нибудь пьесу, в которой он мог бы сыграть роль сумасшедшего в отместку театральной дирекции, не соглашавшейся поставить для него «Короля Лира» Шекспира из опасений, как бы театральные зрители не увидели здесь намека на умственное расстройство, которым страдал тогдашний английский король Георг III. Такой пьесой и явилась новая романтическая трагедия Метьюрина «Мануэль».

Действие драмы развертывается в Испании в период реконкисты, т. е. отвоевания страны испанцами у арабов. Первый акт происходит в Кордове. Сын графа Мануэля Вальди, Алонсо, герой освобождения этого города, найден убитым; Мануэль обвиняет в этом своего родственника, Зелоса, сын которого Торрисмонд мог бы претендовать на наследство графа, если бы устранен был законный наследник — Алонсо. Так как Мануэль не может представить доказательств своего обвинения, его ссылают в один из отдаленных замков, где он и сходит с ума, несмотря на нежные заботы, которыми его окружает его дочь — Виктория. Однако фактический убийца Алонсо, мавр, оплаченный Зелосом, мучимый угрызениями совести и связанный клятвой не произносить имени того, кто нанял его для совершения преступления, передает Виктории меч, на клинке которого выгравировано имя Зелоса, для того чтобы она передала его судьям. Узнав об этом, Зелос лишает себя жизни. Таков вкратце сюжет этой весьма обстановочной, усложненной побочными эпизодами пьесы. Создавая ее, Метьюрин, вероятно, предполагал, что этот его новый шедевр затмит «Бертрама», и был очень озабочен тем, чтобы придать ему как можно более театральных эффектов. Замысел этот, однако, не оправдался: очень вероятно, что эффектных сцен в пьесе, с точки зрения зрителей и читателей, оказалось даже слишком много; она вышла за пределы допустимого правдоподобия, показалась неестественной и ходульной; в ней было мало действия и много декламации. Несмотря на живописную декоративность постановки «Мануэля» в театре Друри Лейн в Лондоне — сцены изображали средневековые замки, пещеру на берегу реки Гвадалквивир, покрытой предутренним туманом, рыцарские поединки и судилища, монастырские часовни и склепы и т. д., - она шла на сцене только однажды (8 марта 1817 г.). Хотя великодушный Джон Меррей, находившийся в дружеском общении с Метьюрином с того времени, как был представлен «Бертрам», и на этот раз напечатал «Мануэля» отдельной книгой, но это издание было последним произведением Метьюрина, которое Меррей выпустил в свет. «Нелепая вещь умного человека», — отозвался о «Мануэле» Байрон в письме к Меррею из Венеции (14 июня 1817 г.) и пояснил: «Как пьеса она негодна для театра, как поэма — она вещь малозначительная» [46]. Э. Кин со своей стороны остался совершенно равнодушным к роли, которая была написана для него и, вероятно, содействовал тому, что представления пьесы больше не возобновлялись. Печать обошла ее молчанием; лишь в журнале «Monthly Review» появился краткий, но безжалостный отзыв о «Мануэле», подымавший на смех сюжет трагедии, и в частности сцены разоблачения убийцы [47].

Неудача, постигшая Метьюрина с «Мануэлем», однако, не лишила его творческой активности. Не прошло и года, как он написал новую пьесу «Фредольфо», предназначая ее для другого лондонского театра Ковент-Гардена. Действие пьесы сосредоточено теперь в Швейцарии — стране, благодаря Байрону ставшей для писателей-романтиков столь же популярной, какою ранее были Италия или Испания для авторов готических романов. Но изменения места действия или декораций пьесы не способствовали ее внутренним, структурным преобразованиям; драматургические мотивы, на которых она построена, по-прежнему ведут нас к повествовательной литературе этой поры и не блещут особой оригинальностью. Герой пьесы Фредольфо — старый, богатый и уважаемый всеми владетель замка в горах Сен-Готарда, в свое время храбро защищавший свою страну от тирании австрийских властей. Он живет в уединенном замке и чувствует себя несчастным, так как давнее преступление отягощает его совесть. Некогда в его отсутствие замок его посетил австрийский губернатор Валленберг, прожил здесь некоторое время и обесчестил жену Фредольфо. Вскоре после возвращения Фредольфо Валленберг был найден убитым неподалеку от замка. Нетрудно догадаться, что это преступление месть Фредольфо. Однако владелец замка совершил его в сообществе с отвратительным существом — карликом-горбуном Бертольдом, уродливым и жестоким, имеющим дьявольский облик и представленным автором как своего рода исчадие ада. Он — главный вдохновитель преступления Фредольфо и, — как отмечали критики Метьюрина (уловившие сходство этого персонажа с шекспировским Ричардом III), — мог бы считаться главным действующим лицом пьесы, конец которой весьма запутан, притом без особой необходимости. Оказывается, например, что случайным свидетелем убийства Валленберга был юноша-крестьянин по имени Адельмар. Фредольфо преследует его — подобно тому, как это делает Фокленд с находящимся в аналогичной ситуации Калебом Вильямсом, в романе В. Годвина («Caleb Williams», 1798), но Адельмар любит дочь Фредольфо, Урильду, которая отвечает на чувство юноши. Злоба против всего человеческого бушует в сердце Бертольда, который предает Фредольфо правосудию как убийцу; его заключают в тюрьму; Урильда умирает, обнимая убитого Адельмара, и т. д.

Пьеса представлена была лишь 17 апреля 1819 г. От равнодушия публики ее не спасло участие в спектакле видных артистов ковентгарденской труппы (Фредольфо играл Юнг, Адельмара — Кембл, Бертольда — Йетс, Валленберга Макреди, Урильду — мисс О'Нийл), хотя роли, по мнению современников, были распределены между ними не очень удачно. Больше других понравился Йетс в роли карлика Бертольда; не случайным, быть может, оказалось и то, что образ страшного карлика отозвался в фигуре Рашли Осбалдистона в романе В. Скотта «Роб Рой», писавшегося в то самое время (1818), когда эта пьеса Метьюрина готовилась к представлению на лондонской сцене [48].

Отрезвление автора пришло быстро: надежды его на успех этих пьес не оправдались; их полный провал навсегда излечил Метьюрина от желания стать профессиональным драматургом.

Ближайшим следствием неудач этих пьес было то, что Метьюрин снова обратился к писанию романов; правда, он попробовал стать литературным критиком, но также без всякого успеха.

В конце первого десятилетия XIX в. главным советником Метьюрина в литературных делах, а нередко и непосредственным их устроителем был В. Скотт. В своих письмах Метьюрин посвящал его во все подробности своей жизни, в особенности же во все, что касалось постоянных денежных затруднений, то усиливавшихся, то ослабевавших, но никогда не прекращавшихся вовсе, и В. Скотт всегда был готов ему помочь. Так, в письме от 27 марта 1817 г. Метьюрин спрашивал у В. Скотта, не заняться ли ему переводами и хорошо ли они оплачиваются; при этом Метьюрин сообщал, что он хорошо знает древнегреческий и латинский и что недавно он освоился с французским [49]. На этот вопрос В. Скотт отвечал отрицательно, сомневаясь в целесообразности такого применения его творческих сил, и пробовал направить его на другой путь, предлагая стать литературным критиком и писать статьи по заказам журналов; по его мнению, такие статьи могли бы принести хотя и небольшой, но зато регулярно получаемый заработок [50].

Предложение понравилось Метьюрину, и он вскоре же приступил к его осуществлению. Однако с задачей, стоявшей перед ним, он все же не справился: первая же статья, написанная им по поводу очень посредственной пьесы Р. Шийла «Отступник» (1817) [51], не понравилась ни редакции «Quarterly Review», где она была напечатана в 1817 г., ни читателям, чего, впрочем, и следовало ожидать: собственную неудачу Метьюрин испытал именно как драматург, и его критический разбор чужой пьесы не был ни справедливым, ни беспристрастным. Вторая статья Метьюрина, столь же длинная и скучная, была отклонена редакцией того же журнала и напечатана, не без содействия В. Скотта, в другом периодическом издании («British Review»). Посвященная, собственно, двум недавним произведениям Марии Эджворт («Гаррингтон» и «Ормонд»), эта статья содержала в себе большой вводный очерк истории английского романа от его возникновения до времени Метьюрина. Этот очерк представляет для нас известный интерес, поскольку в нем идет речь о предшественниках самого Метьюрина в области художественной прозы. Характерно, что автор статьи с особой похвалой отзывается здесь о готических романах XVIII — начала XIX в., лучшие образцы которых, как видно, были ему хорошо известны, но довольно холодно, чтобы не сказать резко, судит о романах своей соотечественницы, особенно об «Ормонде» (1817), что и неудивительно: этот хорошо известный реалистический роман из ирландской (и частично парижской) жизни XVIII в. являлся полной противоположностью патриотическим и романтически приподнятым над действительностью произведениям леди Оуенсон-Морган и самого Метьюрина [52].

Когда выяснилось, что и ремесло литературного критика не оправдывает возлагавшихся на него надежд, Метьюрину оставалось снова вступить на старый, хорошо испытанный путь, казавшийся теперь более надежным и прибыльным, чем все прочие, — на путь романиста. Так возникло новое произведение Метьюрина, увидевшее свет в трех небольших томах, изданных в 1818 г., — «Женщины, или За и против» («Women, or Pour et Contre»).

Среди поздних произведений писателя, появившихся в конце десятилетия, роман этот занял обособленное место: в нем обнаружились новые черты, непривычные для его прежней манеры. Уже современная ему английская критика недоумевала, как Метьюрин мог создать этот роман, внезапно оставив для него ту стезю, по которой он шел столь долго, сочиняя романы один мрачнее другого и такие же пьесы, перенасыщенные страшными сценами и ужасами всякого рода. Как могло случиться, рассуждали критики, что вслед за этими произведениями появился роман, по типу своему сходный с сентиментальными повестями, в котором вместо прежних извергов, злодеев и убийц на первом месте находится пленительный образ женщины — кроткой, безропотной, всепрощающей? [53]. На самом деле, как отмечают недавние исследователи, в таком литературном персонаже не было ничего необычного для тех лет: с одной стороны, как раз в это время подобные женские образы в английской повествовательной прозе появлялись все более часто [54], иногда нарисованные пером женщинписательниц, с другой — сходные образы, хотя еще бледные, в неуверенных очертаниях, намечались уже и в прежних произведениях Метьюрина, к ним можно отнести, например, героиню «Бертрама» Имогену или Урильду из «Фредольфо». Существовала еще одна причина, по которой героиней своего романа Метьюрин сделал привлекательную и незаурядную женщину и ее переживания в чужой ей среде: Метьюрин не скрывал, что он писал свое произведение, находясь под сильным впечатлением известного французского романа Жермены де Сталь «Коринна» (1807), который, по свидетельству Стендаля, «с восхищением читала вся Европа». В «Коринне» читателей увлекала раскрытая с большим мастерством и тонкой психологической изощренностью душевная драма одаренной женщины, столкнувшейся с общественными предрассудками. О близости данных романов — английского и французского писал уже В. Скотт.

«Существенным недостатком этого романа, — говорил В. Скотт, — является сходство характера и судьбы Заиры, одной из героинь повествования, с характером и судьбою Коринны. Своими талантами, красотой, несчастной любовью к человеку, непостоянство которого повергает ее в отчаяние, Заира слишком часто напоминает свой знаменитый образец. Тем не менее это Коринна, живущая в Ирландии, противопоставленная иным персонажам, переживающая другие приключения, испытывающая другие чувства и говорящая на другом языке, чем тот, который своей героине предоставляла г-жа де Сталь; мы охотно простим писателю отсутствие оригинальности в замысле за изображение той эпохи, когда появляется эта новая героиня, которая посреди непрерывных успехов, окруженная ореолом своего таланта, жертвует всем ради своей несчастной страсти» [55].

В. Скотт расточал похвалы также другому женскому образу, созданному Метьюрином в романе, — образу Евы, дочери Заиры; он написан мастерски и полон очарования: «Ева — ангельское создание и подобна самой прародительнице Еве до грехопадения». Существенно, что в предисловии к роману «Женщины, или За и против» сам Метьюрин отмечал, что это его произведение отличается от предшествующих, а прежние свои создания он теперь готов был и вовсе осудить. Так, он сурово отзывается о «Семье Монторио», романе, принадлежавшем к жанру, уже вышедшему из моды, и утверждает, что ему не хватило таланта, когда он его создавал, чтобы вернуть благосклонность публики к этому жанру, традициям коего он следовал. В особенности, сознается Метьюрин, не хватало ему в то время жизненного опыта. «Когда я перечитываю свои книги сейчас, я не удивляюсь их неуспеху, так как, помимо того, что сюжеты малоинтересны (external interest), в них, на мой взгляд, отсутствуют реальность и правдоподобие; действующие лица, ситуации, в которых они находятся, их язык — все это выдумано; мое недостаточное знакомство с действительностью ограничивало мои возможности как писателя». Это признание весьма интересно; оно свидетельствует, что при некоторой доле свойственного Метьюрину тщеславия он все же отдавал себе отчет в недостатках, свойственных его ранним произведениям, и все время стремился усовершенствовать манеру своего письма.

Роман «Женщины, или За и против» несомненно принадлежит к числу лучших прозаических произведений Метьюрина, хотя он и не пользовался большей известностью у современных ему читателей и был основательно забыт у себя на родине. Повседневная жизнь Ирландии начала прошлого века изображена в нем тонкой, но уверенной кистью; он сумел захватить довольно широкие сферы общественных отношений и вывести на сцену многих людей, весьма мало похожих друг на друга; в изображении внутренних побуждений действующих лиц автор проявил наблюдательность, дар настоящего психолога и незаурядное стилистическое мастерство.

Впрочем, задача, которую Метьюрин поставил себе на этот раз: изобразить выбранных им героев в их связях, отношениях и житейских ситуациях, встречающихся в реальной действительности, — несколько нарушена и выполнена только отчасти, главным образом в отношении второстепенных лиц; в отдельных мотивах и целом сюжете романа многое кажется необычным, надуманным или даже неправдоподобным и напоминает те самые готические романы, от традиций и воздействий которых он тщетно пытался отмежеваться в предисловии к этому своему произведению. Задача была им поставлена уверенно, но на деле власть традиции оказалась сильнее.

Роман начинается эпизодом, очень напоминающим завязку готической истории: молодой человек по имени Де Курси, пылкий, влюбчивый, но постоянно колеблющийся и нерешительный, направляется в Дублин. По дороге мимо него с большой скоростью несется коляска, откуда доносится женский крик. Де Курси бросается к коляске, останавливает лошадей и вырывает красивую, хрупкую девушку Еву из рук похожей на ведьму отвратительной старухи. Защищаясь, старуха осыпает его проклятиями и угрозами, смахивающими на пророческие предсказания, которые в конце концов и оправдываются. Таким образом, уже на первых страницах романа, напоминающих начало известного произведения Анны Радклиф «Лесной роман» («Romance of the Forest», 1791), над главными действующими лицами сразу сгущается атмосфера некоей тайны, которая окажется для них роковой и откроется для читателей медленно и постепенно, после многих запутанных приключений и сложных переживаний героев. Нельзя назвать простым, естественным и обычным основной стержень событий, вокруг которого развертывается множество побочных эпизодов. Де Курси сначала влюбляется в нежную и скромную Еву; затем эту любовь вытесняет гибельная и безумная страсть к блистательной и обольстительной Заире, светской женщине и талантливой певице; он приходит в полное отчаяние, узнав, что Заира — мать Евы (обе женщины также не знали о своем близком родстве), и ненадолго переживает Еву, когда она умирает от горя. Все это, конечно, отнюдь не обычные и не типические ситуации, взятые из гущи жизни: они больше сбиваются на вымысел, подсказанный сюжетными штампами готических повестей.

«Если к основной теме прибавить две бури, один пожар, ужасные сны, неожиданное явление привидения, — пишет новейший исследователь английского готического романа, — можно понять искушение тех критиков, которые готовы были поместить роман „Женщины“ среди фантастических произведений автора» [56]. На самом деле, хотя действительно было бы трудно отрицать некоторое сходство перечисленных мотивов данного романа Метьюрина с традиционными элементами готической повествовательной прозы, в данном случае все эти мотивы не определяют жанр романа в целом; они более или менее случайны и, кроме того, имеют иную мотивировку, выполняют другую функцию. Их значение заключается прежде всего в том, чтобы оживить повествование, в котором поставлены и пытаются получить свое разрешение глубокие религиозно-философские и этические вопросы. «Женщины» Метьюрина — это идейный роман, в котором автор сумел поставить ряд сложных проблем, волновавших его современников. Душевный мир Евы ограничен кальвинистской сектантской нетерпимостью, которую воспитал в ней ее духовник; благодаря религиозным предрассудкам ее человеческие чувства искажены до экзальтации — все это делает ее образ почти бесплотным. Мать ее, Заира, от которой Ева была отторгнута в детстве, напротив, воплощает в себе страсть к жизни и жажду полной свободы артистического духа, но встречает препятствия к развитию своей личности в предрассудках мещанской среды, крайне ограниченной в интеллектуальном смысле. Нашлись и такие критики Метьюрина, которые смогли взглянуть на этот его роман не как на роман тайн и приключений, а на своего рода философский трактат, в котором в повествовательной форме сопоставлены католицизм, кальвинизм и свободомыслие как философские и нравственные системы — к невыгодам каждой из них. Недаром среди второстепенных действующих лиц своего романа, на мрачном фоне ригоризма ирландских сектантов, присущей им благоразумной нравственности, продиктованной не столько идейной убежденностью, сколько материальными выгодами или лицемерием и фарисейством, Метьюрин сумел, бесстрашно для своего века, страны и своего сана, изобразить с полным сочувствием атеиста (Кардонно), оказавшегося в состоянии трезво оценить недостатки всех враждовавших между собою христианских религий в их практическом приложении к обществу того времени.

4

Осенью 1820 г. вышел в свет новый роман Метьюрина «Мельмот Скиталец» («Melmoth the Wanderer») [57], несомненно лучший из им написанных. История его замысла и создания, к сожалению, известна мало и плохо: до нас дошло об этом очень немного достоверных данных.

Высказано было предположение, что начало работы автора над этим произведением следует отнести еще к 1813 г. и что, следовательно, она продолжалась более пяти лет [58]. Эта гипотеза, основанная на косвенных и неточных свидетельствах самого Метьюрина, не кажется нам правдоподобной и едва ли сможет быть когда-либо подкреплена бесспорными доказательствами. В письме к В. Скотту от 15 февраля 1813 г. Метьюрин извещал его, что он только что начал новое произведение. «Я пишу в настоящее время поэтический роман (a poetical Romance)», — говорилось в этом письме, а самый роман был характеризован как «вещь необузданная (wild thing)», однако имеющая «все шансы понравиться публике».

Далее Метьюрин писал, что как только этот роман будет кончен, он сочтет своим долгом представить В. Скотту его рукопись и с глубокой благодарностью примет ходатайства перед издателями о скорейшем выпуске в свет этого нового своего произведения. Очевидно, замысел будущего романа Метьюрину нравился, и поэтому он пытался заинтересовать им своего литературного покровителя. «Рассказы о суевериях были всегда моими любимыми, — признавался Метьюрин, и я на самом деле был всегда более сведущ в видениях иного мира, чем в реальностях этого; поэтому я решил, что смогу в своем романе, вводя дьявольское вмешательство, „переиродить всех Иродов“, поклонников немецкой школы», — говорил Метьюрин в том же письме, перефразируя известные слова шекспировского Гамлета в его наставлении актерам, и, продолжая щеголять своей эрудицией в мировой литературе, добавлял, намекая на знаменитую арабскую сказку из «Тысяча и одной ночи», что своим будущим произведением он хотел бы «отнять волшебную лампу у всех рабов волшебника Льюиса»: «Боюсь, однако, что они никогда не построят мне дворца из золота, какой построили они для своего господина Аладина» [59].

Все данное письмо Метьюрина полно намеков и многих неясностей, не позволяющих решить, о каком произведении в нем идет речь: предположить, что здесь говорится о «Бертраме», невозможно, так как в письме упомянуты «роман», а не «драма» или «трагедия», и его возможные издатели, а не театральные постановщики или исполнители; неясным также остается термин «поэтический роман», не позволяющий решить, что имеется в виду «стихотворный роман» или «поэтический» по своему колориту, но написанный прозой. Среди рукописей Метьюрина, оставшихся неизданными, также нет произведения, которое автор мог бы описывать и в 1813 г., и позже. Все эти аргументы, однако, не дают нам права считать, что, говоря в 1813 г. о своем новом романе — поэтическом и фантастическом, в котором он собирался перещеголять самого «волшебника Льюиса», Метьюрин имел в виду «Мельмота Скитальца». Напротив, мы имеем ряд таких данных, которые заставляют нас считать, что работа его над этим произведением едва ли началась ранее 1817 г. Как удалось установить, целый ряд книг, оказавшихся в числе источников «Мельмота Скитальца», вышел в свет именно в этом году и, вероятно, находился перед глазами автора в то время, когда он создавал свой роман [60]. С другой стороны, многое свидетельствует, что роман создавался быстро: эта поспешность заметна и в печатном тексте, откуда не были устранены повторения одних и тех же цитат в различных главах (или даже в эпиграфах к ним), следы небрежности и ошибок и т. д. Напомним, наконец, что в 1813 г. Метьюрин был еще полон надежд на свою драматургическую деятельность, которая, казалось, доставит ему обеспеченность и благополучие; когда успех «Бертрама» принес ему довольно большую денежную сумму, он едва ли мог задумывать новый роман, если все его мечты и надежды связаны были со сценой и театральными деятелями.

Иным был период после 1817 г., когда, как мы думаем, действительно началась работа над «Мельмотом Скитальцем». Это был период серьезной психической депрессии Метьюрина: нужда снова стучалась в дверь; он опять находился во власти жестоких заимодавцев, и ему всюду чудились чужие неоплаченные векселя, за которые он отвечал своей свободой. Литературному труду он мог отдавать лишь ночные часы, когда в процессе творчества имел возможность если не вовсе забывать все, что его угнетало, то, по крайней мере, отвлекаться от мрачных мыслей и настроения глубокой подавленности.

Один из друзей Метьюрина очень выразительно описал в более поздние годы, как Метьюрин работал над «Мельмотом Скитальцем». Дело происходило в Дублине, в том доме, где Метьюрин жил со своей семьей и который, по свидетельству его современников, так точно и подробно описан им самим в первых двух главах «Мельмота Скитальца» как дом старого скупца. Этот же приятель Метьюрина (к сожалению, неизвестный нам по имени) рассказывал о нем: «Он возвращался домой поздно вечером, слегка освеженный прогулкой, и его литературная работа начиналась. Я оставался с ним несколько раз, рассматривая кое-какие из его рукописей до трех часов пополуночи. Это было в то время, когда он сочинял свой неистовый (wild) роман о Мельмоте». Характеризуя Метьюрина как человека умеренного, воздержанного и очень бережливого, мемуарист, однако, не мог скрыть от читателя, что его крайняя перегруженность, требовавшая больших усилий от его творческого интеллекта, заставляла его иногда прибегать к искусственным средствам взвинчивания организма: «Бренди с водою являлось для него возбудительным средством, подобным тому, какое оказывал на некоторых людей опиум. Правда, оно не опьяняло его; оно действовало на него более странно и страшно. Глаза его блуждали, лицо приобретало бледность мертвого тела; дух его, казалось, блуждал сам по себе… Когда в этот заколдованный час он внезапно вставал, не говоря ни слова, и протягивал свою тонкую худую руку, чтобы схватить серебряный подсвечник, которым он освещал мне ступеньки лестницы, я часто вздрагивал и пристально смотрел на него как на призрак, как на бесплотную иллюзию, созданную им самим» [61].

Сколько времени шла работа над этим романом, мы также не знаем: нам известно лишь, что предисловие автора, написанное уже после окончания рукописи и перед ее сдачей в набор, датировано 31 августа 1820 г. «Предисловию» в книге предшествовало почтительное посвящение романа маркизе Эберкорн: заочное знакомство с ней Метьюрина, — как мы уже видели, состоялось при посредничестве того же В. Скотта [62].

В «Предисловии» к «Мельмоту Скитальцу» содержится несколько авторских признаний и указаний, имеющих отношение к творческой истории этого произведения, которыми следует воспользоваться за отсутствием других свидетельств того же рода. Метьюрин утверждает здесь, что будто бы первая мысль об этом романе возникла у него, когда он перечитал одну из своих проповедей, произнесенных им «в воскресенье после смерти принцессы Шарлотты». Эта принцесса умерла в 1816 г., а «Проповеди» Метьюрина, на которые он ссылается, вышли в свет в 1819 г., и в них действительно есть то место, которое автор воспроизводит в своем «Предисловии» под тем предлогом, что эту книгу мало читают [63]. Мысль Метьюрина в цитате сводится к тому, что в настоящее время будто бы нигде не найдется такого человека, который решился бы отказаться от вечного блаженства, несмотря ни на какие блага или посулы, которые могли бы быть ему предложены за это.

Это признание Метьюрина было отвергнуто как ложное и не имеющее никаких оснований едва ли не всеми его биографами и исследователями. Так, например, в одной из недавних книг о готическом романе в главе о Метьюрине отмечено, что если бы цитированное утверждение автора было бы справедливо, его роман о Мельмоте Скитальце следовало бы рассматривать лишь как иллюстрацию общеизвестного богословского тезиса, и к тому же находящегося в полном противоречии с историей главного героя: он-то именно и сделал такой выбор! «Поэтому, — пишет Морис Леви, — да простит мне автор, но мы не верим ни одному его слову! Пусть нас сочтут недостаточно почтительными, но нам не удержаться: от искушения считать, что приведенные выше слова Метьюрина и написаны были для того, чтобы их можно было процитировать в предисловии к роману» [64]. Такое предположение представляется тем более правдоподобным, что, как мы уже видели (и как об этом напоминает М. Леви), скромный пастор, каким являлся Метьюрин, едва не потерял свою должность за издание и постановку на лондонской сцене трагедии «Бертрам» в 1813 г., и его напряженные отношения с церковным начальством с тех пор нисколько не улучшились. Самое издание «Проповедей» 1819 г. предпринято было Метьюрином, разумеется, не для того, чтобы получить соответствующий гонорар за издание этой книги, которую, по словам самого проповедника, почти никто не читал.

В том же «Предисловии» Метьюрин сделал еще несколько замечаний, заслуживающих внимания. Одно из них имеет характер полемический, но представляет интерес и по существу. Речь идет об одной из «вставных повестей» романа, имеющих особые заглавия. «Один из моих друзей, которому я читал „Рассказ испанца“, порицал меня за то, что в нем много такого, что возрождает к жизни ужасы романов школы Радклиф, — преследования в монастырях и террор Инквизиции. Я защищался, пытаясь убедить моего друга, что тяготы монастырской жизни, какими я их описал, проистекают не столько от необыкновенных происшествий, с которыми мы сталкиваемся в романах, сколько от обилия мелких повседневных мучений, которыми и вообще-то отмечена вся наша жизнь. Царящий в монастырях полный застой предоставляет их обитателям досуг, чтобы эти мучения изобретать, а власть над людьми, к которой присоединяется злая воля, — все возможности для того, чтобы их применять на деле. Я верю, что слова мои окажутся для читателя более убедительными, чем для моего друга».

Высказанная здесь мысль, очевидно, имеет своею целью показать, что автор, изображая потрясающие и полные трагизма картины повседневного быта в одном из испанских монастырей XVII в., вдохновлялся при этом не литературными вымыслами, вроде тех, какие можно было встретить в романах Анны Радклиф, но достоверными свидетельствами и соображениями о подлинной монастырской действительности, ужасы которой превосходили все то, что в состоянии были придумать сочинители; при этом Метьюрин исходил из анализа причин тех горестных и достойных сожаления событий, которые порождает в монастырях искусственно создаваемая ненормальная обстановка, далекая от мирской жизни и привычного быта. Закономерным следствием создававшихся в монастырях порядков являются злоба, гонения, преследования, изощренные способы издевательства человека над человеком, поощряемое и вознаграждаемое предательство, даже убийства, остающиеся безнаказанными. Резко отрицательное отношение Метьюрина к католическим монастырям, бросающееся в глаза в его «Рассказе испанца», одной из наиболее страшных и патетических «вставных повестей» в «Мельмоте Скитальце», — очень характерно для него как для пастора-кальвиниста, отрицавшего монашество и все виды и формы монастырского общежития. Тем не менее Метьюрин не мог основываться на реальных наблюдениях над монастырской жизнью, так как не мог собственными глазами видеть ни одного монастыря: в современной ему протестантской Великобритании их не было, они были упразднены Реформацией еще при Генрихе VIII в XVI в. От этих времен осталась большая антимонастырская и антимонашеская литература. При описании монастыря в Мадриде Метьюрин поневоле должен был исходить из печатных источников; если он отрицал (не с полным основанием) воздействие, которое могла оказать на него литература готических романов, то перед его глазами в момент создания «Рассказа испанца» несомненно находились кое-какие другие литературные источники.

В том же «Предисловии» Метьюрин коснулся еще двух других «вставных повестей», вошедших в текст романа, утверждая, что они также основаны на реальных фактах действительности. Так, пишет он, имея в виду «Повесть о двух влюбленных» (кн. IV, гл. XXIX–XXXII), история Джона Сендела и Элинор Мортимер «основана на действительном событии». «Оригиналом для образа жены Вальберга, — сообщает Метьюрин далее, говоря о „Повести о семье Гусмана“ (кн. IV, гл. XXVIXXVIII), — послужила женщина, еще находящаяся в живых»; как бы для подтверждения этого факта он желает ей долгой и счастливой жизни.

Приведенные свидетельства автора интересны прежде всего как попытка утвердить достоверность того жизненного материала, на котором построен роман, как ни разнообразны по своему характеру и стилю отдельные части, из которых он составляется. Может быть, настаивая на строгой достоверности многих событий, о которых идет речь в романе, Метьюрин преследовал еще одну цель: убедить читателя, что образ центрального героя столь же полон житейской правды, несмотря на присущие ему сверхъестественные черты, сколь и образы названных выше второстепенных действующих лиц. Для этой же цели роману потребовалась и особая усложненная композиция.

В литературах разных эпох и народов существует довольно много весьма разнообразных произведений, объединяемых в один ряд благодаря лишь одной, хотя и существенной, особенности своего построения, обычно именуемой «рамочным повествованием» (Rahmenerzahlung). Повествования этого рода служили обрамлением или оправой для вставленных туда новелл, повестей, сказок и т. д., чаще всего сюжетно между собою не связанных; повествования-обрамления также были нескольких типов, но иногда могли существовать и отдельно от анекдотических новелл или фантастических сказок, которые рассказывались поочередно действующими лицами основного сюжета. Среди множества примеров можно было бы назвать здесь многочисленные восточные сборники, индийские или арабские («Панчатантра», «Странствования морехода Синдбада», «Тысяча и одна ночь» и т. д.), последние потому, что на них ссылается сам Метьюрин, и мы можем предположить, что техника построения «рамочных повествований» была ему хорошо известна с ранних лет [65].

Однако композиция «Мельмота Скитальца» настолько усложнена, что ей трудно подыскать аналогию среди множества «рамочных повествований» мировой литературы. Один из недавних французских исследователей «Мельмота Скитальца» справедливо заметил, что рассказать сюжет этого романа столь же трудно, как изложить, что и в какой последовательности изображено на знаменитом листе французского рисовальщика XVII в. Жака Калло «Искушение Святого Антония»: сотни образов, наплывающих один на другой, созданных с безудержной и неистощимой фантазией, смещение планов, впечатление непрекращающегося, бесконечно растягивающегося кошмара. Если же говорить о литературных аналогиях, то, пожалуй, единственным произведением с усложненной конструкцией, с которым можно было бы сравнить «Мельмота Скитальца», является «Рукопись, найденная в Сарагосе» Яна Потоцкого, роман, который, впрочем, не мог быть известен Метьюрину [66]. Этот «многослойный» или «многоярусный» роман не без оснований сопоставляли с китайскими лаковыми шкатулками, вставляющимися одна в другую, в формах и соотношениях которых разобраться так же трудно, как найти их начало и конец.

Каждая из «вставных повестей» в «Мельмоте Скитальце» могла бы существовать и отдельно как совершенно самостоятельное произведение, но все они взаимозависимы друг от друга, несмотря на то что действие их происходит в разных странах и растягивается по крайней мере на полтора столетия. Метьюрин все время сознательно запутывает планы пространственный и временной, смещает перспективу; это приводит к тому, что читатель теряет общую нить, связующую отдельные повести. Метьюрин несколько раз прибегает к излюбленному в романтической литературе приему повествования: случайно обнаруживается рукопись, в которой, казалось бы, могло бы найтись объяснение всех таинственных или неясных событий, но она внезапно обрывается как раз на том месте, где читатель имел основания ожидать их разгадки. Действие перебрасывается из страны в страну: начинаясь и оканчиваясь (в обрамлении) в современной автору Ирландии, оно перемещается затем в Испанию, продолжается в Англии (в Лондоне), опять в Испании, на острове в Индийском океане, снова в Испании, в Англии и т. д. При этом хронологическая последовательность всех 39 глав [67] (в четырех книгах) все время нарушается: глава I начинается «осенью 1816 г.», а с помощью «вставных повестей» рассказ ведется о событиях XVII в. и позже, случившихся в разных странах Европы и Южной Азии. «Вставных повестей», имеющих особые заглавия, в тексте романа четыре («Рассказ испанца», «Повесть об индийских островитянах», «Повесть о семье Гусмана», «Повесть о двух влюбленных»); на самом деле к ним следует прибавить еще одну, не имеющую особого заглавия (рассказ англичанина Стентона в гл. III первой книги). При этом автору удается связать в один узел все разнородные события, происходящие во многих странах в течение длительного времени благодаря долголетию главного действующего лица. Долгая жизнь Джона Мельмота, которая всем его современникам, читающим рассказы о нем в рукописях XVII в., кажется неправдоподобной и фантастической, представлена в романе как одна из «тайн», раскрытие которой является не только связующим элементом для всех частей произведения, но и важной движущей силой романа.

Усложненность конструкции романа столь велика, что при первом переиздании его английского оригинала в 1892 г. издатели дали особую схему его построения [68], которую мы воспроизводим ниже с небольшими изменениями и дополнениями.

Схема построения «Мельмота Скитальца»

(Буквой M обозначается обрамляющее повествование о Мельмоте Скитальце; арабскими цифрами, для упрощения, обозначены римские цифры глав оригинала)

M (Гл. 1–2) Рассказ о роде Мельмотов. Последний его представитель, дублинский студент Джон Мельмот, приехавший навестить умирающего дядю, в оставшейся после его смерти рукописи читает историю Мельмота Скитальца и сжигает его портрет с надписью «Дж. Мельмот, 1646 год», о котором дядя перед смертью говорил, что оригинал еще жив.

(Гл. 3) Молодой Мельмот в завещанной ему рукописи читает историю англичанина Стентона, находившегося в 1676 г. в Испании и на следующий год (1677) возвращающегося в Англию, где он встречается с Мельмотом Скитальцем.

(Гл. 4) Кораблекрушение у берега Ирландии, где находился дом Мельмота. Спасается лишь один человек — испанец Монсада, который поселяется в доме Мельмота и рассказывает ему о встречах с Мельмотом Скитальцем в Испании («Рассказ испанца», гл. 5-34). В эту повесть вставлен также рассказ, который Монсада слышал от испанского еврея: история Иммали, живущей на пустынном острове в Индийском океане. Отцу этой девушки, который считает свою дочь погибшей во время кораблекрушения, таинственный чужеземец рассказывает две истории: «Повесть о семье Гусмана» (гл. 24–26) и «Повесть о двух влюбленных» (гл. 27–30).

М Продолжение и окончание истории Иммали-Исидоры (гл. 34–37).

M Заключение рассказа Монсады (гл. 38–39). «Сон Скитальца» (гл. 39) и его смерть.

Приведенная схема позволяет установить тот факт, обычно ускользающий от читателей романа, что действие его, начинающееся осенью 1816 г., заканчивается через несколько дней там же, где оно началось, — на берегу графства Уиклоу в Ирландии. Мельмот Скиталец гибнет у той же скалы над океаном, где он впервые показался читателю в ночь кораблекрушения. Хронология остальных, весьма многочисленных и подробно описанных событий, относящихся к XVI–XVIII вв., очень запутанна из-за перебивающих друг друга «вставных повестей» и, так сказать, «обратной перспективы» повествования, несколько раз возвращающей рассказ вспять, к отдаленному прошлому. Тем не менее повествование имеет свой план развития во времени: то там, то здесь расставленные автором даты на первый взгляд кажутся случайными и произвольными, но на самом деле имеют друг с другом довольно тесную связь.

Приведем несколько примеров. Точных сведений о времени рождения Мельмота Скитальца в романе не приводится, но косвенные намеки на это в тексте существуют. Молодой дублинский студент, как об этом рассказывается в 1 главе, приезжает к своему умирающему дяде и присутствует при его смерти. Старая управительница дома Мельмотов передает студенту различные семейные предания о его предке, и с этого момента рассказ обращается к отдаленному прошлому. Первый из рода Мельмотов был офицером армии Кромвеля, а его старший брат, Джон, отправился за границу и оставался на континенте так долго, что семья утратила о нем всякое воспоминание. Однажды Джон все же посетил свое родовое гнездо; «хотя в то время он должен был уже быть в годах, к удивлению семьи, он нисколько не постарел с того времени, когда они видели его в последний раз». Тогда же будто бы он и оставил свой портрет, запертый потом в таинственной комнате дома усадьбы Мельмотов (гл. II). Из главы III мы узнаем, что Мельмота Скитальца в августе 1677 г. видели в Испании, на дороге возле Валенсии. Много новых дат или намеков на них содержится в главе XI в истории Алонсо Монсады; находясь в тюрьме Инквизиции, юный монах Монсада слушает таинственным образом проникшего к нему Мельмота Скитальца и с ужасом замечает, что о событиях далеких времен он говорит как очевидец. Таковы рассказы Мельмота о времени, последовавшем за реставрацией монархии в Англии (т. е. после 1666 г.) и о тесных связях, существовавших тогда между королевскими дворами Англии и Франции, что он готов засвидетельствовать самолично: он сообщает слухи, ходившие об английской королеве-матери, Генриетте, подробности о речи Боссюэ у смертного одра герцогини Орлеанской (1670), об участии Людовика XIV в балете «Ночь» в роли Короля-Солнца (1653), анекдот о кардинале Ришелье (он «выхватил факел из рук стоявшего со мной пажа…») и т. д. [69] Во вставной «Повести об индийских островитянах» говорится, что перед Иммали на острове в Бенгальском заливе Мельмот появился «в одежде моды 1680 года» (гл. XV); события, рассказанные в главе XIX, имеют точное приурочение: «Это был 1683 год». Однако в главе XXX рассказ о поездке Элинор возвращает нас к 1667 г.: попутно автор характеризует состояние дорог и средств передвижения в Англии «в этом году или около этого времени».

Все указанные даты, а также ряд других проставлены в различных частях текста с целью создать у читателя представление об удивительном, сверхъестественном долголетии Мельмота Скитальца, придающем черты особой таинственности его облику. Однако длительность жизни Мельмота не следует чрезмерно преувеличивать. Ранние критики этого романа Метьюрина, видевшие в главном его герое чуть ли не бессмертного Агасфера (из знаменитой во всем мире и чрезвычайно популярной в романтическую эпоху легенды о «Вечном Жиде») ошибались, делая такое сопоставление; они забывали, что сам автор дал точное указание на возраст и годы жизни Мельмота в конце романа и что именно отсюда следует исходить во всех прочих хронологических исчислениях.

Из предпоследней XXXVIII главы романа (собственно, из включенного в него особого отрывка под заглавием «Сон Скитальца») явствует, что в осенние дни 1816 г. ему должно было исполниться 150 лет — очевидно, со времени получения им долголетия — и что он с тревогой ждал приближения этой роковой для него даты. Мельмоту Скитальцу снится, что он повис над бушующим огненным океаном, а над ним таинственная рука установила на вершине скалы гигантские часы, озаренные вспышками пламени, с единственной стрелкой, которая отсчитывает не минуты и часы, а столетия, и он видит, как эта стрелка достигает предела отведенной ему жизни — полутораста лет [70]. Этот сон становится для Скитальца последним: он гибнет в следующую же ночь.

Что касается самого мотива долголетия, то он, конечно, заимствован Метьюрином не из легенды об Агасфере, хотя он хорошо ее знал [71], а из других источников, среди которых находился роман Вильяма Годвина «Сент-Леон, повесть из жизни XVI столетия» («St. Leon, a tale of the sixteenth century», 1790), а также очень своеобразно претворенная им легенда о Фаусте.

Роман Годвина повествует о жившем во Франции в XVI в. графе Реджинальде Сент-Леоне, богатом и знатном, который однажды теряет все свое состояние за карточным столом. По совету своей кроткой и заботливой жены он бежит с нею в Швейцарию и находит там пристанище в полуразрушенной хижине на берегу Боденского озера. Однажды он принимает у себя обремененного годами старика, который вскоре умирает, открыв Сент-Леону известную ему тайну камня мудрости и эликсира жизни. Эта тайна возвращает Сент-Леону богатство, а приобретенный им секрет вечной молодости в конце концов становится для него источником горя и душевных мучений. Приобретая облик юноши, герой невольно становится соперником в любви собственного сына; посещает своих дочерей, не узнающих его. В Мадриде он попадает в руки Инквизиции, в темнице которой томится долгих двенадцать лет, однако счастливо избегает публичного сожжения, к которому приговорен Инквизицией за занятия чернокнижием, он испытывает множество приключений в разных странах, но богатство и долголетие, полученные с помощью лишь ему одному известной тайны, вызывают к нему недоверие и опасения всех, с кем он общается. В итоге он остается совершенно одиноким, живет в полном отъединении или, лучше сказать, отторжении от общества; по этой же причине его филантропические замыслы, которые он лелеял первоначально, терпят полную неудачу; никто не хочет пользоваться благами, которые он пытается расточать нуждающимся, и в конце концов, перед тем как открыть секрет жизненного эликсира отъявленному негодяю и человеконенавистнику, он становится мизантропом [72]. Нет никакого сомнения, что многие подробности увлекательного романа В. Годвина отозвались в «Мельмоте Скитальце» [73].

Более сложным представляется давно уже вызывавший споры вопрос о родстве «Мельмота Скитальца» с легендой о Фаусте. Высказывались предположения, что, создавая своего героя, Метьюрин вдохновился «Трагической историей доктора Фауста» Кристофера Марло. Эта догадка, впрочем, ничем не подтверждаемая, возникла на том основании, что Метьюрин не знал немецкого языка и не мог быть знаком с текстом первой части «Фауста» Гете до появления английского ее перевода. Между тем такой перевод, выполненный Джоном Анстерсом, как раз появился в английском журнале «Blackwood's Magazine» в 1820 г., приблизительно в то время, когда Метьюрин уже заканчивал свой роман о Мельмоте. Знакомство Метьюрина с этим первым английским переводом гетевского «Фауста» поэтому представляется возможным; сходство некоторых подробностей в обоих произведениях настолько заметно, что оно почти исключает возможность случайных совпадений. Так, судьба островитянки Иммали, когда она становится Исидорой де Альяга (в конце «Повести об индийских островитянах»), очень напоминает конец истории Маргариты и Фауста у Гете. Возвратившись в свою семью, дитя природы Иммали-Исидора под руководством духовника семьи Альяга получает образцовое католическое воспитание; отсюда ее тревога и увеличивающиеся опасения относительно человека, о котором она ничего не знает и в вероисповедании которого она сомневается. Напомним хотя бы беседу между Исидорой и Мельмотом перед их таинственной свадьбой [74] (в гл. XXIV четвертой книги). Исидора упрекает Мельмота в равнодушии к религии, в легкомысленном, несерьезном к ней отношении: «Ты… говоришь о нашей пресвятой вере такими словами, которые повергают меня в дрожь, ты говоришь о ней как об обычае страны, о чем-то внешнем, случайном, привычном. А какую веру исповедуешь ты сам? В какую ты ходишь церковь? Какие святые правила ты исполняешь?» — спрашивает она. «Я одинаково чту любую веру, одинаково уважаю обряды всех религий», — отвечает ей Мельмот, и «в эту минуту насмешливое легкомыслие напрасно старалось совладать с охватившим его вдруг безотчетным ужасом». «Так, выходит, ты в самом деле веришь в то, что свято?» — твердит Исидора. «„Ты в самом деле веришь?“, — в волнении повторила она». Сравним с этой беседой диалог, происходящий между Маргаритой и Фаустом в саду Марты (в 16-й сцене «Фауста» Гете):

Маргарита

Скажи ты мне прямей,

Как дело обстоит с религией твоей?

Ты славный, добрый человек, но к ней

Относишься как будто беззаботно.

Фауст

Оставь, дитя! Мою узнала ты любовь;

За близких сердцу рад свою пролить я кровь;

Не против веры я, кому в ней есть отрада.

Маргарита

Нет, мало этого: нам твердо верить надо.

Фауст

Да надо ли?

Маргарита

Ах, не найти мне слов,

Чтоб убедить тебя! Ты и святых даров

Не чтишь…

Фауст

Я чту их.

Маргарита

Да, но без охоты

Принять их. В церкви не был уж давно ты,

На исповедь не ходишь уж давно.

Ты в бога веришь ли?[75]

У Метьюрина на такой же вопрос Исидоры Мельмот бросает загадочную реплику: «Да, есть бог, в которого я верю, — ответил Мельмот голосом, от которого у нее похолодела в жилах кровь, — тебе приходилось слышать о тех, кто верует и трепещет: таков тот, кто говорит с тобой!» Слова, которые напомнил Мельмот ничего не подозревающей Исидоре, на самом деле были полны смысла: они взяты из входящего в Евангелие «Соборного послания апостола Иакова» (2, 19) и гласят: «И бесы веруют и трепещут» [76].

Таким образом, Исидора остается в неведении, с кем она соединяет свою судьбу, и это существенно, потому что, по мысли автора, все, что происходит с ней далее: смерть ее брата дона Фернана, убитого Мельмотом в коротком поединке, рождение и смерть ее ребенка, заключение в тюрьму — оставляет ей надежду на прощение невольной преступницы; мы находим во всем этом полную аналогию участи Маргариты у Гете [77].

Э. Бейкер в своей «Истории английского романа», без достаточных оснований и слишком категорично подчеркивая эклектичность Метьюрина как писателя, очень восприимчивого к разнообразным литературным воздействиям, был тем не менее одним из первых его исследователей, сделавших безусловно справедливое наблюдение: одно из важнейших преобразований Метьюрина при восприятии им отдельных мотивов из Гете заключалось в том, что он сплавил в единое целое в образе Мельмота Скитальца противостоящие у Гете образы Фауста и Мефистофеля [78].

Хотя Мельмот не сам искуситель или воплощение дьявольской силы, а всего лишь жертва, обреченная творить зло против воли, но в нем ярко проявляет себя критическое начало. Устами Мельмота в его беседах с разными людьми, попавшими в беду, с представителями человеческих обществ в различные периоды их исторического существования дается полная разоблачительной силы характеристика развития европейской христианской цивилизации, впрочем, не только христианской; в «Повести, об индийских островитянах», например, идет речь о различных религиях Индии, об изуверствах приверженцев всевозможных сект, борющихся к соперничающих друг с другом в самоистязаниях и самоистреблении; в речах, обращенных к Иммали, наивной островитянке, ничего не знающей об окружающем ее мире, Мельмот на свой лад объясняет ей мироздание и жизнь на земле. Он бесстрашно обнажает изнанку религиозного фанатизма любого происхождения и толка, подвергает суровому обличению все созданные человеком общественные установления и этические нормы, неисчислимые слабости и пороки, свойственные людям, где бы они ни жили и чем бы ни занимались. «Мельмотизм» и воспринимался читателями 20-х годов прошлого века прежде всего как наслешливое, едкое, подчас издевательское осуждение человеческих поступков и чувств, основанных на той нравственной системе, которая считает себя непогрешимой и самой справедливой, но на деле являющейся самообманом, питающимся несостоятельными иллюзиями, которыми тешат себя люди разных возрастов, исторических эпох или стран. Это и было своеобразное и претворенное Метьюрином «мефистофелевское» начало в образе Мельмота, столь привлекавшее к этому литературному герою внимание целой Европы первой трети XIX в.

У этой мефистофелевской стихии, однако, есть еще один исток, о котором не следует забывать. Разоблачение Мельмотом всех уродств общественной и нравственной жизни во всех частях тогдашнего мира, в особенности всех видов религиозного изуверства и фанатизма, по своей силе и едкой иронии нередко напоминает лучшие страницы писаний Джонатана Свифта, хорошо знакомые Метьюрину, бывшему большим почитателем ирландского сатирика, с судьбой которого в его собственной участи было так много общего. Существенное и бросающееся в глаза сходство критических размышлений Свифта и Метьюрина («в Мельмоте») заслуживало бы специального рассмотрения. Мы приведем здесь лишь несколько параллельных примеров.

В XVII главе романа подробно переданы те беседы, которые Мельмот ведет с Иммали, сидя на берегу острова в Индийском океане и наблюдая за кораблями, идущими из стран, о которых она ничего не знает. Он описывал этот неведомый ей мир, и «в описании его соединились насмешка и злоба, горечь и раздражение по поводу ее простодушного любопытства. В рассказе его, который Иммали часто прерывала возгласами изумления, тоски и тревоги, слышались желчная злобная язвительность, едкая ирония и жестокая правда». Речи Мельмота действительно полны пафоса и красноречия, проникнутого горечью и безнадежностью. Вероятно, Метьюрин и сам почувствовал, что он зашел слишком далеко; поэтому он сделал особое примечание к тексту, в котором пытался заранее отмежеваться от воззрений и чувствований изображенного им героя: «…мне приходится злоупотребить терпением читателя и решительно заявить, что чувства, которыми я наделяю чужестранца, в корне противоположны моим собственным и что я нарочно вложил их в уста того, кто послан выполнить волю врага рода человеческого». Конечно, отождествление автора с созданным им литературным героем — очень распространенное заблуждение; но в данном случае приведенные слова Метьюрина — это прежде всего защитная уловка, притом на свифтовский манер: автор надевает на себя маску и говорит свободно, как бы от другого лица, за которое он несет только косвенную ответственность. Впрочем, этот прием не спас Метьюрина от обвинения в реальном сумасшествии и чрезвычайной злонамеренности всех его вымыслов, что окончательно скомпрометировало его в англиканских церковных кругах.

Те слова текста, от которых Метьюрин счел необходимым отмежеваться в авторском примечании, действительно имеют весьма критический характер и могли казаться опасными и предосудительными. Люди, вещает Мельмот, «создали себе королей, иначе говоря, тех, кому сами же они дали право вытягивать посредством податей и золото, которое порок помогает скопить богачам, и жалкие крохи, которыми в нужде своей пробавляются нищие, до тех пор пока вымогательство это не проклянут как замки, так и лачуги они тешат себя тем, что устраивают войны, иными словами, собирают такое число человеческих существ, какое только им удается нанять для этой цели, чтобы те перерезали горло меньшему, равному или большему числу других существ, нанятых таким же способом и с тою же целью. У существ этих нет ни малейшего основания питать друг к другу вражду, ибо они не знают и ни разу даже не видели своих противников. Быть может, при других обстоятельствах они могли бы даже хотеть друг другу добра в той мере, в какой это вообще может позволить людская злоба, но с той минуты, как их наняли для совершения узаконенных убийств, ненависть становится для них долгом, а убийство — наслаждением».

Напомним, что Дж. Свифт в своих «Путешествиях Гулливера» заставлял своего героя, попавшего в страну благородных лошадей, с теми же деловитостью и бесстрастием объяснять изумленным гуигнгнмам причины жестоких войн, возникающих между европейскими государями: «Различие мнений стоило многих миллионов жизней; например, является ли тело хлебом или хлеб — телом, является ли сок некоторых ягод кровью или вином; нужно ли считать свист грехом или добродетелью; что лучше: целовать кусок дерева или бросить его в огонь; какого цвета должна быть верхняя одежда: черного, белого, красного или серого; каковой она должна быть: короткая или длинная, широкая или узкая, грязная или чистая и т. д., и т. д. Я прибавил, — с притворным равнодушием сообщает тот же Гулливер, — что войны наши бывают наиболее ожесточенными, кровавыми и продолжительными именно в тех случаях, когда они обусловлены различием мнений, особенно если это различие касается вещей несущественных» (ч. IV, гл. V). С той же напускной наивностью Гулливер, прибывший в другую, столь же фантастическую страну Бробдингнег, излагает ее правителю историю собственного отечества за последнее столетие, и этот рассказ приводит правителя Бробдингнега к выводу, что история Англии «есть не что иное, как куча заговоров, смут, убийств, избиений, революций и высылок, являющихся худшим результатом жадности, партийности, лицемерия, вероломства, жестокости, бешенства, безумия, ненависти, зависти, сластолюбия, злобы и честолюбия» («Путешествия Гулливера», ч. II, гл. VI).

Метьюрин, всегда особо интересовавшийся религиозными распрями и разногласиями английских сектантов, не мог не знать знаменитого памфлета Свифта «Сказка бочки» («A Tale of a Tub», 1696) и заключающейся в ней остроиронической «философии одежды». Мы полагаем, что отзвуки этого памфлета Свифта отчетливо чувствуются на страницах той же XVII главы «Мельмота Скитальца», где герой повергает в печальное раздумье свою собеседницу, разъясняя ей, как христиане относятся к своим священным книгам. Они, по его словам, не решаются оспаривать, что те, кто верит в них, «должны жить в мире, добросердечии и гармонии», и «по поводу этих положений никаких разногласий у них нет и никогда не бывает. Они слишком очевидны, чтобы можно было их отрицать, и поэтому предметом спора люди эти делают различие в платье, которое носят, и, движимые любовью к богу, готовы перерезать друг другу горло из-за весьма важного обстоятельства — белые у них или красные куртки или носят их священники ризы с шелковыми лентами, одеваются в белую холщовую одежду или в черное домашнее платье; должны ли они опускать своих детей в купель или брызгать на них несколько капелек этой воды; должны ли они, воздавая молитвы тому, кого все они чтят, в память его смерти становиться на колени или нет». Чтобы не оставить читателей в сомнении, о чем здесь идет речь, Метьюрин объяснил это в особом примечании от автора.

В начале XIX в. в Англии мало кто знал, что во время религиозных войн во Франции в последней четверти XVI в. между католиками и протестантами строго соблюдалось различие в цвете одежд — красной или белой, поэтому Метьюрин, хорошо разбиравшийся в этих вопросах, счел необходимым объяснить это своим читателям; другие намеки в словах Мельмота были более понятны, так как серьезные дебаты о том, как должны быть одеты церковнослужители во время богослужения, велись ими самими и прихожанами и не прекращались вплоть до середины XIX в. [79]

Таким образом, Мельмот не является «анти-Фаустом» и тем более не может быть противоположностью Фауста, созданного творческой мыслью Гете, прежде всего потому, что, как мы уже отметили выше, самое знакомство Метьюрина с «Фаустом» Гете могло состояться лишь в то время, когда роман о Мельмоте был уже написан в своей значительной части.

Мельмот по замыслу автора — сложный человеческий образ, жертва дьявольских сил, их вынужденное орудие, расплачивающийся за проявленные им в молодые годы попытки проникнуть в тайны мироздания и вероятно, сожалеющий об этом. Трагедия его заключается в том, что он не может найти человека, который добровольно поменялся бы с ним своей участью, хотя бы ради облегчения жизненных тягот, среди которых влачится его существование. Однако нищета, голод, пытки Инквизиции, сумасшедший дом и т. д., со всеми их ужасами, не в состоянии побороть нравственную силу людей, к которым является Мельмот в качестве искусителя в самые страшные и решительные моменты их жизни.

Основной смысл романа — этический, и он заключается в признании за человеком, кем бы он ни был, удивительной моральной стойкости и воли, противостоящих соблазнам сверхчеловеческой силы зла. Для современного нам читателя очевидной слабостью романа является, однако, в известной степени присущая ему отвлеченная религиозная идея — о превосходстве над земными радостями загробного райского блаженства; но для начала прошлого века, в период, когда в Англии наблюдалась очередная вспышка увлечения религиозно-мистическими чувствами, такая идея являлась традиционной, само собой разумеющейся. Кроме того, в «Мельмоте Скитальце» она ненавязчива и занимает второстепенное место. Зато правдивые и яркие картины всех несовершенств современного автору или прошлого мира находятся на первом плане и создают основной колорит книги. Определяющей тенденцией ее поэтики является реализм с примесью фантастики, в том сочетании, которое было присуще и весьма типично для повествовательной прозы романтической поры.

Полуфантастический образ Мельмота имеет свои особенности, отличающие его от всех прочих людей. Хотя, как отмечает сам автор, в нем «не было ничего особенного или примечательного», но все же в его облике чувствовалось что-то неуловимо чуждое, заставлявшее тех, кто видел его впервые, считать его иностранцем. Резкое отличие его от обычных людей составляли лишь его сверкающие глаза, горевшие нестерпимым блеском; казалось, что они мечут молнии и от них нет защиты; этот ужасный взгляд, как внушает нам автор, является главным признаком его таинственной связи с потусторонним дьявольским миром. Однако мотив устрашающего взора не изобретен Метьюрином; он довольно банален для характеристики злодеев и преступников и встречается особенно часто в готических романах: подобными сверкающими и всепроницающими взорами обладали — Скедони в «Итальянце» Радклиф, Амброзио в «Монахе» Льюиса, Джинотти в романе «Сент-Эрвин, или Розенкрейцер», анонимно изданном П. Б. Шелли (в 1811 г.), калиф Ватек в одноименной «восточной повести» Бекфорда («…в гневе взор калифа становился столь ужасным, что его нельзя было выдержать; несчастный, на кого он его устремлял, падал иногда, пораженный насмерть», и т. Д.). Тот же мотив встречался уже в ранних произведениях самого Метьюрина, например в «Бертраме» (см. выше, с. 547). Сюда же относится сопровождающий преступления Мельмота сатанический смех [80].

Признаком связи преступлений Мельмота с извечным злом, с силами ада служит еще одна литературная подробность, появляющаяся в разных местах романа и представлявшая для автора, по-видимому, столь важное значение, что в первом издании он счел даже необходимым опубликовать относящуюся сюда нотную иллюстрацию.

В главе III первой книги повествуется о неожиданной встрече Стентона в лондонском театре с Мельмотом, которого он некогда встретил в Испании, неподалеку от Валенсии. Прежде чем Стентон пришел в себя от изумления, «послышались звуки музыки, тихой, торжественной и пленительно нежной; они доносились откуда-то из-под земли и, распространяясь вокруг, постепенно нарастали, становились сладостней и, казалось, заполнили собою все здание». Когда Стентон спросил кого-то из присутствующих, откуда доносятся эти звуки, оказалось, что, кроме него, никто их не слышал. «Ему припомнился тогда рассказ о том, как в роковую ночь в Испании такие же сладостные и таинственные звуки послышались жениху и невесте и как молодая девушка погибла в ту же самую ночь». В дальнейшем развитии действия эта музыка, которая «словно создана для того, чтоб подготовить нас к переходу в иной мир», должна возвещать этими «небесными песнями» («airs from heaven» «Гамлет» Шекспира) о присутствии дьявола во плоти, который насмехается над благочестивыми людьми, готовясь излить на них «дыхание ада». Упоминание об этой таинственной инфернальной музыке встречается в романе несколько раз, всегда накануне гибели одного из действующих лиц как предзнаменование, и всегда ее слышит только будущая жертва (см. гл. XXII, XXXI). Подчеркнем, однако, что эта музыка не зависит от Мельмота и звучит помимо его воли. В главе XXIV в мрачной сцене инсценированного венчания с Иммали-Исидорой Мельмот в тревоге «сдавленным и невнятным голосом» спрашивает ее, «не случалось ли ей когда-нибудь слышать музыку перед его появлением, не раздавались ли в это время в воздухе какие-то звуки? — Никогда, — был ответ. — Ты уверена? — Да, совершенно уверена». Очевидно, вопрос Мельмота вызван тревогой за ее участь: хотя он сам является орудием адских сил, но на этот раз в нем просыпаются простые человеческие чувства и опасения за свою возлюбленную. В главе XXXI последней книги, во «вставной повести», которую дону Франсиско де Альяге рассказывает под видом незнакомца сам Мельмот Скиталец («Повесть о двух влюбленных»), есть эпизод, который получает особый смысл, если принять во внимание, из чьих уст он исходит. Рассказывая о последнем свидании Элинор с Джоном Сенделом, Мельмот говорит: «Она опустилась на землю, и до слуха ее донеслись далекие звуки музыки, словно эхо повторявшие слова: „Нет! Нет! Нет! Никогда!.. Никогда!..“ („No-no-no never-never more“). Бесхитростную мелодию эту с ее заунывными повторами наигрывал бродивший по лесу деревенский мальчик». Элинор эти печальные звуки «показались каким-то страшным предзнаменованием». К этому месту Метьюрин сделал примечание, в котором говорится: «Так как случай этот имел место в действительности, я привожу здесь нотную запись этой музыки, модуляции которой до крайности просты, а воздействие поразительно по глубине» [81]. Следует нотный пример, тот самый, который имеется в виду во всех случаях в романе, где говорится о музыкальном предупреждении перед катастрофой.

Критики «Мельмота Скитальца» не раз обращали внимание на значение и роль в романе инфернальной музыки. Некоторые из них высказывали предположение, что самая идея такой музыки заимствована Метьюрином из «Потерянного рая» Мильтона, описавшего, как весь подземный «Пандемониум» встает и слышны звуки

…симфоний сладостных и нежных голосов.

(I, 710–711)

Высказано было и другое, очень правдоподобное предположение, что Метьюрин воспользовался здесь готическим романом миссис Бирн (Byrne) «Зофлойя, или Мавр. История XV века» («Zofloya, or the Moor», 1806; франц. перев. — 1812), где, может быть под воздействием того же Мильтона, рассказывается о подобной музыке, которая слышится обреченным перед появлением героя — дьявола, воплощенного в образе смуглого мавра [82]. Этот роман несомненно является подражанием «Монаху» Льюиса и представляет собою нагромождение всевозможных ужасов и преступлений, которые совершает живущая в Венеции Виктория де Лореданн, дочь маркиза, постепенно становящаяся отравительницей и закоренелой убийцей по наущению мавра, вовлекающего ее в свои сети и становящегося ее любовником. Этот роман, изданный под псевдонимом Роза Матильда, пользовался успехом в начале XIX в.; его хорошо знали Байрон и Шелли [83], и это еще более убеждает в том, что «Зофлойя» не только был читан Метьюрином, но и внушил ему ряд эффектных подробностей для «Мельмота Скитальца».

«Вставные повести» в тексте «Мельмота Скитальца» так тесно переплелись с основным сюжетом романа, что сам их автор забывал, кто их рассказывает или чью воображаемую рукопись он цитирует, и это иногда могло сбивать с толку невнимательных читателей. Вместе с тем каждая из этих повестей, рассматриваемая отдельно, отличается от других как в жанровом отношении, так и по своему стилю, как бы составляя замкнутое в себе целое. Некоторые из них (например, «Рассказ испанца») представляют собою типичные готические новеллы со всеми присущими им качествами и стилистическими особенностями. Их сменяет экзотическая сентиментально-романтическая повесть, действие которой сосредоточено в Бенгальском заливе Индийского океана и начинается идиллией, напоминающей творения Руссо или Бернарден де Сен-Пьера («Повесть об индийских островитянах»). Одна из «вставных повестей» имеет автобиографическую основу («Повесть о семье Гусмана») и, рассказывая о семье, впавшей в нищету, со всеми устрашающими реалистическими подробностями, предвосхищает манеру Ч. Диккенса; последняя из повестей («Повесть о двух влюбленных») представляет собою образцовую историческую новеллу, близкую по своему жанру и стилю к повествованиям Вальтера Скотта.

Самой большой «вставной повестью» в «Мельмоте Скитальце», помещенной в начале романа, является «Рассказ испанца»; она всегда особенно захватывала читателя, производила на него сильное впечатление и неизменно вызывала яростные нападки на Метьюрина реакционной критики и церковных кругов. «Рассказ испанца» начинается с середины V главы первой книги «Мельмота Скитальца» и с небольшими перерывами продолжается до XIV главы третьей книги, когда его, несмотря на то что он еще не кончен, внезапно сменяет «Повесть об индийских островитянах».

Действие здесь происходит в Испании и ведется от имени Алонсо, незаконного сына герцога Монсады, семья которого, по тогдашним обычаям, хочет посвятить мальчика богу и заточает в монастырь в Мадриде. Как ни просят его непреклонные в своем решении герцог и герцогиня принять постриг, Алонсо ведет борьбу и с ними и с церковью не на жизнь, а на смерть. Описание всех страшных перипетий борьбы, ведущейся с ним монастырским начальством и вообще католической церковью в Испании со все возрастающей степенью жестокости и силой принуждения, принадлежит, несомненно, к лучшим страницам романа. Протест автора, вложенный в уста одинокого, беззащитного юноши, напрягающего все свои физические и нравственные силы, чтобы сохранить свободу и добиться отмены заточения, достигает редкой силы и пафоса и звучит как гневное обличение всех церковных установлений в Испании. Алонсо обвиняют во всех смертных грехах, и в том числе самом наказуемом — в кощунстве, его подвергают истязаниям в монастыре, откуда для него нет выхода. После неудачной попытки бежать оттуда его заточают в тюрьму Инквизиции, где издевательства над ним становятся еще изощреннее. За всеми этапами этой страшной борьбы, которая приводит бедного юношу к ожиданию сожжения живьем на костре только за то, что он хочет остаться в миру и не дает сгноить себя в обители в качестве бесправного и безгласного монаха, читатель следит с тревогой и с постепенно возрастающим сожалением; чувство горечи и негодования при чтении этих страниц возникает невольно и по поводу могущества католической церкви в Испании, и относительно жестоких методов подавления личности, здесь узаконенных; осуждению подлежит также процветающий в монастырях садизм, беззаконные преступления судилищ святейшей Инквизиции. «Мельмот Скиталец» в силу этих своих качеств, в особенности же из-за «Рассказа испанца», никогда не издавался в Испании в переводе на испанский язык, как еретическая книга, оскорбляющая достоинство церкви и вошедшая в индекс запрещенных для католиков книг.

Следует иметь в виду, что изобличение всех закулисных тайн католических монастырей, деятельности монашеских орденов и религиозных общин (в особенности иезуитов) было постоянной и даже излюбленной темой английских готических романов [84]. Недаром поэтому Метьюрину, как мы уже упоминали выше, пришлось даже оправдываться в том, что он возрождает к жизни мрачные монастырские сюжеты повествований школы А. Радклиф, еще более сгущая их краски. Действительно, эпизод бегства Алонсо из монастыря по глухим коридорам подземелья, где его ведет монах-отцеубийца, оказывающийся в конце концов предателем, подкупленным монастырским начальством, весьма похож на сцену в романе Радклиф «Итальянец», в которой изображено, как Вивальди и Эллен покидают монастырь, ведомые Иеронимо. В «Мельмоте Скитальце» ощутимо также воздействие, которое оказал на этот роман «Монах» Льюиса: так, посещение Мельмотом кельи Алонсо Монсады повторяет сцену посещения Люцифером монастырской кельи Амброзио; ужасная смерть монаха-предателя, разорванного пришедшей в ярость толпой, описанная в «Мельмоте», вероятно, имеет своим источником страшные сцены самосуда и расправы толпы с настоятельницей монастыря Сент-Клер в «Монахе» Льюиса, и т. д.

И все же одним из наиболее важных источников Метьюрина для его «Рассказа испанца» явилась известная повесть французского писателя Дени Дидро «Монахиня», которой автор «Мельмота Скитальца» безусловно обязан как отдельными сюжетными мотивами, так и общей просветительской концепцией своего «Рассказа испанца», отличающей его от романов готической традиции, в которых нагромождение ужасов не подкреплено философской содержательностью и пафосом просветительского протеста.

Сходство между «Рассказом испанца» и «Монахиней» Дидро замечено было уже давно [85], но лишь в 1930 г. итальянский англист профессор Римского университета Марио Прац опубликовал результаты своего тщательного сопоставления обоих произведений [86]. Итоги его исследования оказались весьма убедительными.

Повесть «Монахиня» написана была Дидро еще в 1760 г., но увидела свет лишь после смерти автора, в 1796 г. [87] Полная обличительной силы, проникнутая пафосом протеста против насилия, чинимого католической церковью над монахами, обращенными в пожизненное рабство из религиозных побуждений, повесть Дидро могла появиться в печати только после революции во Франции 1789 г., когда она сыграла немалую роль в развернувшейся в те годы антиклерикальной пропаганде во французской литературе, в искусстве и даже в театре [88]. Газета французских просветителей «Философская декада» 1797 г. так отзывалась о «Монахине»: «Это своеобразное и увлекательное произведение остается памятником того, чем были некогда монастыри, возникшие из невежества и безумного фанатизма, — этот бич, против которого философы так долго и так тщетно протестовали и от которого французская революция освободила бы Европу, если бы Европа не упорствовала в желании совершить попятные шаги к варварству и животному отупению». В революционные годы «Монахиня» пользовалась во Франции популярностью, но впоследствии, во время Реставрации и позже, неоднократно подвергалась запрету цензуры (в частности, в 1824 и 1826 гг.).

В своей повести Дидро рассказывает печальную историю молодой девушки, которую жестокие родители насильно заточили в монастырь как незаконную дочь. В монастыре девушка становится жертвой развратной настоятельницы, монахинь мучительниц и садисток, потерявших всякую пристойность от однообразия жизни и практикуемого здесь систематического подавления всех человеческих чувств; наконец после длительной борьбы она бежит из обители в надежде начать спокойную и здоровую трудовую жизнь. Сюжетной основой повести для Дидро явился судебный процесс некоей Марии-Сюзанны Симонен, возбудившей иск к монастырскому начальству и требовавшей снятия с нее обетов, данных ею под угрозами при ее несильном пострижении. Это довольно громкое судебное дело сначала навело Дидро на мысль написать от имени Марии-Сюзанны несколько писем к воображаемому адресату; затем он превратил их в ее фиктивную автобиографию или исповедь, представляющую собою замечательный психологический документ: в нем дается история душевных переживаний героини, наивной, покорной, религиозной, у которой зарождаются сомнения в правомерности угнетения, которому она подвергается в монастыре; постепенно она вовсе освобождается от всяческих иллюзий, и ее ропот превращается в настоящий бунт против обмана, лицемерия и фанатизма.

Первая половина рассказа Алонсо Монсады (гл. V–VI), как указал М. Прац, написана под сильным влиянием исповеди Марии-Сюзанны Симонен, как ее вообразил себе Дидро в своей «Монахине». Метьюрин воспользовался не только основными очертаниями сюжета повести, но порою весьма близко следовал своему образцу, вплоть до того, что отдельные пассажи повести воспроизведены в романе почти дословно. Героиня Дидро очень подробно описывает гонения, которым она подвергалась в монастыре по повелению настоятельницы; воображению монахинь послушница Сюзанна представлялась чудовищем: «…они верили всему, что о ней рассказывали, и даже не смели проходить мимо двери ее кельи». «Они осеняли себя крестным знамением, встречаясь со мной, и убегали, крича „Отойди от меня, сатана! Господи, приди ко мне на помощь!“». «Моя келья больше не запиралась, и в нее входили ночью с оглушительным шумом, кричали, тащили мою постель, били окна, заставляя меня переживать всевозможные ужасы. Шум доносился до верхнего этажа, оглашал нижний. Не участвовавшие в заговоре говорили, что в моей комнате происходит что-то странное, что они слышат зловещие голоса, крики, лязг цепей и что я разговариваю с привидениями и с нечистой силой, что я, должно быть, продала душу дьяволу и что из моего коридора надо бежать без оглядки» [89].

В главе VI Алонсо упоминает, что сам «епископ решил самолично расследовать беспорядки в монастыре» и что «вовсе не настоятель пригласил епископа для этого расследования», а сам епископ «решил взять дело в свои руки». Очень вероятно, что весь этот эпизод внушен Метьюрину очень сходным рассказом в «Монахине» Дидро, где говорится: «Старшим викарием был г-н Эбер, пожилой человек с большим житейским опытом, резкий, но справедливый и просвещенный. Ему подробно описали монастырские неурядицы; верно то, что неурядицы были велики, но если я и была им причиной, то вполне безвинной Обвинения были так сильны и многочисленны, что при всем своем здравом смысле г-н Эбер не мог не считаться с ними и не верить, что в них много правды. Дело показалось ему настолько важным, что он решил произвести расследование сам; он известил о предстоящем посещении монастыря и действительно прибыл» и т. д.

Даже внешний облик епископа, к которому приведен был Алонсо, имеет общие черты с викарием, описанным в повести Дидро. У Метьюрина читаем: «Лицо его производило такое же неизгладимое впечатление, как и все его существо Это был человек высокого роста, убеленный сединами и имевший величественный вид Это было мраморное изваяние епископата, высеченное рукою католицизма, — фигура великолепная и неподвижная» и т. д. Подобных аналогий в указанных произведениях Дидро и Метьюрина довольно много; мы не будем их перечислять; ограничимся лишь весьма правдоподобной догадкой, что одной фразой, вычитанной в тексте «Монахини», Метьюрин воспользовался для того, чтобы сильно и живописно изобразить пожар тюрьмы Инквизиции, благодаря которому спасается Алонсо, приговоренный к сожжению. «Я хочу спросить Вас, сударь, — говорит героиня Дидро, — почему наряду со всеми зловещими мыслями, которые бродят в голове доведенной до отчаянья монахини, ей никогда не приходит мысль поджечь монастырь? Совсем не слышно о сгорвших монастырях, а между тем при подобном событии двери отворяются и спасайся, кто может» (во франц. оригинале: «Dans ses evenements les portes s'ouvrent, et sauve qui peut»). Сравним в «Рассказе испанца» слова о монахах, которые предаются мечтам, «что землетрясение превратит монастырские стены в груду обломков, что посреди сада обнаружится вулкан и начнет извергаться лава. С тайной надеждой думают они о том, что может вспыхнуть пожар, двери отворятся настежь и „Sauve gui peut“ будет для них спасительным словом». Наличие в тексте «Мельмота» этой французской фразы-восклицания («Спасайся, кто может!») прямо указывает на источник, бывший в руках у Метьюрина, хотя весь возникший из фразы эпизод очень усложнен и сильно распространен.

Конечно, близость «Рассказа испанца» к «Монахине» не следует понимать буквально или преувеличивать: заимствовав у Дидро общие контуры сюжета, Метьюрин был самостоятелен в его разработке, аналитическом развитии и украшении существенными подробностями. Не забудем прежде всего, что у Дидро идет речь о молодой монахине, а у Метьюрина — о монахе, что у Дидро описан французский монастырь, а у Метьюрина — испанский, монастырь «экс-иезуитов» [90]. Никогда не бывший в Испании, Метьюрин тем не менее дал очень правдивую и яркую картину испанской монастырской действительности, — да и не только монастырской, и он сделал это с помощью ряда книг, которые сам назвал в тексте; такими источниками был для него нередко цитируемый «Дон-Кихот» Сервантеса и книги английских путешественников по Испании (например, Дж. Диллона, упоминаемого в гл. XXXIV). К ним следует прибавить и несколько других, хотя они и не названы. Такова, например, как мы предполагаем, большая и обстоятельно документированная на основании архивных материалов книга Хуана Антонио Льоренте «Критическая история испанской инквизиции», впервые вышедшая в Париже на французском языке в 1817 г. и тотчас же внесенная в Риме в индекс запрещенных книг. Отсюда Метьюрин мог взять ряд очень важных подробностей о ходе судебных процессов Инквизиции, о постоянных формулах решений и приговоров святейших трибуналов, описания аутодафе, одежды приговоренных и т. д.

Однако и то, что в повествовании Алонсо подсказано было собственной фантазией Метьюрина, представляется не только правдоподобным, но и органически присущим автору. Таков, например, рассказ о «чуде» в монастырском саду с иссякшим фонтаном и засохшим деревом, чуде, которое было сфабриковано монахом, немного знакомым с химией. Таков, наконец, потрясающий эпизод голодной смерти бегущих из монастыря любовников, замурованных живьем в склепе монастырского подземелья: очень возможно, что в этом эпизоде отражен рассказ об Уголино в «Аде» дантовской «Божественной Комедии». Английские исследователи допускают также, что Метьюрин знал «Капричос» Гойи [91], и это вполне вероятно, если принять во внимание пристальный интерес Метьюрина к картинам художников испанской школы, упоминаемых в тексте «Мельмота Скитальца» (X. Риберы, Мурильо и др.).

В начале XIV главы третьей книги «Мельмота Скитальца» «Рассказ испанца» внезапно прерывается «Повестью об индийских островитянах»: рукопись этой повести Алонсо читает в тайном подземном жилище мадридского еврея Адонии, где он нашел надежное убежище от преследования Инквизиции. Чтение этой рукописи заставляет Алонсо забыть на некоторое время превратности своей судьбы: «Взгляд мой невольно остановился на рукописи, которую мне предстояло переписывать», — замечает Алонсо, — «начав читать ее, я уже больше не мог оторваться от удивительного рассказа, пока не дошел до конца». Вместе с ним и читатель «Мельмота Скитальца» попадает в иной мир, идиллический и умиротворенный: по манере изложения и по своему стилю эта новая «вставная повесть» являла резкий контраст с предшествующими главами романа. От устрашающих событий в глухом монастыре и застенках Инквизиции мы переносимся в тропическую природу безлюдного острова Индийского океана, где одиноко выросла девушка Иммали, попавшая на этот остров ребенком, после гибели у его берегов европейского корабля со всеми людьми, ее сопровождавшими. Начало повести об Иммали походит на идиллическую «робинзонаду», проникнутую воздействием поэзии Вордсворта и других английских поэтов «озерной школы». Подобные идиллические «робинзонады», в стихах и в прозе, были очень популярны в предромантических и романтических литературах Европы [92], в том числе французской и английской, но сравнительно с ними в сюжет своей «Повести об индийских островитянах» Метьюрин внес очень существенное преобразование: действующими лицами являются здесь не дети, живущие на необитаемом острове среди экзотической природы, вдали от человеческого общества и цивилизации, а одинокая девушка, не имеющая никакого представления о мире, кроме того острова — маленького куска суши в океане, где она росла сама и где ее нашел в конце концов искуситель Мельмот.

Делая героиней этой повести европейскую девушку, одиноко возросшую, подобно экзотическому цветку, на далеком острове Индийского океана, Метьюрин продолжал галерею созданных им в более ранних произведениях пленительных женских образов: Иммали представляет собою дальнейшее развитие этого образа от Эрминии в «Семье Монторио» и Имогены в «Бертраме» до Евы в «За и против». Хотя Иммали в «Повести об индийских островитянах» и связана генетически со своими предшественницами в творчестве Метьюрина, но ее образ психологически усложнен, так как автор придумал для нее необычную, почти парадоксальную ситуацию и поручил ей пассивную роль. Начальные главы посвященной ей «Повести» почти не имеют действия и превращаются в длинный философский диалог, порою преобразуемый в монолог: дитя природы, ничего не знающее о добре и зле и никогда не покидавшее свой цветущий остров, Иммали слушает Мельмота, рассказывающего ей о мире и в качестве иллюстрации показывающего ей в подзорную трубу индийских фанатиков и изуверов.

Метьюрин в этой части своего романа поставил себе весьма трудные задачи: монолог Мельмота, прерываемый репликами недоумевающей Иммали, мог показаться читателям вялым и бесцветным; необходимо было также сделать ее понятливой ученицей, быстро усваивающей его критические суждения о современной цивилизации и соглашающейся с ним, для чего потребовалось много страниц. Необходимо было изобразить возникающее у Иммали чувство любви к Мельмоту и, что было еще труднее, — описать, как в сердце Мельмота помимо его воли возникает своего рода увлеченность этой странной девушкой, превращающейся в женщину. Весь эпизод любви «демона» к «девушке-христианке» изложен Метьюрином весьма поэтически; отдельные страницы повести об островитянах представляют собою настоящие стихотворения в прозе, какова, например, та простодушная песня об отчаянии и любви, которую поет Иммали перед надвигающейся бурей при шуме океана и зловещем завывании ветра (кн. III, гл. XVIII) [93]. Такова же следующая за этим сцена «первой свадьбы» при «обручении» Мельмота и Иммали на острове, когда, при блеске молний и разгуле стихий, он произносит: «Быть тому! под удары грома я обручаюсь с тобой, обреченная на погибель невеста! Ты будешь моей навеки! Приди, и мы скрепим наш союз перед алтарем природы…».

Первоначально идиллический роман между Иммали и Мельмотом развертывается на цветущем острове посреди лазури океана, под сенью пальм и тамариндов: локальные краски для описания природы, подробностей жизни бенгальцев, индуистской мифологии и т. д. Метьюркн, по его собственному указанию, взял из пятитомного труда своего современника Томаса Мориса (Maurice T., 1754–1824) «Индийские древности» («Indian Antiquities», London, 1800–1806), считавшегося в его время авторитетным справочником по вопросам религии, мифологии, культуры, государственных учреждений Индии и т. д. Метьюрин широко воспользовался не только текстом этого труда, но даже приложенными к нему иллюстрациями, кое-что в этом труде он, впрочем, не совсем понял, а может быть, и просто повторил ошибки Мориса (в собственных именах или деталях религиозной обрядности). Другим, не ученым, но поэтическим источником «Повести об индийских островитянах» были для Метьюрина «восточные поэмы» Роберта Саути (в особенности «Проклятие Кегамы», 1810, и ученое предисловие и примечания к ней) [94].

Об остальных «вставных повестях» — сентиментально-реалистической о семье Гусмана, в которой много автобиографического, а также о двух влюбленных, частично основанной на действительных фактах и представляющей собою исторический роман, речь уже шла выше. Очевидно, жанр исторической повести или романа очень привлекал писателя в то время, когда заканчивался «Мельмот Скиталец». Последним романом, написанным и напечатанным Метьюрином, был исторический роман «Альбигойцы» (1824), вышедший в свет незадолго до его смерти [95].

При всех своих выдающихся достоинствах «Мельмот Скиталец», как мы можем предположить, был написан Метьюрином в короткий срок. Торопливость была вызвана материальными затруднениями его семьи. Он спешил, чтобы получить обещанный издателями гонорар. Следы этой спешки остались даже в печатном тексте романа: неверным оказался порядковый счет глав в четырех книгах произведения; вероятно, по недосмотру автора одни и те же эпиграфы поставлены были при разных главах романа: так, например, древнегреческий эпиграф из «Илиады» Гомера был напечатан дважды — перед VI и XXV главами; одни и те же сравнения или цитаты также помещены в тексте романа по два или по нескольку раз, например о «статуе Мемнона» — в XXI и XXX главах; цитата из «Сатир» Ювенала приведена в главах V и XX; фраза из «Книги Иова» встречается в тексте даже три раза (в главах V, IX и XXI).

«Мельмот Скиталец» вышел в свет в 1820 г. в четырех небольших томах в Эдинбурге у Констейбла (Лондон; Херст и Робинсон) и принес автору довольно большую в то время сумму, на которую, как сообщали ранние биографы Метьюрина, он жил три года [96]. На самом деле эта сумма была для него ничтожной, если принять во внимание, что количество векселей, постоянно предъявлявшихся ему кредиторами, почти не уменьшалось. Денежные обстоятельства его все более запутывались; об этом пишет сам Метьюрин. Из его писем к Вальтеру Скотту явствует, что он добивался тогда обещанного издателем Констейблом аванса за начатый, но еще не законченный роман «Альбигойцы» (письмо от 1 ноября 1821 г.), потому что будто бы уже в это время и он сам и его семья буквально «умирали от изнурения» (письмо от 31 мая 1821 г.) [97].

Последние месяцы жизни Метьюрина были одним из самых мрачных и печальных периодов его существования. Заботы и тревоги одолевали его сильнее, чем в прежние годы, отзываясь на его здоровье, которое, впрочем, никогда не было особенно крепким. Исторический роман «Альбигойцы» из жизни южной Франции XIII столетия, требовавший от автора обширных подготовительных работ, писался Метьюрином по ночам, дольше, чем обычно, и с напряжением, в ставшем для него обычным к этому времени состоянии душевной угнетенности и подавленности. Работа над текстом «Альбигойцев» окончательно подорвала его физические и нравственные силы, тем более что роман не имел успеха, почти не был замечен критикой и не принес ему никакого материального облегчения.

Свидетельства о последних годах жизни Метьюрина, оставшиеся от его современников, очень немногочисленны; все они однообразны и носят на себе грустный, меланхолический отпечаток. В 1849 г. по случаю исполнившегося тогда двадцатипятилетия со дня его смерти дублинский литератор Джеймс Кларенс Мейнджен в местном периодическом издании «Ирландец» («The Irishman») поместил свою статью об авторе «Мельмота Скитальца». Мейнджен несколько раз видел Метьюрина в год его смерти и довольно подробно описывает эти встречи. По его словам, Метьюрин имел «рассеянный или расстроенный вид»; его «длинное, бледное, меланхолическое лицо» походило на «лицо Дон-Кихота, не замечающего ничего, что происходит вокруг». Его внешний облик напоминал также шекспировского Гамлета, отсутствующим и пустым взглядом взирающего на повседневную жизнь, но с целым вулканом клокочущих страстей, глубоко спрятанным в груди. «Последний раз я видел этого замечательного человека незадолго до его смерти, — пишет Мейнджен о Метьюрине. — Был тихий осенний вечер 1824 года. Медленными шагами он вышел из своего дома и пошел по направлению к Уайтфрайерс-стрит… Каждый второй прохожий пристально разглядывал удивительное одеяние, в которое облачена была его персона: он был дважды опоясан, а голова его трижды обернута старинным пледом — на нем не было ни пальто, ни плаща… Вероятно, он шел в одну из букинистических лавок, множество которых находилось тогда в районе Патерностер-рау» [98].

В октябре 1824 г. тяжелая болевнь уложила Метьюрина в постель, и врачи признали ее опасной для его жизни. Болезнь плохо поддавалась лечению. В конце месяца, 30 октября, Метыорин умер в Дублине 44 лет от роду, оставив после себя почти без всяких средств к существованию вдову и четверых детей, из которых самому младшему исполнилось пять лет. «Он работал беспрестанно с бесконечным усердием для своей семьи», — писала Генриетта Метьюрин В. Скотту (11 ноября 1824 г.) о своем покойном муже, взывая и на этот раз о помощи к старому покровителю их осиротевшего дома [99].

После смерти Метьюрина прошел слух, что все его рукописи и письма уничтожены его сыном, который якобы был шокирован тем, что среди них находились фрагменты незаконченных драматических произведений; кроме того, сын пытался воспрепятствовать дальнейшему распространению в публике сплетен и легендарных сведений об «эксцентричностях» отца [100]. На самом деле эти рукописи не подверглись уничтожению, и о некоторых из них несколько раз сообщалось в печати.

Летом 1825 г. В. Скотт совершил поездку по Ирландии; он задумал ее давно, еще при жизни Метьюрина, которого он собирался пригласить тогда с собою как человека, знающего и любящего эту страну. Смерть Метьюрина расстроила эти планы, но, приехав в Дублин, В. Скотт побывал у его вдовы и вел с нею переговоры о новом издании сочинений своего покойного приятеля и поэтому интересовался его неизданным литературным наследием [101]. Еще ранее в некрологе Метьюрина В. Скотт напомнил, что в предисловии к своему последнему роману «Альбигойцы» Метьюрин сообщил о намерении написать целую серию исторических романов, и выражал надежду, что что-либо из этих произведений сможет быть найдено среди его рукописей. Фрагментов исторических романов в его наследии обнаружено не было, зато найдена была рукопись неизданной трагедии. Аларик Уоттс утверждает, что ее заглавие было «Осьмин» («Osmyn»), или «Осьмин-ренегат» («Osmyn the Renegade»), и даже приводит из нее несколько отрывков. Автор статьи о Метьюрине в «Irish Quarterly» 1852 г. посвящает несколько страниц, по-видимому, этой же самой пьесе, но называет другое ее заглавие — «Осада Салерно» («The Siege of Salerno») и рассказывает ее сюжет (близкий к «Осаде Коринфа» Байрона). Известно также, что трагедия репетировалась в театре Ковент-Гарден (в Лондоне) в 1822 г., но постановка ее не осуществилась; зато играна она была в Дублине; где находилась рукопись этой трагедии, мы не знаем, полностью опубликована она не была. В последние годы Метьюрин обдумывал еще одну трагедию — из современной ему истории Франции, в которой, между прочим, речь должна была идти о Наполеоне Бонапарте, но она осталась неосуществленной; среди прочих невыполненных замыслов Метьюрина (по свидетельству журнала «New Monthly Magazine», 1827) была также поэма, действие которой должно было происходить «в эпоху арф и менестрелей» [102].

5

В Англии «Мельмот Скиталец», едва явившись в свет, сразу нашел себе читателей и имел успех безусловно больший, чем тот, которым встречены были все предшествующие произведения Метьюрина. Этот успех весьма реально почувствовал и сам писатель, так как он получил за роман солидный по тому времени гонорар: издатель Констейбл (может быть, по особому ходатайству В. Скотта) заплатил ему пятьсот фунтов стерлингов [103]. Несомненно приятным для авторского самолюбия Метьюрина являлись также все чаще доходившие до него известия о быстром и широком распространении его произведений во Франции, в особенности после появления «Мельмота Скитальца» в двух различных переводах [104], это означало, что имя его стало приобретать общеевропейскую известность наряду с именами других виднейших английских писателей той поры. А. Уоттс рассказывает, что его отец, путешествуя по Франции, получил доступ во все романтические литературные кружки и салоны, как только стало известно, что он является одним из друзей «печального и ужасающего Метьюрина» [105]. Очень возможно даже, что ширившаяся во Франции популярность Метьюрина могла получить и возвратное движение — на родину; так, по-видимому, именно под воздействием французских опытов различных пересозданий «Мельмота Скитальца» для сцены, в Англии в 1823 г. некий Б. Уэст выкроил из текста романа «мелодраму в трех актах» под тем же заглавием. Правда, она оказалась убогой и безвкусной компиляцией, не имевшей никакого литературного или театрального значения, но все же засвидетельствовала по-своему популярность романа и подчеркнула то, что, по расчетам автора переделки, должно было нравиться в ней театральным зрителям [106]. Тем не менее английская критика начала 20-х годов отнеслась к этому произведению Метьюрина холодно или даже враждебно.

Хотя отзывы о «Мельмоте Скитальце» появились во всех важнейших английских журналах, но среди них оказался только один, осторожно признававший некоторые достоинства нового романа; остальные были в общем отрицательными, а некоторые даже острокритическими. Одна из первых наиболее суровых статей о «Мельмоте Скитальце» была опубликована в «Трехмесячном обозрении» («Quarterly Review») и принадлежала перу Джона Крокера (John Wilson Croker, 1780–1857). Уроженец Дублина и воспитанник того же дублинского Тринити колледжа, где учился и Метьюрин, Крокер был заядлым тори и ханжой (с него Дизраэли списал м-ра Ригби в своем романе «Конингсби»); в качестве литературного критика он стяжал печальную известность жестоким осуждением поэмы Дж. Китса «Эндимион». На этот раз Крокер ополчился против «Мельмота Скитальца» с еще большим гневом и раздражением, чем он сделал это в своей статье о предшествующем романе Метьюрина. Крокер провозглашал теперь, что новый роман Метьюрина является своего рода вершиной или фокусом всего того, что следует считать «отвратительным» в современной ему английской литературе. «В самом деле, — уточнял критик, — мистер Метьюрин со „старательной недобросовестностью“ (curiosa infidelitas) задумал объединить в своем создании все наихудшие качества собственных произведений со всем, что есть наихудшего в новейших романах». По мнению критика, в сравнении с «Мельмотом Скитальцем» произведения леди Морган — «почти вразумительны», «Монах» Аьюиса — «благопристоен», «Вампир» Полидори (основанный на устном рассказе Байрона) — «добродушно мил», «Франкенштейн» Мери Шелли «естествен». Эти ядовитые и злобные сопоставления должны были показаться каждому непредубежденному читателю преднамеренным личным выпадом против Метьюрина; поэтому Крокер спешит оправдаться, изрекая, однако, еще большую хулу против ненавистного ему автора: «Мы не должны опрометчиво высказывать подобные мысли, — пишет Крокер далее, — и мы высказываем их с сожалением: мы почитаем сан м-ра Метьюрина, даже если он унижает его. Мимо „Мельмота“, произведения глупого и скучного, мы могли бы пройти безмолвно и с презрением, но, к сожалению, автор так разнообразит свою глупость всякого рода маскировкой, что это обязывает нас осудить его из уважения к хорошему поведению и благопристойности». Объявив свое заключение, выделенное в печати курсивом, что герой этого романа Метьюрина — «сам Дьявол» («the Devil himself»), Крокер торжественно обвиняет автора в бессмыслице, в отсутствии правдивости, в невежестве, грубости, богохульстве, мрачной, хладнокровной, педантической непристойности. Крокер кончал свою статью недвусмысленным намеком: он считал, что церковь имеет полное право не предоставлять этому своему пастырю дальнейшие средства к существованию [107]. Речь, следовательно, шла о том, что автор подобного богохульного романа не должен был бы отправлять свои пасторские обязанности: таким образом, критика выходила за пределы литературной оценки и превращалась в обыкновенный донос. Другой видный английский журнал того же времени — «Эдинбургское обозрение» высказывался о «Мельмоте Скитальце» не менее отрицательно. «Ни один здравомыслящий писатель, — говорилось здесь о романе Метьюрина, — не стал бы ныне пытаться возродить к жизни вымершие ужасы романов м-с Радклиф или дьявольские воплощения м-ра Льюиса»; тем не менее Метьюрин «издал свое произведение в их предосудительной манере». Порицая склонность Метьюрина ко всему «мрачному и отталкивающему», автор статьи прибавлял: «Мы уже сыты по горло продуктами этого рода, но кажется, что наиболее страшная и омерзительная порция такой пищи была припасена для нашего времени, и наиболее ужасная и отвратительная стряпня писателя — перед нами». Литературная манера Метьюрина — напряженная, вымученная, судорожная напомнила критику живописные полотна современного ему художника Фюзели, и он утверждал, что «Метьюрин — это Фюзели среди романистов» [108]. Это интересное сопоставление имело свои основания и нуждается в пояснениях: живописное творчество Генри Фюзели представляет несомненную аналогию литературным произведениям Метьюрина и они могут быть сближены и тематически и стилистически как порождения одной и той же исторической среды и эпохи [109]; такое сравнение тем более закономерно, что Метьюрин хорошо знал картины и графику Генри Фюзели [110].

Столь же враждебными были и отзывы других английских журналов о «Мельмоте Скитальце».

Критик «Лондонского журнала» в особенности был возмущен подробно описанной Метьюрином в «Рассказе испанца» (кн. I, гл. VIII) беседой Монсады с монахом-отцеубийцей в подземелье монастыря (которую, кстати сказать, французская критика 30-х годов, в частности Гюстав Планш в своих «Литературных портретах», причисляла к «самым прекрасным» страницам «Мельмота Скитальца»). Конечно, рассуждает английский критик, мы не найдем у Метьюрина чего-либо похожего на апологию этого чудовищного монаха, потерявшего человеческий облик, этого «свирепого злодея, находящегося в войне с обществом, погрязшего в преступлениях, на лице которого отпечаталось клеймо отцеубийства», но все же, изображая его, автор проявил излишнюю мягкость, не нашел достаточно жестких слов, чтобы разоблачить до конца его мерзостную сущность; он сказал лишь, что этот ужасный преступник не заслужит «искупления Спасителя». Между тем, полагает критик, подобных персонажей и вовсе не следует выводить в литературных произведениях, потому что отвращающим и унижающим для писателя является самый процесс их создания, в особенности в тех случаях, когда «характеризующие их поступки являются преступлениями, а речь их состоит главным образом из богохульств» [111]. Очевидно, вся сцена в подземелье, написанная сильно и ярко, особенно бросалась в глаза первым читателям романа своим вызывающим натурализмом, откровенностью и глубиной разоблачений преступной человеческой психологии; но эта сцена представлялась им непривычной и чрезмерно волнующей, и они готовы были даже зачеркнуть всю книгу в целом, лишь бы не подвергать себя своего рода эмоциональному шоку. Характерно, что указанные главы показались чрезвычайно насыщенными устрашающими ситуациями и невыносимыми по своей напряженности даже такому доброжелательному критику Метьюрина, каким был В. Скотт; впрочем, он лучше других своих соотечественников сумел оценить по достоинству всю силу дарования Метьюрина как писателя, раскрывшегося в «Мельмоте Скитальце».

Основным недостатком этого произведения В. Скотт считал усложненную и запутанную композицию. «Автор не дал себе труда соединить вместе различные части своей повести. Он переходит от одного эпизода к другому столь же бесцеремонно, как и автор „Неистового Роланда“. Это напоминает нам несколько претенциозный отзыв одной умной дамы, которая, прочитав „Мельмота“, прозвала Метьюрина „Ариосто преступления“. С таким же успехом она могла назвать его „Данте романистов“ Черт возьми, преподобный автор, откуда почерпнули вы столько чертовщины? В самом деле, мы находим в „Мельмоте“ проклятое существо, более страшное, чем сам дьявол, героиню, которую мертвый отшельник венчает, имея свидетелем убитого слугу; мы находимся среди Сивилл и чудовищ скупости, маньяков и инквизиторов, евреев-вероотступников, влюбленных, убитых молнией или пожирающих друг друга в подземельях более страшных, чем башня Уголино, и т. д., и посреди всей этой фантасмагории мы принуждены рукоплескать изображениям сделанным с большой силой вероятности и наиболее патетической реальности» [112].

В слаженном и довольно единодушном хоре хулителей «Мельмота Скитальца» в английских журналах начала 20-х годов [113] в пользу его раздалось все же несколько робких и неуверенных голосов. Так, например, в «Blackwood's Magazine» утверждали, что, несмотря на многие недостатки этой книги, никто из читателей не в силах был оторваться от нее, не дочитав до конца [114]. И на самом деле, конечно, ее продолжали читать с увлечением, вопреки всем опасениям или предостережениям критики.

Вопрос о том, чем вызваны были неодобрительные отзывы о «Мельмоте Скитальце» английских критиков 20-х годов, уже не раз поднимался биографами Метьюрина. Обычно они утверждали, и с полным для этого основанием, что современники его приняли «Мельмота» за очередной готический роман того старого типа, который набил оскомину уже за четверть века перед тем. Подобные романы, во множестве поставлявшиеся на книжный рынок в начале XIX в. третьестепенными беллетристами, в последующие годы постепенно выходили из моды, надоедая читателям своими сюжетными трафаретами и условностью своих обычных персонажей. Поэтому Метьюрин как автор «Мельмота Скитальца», естественно, мог быть объявлен эпигоном литературной школы, отжившей свое время и уступившей теперь место либо историческому роману, либо бытописаниям современной провинциальной жизни, либо очеркам юмористического склада. Между тем, как мы видели, Метьюрин не только не являлся эпигоном, так как он усовершенствовал и обновил тип романа, созданного Льюисом, Радклиф и их последователями, но был также предшественником творцов будущих форм европейского романа; произведения его отличались, например, изощренным психологизмом, почти символической обобщенностью образов действующих лиц или философской содержательностью, непосредственно выраставшей из социальных проблем его времени. Все это обнаружено было критиками значительно позже.

Для осуждения «Мельмота Скитальца» английскими журналами 20-х годов был один повод, о котором не следует забывать. Уже реакционная группа английских писателей-романистов проявляла в то время повышенный интерес к религиозным вопросам и церковной обрядности. Как раз в это время значительная часть английского общества, поддержанная властями, хвастаясь своею набожностью, большею частью с явным лицемерием, — жестоко ополчилась против писателей религиозных вольнодумцев. Известно, например, каким репрессиям подвергся за свои атеистические убеждения поэт П. Б. Шелли или такие его предшественники в этом смысле, как Вильям Годвин или норичский литератор — «безбожник» Вильям Тейлор. Недаром в это время Англия имела в континентальной Европе устойчивый эпитет «благочестивой» страны. Хотя Метьюрин и не был атеистом, но к «вольнодумцам» он безусловно мог быть отнесен современниками — и как изобличитель католицизма, как критик англиканства, историк сектантских ересей и прежде всего как суровый обличитель социальных зол своего времени. Во всем этом и его личная судьба, и его творческая деятельность являли разительные аналогии с литературными репутациями других писателей-священников Англии — Джонатана Свифта с его антицерковными сатирами или столь же экстравагантного Лоренса Стерна с его «Тристрамом Шенди».

Таким образом, недоброжелательство к произведениям Метьюрина известной части современных ему журналистов вполне объяснимо. Тем важнее для нас попытки его реабилитации как писателя, делавшиеся еще в начале 30-х годов, и, кроме того, устойчивый и довольно длительный интерес, сохранившийся в Англии к «Мельмоту Скитальцу», за которым в конце концов закрепилось представление как о важнейшем и лучшем из созданных им романов.

«Мельмот вовсе не совершенно сумасшедший, как это провозглашали некоторые критики», — писал в начале 30-х годов английский критик Аллан Кеннингам, пытаясь спорить с теми, кто закрывал глаза на неоспоримые достоинства этого произведения: поэтичность, изобретательность творческого воображения Метьюрина [115].

Метьюрину отдали дань представители старшего поколения писателей, у которых литературному мастерству учился он сам. Так, по свидетельству современника, автор «Монаха» Метью Льюис «наслаждался мрачными страницами „Монторио“ Метьюрина» [116], а Вильям Годвин, которому Метьюрин обязан столь многим в том же «Мельмоте Скитальце», однажды сказал: «Если существует писатель нашего времени, к могиле которого я должен был бы совершить паломничество, то этот писатель — Метьюрин» [117].

Усердных читателей и подражателей «Мельмота Скитальца» в Англии и Америке было много: хронологический перечень их растянулся длинной чередой до конца XIX в. Среди них можно указать, например, на шотландского писателя, приятеля В. Скотта, Джеймса Хогга (James Hogg, 1770–1835) по прозванию «Эттрикский пастух». Он любил произведения Метьюрина и хорошо их знал; повесть Хогга «Исповедь оправданного грешника» («The Confession of a Justified Sinn», 1824) носит на себе явные следы внимательного чтения автором «Мельмота Скитальца» [118]. О сильном впечатлении от этого романа рассказывает также довольно популярная в Англии в 20-40-е годы писательница Мери Рассел Митфорд (1787–1855) в своих «Воспоминаниях о литературной жизни» («Recollections of Literary Life», 1854). В известной фантастической новелле Э. Булвера-Литтона «Преследуемый и преследователи» («The Haunted and the Haunters», 1859) в свою очередь также налицо непосредственные заимствования из «Мельмота»: мы находим здесь таинственный миниатюрный портрет человека со странным, незабываемым выражением лица, мотив долголетнего существования — на целые века — и всеведения, полученных героем не по договору с дьяволом, а благодаря усилиям воли и научным исследованиям [119]. Даже такой трезвый скептик, как В. М. Теккерей, долго не забывал «Мельмота»: в своих воспоминаниях о Гете («Гете в свои старые годы») Теккерей рассказывает, что сверкающие очи великого немецкого поэта живо напомнили ему «взгляд героя одного романа под заглавием „Мельмот Скиталец“, устрашавшего нас, мальчишек, тридцать лет тому назад».

Еще позже, в 40-х годах, «Мельмотом Скитальцем» зачитывался поэт и художник, один из устроителей братства «прерафаэлитов», — Данте Габриэль Россетти (1828–1882). По воспоминаниям его младшего брата, Вильяма, «одно время, — это было в 1844 году, — величайшее восхищение Данте Габриэля вызывал леденящий кровь роман „Мельмот Скиталец“» [120].

Высоко ценил Метьюрина, и в частности его «Мельмота Скитальца», Роберт Луис Стивенсон (1850–1894). Подтверждением этому может служить его поздняя новелла «Бесенок в бутылке» («The Bottle Imp», 1891). Хотя в основе ее сюжета лежит старая восточная легенда о духе, заключенном в бутылке, который повинуется тому, кто ею владеет, но в обработке Стивенсона этот сюжет получил новое самостоятельное значение, обогащенный мотивами, займет зеванными не только из «Мельмота» Метьюрина, но и из продолжения его философской повести Бальзака «Прощенный Мельмот». У Стивенсона действие развертывается на экзотическом фоне Гавайских островов. Обладателем чудесной бутылки становится местный матрос, а заключенный в ней бесенок обязан беспрекословно исполнять всякое его желание до конца жизни своего хозяина, после чего этот владелец бутылки должен отправиться в ад для расплаты за полученные в жизни блага. Бутылка переходит из рук в руки, быстро сбываемая за все меньшую цену. Писатель стремится доказать, что не алчность и приобретательство или стремление к счастью, но жертвенность и бескорыстие предотвращают власть зла, тяготеющую над человеком.

В конце XIX в. возрождению популярности Метьюрина в Англии и в Европе особенно содействовал Оскар Уайльд (1854–1900). Он считал себя одним из потомков Метьюрина: мать Уайльда была племянницей автора «Мельмота Скитальца» и рассказывала о нем своему сыну. Может быть, именно этим объясняется то, что по инициативе Уайльда и при его непосредственном содействии в 1892 г. выпущено было новое издание «Мельмота Скитальца» в трех томах: это второе издание романа в английском подлиннике; замеченное критикой и читателями, оно послужило оригиналом для многих новых переизданий и переводов этого произведения [121]. После своего тюремного заключения и окончательного переезда из Англии в Париж О. Уайльд избрал себе житейский и литературный псевдоним — «Себастьян Мельмот», под которым появлялись (с 1898 г.) как переиздания старых, так и новые его произведения [122].

«Мельмот Скиталец» отозвался в ряде произведений Уайльда, нагляднее и ярче всего в одной из его лучших прозаических вещей — романе «Портрет Дориана Грея» (1891). Давно было замечено, что в этом произведении Уайльд очень своеобразно претворил мотив о таинственной связи человека с его портретом, навеянный «Мельмотом Скитальцем» [123]. Те, кто видели живого Мельмота, утверждали, что облик его не менялся в течение полутораста лет, рассказывает Метьюрин в своем романе: «…он не потерял ни единого волоска на голове, а на его лице не появилось ни одной морщины». Он изменился лишь в свой предсмертный час, о чем повествуется в последней (XXXIX) главе романа. На заключительной странице романа Уайльда также рассказывается, что Дориан Грей в ярости набрасывается на свой портрет, на котором постепенно отражалась вся его преступная жизнь; стараясь изрезать этот портрет, Дориан убивает самого себя: «Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего господина, изображавший его таким, каким они видели его в последний раз, во всем сиянии его дивной юности и красоты. А на полу, во фраке, лежал мертвый человек с ножом в сердце. Лицо его было сморщенное, увядшее, отвратительное. И только рассмотрев кольца на его руках, слуги узнали, кто это был».

«Мельмот Скиталец» рано стал известен также в Северной Америке. Одним из первых американских писателей, испытавших на себе воздействие этого романа, был молодой Натаниэл Хеторн (N. Hawthorne, 1804–1864). Это было в самом начале литературной деятельности Хоторна — одного из наиболее самобытных писателей Новой Англии. Его первый роман, писавшийся в середине 20-х годов и изданный в 1828 г., «Феншоу» («Fanshawe»), успеха у американских читателей не имел, да и сам Хоторн, видимо, не был им удовлетворен, так как он скупил и уничтожил значительную часть тиража этого издания. «Феншоу» первый, робкий и подражательный опыт начинающего писателя — действительно трудно назвать удачным произведением; однако для биографов Хоторна он представляет особый интерес, так как позволяет отчетливо проследить становление литературного мастерства писателя и назвать образцы, на которых он учился. В «Феншоу» первоначально искали следы воздействия на автора Байрона и В. Скотта; затем было установлено, что основным источником «Феншоу» следует считать «Мельмота Скитальца», и прежде всего ту его часть, которая озаглавлена у Метьюрина «Повесть об индийских островитянах» (кн. III, гл. XV–XXIV; кн. IV, гл. XXXV–XXXVII).

Эту часть, действие которой начинается на острове Индийского океана и заканчивается в Испании, некоторые критики Метьюрина считали центральной и определяющей в целом романе на том основании, что Мельмот выведен здесь как главное, самостоятельное и реально действующее лицо, тогда как в остальных частях он является персонажем посторонних повествований, как бы отраженным в чужих рассказах. Между «Феншоу» и «Повестью об индийских островитянах» действительно можно установить генетическое родство и сближающие их черты сходства в сюжетах и в образах действующих лиц. Образу Иммали-Исидоры Метьюрина в «Феншоу» соответствует образ Эллен Ленгтон; трагические истории обеих героинь, влюбленных и погибающих от любви наивных девушек, несомненно имеют общие черты. Нетрудно установить в тексте обоих произведений параллельные места, сходство даже в мелких, второстепенных подробностях: так, например, Эллен, как и Иммали, — дочь коммерсанта; о печальной судьбе своих дочерей отцы узнают из полученных ими писем перед возвращением домой; даже устрашающий и нестерпимый взгляд Мельмота находит себе аналогию в «месмерическом» блеске очей героя романа Хоторна [124].

Не избежал влияния Метьюрина также другой видный американский писатель эпохи романтизма — Эдгар По (Edgar Allan Рое, 1809–1849). О его раннем знакомстве с «Мельмотом Скитальцем» свидетельствует упоминание его самим Э. По во «Введении» («Письмо к м-ру Б.») к его «Стихотворениям» 1831 г. [125] Последовавшие вслед за этим, третьим его поэтическим сборником публикации новелл в свою очередь подтверждают, что впечатление, оставшееся у него от «Мельмота Скитальца», было сильным и долго удерживалось в его памяти. Мы можем усмотреть это в рассказе «Колодец и маятник» (1842). Действие его происходит в Испании, в подземной тюрьме Инквизиции Толедо, накануне того дня, когда этот город был взят войсками Наполеона, а Инквизиция оказалась в руках врагов-французов. Но историзм новеллы ограничивается лишь одним этим как бы случайным указанием в последней строке ее текста: время, когда происходит изображенная в ней чудовищная по своей изобретательности пытка страдальца, приговоренного к смерти трибуналом Инквизиции, в сущности не столь важно. Гораздо существеннее то, что рассказ с поражающей реальностью и количеством подробностей воспроизводит ужас человека-узника перед медленно, неотступно надвигающейся на него чудовищной казнью. В воспроизведении психологического состояния человека, близкого к безумию, но изобретательно, последним усилием воли старающегося отвратить от себя неминуемую смерть, Э. По, быть может, вдохновлялся «Рассказом испанца» в «Мельмоте Скитальце», тем более что застенок для пыток, с ужасающей наглядностью описанный Э. По, имеет сходство с камерой, в которую Инквизицией заключен был Монсада в «Мельмоте Скитальце». Некоторое сходство можно усмотреть также и в более мелких подробностях обоих произведений. Так, в рассказе Э. По одним из наиболее изощренных орудий пытки является длинный маятник, который вместо косы держит изображенная на потолке тюремной камеры фигура Времени; нижняя часть этого маятника представляла собой стальной полумесяц, с лезвием, острым, как бритва, который, опускаясь вниз с каждым взмахом, должен был рассечь грудь узника, привязанного к каменной плите пола. Возможно, что этот ужасающий механизм внушен был воображению Э. По теми Часами Времени на выступе скалы над пылающей бездной, которые Мельмот видит в последнем сне перед своей гибелью (см. гл. XXXVIII, «Сон Скитальца»).

Другая, не менее знаменитая новелла Э. По — «Бочонок амонтильядо» (1846). этот тончайший аналитический этюд из области психология мести, в свою очередь напоминает те главы «Мельмота Скитальца», в которых идет речь о бегстве Монсады из монастыря: путь Фортунато с его спутником-мстителем по катакомбам Парижа, усеянным костями, очень походит на тот, который Монсада совершает с монахом-отцеубийцей по монастырским подземельям мимо склепов замурованных жертв.

6

За пределами стран английского языка сильное и довольно продолжительное увлечение «Мельмотом Скитальцем» и другими произведениями Метьюрина сказалось прежде всего во Франции. Здесь с начала 20-х годов охотно переводили его драмы и романы, приспосабливали их для французской сцены, подражали им. Заметное воздействие Метьюрина испытали в своем творчестве многие видные французские писатели — В. Гюго, А. де Виньи, Бельзак, Бодлер, Вилье де Лиль Адан и др. Явные следы воздействия Метьюрина можно увидеть также в произведениях французской музыки и живописи романтической поры.

Вскоре после того как «Мельмот Скиталец» вышел в свет в Англии, один за другим появились два его французских перевода. Первый из них, в трех маленьких томиках в двенадцатую долю листа, без имени Метьюрина, был выполнен некоей г-жой Бежен. Переводчица своеобразно поняла свои задачи и безусловно превысила свои права; то, что она опубликовала под заглавием «Таинственный человек, или История Мельмота-путешественника» [126], строго говоря, не может быть названо переводом романа Метьюрина: это весьма неудачная и безвкусная его переделка. О том, что под пером м-м Бежен «Мельмот Скиталец» подвергся существенной (и неоправданной, с нашей точки зрения) переработке, свидетельствует она сама в предисловии к своему изданию. «Чтобы смягчить, по возможности, моих судей, — писала переводчица, — я опустила приблизительно около тома длиннот оригинала, которые, как мне казалось, замедляют развитие действия и уменьшают к нему интерес, а также выбросила сентиментальные декламации; я попыталась, наконец, ослабить, насколько это позволял сюжет, романтический колорит повествования английского писателя, произведению которого я стремилась придать простой и естественный стиль». Несколько недель спустя другой, более искусный французский переводчик Жан Коэн выпустил новый, более полный и близкий к подлиннику перевод «Мельмота» в шести небольших томиках. Хотя этот перевод не лишен достоинств, но и он сделан «вольно», т. е. с сокращениями, и отличается неточностями, не позволяющими представить себе вполне всю выразительность, яркость и силу английского оригинала. Несмотря на это, именно перевод Жана Коэна сделал «Мельмота» популярным среди многих французских (а вслед за ними и русских) романтиков [127].

После «Мельмота» во Франции начали появляться переводы других произведений Метьюрина. Так, в том же 1821 г. в переводе Тейлора и Шарля Нодье опубликована была драма «Бертрам» [128], в следующем (в переводе того же Ж. Коэна) — «Монторио» [129]; вместе с тем во Франции началась также театральная интерпретация творчества Метьюрина, оказавшая несомненное воздействие на формирование его литературной репутации между 1820-1840-ми годами. Немалое значение в этом смысле имел перевод «Бертрама» Тейлора и Нодье. Он был сделан ими после возвращения из совместной поездки в Англию и Шотландию в 1821 г. В этом переводе «Бертрам» Метьюрина на французских сценах не ставился; зато он вызвал к жизни несколько театральных подражаний и переводов, все больше отклонявшихся от оригинала. Об одной из таких переделок — большой мелодраме, шедшей в Париже в маленьком театре, рассказал Бальзак в романе «Провинциал в Париже» (1839), вошедшем в цикл «Человеческой комедии». Существовала во Франции еще одна переделка «Бертрама», примечательная тем, что она легла в основу оперы Винченцо Беллини («Пират»), долго игравшейся в Милане и Париже [130].

Ободренные успехом «Бертрама» и «Пирата», французские литературно-театральные ремесленники не могли не обратить внимания на возможность приспособления к французской сцене «Мельмота Скитальца». Такой спектакль вскоре действительно был осуществлен г. Фердинандом (под этим псевдонимом укрылся некий Лалу) и Сент-Илером, поставившим весною 1824 г. в Париже, в «Cirque Olympique», сочиненную ими «мимо-драму» в трех актах с музыкой и танцами под заглавием «Мельмот, или Скиталец» («Melmoth, ou l'homme errant»). Об этом жалком продукте театральной промышленности сохранились весьма критические отзывы печати, из коих явствует, что в этой безвкусной инсценировке от подлинного «Мельмота Скитальца» уцелело очень немногое. В основу сюжета «мимо-драмы» положена свадьба Мельмота с Иммали-Исидорой, а к этому событию кое-как прилажены и некоторые другие эпизоды из «вставных повестей» романа Метьюрина: смерть Олавиды в истории Стентона, внезапная гибель дона Себастьяна в тот момент, когда он хочет изобличить Мельмота, и др. Конечно, весьма прихотливая и запутанная композиция «Мельмота» Метьюрина исключала возможность воспроизведения ее сценическими средствами в той самой последовательности развития сюжета, какую писатель избрал для своего повествования, но французские инсценировщики на этот раз не обратили никакого внимания на глубокий философский смысл романа Метьюрина, на изображенные в нем конфликты и сложные психологические ситуации, и смогли извлечь из всего этого лишь самые внешние мелодраматические эффекты. В этой «мимо-драме» Исидора отправляется в ад тотчас же после свадьбы, а в апофеозе мы видим ее уже на небесах в сонме ангелов, в качестве прощенной невинной девы, с которой снято проклятие «врага человеческого рода» [131]. Существуют свидетельства, что во второй половине 20-х годов в Париже написана была еще одна «большая и очень поэтическая опера» на тему о Мельмоте Скитальце, но что театральные администраторы отказались ставить ее на сцене под тем предлогом, что они более не хотят иметь дело с «феериями». Эта оперная переделка «Мельмота Скитальца», несомненно более интересная, чем указанная выше «мимо-драма», однако, напечатана не была и партитура ее до нас не дошла [132].

Отразился «Мельмот Скиталец» также во французской живописи романтической поры, и прежде всего в творчестве выдающегося французского художника Эжена Делакруа (1798–1863). Бальзак в своей известной статье о Гаварни (1830), рассуждая о современных ему французских рисовальщиках и карикатуристах, между прочим, мечтал о том дне, когда кто-нибудь из лучших французских художников создаст иллюстрации к «Мельмоту Скитальцу» [133]. Таких иллюстраций во Франции создано не было, но мы знаем, что мысль об этом одно время сильно занимала Эжена Делакруа. Насколько мы можем судить из его дневника (запись от 4 апреля 1824 г.), Делакруа прочел «Мельмота Скитальца» и был так увлечен этим произведением, что задумал к нему серию рисунков [134]. Замысел этот не осуществился, но в 1831 г. Делакруа написал картину, в которой он дал живописное воплощение одного из эпизодов «Мельмота Скитальца», особенно поразившего воображение художника. В 1834 г. эта картина была выставлена в парижском Салоне и была названа в каталоге: «Мельмот, или Внутренний вид доминиканского монастыря в Мадриде» [135]. Затем на несколько десятилетий эта картина исчезла из поля зрения любителей искусств, пока в 1860 г. она не появилась вновь в одном из выставочных залов Парижа («Galerie Francais Petit») среди других полотен новейших французских мастеров, но уже под другим названием: «Публичное покаяние» («Amende populaire»). В газете «Moniteur Universel» (в номере от 5 мая 1860 г.) Теофиль Готье поместил большую статью об этой выставке, уделив здесь внимание также и указанной картине Э. Делакруа. «Публичное покаяние, — писал он, — тревожит воображение, создает впечатление таинственное и мрачное, подобно некоторым произведениям Анны Радклиф, Льюиса и Метьюрина». Прочитав эту статью, Делакруа тотчас же написал Т. Готье письмо (от 11 мая 1860 г.), в котором благодарил его за сочувственный отзыв о своем произведении, и прежде всего за то, что критик довольно точно определил, каким литературным источником внушена его картина. «Ваше поэтическое чутье, — писал художник, — как обычно, позволило вам угадать сюжет картины, столь глупо и необоснованно окрещенной названием „Публичное покаяние“. Между тем следовало лишь открыть каталог того „Салона“, где она была выставлена! Сюжет заимствован из „Мельмота“, которым вы, конечно, восхищаетесь так же, как и я; там рассказана патетическая история испанца, заточенного в монастырь. Его влекут к епископу по полу, усеянному битым стеклом, босого, ступающего на носках и т. д. и т. д., чтобы затем отхлестать бичом и опустить в постыдную подземную тюрьму, куда помещают также и его любовницу. Затем следует сцена, в которой, прежде чем они оба умирают от голода, любовник съедает кусочек тела своей обожаемой любовницы; история умалчивает, какой именно… Я не счел возможным изобразить это мгновение» [136]. Делакруа несколько изменила память, когда он писал эти строки, — со времени создания им этой картины как-никак прошло тридцать лет: страшный эпизод смерти от голода послушника и его любовницы, заточенных в подземелье монастыря, хотя и находится в той же VIII главе первой книги «Мельмота Скитальца», что и рассказ о неудачном бегстве из подземелья Алонсо Монсады, но эту историю Алонсо переживает не сам, а слышит из уст монаха. Делакруа изобразил на своей картине другой момент, — когда монастырская братия тащит беднягу Алонсо после всех его злоключений на суд епископа. Статья Т. Готье дает подробное и довольно точное описание указанной картины Делакруа: «В огромном готическом зале с высокими сводами, освещенном мертвенно-бледным светом дня, проникающим сквозь узкие окна, происходит странная сцена, мрачная монастырская драма, тайна которой не просочилась наружу. В левом углу холста изображен епископ или настоятель с митрой на голове, бугорчатой от усеявших ее драгоценных камней. Он сидит на троне, над которым возвышается балдахин, и окружен церковными служками. К нему приведен сюда несчастный, в рубахе; голова его упала на грудь, ноги подкашиваются; он упал бы лицом вниз, если бы его не поддерживали. Из глубины зала с крестом на хоругви приближается призрачная процессия монахов, безучастных в своих рясах, похожих на саваны; на их хмурых лицах — никакой симпатии, никакой жалости; монастырский устав налагает на них каменную маску. Осужденный совсем одинок в этом огромном здании, где монахи кажутся статуями. Из глубины какой камеры для пыток приведен он сюда, после того ли, как отрицал свои воззрения, испрашивая ли прощение своей ошибке или, может быть, своей добродетели? Мы не знаем, дает ли картина определенный ответ на эти вопросы, но мы и не хотим его знать: неизвестность усиливает ужас представленной сцены» [137].

Увлечение Делакруа творчеством Метьюрина было довольно длительным. В одной из рабочих тетрадей художника, в которую он заносил свои заметки и выписки из прочтенных книг, находится выдержка из романа Метьюрина «Молодой ирландец», сделанная, по-видимому, около 1840 г. [138]; в начале 50-х годов он сделал уменьшенное повторение своей картины на сюжет «Мельмота Скитальца», с небольшими изменениями. Этот холст принадлежал собранию А. Брюйа в Монпелье [139].

Наиболее ощутительное влияние Метьюрин оказал на произведения французских писателей-романтиков. Возможно, что увлечение им Шарля Нодье было не очень продолжительным и что не раз отмечавшееся воздействие Метьюрина на молодого В. Гюго было несколько преувеличено. Тем не менее оно существовало. Так, несомненно, что Гюго внимательно изучил трагедию «Бертрам» в переводе Тейлора и Нодье, и это сказалось в его романе «Ган Исландец», где наибольшее количество эпиграфов (десять) заимствовано автором именно из Метьюрина (прежде всего из «Бертрама», но также из «Мельмота»). «Ган Исландец» (начатый в мае 1821 г. и оконченный в 1822 г.) хотя и представляет собой исторический роман, но он во многих отношениях создан в манере английского готического романа и традиционного восприятия этого жанра французской «неистовой словесностью». «Гана Исландца» с «Мельмотом Скитальцем» сближали уже современники обоих произведений [140]. В самом деле, в их структуре и образах действующих лиц есть известное сходство: и там и тут действуют мрачные герои, зловещие палачи, убийцы и их невинные жертвы, совершаются трагические и страшные события, решаются философские и этические проблемы о преступлении и наказании, об искуплении и каре; в обоих произведениях сгущающийся устрашающе темный колорит повествования определяет таинственный и фантастический сюжет и нервную напряженность действия. Герои романа, например Ган, граф Алефельд и в особенности его подручный Муздемон, как носители злого «сатанинского» начала сродни Мельмоту, так как им вовсе чужды простые человеческие чувства. Критика давно уже отмечала, что они походят на Мельмота даже своим внешним обликом: у них «пылающий», «огненный» взгляд (regard flamboyant — у Гана), «невыносимый» для окружающих их людей, а также леденящий сердце «чудовищный», «адский» смех, раскаты которого слышатся в моменты катастроф или совершаемого преступления [141]. Впрочем, все это — довольно устойчивые признаки «дьявольского» начала, ставшие традиционным отличием образов этого рода в английских готических романах и усвоенные их французскими подражателями [142]. Отмечались и другие возможные заимствования в произведениях молодого Гюго из повестей и драм Метьюрина [143]. Несомненно, что «Мельмот Скиталец» находился также в поле зрения молодого Альфреда де Виньи, хотя мы не располагаем по этому поводу свидетельствами самого поэта, тем не менее на такую догадку наводят разнообразные косвенные данные и произведения Виньи первой половины 20-х годов. Между 1821–1824 гг. Гюго и де Виньи находились в близкой дружбе; приятельскими отношениями они были связаны также с Гаспаром Пенсом, который уже был упомянут нами выше как автор сочиненной им феерии на сюжет «Мельмота Скитальца». С другой стороны, из «Дневника» Виньи 1823 г. известно, что в это время он лелеял замысел произведения «Сатана», или «Искупленный сатана» (как оно именуется в письме Виньи к В. Гюго от 3 октября 1823 г.). Этот неосуществленный замысел не следует путать с поэмой Виньи «Элоа», возникшей после незавершенного «Искупленного сатаны», хотя они безусловно взаимосвязаны. «Элоа» — сложное произведение, возникшее под перекрестным воздействием произведений французской, а также иностранных литератур, в том числе немецкой и английской, но сделаны были попытки выделить среди них то влияние, которое шло к Виньи непосредственно от «Мельмота Скитальца»; налицо явное сходство некоторых стихов «Элоа» со страницами романа, где идет речь о встречах Мельмота с Иммали, а в некоторых отброшенных стихах поэмы открываются соответствия с теми тирадами, где Мельмот с горечью и злостью характеризует ей тот порочный мир, в котором она будет обречена жить; в черновых заметках к «Элоа» можно встретить даже «мельмотовский» смех [144].

Подлинный культ Метьюрина мы находим у Оноре де Бальзака, в сильнейшей степени способствовавшего утверждению не только французской, но и общеевропейской славы ирландского писателя. Бальзак хорошо знал многие его произведения, в особенности восхищаясь его «Мельмотом Скитальцем», и испытал на себе его сильное и продолжительное влияние; оно ощущается во многих, в особенности в ранних созданиях будущего автора «Человеческой комедии» [145]. Один из юношеских романов Бальзака, изданный им под псевдонимом Ораса де Сент-Обена, «Вековечный, или Два Берингельда» («Le Centenaire, ou les deux Beringheld», 1822), несомненно является прямым подражанием «Мельмоту Скитальцу». Главный герой этого романтического создания Бальзака, подобно своему образцу, отличается исключительным долголетием, но не вследствие договора с дьяволом, а потому, что он открыл некий «жизненный эликсир» и может жить сколько хочет, химическим путем переливая себе жизненную силу длинного ряда юных жертв, погибающих вместо него. Благодаря этому Берингельд-старший достигает неограниченного могущества и власти над людьми и самой природой: он без затруднения преодолевает огромные пространства, видит сквозь стены. Несмотря на явное сходство Берингельда с Мельмотом, между ними есть и существенное различие: долголетие и всемогущество Берингельда не основано на вмешательстве в его судьбу сверхъестественных сил и, напротив, всецело проникнуто его убежденностью в могуществе науки, верой в беспредельность человеческих знаний. Из «Мельмота Скитальца» Бальзак заимствовал для своего романа ряд отдельных мотивов и подробностей. Так, на портрете Берингельда, как и на портрете Мельмота, сделана надпись, удостоверяющая, кого изображает картина, и поставлена дата: «Берингельд, 1500». Бальзак сумел также оценить по достоинству реалистическое правдоподобие тех начальных глав «Мельмота Скитальца», в которых дано описание слуг и сельских кумушек, собравшихся на кухне в доме старого скряги, среди которых Джон замечает старую Сивиллу, или Пифию, — знахарку местного околотка. Очень близкую к этому сцену сельской ассамблеи в таверне для челяди и конюхов при замке Берингельда приводит и Бальзак в своем «Вековечном»: среди собравшихся в комнате также выделяется фигура старой кликуши, выкрикивающей свои предсказания собравшимся. Из портрета ее, даваемого автором, видно, как близко следовал он своему оригиналу — Бидди Браннинген — у Метьюрина. «Это была, — пишет Бальзак, — деревенская повивальная бабка, совмещавшая свои акушерские функции с правом гадать, предсказывать судьбу, лечить заговорами и заветными целебными травами. Ей было лет девяносто; у нее была высохшая фигура, хриплый голос, маленькие зеленые глаза, седые волосы, выбивавшиеся из-под плохого старого чепца» [146]. Напомним также, что в романе «Вековечный» была обнаружена целая страница, выписанная Бальзаком почти дословно из XXI главы третьей книги «Мельмота Скитальца», а именно то место, где Мельмот в тайной беседе с Исидорой в ответ на ее вопросы пытается объяснить ей, что такое любовь, прибегая к метафорам и поэтическим сравнениям: «Любить, прелестная Исидора, означает жить в мире, который создает себе твое сердце и чьи формы и краски столь же ярки, сколь и иллюзорны и далеки от жизни. Для тех, кто любит, не существует ни дня, ни ночи, ни лета, ни зимы, ни общества, ни одиночества. В их упоительной, но призрачной жизни есть только два периода, которые в сердечном календаре обозначаются двумя словами: свидание и разлука» и т. д. Любопытно, что эта же цитата с незначительными стилистическими изменениями воспроизведена Бальзаком (и также без указания на источник заимствования) в его частном письме к г-же Берни, что свидетельствует, как хорошо вчитался он в текст столь любимого им произведения Метьюрина и как долго удерживал его в своей памяти [147]. Недаром в предисловии к роману 1830 г. «Шагреневая кожа» (отнесенному к циклу «Философских этюдов» в уже создававшейся им в это время «Человеческой комедии»), в котором многое восходит к тому же «Мельмоту Скитальцу», Метьюрин назван «самым оригинальным современным автором, которым Великобритания может гордиться» [148]. Высокую оценку любимого писателя Бальзак повторял не один раз, постоянно называя его имя или цитируя различные его произведения. Рядом с Э. Т. А. Гофманом Метьюрин поставлен Бальзамом в его «Музее древностей»; в повести «Блеск и нищета куртизанок» Бальзак сравнивает Метьюрина с Байроном и Т. Муром, в «Эликсире долголетия» — с Гете. Любопытно, что в 1828 г. Бальзак собирался переиздать «Мельмота Скитальца» в принадлежавшей ему в ту пору типографии в переводе Ж. Коэна. Незадолго перед тем в этой же типографии напечатаны были два романа Метьюрина во французском переводе графини Моле, скрывшей свое имя под тремя звездочками (издателями этих романов являлись Мате и Delaimay-Vallee). Вскоре Бальзак обратился к издателю Ж. Юберу (который в свое время выпустил в свет несколько его юношеских романов и остался ему должен некоторую сумму) с предложением продать ему право на переиздание «Мельмота Скитальца»: в 1821 г. Юбер издал этот роман (в переводе Ж. Коэна) в первый раз. Сделка между Бальзаком и Юбером была заключена 7 апреля 1828 г. [149], но задуманное второе издание «Мельмота Скитальца» не состоялось, так как неделю спустя Бальзак принужден был отказаться от типографии и приступить к ее ликвидации.

Роман Бальзака о «вековечном» Берингельде был не единственной его книгой, в которой отчетливо проявилось влияние Метьюрина. В других ранних романах Бальзака — то в сюжетных коллизиях, то в образах действующих лиц, то в одушевляющих их чувствах и мыслях — мы то и дело встречаемся с отзвуками, вероятно, не раз прочитанных им произведений Метьюрина. Таковы, например, два романа Бальзака 1824 г. — «Арденнскии викарий» и служащий продолжением его «Аннета и преступник». В центре их находится отталкивающий образ пирата, присвоившего себе английское имя Аргоу, владевшего большим богатством и возвратившегося во Францию, где он называет себя банкиром или маркизом и ведет темную двойную жизнь; в его руках — острая рыбная кость, пропитанная ядом американской змеи, мгновенно и таинственно убивающая неугодных ему людей. Во втором из указанных романов Аргоу влюбляется в прелестную девушку Анкету, воплощение невинности и добродетели, и под ее влиянием раскаивается в своих преступлениях, но его убивают неотступно преследующие его жандармы. В образах пирата и его возлюбленной можно узнать, хотя и в видоизмененной форме, историю Мельмота Скитальца и Исидоры. Та же сюжетная схема лежит в основе еще более ранней повести Бальзака «Жан-Луи» (1822), в которой маркиз-отравитель преследует невинную Франшетту; здесь выведен старец Маико-Монтезумин, потомок мексиканских императоров, отличающийся, подобно Мельмоту, своим «сатаническим» смехом. В повести «Две встречи» (включенной затем в виде отдельной главы в роман Бальзака «Тридцатилетняя женщина», 1835) мы снова встречаемся с героем, обладающим магнетической силой взгляда, который при таинственных обстоятельствах появляется в доме некоего маркиза, подчиняет своей воле его дочь и уводит ее на свой пиратский корабль [150]. Заимствованные Бальзаком у Метьюрина и повторяющиеся мотивы со временем проходят в его творчестве известную эволюцию; постепенно они перерождаются и переосмысляются; даже многочисленные эпиграфы, заимствованные им из разнообразных текстов автора «Мельмота Скитальца», теперь не столь часто появляются в сочинениях Бальзака и либо подвергаются им переделке в собственных творческих целях, либо сочиняются им самим от имени Метьюрина. Задуманный Бальзаком в начале 30-х годов повествовательный цикл «История тринадцати» («Histoire des Treize») от первого эпизода («Феррагюс, вождь пожирающих») до последнего («Златоокая девушка», 1834) на разные лады ставит неотвязно преследовавшую его проблему искажения человеческой личности в буржуазном обществе; однако здесь она существенно видоизменена: в «Истории тринадцати» в различных вариантах и применениях речь идет о тайной власти над обществом не единичной личности, а ассоциации тринадцати равноправных членов, преданных друг другу, обладающих властью над тем обществом, которое они считают «фальшивым и убогим» и в котором живут, попирая законы и пренебрегая всеми нравственными принципами. О происхождении этой темы в творческом сознании Бальзака и о разработке ее, приводящей в конечном итоге к созданию образа преступника Вотрена [151], дал некоторое представление и сам Бальзак, когда в предисловии к «Истории тринадцати» (1835) он писал: «Эти тринадцать людей остались неизвестными, хотя все они осуществили наиболее причудливые идеи, предоставляющие воображению фантастическое могущество, ошибочно приписанное Манфреду, Фаусту, Мельмоту» [152]. Говоря так, Бальзак имел в виду, что социальная действительность времени сама по себе являлась источником тех идей, которые привыкла считать чуждыми жизни романтическими вымыслами.

В это же время Бальзак создал одно из своих замечательных произведений — повесть, возникшую на одном из заключительных этапов его творческого соревнования с Метьюрином, «Прощенный Мельмот» («Melmoth reconcilie»). Повесть «Прощенный Мельмот» [153] впервые опубликована Бальзаком в июне 1835 г. в изданном Лекеном шестом томе сборника различных авторов («Livre des conteurs»). Последнее прижизненное издание ее появилось десять лет спустя (1845), когда она вошла в XIV том «Человеческой комедии» (составляющий первый том «Философских этюдов»). Несомненно, что это небольшое произведение, написанное остро ироническим пером, принадлежит к числу сильнейших и беспощадных сатирических обличений современного писателю буржуазного общества, его аморальности и беспредельного своекорыстия. Как и в «Эликсире долголетия», фантастика является здесь лишь средством для полного обнажения действительности, предстающей перед читателем в самом неприглядном виде; оказывается, что даже «бессмертие души» стало простым товаром, который можно продать и купить.

В кратком предисловии к повести Бальзак объяснил, почему он вступил а полемику с Метьюрином, хотя и продолжает считать его равным' Байрону и Гете. Мельмот, пишет Бальзак, «не встречает человека, который пожелал бы поменяться с искусителем. Метьюрин проявил здравый смысл, не приведя своего героя в Париж, но странно, что этот полудемон не догадался отправиться туда, где на одного отказавшегося от сделки пришлась бы тысяча согласных совершить ее… Таким образом, произведение ирландского автора имеет свои недочеты, хотя и замечательно в деталях». Местом действия своей повести Бальзак избрал Париж и старался, с одной стороны по возможности следовать Метьюрину в приемах изложения и портретных характеристиках его «Мельмота Скитальца», а с другой — придать возможно большее правдоподобие своему фантастическому рассказу; поэтому хронология событий, топография Парижа и характеристики жителей французской столицы даны здесь с нарочитой обстоятельностью [154]. Мельмот живет в Париже на улице Феру, в приходе церкви Сен-Сюльпис, действие начинается в одну из осенних суббот 1822 г., вечером, в зале для посетителей банка Нюсенжена на улице Сен-Лазар; здесь перед его закрытием у окошечка кассира Кастанье появляется Мельмот и вступает с ним в разговор в тот момент, когда лысый сорокалетний Кастанье, бывший офицер, подделывал подпись на лежавшем перед ним аккредитиве. Небольшое рассуждение автора о «кассирах» — «породе людей, выращиваемой современной цивилизацией», по его мнению, необходимо для того, чтобы происшествие, случившееся в Париже, о котором он собирается рассказать, показалось вполне правдоподобным и в то же время могло «дать пищу умам, достаточно высоким для понимания истинных язв нашей цивилизации, которая после 1815 года принцип „честь“ заменила принципом „деньги“». Что касается облика Джона Мельмота, то Бальзак стремится воспроизвести те его черты, которые описаны Метьюрином, но добавляет к ним лишь несколько собственных иронических замечаний. Кастанье становится жертвой Мельмота, предложившего ему поменяться своими судьбами. «Если демон потребует твою душу, не отдашь ли ты ее в обмен на власть, равную божьей власти? Достаточно одного слова, и ты вернешь в кассу барона Нюсенжена взятые тобой пятьсот тысяч франков. Да и твой аккредитив будет разорван, и исчезнут всякие следы преступления. Наконец, золото потечет к тебе рекой. Ты ни во что не веришь, не правда ли? — Ах если бы это было возможно! — радостно воскликнул Кастанье. — Тебе порукой тот, — ответил англичанин, — кто может сделать все это… — Мельмот протянул руку. Моросил мелкий дождь, земля была грязной, атмосфера — тяжелой, а небо — черным. Едва простерлась рука этого человека и солнце осветило Париж. Кастанье казалось, что сияет прекрасный июльский полдень… Кассир испустил крик ужаса. И тогда бульвар снова стал серым и мрачным». Кастанье продает Мельмоту свою душу. Получив всемогущество, Кастанье упивается им до конца, но, утомленный и себя исчерпавший, уступает его за более скромную плату биржевику Каспарону, который в тот же день перепродает его нотариусу, тот — подрядчику, подрядчик — плотнику… Дальнейшие все убыстрявшиеся и дешевевшие сделки, казалось, вовсе остановятся ввиду недостатка веры в обществе и отсутствия всякой ценности такой нереальной вещи, какою является продаваемая «душа». И все же младший писец нотариальной конторы продает свою душу всего лишь за десять тысяч франков и получает деньги и власть. Но он распоряжается ими по-своему: на всю сумму он покупает подарки своей любовнице, проводит у нее безвыходно двенадцать суток и «умирает от истощения, а также от ртутных снадобий, принесенных ему шарлатаном-медиком, весьма популярным на окраинах Парижа». «Так исчезает огромная власть, приобретенная благодаря открытию ирландца, сына почтенного Метьюрина», — замечает Бальзак. Представляя читателю целую социальную лестницу, маленьких и глупых человечков, последовательно превращавшихся в титанов и не знавших, что делать с приобретенным ими могуществом, Бальзак достигал поразительной сатирической силы, а в конце повести подшутил и над самим собой, изобразив ученого немецкого философа, явившегося в Париж, чтобы исследовать события, рассказанные в повести; Бальзак поднял на смех мистические заблуждения и собственную фантастику. Это было прощанием писателя с Мельмотом Скитальцем, которым он был так увлечен в своей юности. В «Прощенном Мельмоте», справедливо замечает его исследовательница, «высмеяны власть денег, распределение общественных благ, система наград и наказаний, мещанство, наполеоновские вояки, буржуазная семья, распутство, мистика». Бальзак «обнажает жизнь общественную; с фантастической символикой здесь сочетаются иронические бытовые картинки, страстная язвительная публицистика, лирическая поэма в прозе, едкие афоризмы. Повесть от начала до конца проникнута гениально смелой критической мыслью, дышит вдохновением и негодованием» [155]. Недаром К. Маркс по достоинству оценил эту повесть, советуя Ф. Энгельсу (в письме от 25 февраля 1867 г.) прочесть две вещи Бальзака — «Неведомый шедевр» и «Прощенный Мельмот», и писал: «Это два маленьких шедевра, полных тонкой иронии» [156].

«Мельмот Скиталец» Метьюрина и «Прощенный Мельмот» Бальзака так тесно связаны друг с другом [157] и так существенно друг друга дополняют, что оба произведения даже издавались вместе в одной книге [158].

К середине 30-х годов слава Метьюрина достигла во Франции своего зенита, но тогда же начался ее постепенный закат. В книжках парижского журнала «Revue des deux Mondes» (с сентября 1833 по 15 января 1834 г.) печатался перевод обширного литературного обзора английского критика и журналиста Аллана Кеннингама (A. Cunningham) «Биографическая и критическая история английской литературы за пятьдесят лет», в котором уделено было некоторое внимание Ч. Метьюрину как романисту и драматургу. Кеннингам так оценивал его как прозаика-беллетриста: «Разрозненные материалы, незаконченные части, черты самобытности, вспышки гения, отрывки диалогов мощной силы, часто встречающиеся места, написанные с энергией, достойной великих мастеров, заметны во всем, что он написал» [159]. Отзывы французских критиков того же времени, отражавшие разброд в литературных мнениях и борьбу с эпигонами романтизма и их противниками, были весьма противоречивы, но такой влиятельный в это время критик, как Гюстав Планш, в своей книге «Литературные портреты» 1836 г. все еще настаивал на том, что «будущее определит место „Мельмота“ и „Бертрама“ между „Фаустом“ и „Манфредом“» [160] т. е. между шедеврами Гете и Байрона. И все же имя Метьюрина во Франции понемногу забывалось.

Одним из поздних, но в то же время одним из самых искренних почитателей творчества Метьюрина был во Франции Шарль Бодлер (1821–1867) — поэт и критик, автор прославленного сборника стихотворений «Цветы Зла» («Les Fleurs du Mal», 1857; последующие издания: 1861 и 1868 гг.).

Упоминания Метьюрина в эстетических трактатах, критических статьях и переписке Бодлера в 50-60-х годах очень многочисленны; все они очень эмоциональны и порою даже восторженны [161]. Хотя пора романтизма во французской литературе уже прошла и сам Бодлер признал это в одном из стихотворений своей «Книги обломков» (1866), озаглавленном «Закат романтического солнца», он все же оставался приверженцем романтизма, противопоставляя свою философию и эстетику захлестывавшему французское искусство тех лет мещанскому безвкусию и лицемерному морализму. Именно сквозь романтическую призму Бодлер воспринимал и произведения Метьюрина, восхищаясь данной в них смелой критикой европейской культуры, осуждением ханжества церковников, разоблачением неисчислимых социальных зол. В 1852 г. в статье об Э. А. По Бодлер впервые упоминает имя Метьюрина в контексте, не оставляющем никаких сомнений, к какой школе он причислял и как высоко ставил его как писателя. Бодлер пишет здесь: «Как новеллист Эдгар По единствен в своем жанре, так же как Метьюрин, Бальзак, Гофман — каждый в своем собственном». В 1859 г. в статье «Салон 1859 г.» Бодлер снова пишет о Метьюрине как о писателе, сумевшем раскрыть «бессмертную философскую антитезу», противоречие, «человеческое по своей природе», между Добром и Злом, на котором «вращаются как вокруг своей оси от начала веков вся философия и вся литература, начиная от бурных времен Ормузда и Аримана вплоть до достопочтенного Метьюрина, от Манеса — и до Шекспира». В статье 1861 г., опубликованной в июльском номере журнала «Revue Fantaisiste», вспоминая о французском писателе-романтике и яром республиканце Петрюсе Бореле и с похвалой отзываясь о его «поистине эпическом даровании», Бодлер также вспомнил по аналогии с ним Метьюрина. Бодлер имел в виду не только книгу П. Бореля «Шампавер. Безнравственные рассказы» (1833) — книгу, в которой изображаются бушующие и чудовищные страсти, ужасы и преступления, но в особенности роман «Госпожа Пютифар» (1839), где в странном парадоксальном смешении острого памфлета и гротеска с колоритными реалистическими сценами в историческом жанре весьма экстравагантно представлено французское общество перед революцией 1789 г. и даже даны картины взятия Бастилии. По словам Бодлера, талант Петрюса Бореля в особенности ярко проявился в этом романе на тех страницах, где Борель живо описал «гнусности и пытки в тюремных застенках», достигая при этом «силы Метьюрина»: очевидно, Бодлер имел в виду «Мельмота Скитальца» [162].

Некоторые исследователи эстетических воззрений Бодлера пытались утверждать, что он будто бы именно у Метьюрина заимствовал свою «теорию смеха»; другие возражали им на том основании, что такой теории у Бодлера вовсе не имеется [163]. Тем не менее в рассуждении «О сущности смеха и вообще о комическом в пластических искусствах» (1855; трактат вошел в сборник его статей «Эстетические достопримечательности») Бодлер ссылается на «Мельмота Скитальца», извлекая из его текста характеристики «сатанинского смеха». Смех, утверждает Бодлер, есть по существу своему проявление человеческого чувства, основанное, однако, на противоречии между «бесконечным величием» и «бесконечным ничтожеством». С одной стороны, смех, вообще говоря, выше человеческих возможностей, но, с другой — он в такой же степени ничтожнее Истины и абсолютной Справедливости, говорит Бодлер далее и ссылается на Мельмота, представляющего собою олицетворение «живого противоречия». Мельмот порожден «основными условиями жизни», и «органы его чувств не выдерживают более его мысли. Вот почему смех его леденит и выворачивает нутро». Противоречия величия и ничтожества были в гамме чувствований самого Бодлера и получили многократное выражение в его лирике [164]. О себе Бодлер мог сказать словами своего стихотворения под древнегреческим заглавием «Геаутонтиморуменос» (т. е. «сам себя наказывающий»), известным по комедии римского драматурга Теренция; это стихотворение помещено в «Цветах Зла» (в цикле «Сплин и Идеал»), и его заключительная строфа читается так:

Мне к людям больше не вернуться,

Я — сердца своего вампир,

Глядящий с хохотом на мир

И сам бессильный улыбнуться [166].

(Перевод И. Лихачева)

«Мельмотовские» интонации слышатся и в других стихотворениях того же «дуалистического» цикла «Сплин и Идеал» (например, в стихотворении «Неотвратимое»); впрочем, они присутствуют также и в других циклах этой книги.

В 1859 г. Эжен Крепе, составитель антологии «Французские поэты», находившийся в переписке с Бодлером, задумал составить также другую книгу «Английские поэты» и мечтал привлечь к сотрудничеству Бодлера, уже получившего известность как переводчик с английского благодаря своему превосходному переводу новелл Эдгара По. Несколько лет спустя Бодлер, насколько мы можем судить из переписки его с парижским издателем Мишелем Леви, собирался принять участие в новом переводе «Мельмота Скитальца»: это произведение Бодлер относил к числу «забытых» (см. его письмо к М. Леви от 15 февраля 1865 г.), а старый «вольный» перевод Ж. Коэна считал «отвратительным». Во всяком случае Бодлер был сильно раздосадован брюссельскими издателями Лакруа и Фербуксховеном, которые похитили у него идею нового издания «Мельмота Скитальца» и, по дошедшим до него слухам, готовили плохой перевод этого шедевра Метьюрина, опрометчиво порученный ими некоей мадемуазель Жюдит (Judith), актрисе французского театра. Э. Крепе отвечал Бодлеру, что сам он нисколько не повинен в разглашении идеи издания «Мельмота Скитальца», с которой носился Бодлер, и со своей стороны осудил бельгийских издателей за плохой выбор переводчицы. В этой связи несколько неожиданным является заявление, сделанное Бодлером в письме к М. Леви (от 9 марта 1865 г.), где, соглашаясь с тем, что новый перевод «Мельмота» следовало бы поручить «образованному литератору», Бодлер прибавляет: «Само собой разумеется, что речь ни в коем случае не идет обо мне. Я посвятил много времени Эдгару По, потому что он немного похож на меня. Но я не переводчик». В другом письме тому же корреспонденту Бодлер говорит также: «Дорогой друг, я вовсе не предлагал вам, что переведу „Мельмота“ сам», но тут же оговаривается: «Я убежден, что простого анонса, например такого: „Мельмот, соч. Метьюрина, перевод Ш. Бодлера, со статьей Г. Флобера или д'Оревильи“ (которые, подобно мне, являются старыми романтиками), было бы достаточно, чтобы пустить ко дну спекуляцию Лакруа». Письма Бодлера этого же времени (в частности, к его матери) не оставляют никаких сомнений, что он все еще сохранял надежды извлечь из перевода «Мельмота» кое-какие материальные выгоды, т. е. действительно собирался принять участие в этом переводе, хотя, как мы видели, решительно отрицал это намерение в переписке со своими литературными друзьями.

Издание «Мельмота Скитальца» в новом французском переводе в конце концов выпущено было упомянутыми выше брюссельскими издателями, однако перевод принадлежал не перу безвестной мадемуазель Жюдит, (как об этом ошибочно сообщил Бодлеру Поль Мерис), а Марии де Фос [167]. Худшие опасения истинных почитателей произведения Метьюрина оправдались вполне: перевести заново текст «Мельмота Скитальца» оказалось явно непосильной задачей для этой полубульварной писательницы, автора «Мисс Коко» и «Плутовки Ейетты». Ее перевод «Мельмота» появился в 1867 г., и Бодлер не мог его увидеть, так как сознание его уже охвачено было тяжелым предсмертным недугом [168].

В последней трети XIX в. во Франции, как и в Англии, качалось своего рода возрождение столь блистательной некогда литературной репутации Чарлза Метьюрина. Провозвестником восстановления его славы был новеллист Вилье де Лиль Адан (1840–1889), автор «Жестоких рассказов» («Nouveaux contes cruels», 1886), в свою очередь ставших одним из классических памятников французской повествовательной прозы Входящий в этот новеллистический сборник известный рассказ, озаглавленный «Пытка надеждой» («La torture par l'esperance»), находится в несомненной зависимости от «Мельмота Скитальца» Метьюрина [169]. Этот рассказ отнесен критикой к числу наиболее ярких обличений лицемерия церковников, тем более чудовищного, что изображенный здесь лицемер-инквизитор — «искренне верит в спасительность своего злодейства» [170]. Действие этой небольшой, но захватывающей новеллы происходит в Испании, в тюрьме Инквизиции в Сарагосе, где более года томится ежедневно подвергаемый пыткам арагонский еврей Азер Абарбанель. Его обвиняют в лихоимстве и безжалостном пренебрежении к беднякам, но главным образом в том, что он упорно отказывается отречься от своей веры. В подземный склеп, где, еле покрытый лохмотьями, прикованный к стене железным ошейником, томится несчастный, однажды в сумерках спускается сам Великий инквизитор, преподобный Педро Арбуэс д'Эспина цель его посещения — предупредить узника, что наутро ему предстоит сожжение на костре. Со слезами на глазах инквизитор приближается к заключенному, велит снять с него оковы и произносит речь, действительно чудовищную по своему лицемерию, в которой жестокость трудно отличить от сентиментальности, а фанатическую веру от притворства: «Сын мой, возрадуйся, приходит конец твоим испытаниям в сей земной юдоли. Если, встретив в тебе такое упорство, я с сокрушением вынужден был согласиться на применение строгих мер, все же мой братский долг содействовать твоему исправлению имеет некоторые пределы. Ты — строптивая смоковница, которая столько раз отказывалась плодоносить, что засыхает по собственной вине… Но бог да судит твою душу! Может быть, в последний миг тебя просветит его бесконечная милость. Мы должны все-таки надеяться! Бывали примеры… Аминь! Усни сейчас с миром. Завтра ты примешь участие в аутодафе; тебе предстоит кемадеро [171]. Такой костер предваряет вечный огонь, он жжет издали, как ты знаешь, сын мой, и смерть приходит только часа через два (а то и три), потому что мы стараемся мокрыми, холодными пеленами прикрывать сердце и голову присужденных к сожжению. Вас будет сорок три. Прими в соображение, что, оказавшись в последнем ряду, ты еще успеешь воззвать к богу и посвятить ему это крещение огнем, крещение в духе святом. Надейся же на божественное просветление и спи!». Закончив эту речь, инквизитор ласково поцеловал несчастного, и окружавшие его преподобие зловещие тюремщики последовали его примеру.

То, что происходит дальше, явно навеяно автору новеллы «Рассказом испанца» (из «Мельмота Скитальца»), где Алонсо Монсада с помощью преступного монаха, подкупленного его братом Хуаном, пытается совершить бегство из монастыря (главы VIII и IX второй книги). В этом эпизоде Метьюрин вложил в уста Алонсо Монсады правдивый рассказ о том, как он слепо доверился монаху и совершил с ним длинное и крайне утомительное странствование под сводами монастырских склепов, чтобы добиться свободы. Эта сильная сцена «Мельмота Скитальца» не могла не произвести на Вилье де Лиль Адана огромное впечатление, но, подражая ей в новелле — «Пытка надеждой», он еще более усилил ее и без того мрачный колорит нагнетением ужасающих подробностей бегства своего героя, терзаемого быстрой сменой страха и надежд на спасение и неожиданной катастрофой в развязке. В новелле рабби Абарбанель, оставшись один после ухода тюремщиков, еле живой, с пересохшим ртом, с лицом, отупевшим от мук, неожиданно замечает, что его тюремная камера не закрыта. Это пробуждает в его смятенных мыслях мечту о побеге, и он пытается его совершить, потому что это давало ему последний шанс на спасение. Автор с намеренной подробностью описал длинный, казавшийся бесконечным путь, который должен был совершить жалкий беглец, задыхающийся от ужаса и надежды; с нарастающим напряжением и усталостью он упорствует в своем стремлении выбраться из затхлой тюрьмы. Все, кажется, благоприятствует ему, хотя побеждаемые им затруднения неисчислимы. И вот последняя дверь, на которой не было заметно ни замка, ни затвора; щеколда уступила нажиму пальцев, дверь бесшумно отворилась: «Дверь была в сад, а над ним было звездное небо. Дверь вела к весне, к свободе, к жизни И тут ему показалось, будто тени его собственных рук обернулись на него; ему почудилось, будто эти призрачные руки обнимают, обвивают его; будто кто-то ласково прижимает его к своей груди. Рядом с ним и правда стоял высокий человек… О, ужас! Он был в объятиях самого Великого инквизитора, преподобного Педро Арбуэса д'Эспины… И пока рабби Азер Абарбанель с закатившимися глазами, хрипя от мук в аскетических руках дона Арбуэса, смутно соображал, что все события этого рокового вечера были всего-навсего заранее подготовленной пыткой, пыткой посредством надежды, Великий инквизитор с горьким упреком и с печалью во взоре прошептал ему на ухо, обжигая своим неровным от долгих постов дыханием: — Вот как, сын мой! Ты хотел покинуть нас, быть может, в самый канун спасения!».

Отзвуки «Мельмота Скитальца» во французской литературе обнаружились также в творчестве Лотреамона (псевдоним И. Л. Дюкасса, 1847–1870), в частности в его «Песнях Мальдорора»; эта поэма в прозе, создававшаяся в конце 60-х годов, была издана в 1890 г. после смерти автора, но долгое время не обращала на себя внимания, пока не была во Франции открыта заново сюрреалистами, увидевшими в Лотреамоне одного из своих предшественников. «Мальдорор» — романтическое по своим истокам произведение, осложненное противоречивыми воздействиями. Мальдорор — воплощение духа отрицания, опечаленного «беззаконием Великого Единства» создателей человеческого рода, полного злобы и ненависти, вознесенных в нем над добром; поэтому Мальдорор без колебаний нисходит к «головокружительным безднам зла». Этот образ сродни Мельмоту, имя которого действительно встречается в произведениях Лотреамона [172].

История восприятия «Мельмота Скитальца» во французской литературе XIX в., кратко изложенная выше, свидетельствует, что этот роман Метьюрина читался во Франции долго и получил здесь оценку, окончательно утвердившую его значение в мировой литературе. Высокий международный критический авторитет таких французских ценителей и толкователей Метьюрина, какими были Гюго, Бальзак и Бодлер, содействовал этому в не малой степени; они открыли на него глаза не только в своей стране, но и в других странах и литературах, в частности в русской. Новейшие переиздания романов Метьюрина, в оригинале и в переводах, в Европе и в США окончательно сделали «Мельмота Скитальца» одним из видных памятников английской национальной литературы прошлого столетия.

7

Имя Чарлза Роберта Метьюрина стало встречаться в русской печати еще при жизни писателя начиная с 1816 г. Русская транскрипция его фамильного имени (французского происхождения) долгое время оставалась у нас очень неустойчивой: его писали и произносили на разные лады [173].

В России Метьюрин прежде всего стал известен как драматург. В одном из очерков цикла статей, помещавшегося в газете «Русский инвалид» (1816 г.), по английским источникам опубликовано было довольно подробное известие о «Матуриновой трагедии „Бертрам“», а также о еще живущем в Дублине авторе, «который равно уважается за нравственные свои качества, как и за отличный талант» [174]. Автором этой первой русской статьи о Метьюрине был второстепенный поэт и журналист этой эпохи В. И. Козлов.

В последующие годы в различных русских периодических изданиях начали появляться упоминания о Метьюрине, известия и заметки о его прозаических произведениях, правда, не в том порядке, в каком они появлялись в оригинале, а в соответствии с той популярностью, какую они приобретали в континентальной Европе во французских переводах. Этим объясняется то, что «Мельмот Скиталец», сыгравший столь заметную роль в русской литературе, привлек к себе внимание русских литераторов только в начале 30-х годов, после того, как этот роман получил высокую оценку и вызвал подражания во Франции. Правда, «Мельмот Скиталец» был упомянут в кратком некрологе Метьюрина в журнале «Московский телеграф», где после небольшой биографической справки о Метьюрине, полной фактических неточностей, перечислены и коротко характеризуются его основные произведения. «Сочинения Матюрина, — писали здесь, — носят на себе признаки великого таланта, но отличительная черта их — ужас и неистовое бешенство страстей, какие редко можно встретить у других писателей, и в этом Матюрин равняется с величайшими писателями. Кажется, адский пламенник освещает ему мрак сердца человеческого. „Мельмот“, лучший из романов Матюрина, производит удивительное действие на воображение читателя. Некоторые места невозможно читать без содрогания. Такова и драма его „Бертрам“ Замечательно, что, живописец бедствий и ужасов, Матюрин был нежный, чувствительный семьянин и человек чрезвычайно веселого нрава. Смерть рано разрушила надежды, какие подавал талант Матюрина» [175].

Первые отрывки из «Мельмота Скитальца» в русских переводах появились в 1831 г. В этом году в литературной газете под заглавием «Колокольчик», выпускавшейся под редакцией В. Н. Олина (совместно с В. Я. Никоновым), напечатан был отрывок из I главы «Мельмота» в анонимном русском переводе [176]. Продолжения его, однако, не последовало, так как это периодическое издание прекратилось из-за недостатка подписчиков. В том же 1831 г. в журнале «Сын отечества» появился еще один отрывок из «Мельмота Скитальца», — на этот раз из XVII главы (по французскому сокращенному переводу Ж. Коэна 1821 г. соответствующей XI главе второй книги оригинала), под заглавием: «Отрывок из Матюринова романа „Мельмот, или Скитающийся человек“» [177]; приведенный здесь эпизод повествует о допросе Алонсо Монсады в мадридском судилище Инквизиции и о бегстве его из тюрьмы во время пожара. Два года спустя «Мельмот Скиталец» появился в Петербурге «в переводе с французского Н. М.» в 6 частях в 12-ю долю листа [178]. Вскоре небольшая рецензия на это издание появилась в петербургской газете «Северная пчела». Здесь говорилось: «Автор романа, заглавие которого мы выписали, совершенно неизвестен русским читателям, не знающим иностранных языков; если мы не ошибаемся, доселе еще ни одно из его творений не было у нас переведено; между тем оно пользуется в Европе большою знаменитостью, по нашему мнению, — вполне заслуженною. Необычайная сила его мрачного воображения, верность очерчиваемых им характеров, занимательность, необыкновенность происшествий во всех его творениях, соделывают чтение оных весьма заманчивым. Многие упрекают его в некоторой болтливости, в излишней, если можно так сказать, полноте слога (redondance), но это недостаток неважный, и притом общий многим английским романистам. Г. переводчик заслуживает благодарность, во-первых, за то, что знакомит русских читателей с хорошим автором, и, во-вторых, за то, что труд свой исполнил весьма старательно» [179]. В июльском номере «Московского телеграфа» появился большой отзыв о русском переводе «Мельмота Скитальца». Автор этой статьи начинал ее также с утверждения, что имя Метьюрина-новое в русской печати: «Метюрин оставался до сих пор совершенно неизвестным в русской литературе. Но причиной этого был, конечно, не сам он. Метюрин принадлежит к числу оригинальных писателей в области романа. Его создания не подходят ни к какому разряду и не измериваются никакою меркою известного наименования». По мнению рецензента, романы Метьюрина «нельзя уравнивать и уподоблять» никаким произведениям известных в то время в России зарубежных сочинителей, так как его создания «составляют свой, особый род, потому что главное чувство сочинителя, дающее характер всем его сочинениям, странно и несогласно с обыкновенною природою человека». Достойно внимания, что рецензент противопоставляет романы Метьюрина даже английским готическим романам: «Главное, что старается он развить и внушить своему читателю, есть ужас. Не считая своего читателя ребенком, как госпожа Радклиф, которая думала пугать воображение потемками и фантасмагорией, не входя и в тот фантастический мир, где возможно все, что захочет представить автор, но где читатель видит мечтательные образы и, следственно, знает, что он не дома, а в гостях у фантазии, словом, не приводя в движение никаких чудесных сил, Метюрин представляет нам мир действительный, тот, в котором живут все, но представляет с таких ужасных сторон, в такие страшные мгновения, что невольная дрожь проникает весь состав его читателя. Надобно сказать, — продолжает критик, — что Мельмот есть самое славное из произведений Метюрина, и в нем автор всего более выразил свое дарование». Вслед за этим критик дает подробное изложение «Мельмота Скитальца», поскольку «нельзя дать лучшего понятия о характере сочинений Метюрина, представив очерк этого славного романа» [180].

Однако история воздействия «Мельмота Скитальца» началась не со времени выхода в свет его русского перевода. Многие знали роман и раньше, читая его в английском подлиннике или, чаще, во французском переводе. К числу таких читателей принадлежал Пушкин, по достоинству оценивший роман Метьюрина задолго до того, как он стал известен в русском переводе 1833 г.

Знакомство Пушкина с «Мельмотом Скитальцем» состоялось в Одессе. Первое упоминание им Мельмота находится в XII строфе третьей главы «Евгения Онегина». Пушкин называет его здесь «бродяга мрачный», т. е. самостоятельно переводя на русский язык французский заголовок перевода Ж. Коэна — «Melmoth, ou l'homme errant» — или оригинала — «Melmoth the Wanderer» [181]. Русское заглавие — «Мельмот Скиталец» — появилось не ранее 1833 г. Хотя третья глава «Евгения Онегина» начата поэтом в Одессе в первой половине 1824 г. (тридцать строф этой главы были им написаны здесь между февралем и концом мая), но многое в ее замысле и создании ведет нас к более раннему времени. Так, упомянутый в XII строфе этой главы «Мельмот Скиталец» впервые был прочтен Пушкиным в Одессе в 1823 г. и несомненно произвел на него сильное впечатление; в то время этот роман был известен в России еще немногим; поэтому Пушкин должен был объяснить читателю в особом примечании к «Евгению Онегину», что «Мельмот — гениальное произведение Матюрина» [182]. Однако в черновом письме к своему приятелю А. Н. Раевскому (написанному между 15-м и 22-м октября 1823 г.) поэт писал уже о «мельмотическом характере» своего героя [183], из чего явствует, что с романом Метьюрина тогда уже были знакомы разные лица среди ближайшего окружения поэта в период его южной ссылки; характерно при этом, что в автографе указанного письма определению «мельмотический» предшествовало, но затем было зачеркнуто другое слово — «байронический», уже бывшее нарицательным в обиходе русской речи: очевидно, с точки зрения Пушкина, «байронический» и «мельмотический» типы современного ему человека были близкими, имевшими много общего; от «байронического» героя «мельмотический» отличался лишь присущими ему чертами демонизма, придававшими этому характеру более ясную мотивировку его разочарованности, озлобленности и скептицизма.

В черновых рукописях «Евгения Онегина» на протяжении ряда лет (в главах первой, третьей и восьмой) имя Мельмота встречалось многократно по разным поводам среди произведений литературы, «в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно». Из черновика XXXVIII строфы первой главы, например, явствует, что «Мельмот» стоял среди тех двух-трех романов, которые Онегин должен был возить с собою; хотя в окончательной редакции этой строфы имя Мельмота из текста выпало, но в дальнейшем роман Метьюрина назван среди небылиц британской музы, которые тревожат сон юных русских читательниц, и вновь упомянут среди одной из «масок» Онегина, в которой он представлялся большому свету. Задумываясь о своем герое, поэт воспроизводит пересуды о нем в светских гостиных (гл. 8, VIII):

Скажите, чем он возвратился?

Что нам представит он пока?

Чем ныне явится? Мельмотом,

Космополитом, патриотом,

Гарольдом, квакером, ханжой,

Иль маской щегольнет иной? [184].

В одесские годы жизни поэта подобные маски литературных персонажей носили на своих лицах многие его современники и друзья, среди них, в частности, упомянутый выше А. Н. Раевский. С. Г. Волконский в письме к Пушкину (от 18 октября 1824 г.) прямо называл Раевского именем героя романа Метьюрина: «Посылаю я вам письмо от Мельмота… Неправильно вы сказали о Мельмоте, что он в природе ничего не благословлял; прежде я был с вами согласен, но по опыту знаю, что он имеет чувства дружбы, благородной и неизменной обстоятельствами». Именно на этой цитате из письма зиждилось утверждение читателей и исследователей Пушкина, что его стихотворение «Демон» (1823; под заглавием «Мой демон» напечатано в III части альманаха «Мнемозина», 1824) представляет собою тонкий психологический портрет А. Н. Раевского, «мельмотический» характер которого был разгадан и воспроизведен поэтом в стихах, привлекших к себе всеобщее внимание. В «злобном гении», о котором рассказывает это стихотворение, действительно есть черты, сближающие его с демоническим героем Метьюрина:

…какой-то злобный гений

Он провиденье искушал;

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи;

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он звал прекрасное мечтою,

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел… [185]

Очевидно, возражая против ходивших в публике слухов о возможностях личного применения этих стихов, Пушкин в особой заметке (писанной в 1825 г.), говоря о себе в третьем лице, писал, что «иные даже указывали на лицо, которое» Пушкин будто бы хотел изобразить в своем странном стихотворении. Кажется, они неправы, по крайней мере вижу я в «Демоне» цель иную, более нравственную. Опыт охлаждает сердце, открытое в его юные годы для прекрасного. «Мало-помалу вечные противоречия существенности рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души. Недаром великий Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения? и в приятной картине начертал [отличительные признаки и] печальное влияние [одного] на нравствен нашего века» [186].

Все это отзвуки бесед и споров, возникавших вокруг Пушкина и его творчества в 1823–1824 гг., проблематика которых частично была связана с Метьюрином и его «Мельмотом», а затем обновлена и усложнена в середине 20-х годов воздействием «Фауста» Гете.

Характерно, что знакомство Пушкина с «Мельмотом Скитальцем» состоялось в Одессе, где служебным начальником поэта был известный своим англоманством М. С. Воронцов. В Одессе при Воронцове всегда находилось много англичан сменявшие друг друга врачи, негоцианты. Некоторые из них были людьми, не чуждыми литературе и искусству, состоявшими в переписке со своими английскими друзьями; библиотека Воронцова пополнялась новинками английской литературы, доставлявшимися в Одессу на кораблях, приходивших сюда непосредственно из Лондона. Именно это и обеспечило здесь «Мельмоту Скитальцу» в его первых английских и французских изданиях столь быстро возникшую и широкую популярность. Отметим также, что Пушкин хорошо знал одесских англичан той поры и с некоторыми из них был даже очень близок: одним из его собеседников, по словам самого поэта (в письме 1824 г., перлюстрированном московской полицией), был «англичанин, глухой философ, единственный умный афей [атеист], которого я еще встретил». Мы знаем сейчас, кто был этот англичанин, у которого Пушкин брал «уроки чистого афеизма»: речь шла о домашнем враче Воронцовых с 1821 г. Вильяме Гутчинсоне, ученом и литераторе [187]. По старой и совершенно произвольной традиции этого Гутчинсона называли «страстным поклонником», а впоследствии даже другом П. Б. Шелли [188], но атеист Гутчинсон в своих «уроках» Пушкину с тем же, если не с большим правом мог пользоваться примерами из «Мельмота» Метьюрина.

Отзвуки чтения этого романа в произведениях Пушкина отмечались в печати неоднократно; так, не один раз улавливалось критиками сходство ситуации, о которой повествуется на первых страницах «Мельмота Скитальца», с той, которая описана в начале «Евгения Онегина»: племянник и единственный наследник богатого дяди спешит доехать к нему в карете, получив известие, что дядя находится при смерти [189]. Отмечалось сходство умирающего дяди старого скряги со скупцами у Пушкина [190]. Исследователями делались также более мелкие сопоставления отдельных фраз или даже словосочетаний в произведениях Пушкина и в «Мельмоте Скитальце» [191]; все эти сопоставления кажутся случайными и малоубедительными, что не исключает, однако, несомненного и долголетнего воздействия Метьюрина на Пушкина.

Наряду с Пушкиным с «Мельмотом Скитальцем» рано познакомились (скорей всего по французским переводам, еще до выхода первого русского издания) в семьях М. Ф. Орлова и П. А. Вяземского. Едва ли можно сомневаться в том, что В. Ф. Вяземская узнала «Мельмота» от Пушкина в Одессе, но что интерес ее к этому произведению продолжался и в более поздние годы, подтверждается письмами к Вяземским М. Ф. Орлова. Отвечая, по-видимому, на просьбу, М. Ф. Орлов писал П. А. Вяземскому 18 февраля 1828 г.: «Любезный друг, у меня дом переделывают и все книги в ящиках. Я буду разбирать библиотеку не прежде двух недель и тогда не забуду прислать „Мельмота“» [192]. Ровно через месяц (18 марта 1828 г.) М. Ф. Орлов писал В. Ф. Вяземской по этому же поводу: «…я, наконец, нашел том „Мельмота“. Посылаю его Вам. Это чудо, что мне удалось его поймать, и возможно, что это объясняется его дьявольской природой. Как вы находите этот шедевр по таланту и по дерзости? Ему недостает только оказаться Гете, чтобы заставить всю Германию поверить в привидения и всерьез. Это эпиграмма против литературных мнений Вашего мужа. Вы можете передать ее ему под Вашим именем» [193]. Очевидно, «Мельмот» в это время служил предметом споров и несогласий ближайших друзей Пушкина.

Сам П. А. Вяземский, как это видно из его «Записных книжек», знал и другие произведения Метьюрина, в частности романы: «Молодой ирландец» — по французскому переводу графини Моле, напечатанному Бальзаком в 1828 г. [194], и «Милезский вождь», изданный той же переводчицей в том же году, под заглавием «Коннал» — по имени его главного героя [195]; оба произведения нравились Вяземскому, и он сделал в своей книжке запись о полученных впечатлениях: хотя первый из этих ирландских романов Метьюрина «далеко отстоит от Мельмота», но автор кажется «удивительным поэтом в подробностях», «…не знаешь, что после чтения его остается в душе: впечатления, подобные впечатлениям вечерней зари, грозы великолепной, музыки таинственной» [196]. Вяземский рекомендовал роман «Милезский вождь» А. И. Тургеневу, приводя цитату из него в письме от 4 сентября 1832 г. из Петербурга [197]. И тот и другой могли заметить, что в истории Коннала есть сходство с судьбой Владимира Дубровского, рассказанной Пушкиным в его повести.

Старая, но давно разоблаченная легенда утверждала, что «Мельмотом» Пушкин будто бы называл поэта В. Г. Теплякова [198]. О стихотворениях Теплякова 30-х годов Пушкин отзывался с похвалой, но познакомиться с ним мог не ранее 1836 г. в Петербурге; в Одессе же они видеться не могли, так как Тепляков, бывший в 1824 г. поручиком Павлоградского полка, за уклонение от присяги Николаю I после восстания декабристов был заподозрен в политической неблагонадежности и в 1826 г. выслан из Петербурга в Херсон и лишь позже перевелся в Одессу в канцелярию М. С. Воронцова. Тем не менее Тепляков читал «Мельмота Скитальца», и имя Метьюрина встречается в его бумагах. Так, в «Письмах о Болгарии», написанных под впечатлением поездки в город Варну, разоренный во время русско-турецкой войны (1828), Тепляков описывает толпы болгар, согбенных нуждой, томимых голодом, блуждающих вокруг пепла своих разоренных лачуг, и вспоминает героя Метьюрина, восклицавшего при виде гибнущего корабля (гл. IV; в русск. изд. гл. V, с. 136): «„Пусть гибнут!“ — вскричал бы с адским смехом какой-нибудь невежа Мельмот; „аминь!“ — шепнул бы с рабской улыбкой какой-нибудь важный дипломат» [199]. Очевидно, Тепляков читал «Мельмота Скитальца» в первом русском переводе 1833 г., сделанном с французского перевода Ж. Коэна. Подтверждением этого может служить письмо Теплякову одесского библиотекаря А. Ф. Спады (от 5 января 1833 г.), где он благодарит Теплякова за предоставленный ему для чтения роман Метьюрина и высказывает о нем свое суждение, впрочем, довольно забавное: «Весьма благодарен вам, что вы доставили мне удовольствие прочитать „Мельмота“; отсылая вам его, спешу воспользоваться случаем выразить вам свою признательность… Надо признаться, что там встречаются мысли чрезвычайно верные, сентиментально-чувствительные и высоконравственные; но автор более всего стремится действовать на воображение читателя, потому, по моему взгляду, это скорее постоянное колдовство, нежели сочинение, где главную роль должна была бы играть одна из тех сильных страстей, которые потрясают всю жизнь человеческую» [200].

В начале 30-х годов герой Метьюрина довольно часто упоминался в русской печати по разным поводам и становился все более популярным среди русских читателей. Изображенный в повести О. М. Сомова «Роман в двух письмах» молодой русский денди, приехавший в южную деревню после четырехлетнего пребывания за границей и в Петербурге, дает кличку «Мельмот» своей охотничьей собаке [201]. Упоминается Мельмот также в пародийно карикатурной сказке H. M. Языкова на лубочный сюжет «Жар-Птица»; в одном из ее эпизодов рассказывается, в частности, о новости, распространившейся среди посетителей трактира:

… Что будут к нам, на этой же неделе,

И проживут у нас до белых мух

Два иностранца — два родные брата

И богачи, — и денег не жалеют,

А странствуют инкогнито: один

Под именем Мельмота, а другой

Под именем второго Казановы! [203]

В одной из повестей Е. А. Ган, напечатанной в «Библиотеке для чтения» (1839), — «Медальон», где изображается небольшое светское общество, съехавшееся в Пятигорск на минеральные воды, фигурирует также эпизодическое лицо из окружения петербургской баронессы — «чиновник по особым поручениям, страстный охотник производить сильные впечатления», который «старался прослыть во мнении прелестной баронессы одним из бальзаковских тринадцати, Мельмотом или хоть Вечным Жидом, всем чем угодно, только не невинным чиновником осьмого класса. В его глазах и голосе пробивалась, будто невольно, скрытность человека, посвященного в глубокие таинства; он говорил баронессе о любви своей гробовым, удушливым голосом, переплетая изъяснения рассказами об удовольствии мучить человечество, о несравненном наслаждении упиться кровью друга, — хоть ему только раз в жизни удалось замучить до смерти ящерицу! — и в порывах бешенства грозил ей мщением… К несчастью, баронесса, не веруя в существование Мельмотов, слушала его с равнодушной улыбкой, не менялась в лице, даже ни разу не пожелала узнать, посредством каких путей сообщения оный чиновник осьмого класса имеет влияние на судьбы Европы, хоть он беспрестанно намекал о том» [204].

Гоголь был, вероятно, первым русским писателем, в произведениях которого его младшие современники подметили черты сходства с «Мельмотом Скитальцем» Метьюрина. Так, И. П. Галахов впервые сопоставил тип Плюшкина из «Мертвых душ» со старым Мельмотом, типичным скрягой, изображенным в первых главах «Мельмота Скитальца» [205]. Те же главы романа Метьюрина позднее были подробно сопоставлены И. А. Шляпкиным в особой статье [206]: по его наблюдениям, страницы Метьюрина отозвались не столько в «Мертвых душах», сколько в более ранней повести Гоголя «Портрет». «Особенно впечатлительны должны были быть образы Матюрина в творчестве Гоголя, когда он пробивался к натурализму по разным дорогам, между прочим, и сквозь узкую полосу увлечения формами романтически-ужасного жанра в его нескольких разветвлениях, — заметил В. В. Виноградов и уточнил: — Это время от „Кровавого бандуриста“ до „Портрета“ включительно, т. е. в 1832–1834 гг.» [207].

В двух редакциях повести «Портрет» действительно существуют черты сходства с романом Метьюрина. Портрет Джона Мельмота 1646 г., спрятанный в нежилую комнату, напоминает тот, о котором рассказывается в повести Гоголя, прежде всего темными глазами старика: они, по словам Гоголя, «глядели так живо и вместе мертвенно, что нельзя было не ощутить испуга; казалось, в них неизъяснимо странною силою удержана была часть жизни. Это были не нарисованные, это были человеческие глаза». У Метьюрина умирающий дядя посылает племянника в комнату, где находится портрет, предупреждая, что оригинал его жив, и завещает сжечь картину. У Гоголя сам художник бросает портрет таинственного старика в огонь: «Как только был затоплен камин, он бросил его в разгоревшийся огонь и с тайным наслаждением видел, как лопалась рама». Но и у Метьюрина, и у Гоголя оригинал портрета остается живым и является владельцам изображения сквозь запертые двери, что должно свидетельствовать о его демоническом начале. Хотя сходство между эпизодами из «Мельмота Скитальца» и некоторыми подробностями повести Гоголя несомненно, но оно ослабляется тем, что мотив неотразимого по своей живости или прямо оживающего портрета, выходящего из рамы, был излюблен западноевропейскими и русскими романтиками: к гоголевскому «Портрету» указано немало параллелей, в том числе из новелл В. Ирвинга, Э. Т. А. Гофмана и других, в свою очередь имеющих сходство с «Мельмотом Скитальцем».

Воздействие «Мельмота Скитальца» отчетливо чувствовалось в ряде русских повестей 30-х и 40-х годов: Н. А. Мельгунова, M. H. Загоскина, В. Ф. Одоевского и др. Н. А. Мельгунов (которого мы предположительно можем считать переводчиком «Мельмота» в первом русском издании 1833 г.) является автором весьма занимательной повести «Кто он?», включенной в сборник его повествовательных произведений — «Рассказы о былом и небывалом» (М., 1834), зависимость которой от «Мельмота» представляется особенно заметной и бесспорной. Таинственная фигура Вашнадана кажется бледной, но близкой копией героя Метьюрина: Вашнадан походит на Мельмота и нестерпимым блеском своих глаз (которые он скрывает темными очками), и своим непонятным долголетием, и необъяснимыми поступками, которые совершает он в доме Линдиных, приняв образ покойного жениха Глафиры Линдиной и похитив ее из дома ее родителей; история Вашнадана и Глафиры Линдиной в свою очередь имеет сходство с историей Иммали-Исидоры в «Мельмоте» [208]. В романе M. H. Загоскина «Искуситель» (1838) фигура барона Брокена, появляющегося в светских салонах Москвы, также кажется сколком с Мельмота; действие происходит в России в конце XVIII и начале XIX в.

В заключительных главах, в которых описано разоблачение барона, с ним происходит такая же метаморфоза, что и с Мельмотом перед его гибелью [209]. Разумеется, подражание Метьюрину имеет в этом посредственном романе Загоскина чисто внешний характер и не затрагивает тех философско-этических проблем, которые были поставлены автором в «Мельмоте Скитальце».

Отзвуки знакомства с «Мельмотом» можно усмотреть также в типично романтической повести А. В. Тимофеева «Конрад фон Тейфельсберг» (1834). Действие ее начинается в Петербурге, а заканчивается в Венеции. Главное действующее лицо Тейфельсберг, которого автор характеризует следующим образом: «Богатый, молодой, независимый, он имел все достоинства, чтобы занять собою большой свет. Но сверх того о Тейфельсберге носились самые странные слухи. Судя по образу жизни, надобно было предполагать, что он владеет несметным богатством. Одни утверждали, что он обладал философским камнем, другие, — что он какой-то наследный принц, живущий инкогнито, третьи, и самые догадливые, — что он колдун». Этот персонаж становится в центре разнообразных и более или менее фантастических событий, развертывающихся то в Петербурге, то в Северной Италии, и сюжетно близких к готическим романам, но, к сожалению, все вертится здесь преимущественно вокруг тайны не скудеющего богатства, которой владеет Тейфельсберг, оказывающийся в конце концов итальянцем Морелли, замешанным в «деле Калиостро» [210].

А. В. Тимофееву принадлежит также прозаическая вариация под заглавием «Мой Демон» (1833) на романтическую тему о двойнике автора[212].

Можно было бы назвать еще целый ряд других повестей, появившихся в русской печати 30-40-х годов, в которых то явственнее, то приглушеннее звучат мотивы, связывающие их с «Мельмотом Скитальцем». В позднем дневнике декабриста В. К. Кюхельбекера (от 29 ноября 1833 г.) есть запись о впечатлении, которое он получил от чтения старой повести, напечатанной в «Сыне отечества» — «Вильгельмина, или Побежденный предрассудок»: «…в ней много недостатков, особенно в начертании характеров, но главная мысль очень хороша: Мельмот, Вампир, Чайльд-Гарольд — в Пошехонье» [213]. Сошлемся также на повесть М. С. Жуковой «Черный демон» (1839), о которой доброжелательно отозвался Белинский, говоря, что в ней изображена «внутренняя борьба души, в которой безотчетные, пылкие впечатления юного чувства удерживаются и охлаждаются сомневающейся мыслью» [214], на роман Ф. В. Булгарина «Памятные записки Чухина», в котором, между прочим, рассказана (в гл. XII, озаглавленной «Великий муж будущего века») история петербургского доктора Виталиса. После многих приключений в разных странах и долговременных изысканий и опытов этот доктор находит наконец «средство продлить жизнь на несколько столетий и делать золото и драгоценные камни как пряники», но Виталис — алхимик-филантроп, делающий свои открытия ради будущего благоденствия человечества [215]. В небольшом рассказе Петра Медведовского «Повесть без названия» снова идет речь о петербургском музыканте и любителе искусства, который заключает договор с дьяволом, но вскоре расторгает его и лишается рассудка [216].

Напомним, наконец, что героиня повести А. В. Дружинина «Лола Монтес» (1847) в одном из эпизодов читает «Мельмота Скитальца» в бессонную ночь. «То был второй том Матьюринова романа „Melmoth the Wanderer“, — рассказывает сама героиня. — Книжка эта начиналась какими-то нелепыми ужасами, но мало-помалу я зачиталась ею. Там шел рассказ молодого испанца, которого родители засадили против воли в монастырь, чтоб передать все имение младшему его брату. Ребенок не хотел покориться правилам келейной жизни, страшно боролся с усилиями старых монахов, ненавидел их… Он был благочестив, как все испанцы: благочестие его пропало, вся вера исчезла из его души, дика казалась ему блестящая, залитая золотом церковь, стройные молитвы святых отцов казались ему и чужды, и враждебны». Мы привели эту цитату для того, чтобы засвидетельствовать, что еще в конце 40-х годов Дружинин хорошо помнил содержание «Мельмота Скитальца» и попытался представить себе, что в этом романе могла понять испанская авантюристка. Правда, от имени своей героини Дружинин свидетельствует, что она не дочитала роман Метьюрина: «История Монсады становилась все пошлее и пошлее, на сцену явился злой дух, а так как я не верю злым духам, то и бросила книгу» [217].

После Пушкина тема демона в русской лирической поэзии повторялась множество раз в течение нескольких десятилетий; она быстро стала банальной, потому что в ее разработке принимали участие не только виднейшие, но и заурядные русские писатели этого времени. На рубеже 20-х и 30-х годов демон обычно представлялся поэтам чаще всего враждебной силой, язвительным скептиком, искусителем, т. е. наделен был типическими «мельмотическими» чертами. Таким изображен он, например, в двух стихотворениях В. Г. Теплякова — «Два ангела» и «Аюбовь и ненависть»; в последнем мы находим строки о человеке, надевающем на себя дьявольскую личину, которой он пугает свою возлюбленную:

… Твой ум, твою красу, как злобный демон,

Тогда оледеню своей усмешки ядом,

В толпе поклонников замрет душа твоя,

Насквозь пронзенная моим палящим взглядом,

Тебя в минуты сна мой хохот ужаснет… [219]

В стихотворении К. А. Петерсона «К демону» лирический герой ведет с воображаемым духом зла откровенный диалог:

Злобный демон, что ты бродишь

И бормочешь про себя?

Ты собою страх наводишь,

Окаянный, на меня!

Иль ты думаешь, что, грешный,

Упаду я пред тобой,

И за счастье, мня, поспешный,

Поплачусь тебе душой? [221]

В большом стихотворении, озаглавленном «Демон разрушитель» (1829), Колачевский хочет уверить читателей в реальности существования демона как могущественной силы зла на земле:

Есть в мире Демон: пусть мечтой

Его считают; но ничто

Не избежит когтей нависших

Над обреченной жертвой им.

Он и властителей и нищих,

Кровавой лютостью томим

Равно разит, — едва захочет,

Разит и падшим вслед хохочет… [223]

Стихотворение Э. Мещерского посвящено демоническому человеку, спасаемому ангельской кротостью и смиренной чистотой любимой им молодой женщины («К молодой девушке», 1832). Герой патетически восклицает, дав подробную характеристику всех демонических черт своего характера:

Скажи, ужель мои объятья

Не облили тебя огнем.

Ужель мое клеймо проклятья

Не блещет на челе твоем?

О боже, чудо совершилось,

Ты мне открыла рая дверь,

Дитя! Ты ангелом осталась,

И я — не демон уж теперь [225]

В стихотворениях Д. Ю. Струйского (Трилунного) «Демон» (1837) [226], А. А. Шишкова «Демон» [227] и ряде других приводятся философско-этические размышления, волнующие человека, пытающегося выработать свое отношение к окружающему его миру и обществу людей. Все эти романтические образы повторяются в разных вариантах и репликах, традиция которых постепенно вживается в новую поэтическую систему — реалистическую, давая новые поэтические образы, с чертами, отличающимися от прежних штампов. Напомним здесь хотя бы демонов у Полежаева, Баратынского, Я. П. Полонского («К Демону», 1844) и Н. Огарева, Аполлона Григорьева, Н. Ф. Щербины, Н. А. Некрасова [228] и др.

Среди многочисленных произведений о демонах в русской поэзии первой половины XIX в. одинокой и недоступной вершиной возвышается поэма Лермонтова «Демон», в которой образ ее главного героя получил проникновенное поэтическое воплощение и глубокий философский смысл. Сопоставление этой поэмы с «Мельмотом Скитальцем» производилось неоднократно, но всегда попутно, вскользь и без надлежащей тщательности и осторожности. Отметим прежде всего, что знакомство Лермонтова с тем или иным текстом «Мельмота Скитальца» едва ли может подлежать сомнению: поэт сам упомянул роман Метьюрина в черновом предисловии к «Герою нашего времени» (из окончательного текста нижеследующая фраза была исключена): «Если вы верили существованию Мельмота, Вампира и других, — отчего вы не верите в действительность Печорина?». Впрочем, это свидетельство не дает нам возможности судить ни о времени первого знакомства Лермонтова с романом Метьюрина, ни о том, в каком издании (и переводе) он прочел его. Естественно предположить, что Лермонтов обратил внимание на русское издание «Мельмота» 1833 г., но это не исключает того, что он и до этого времени мог знать один из французских переводов романа, а с помощью своего английского учителя, Винсона, — и его английский оригинал. Во всяком случае, следы воздействия романа Метьюрина можно встретить еще в ранних произведениях Лермонтова, написанных в начале 1830-х годов.

Поэма Лермонтова «Исповедь» (1830), представляющая собою ранний вариант «Мцыри», хотя и обнаруживает давно отмеченное сходство с «Гяуром» Байрона, но многими своими особенностями, быть может, восходит и к Метьюрину. Действие поэмы происходит в Испании, она отличается подчеркнутым антиклерикальным характером. Страстная исповедь монаха в мадридской тюрьме «бесчувственному старику»-настоятелю, упорство монаха в открытии тайны и т. д. — все эти подробности могли быть внушены молодому Лермонтову «Рассказом испанца» из «Мельмота Скитальца».

Отметим также, что грузинка Тамара лишь в четвертой редакции «Демона» заменила прежнюю героиню — монахиню-испанку, появлявшуюся во всех предшествующих редакциях поэмы. Один из рисунков Лермонтова изображает эту героиню — католическую монахиню в окне испанского монастыря, расположенного на берегу моря. «Тогда, — пишет по этому поводу биограф Лермонтова П. А. Висковатов, — фантазия поэта была занята Испанией; он рисовал ее с бурными страстями, убийствами, казнями и ужасами таинственной инквизиции» [229]. В связи с этим можно вспомнить здесь драму Лермонтова «Испанцы» (1830), в которой отдельные сцены в свою очередь имеют известные аналогии с тем же «Рассказом испанца» в «Мельмоте».

Некоторые мотивы, встречающиеся у Метьюрина, могли попадать в произведения Лермонтова через посредствующие литературные звенья, а не прямо из «Мельмота». Таков, например, мотив «оживающего портрета», возникший у Лермонтова, может быть, через посредство гоголевской повести [230] и в то же время широко распространенный в романтической западноевропейской беллетристике вообще. Столь же распространенной подробностью портрета были у романтиков обладавшие адским, нестерпимым, неестественным блеском глаза: поэтому трудно было бы считать, что, рассказывая о глазах портрета, висевшего в комнате Печорина («глаза, устремленные вперед, блистали тем страшным блеском, которым иногда блещут глаза сквозь прорези маски»), Лермонтов вспоминает «нестерпимый» блеск взоров Мельмота [231].

Слова Печорина в «Герое нашего времени» о женщине и цветке напомнили исследователям творчества Лермонтова сходные слова, обращенные Мельмотом к Иммали в главе XX: «Мне поручено попирать ногами и мять все цветы, расцветающие как на земле, так и в человеческой душе, гиацинты, сердца и всевозможные подобные им безделки, все, что попадается на моем пути» (ср. далее — авторское пояснение о Мельмоте: «Красота была для него цветком, на который он смотрел с презрением и прикасался к нему для того лишь, чтобы сгубить»). Сходные ситуации представляли и «Демон» [232] и «Герой нашего времени»; в последнем произведении мы читаем о Печорине: «А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она, как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге, авось, кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути» [233].

Увлеченным читателем «Мельмота Скитальца» был также Ф. М. Достоевский. Интерес к Мельмоту возник у писателя в его юные годы: своим товарищам по Инженерному училищу он горячо рекомендовал читать «мрачного фантастического» Метьюрина [234]. К произведениям Метьюрина Достоевский причислял также изданное в русском переводе в 1834 г. и приписанное его перу произведение Де Квинси «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум; соч. Матюрена, автора Мельмота» [235], столь восхищавшее впоследствии И. С. Тургенева и А. И. Герцена.

Воздействие Метьюрина на творчество Достоевского безусловно было сильным и длительным, хотя попытки проследить конкретные проявления его в отдельных произведениях русского писателя представляются еще недостаточными [236]. Так, были сделаны усилия открыть подобные следы «Мельмота» в повести Достоевского «Хозяйка», осложненные посредствующим воздействием Гоголя, однако злобный смех после совершения преступления или нестерпимый блеск глаз и т. д., как уже отмечалось выше, представляют собою общее место в романтической беллетристике и не могут быть одним из обоснований сходства между Достоевским и Метьюрином [237]. Другие исследователи пытались подметить сходство между ситуациями, которые любил изображать Метьюрин, и теми, к которым чувствовал пристрастие Достоевский: перенапряжение чувств, моральную опустошенность, патологические страсти [238]. В этом смысле своего рода предчувствием манеры Достоевского считали историю Вальберга, как она изложена в «Мельмоте Скитальце» во вставной «Повести о семье Гусмана» [239]; подчеркивали также частый у Метьюрина символ «паука», нередкий и у Достоевского в сходных у обоих писателей функциях приложения этого символа к человеческим взаимоотношениям [240], к Метьюрину у Достоевского возводится даже резкое обличение католицизма [241].

Однажды, работая над черновыми набросками к роману «Бесы», Достоевский вспомнил Мельмота, когда в его творческом сознании начал складываться образ будущего Ставрогина. В записи Достоевского (где этот герой фигурирует еще под именем «князя») мы читаем: «Слава о нем в городе и везде (еще прежняя, отроческая) как о развратном, безобразном, нагло оскорбляющем человеке. Губернаторша считает его за Мельмота» [242]. Из окончательного печатного текста «Бесов» имя Мельмота в конце концов исчезло, и мы не знаем точно, о каких «мельмотических» чертах характера будущего Ставрогина могла здесь идти речь, но показательно все же, что «Мельмота» Метьюрина Достоевский хорошо помнил еще в начале 70-х годов. Некоторые исследователи утверждали, что «Мельмота» Достоевский вспоминал и в последующее десятилетие — вплоть до «Братьев Карамазовых» (1879–1880) и «Речи о Пушкине» (1881).

В «поэмке» Ивана Карамазова о Великом инквизиторе, рассказанной в грязном трактире, давно уже видят одну из вершин философской мысли Достоевского; в легенде затронуты центральные проблемы, волновавшие писателя, а к самому образу Великого инквизитора найдено был множество прототипов и литературных аналогий: вспоминались «Опыты» Монтеня, Вольтер, «Дон Карлос» Шиллера, «Легенда веков» В. Гюго, стихотворение Тютчева, «Каменный гость» Пушкина и т. д. За последнее время к этому перечню прибавился также «Мельмот» Метьюрина [243]. Историки английской литературы в свою очередь недавно провозгласили, что место Мельмота среди выдающихся образов мировой литературы находится между Фаустом и Иваном Карамазовым [244].

Еще в 1849 г. в одной из своих журнальных статей А. В. Дружинин осторожно высказывался в пользу нового издания «Мельмота Скитальца» в полном и хорошо выполненном русском переводе [245]. Предложенное им в то время издание не состоялось; его удалось осуществить у нас лишь полстолетия спустя, после того как читательский интерес к этому роману Метьюрина возобновился и на его родине: вслед за лондонским изданием; 1892 г. и по его образцу вышло в свет петербургское издание в новом русском переводе, более полном, чем предшествующее, но все же с рядом ничем не оправданных изъятий многих страниц сравнительно с подлинником [246].

Тем не менее, во второй половине XIX в. о Мельмоте не забывали и вспоминали его изредка по разным поводам. Когда Ф. И. Буслаеву, знаменитому русскому филологу, в конце его жизни случайно удалось прочесть «Мельмота Скитальца», то он пришел в восторг и, по воспоминаниям мемуариста, «глубоко сожалел, что не прочел его раньше». «Для теории романа, — говорил Буслаев, мне это была необходимая вещь: по воображению он выше Шекспира, по реализму и глубине им обоим нет равного» [247]. Одно из действующих лиц в очерке И. А. Гончарова «Литературный вечер» (1880) также вспоминает тот же роман Метьюрина среди «хороших романов», читавшихся в России в 30-х годах XIX века [248]. В качестве нарицательного имени Мельмот Скиталец служил кличкой различных персонажей у русских беллетристов: напомним хотя бы случай, рассказанный в «Мелочах жизни» M. E. Салтыкова-Щедрина [250].

Таким образом, мимо «Мельмота Скитальца» не прошли и отдали ему дань крупнейшие писатели XIX века — Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Достоевский и множество их современников.

Перечень изданий и переводов романа Ч.Р.Метьюрина «Мельмот Скиталец»

Charles Robert Maturin

Melmoth the wanderer

Второе издание

Издание подготовили М. П. Алексеев и А. М. Шадрин

Серия «Литертурные памятники»

М., «Наука», 1983

1. В АНГЛИЙСКОМ ОРИГИНАЛЕ

Melmoth the Wanderer, a tale, by the author of Bertram etc., vols. 1–4. Edinburgh, Constable; London, Hurst and Robinson, 1820.

Ch. Rob. Maturin. Melmoth the Wanderer. A new edition from the original text. With a Memoir and Bibliography of Maturin s works, vol. I, II, III. London, 1892.

Melmoth the Wanderer. A tale. By Charles Robert Maturin. Introduction by William F. Axton. (A Bison Book). Lincoln, University of Nebraska Press. 1961.

Первое издание этой книги вышло в марте 1961 г., второе-в марте 1963 г., третье — в декабре 1966 г.

Ch. Rob. Maturin. Melmoth the Wanderer. Complete and unabridged edition. London, Four Square Books, 1966.

Общедоступное издание, лишенное каких-либо пояснений.

Сh. Rob. Maturin. Melmoth the Wanderer. A Tale. Edited with an Introduction by Douglas Grant. London, Oxford University Press, 1968 (в серии: Oxford English Novels). Издание с «Введением» (р. VII–XIV) и краткими «Объяснительными примечаниями» к тексту (р. 543–560).

2. ПЕРЕВОДЫ «МЕЛЬМОТА СКИТАЛЬЦА»

На французский язык

L'Homme de mystere, ou Histore de Melmoth, le voyageur, par l'auteur de Bertram, traduit de l'anglais par M-me E. F. B. [Emile BeginJ. Paris, Librairie Nationale et Etrangere, 1821, 3 vols., in 12o.

Очень сокращенный перевод-переделка, из которого переводчица, по ее собственному признанию, выбросила несколько десятков страниц «длиннот» оригинала по собственному вкусу.

Melmoth, ou l'homme errant, par Mathurin (sic!), auteur de «Bertram», traduit librement de l'anglais par Jean Cohen. Paris, G. - H. Hubert, 6 vols., in 12o. Вольный сокращенный перевод.

Melmoth, l'homme errant, traduit de l'anglais par Maria de Fos. Librairie internationale, A. Lacroix, Verboeckhoven et Gle, a Bruxelles et a Leipzig, 1867, in 8o.

Melmoth, ou l'homme errant. Roman par le Rev. Ch. Robert Maturin. Traduit de l'anglais Par Jean Cohen. Preface d'Andre Breton. J. J. Pauvert, 39 rue de Coudeais. Sceaux, 1954.

Melmoth, l'homme errant. Traduit de l'anglais par Maria de Fos. Suivi de Melmoth reconcilie par Honore de Balzac. Marabout geant [s. a., 1950-e годы].

Melmoth, l'homme errant, premiere traduction francaise integrale par Jacqueline-Marie Chadourne. Preface d'Andre Breton. J. J. Pauvert. Paris, 1965.

На немецкий язык

Maturin. Melmoth der Wanderer. Aus dem englischen von V. J. Polakovicz. Nachwort von D. Sturm. Munchen, Hauser, 1969.

На чешский язык

Charles Robert Maturin. Putnik Melmoth (Prelosil Tomas Korbarz). Vyd. «Odeon» Praha, 1972 (str. 925).

Чешский перевод Томаша Корбажа сделан с английского оригинала романа Метьюрина в трехтомном издании R. Bentley and Sons (London, 1892). Послесловие к пражскому изданию написал Jaroslav Hornat (str. 911–925). Книга вошла в серию изд. «Одеон»: «Английский готический роман».

На русский язык

Мельмот Скиталец. Сочинение Матюреня, автора Бертрама, Албигойцев и проч.; Перевод с французского H. M. Части 1, 2, 3, 4. СПб., 1833.

Мельмот Скиталец. Роман Чарльза Роберта Матюрена. Перевод с нового английского издания (1892 г.), сверенного с английским текстом. С портретом автора и краткой характеристикой его личности и произведений, т. I–III. СПб.; 1894 (Библиотека журнала «Север», 1894, Э 5–7).

Чарлз Роберт Метьюрин. Мельмот Скиталец. Издание подготовили М. П. Алексеев и А. М. Шадрин. Ответственный редактор М. П. Алексеев. («Литературные памятники»). Л.: Наука, 1976.

Примечания

1

В 1852 г. анонимный автор статьи о Метьюрине в журнале, выходившем в Ирландии на английском языке, удивлялся тому, как быстро выветрилось из памяти поколений некогда громкое имя Метьюрина: «Едва ли существует такой писатель, именем которого столь пренебрегали, а произведения которого были бы столь забыты, как Чарлз Роберт Метьюрин» (The Irish Quarterly Review, 1852, vol. II. March, p. 141).

2

До недавнего времени годом рождения Ч. Р. Метьюрина считался 1782 год; эта дата сообщалась (а иногда встречается и поныне) во всех наиболее авторитетных словарях и справочниках по истории английской литературы; однако она оказалась неверной. Приведенная выше дата-1780 год — была окончательно установлена на основании бесспорных документальных данных в статье: Buchan А. М. Maturin's Birth-date, — Notes and Queries. 1956, vol. CXIV (8 July), p. 302.

3

Mason William Monck. The History and Antiquities of the Collegiate and Cathedral Church of St. Patrick. Dublin, 1820, p. 445. Полностью это свидетельство приведено в книге: Idman Niilo. Charles Robert Maturin. His Life and Works. London, 1923, p. 4–5. (Далее сокращенно: Idman).

4

Морис Леви в книге об английском готическом романе перечисляет ряд произведений этого жанра, в которых имеется этот мотив: мальчика, рожденного от знатных родителей, чтобы устранить его от наследства, в младенчестве оставляют в лесу (где его находит дровосек), или пещере, или у ворот чужого замка, и т. д. См.: Levy Maurice. Le roman «gothique» anglais, 1764–1824. Toulouse, [1968, p. 394 (note 33), 521. (Далее сокращенно: Levy).]

5

См.: Idman, p. 4, 312. Он ссылается на «Publications of the Huguenot Society of London», vol. VII (Registers of the French Conformed Churches of St. Patrick and St. Mary. Dublin, 1893).

6

Этот роман был издан под псевдонимом «Dennis Jasper Murphy», и по совету типографщика к его заглавию были прибавлены, в качестве приманки для читателей, дополнительные слова: «Роковая месть» («The Fatal Revenge, or, The Family of Montorio», London, 1807).

7

«The Wild Irish Boy» (London, 1808, 3 vols., in 12o). Это заглавие с трудом поддается переводу на русский язык; его можно было бы перевести «Необузданный», «Неистовый» или «Мятежный ирландский юноша»; но, как увидим ниже, оно избрано автором намеренно, в параллель к заглавию романа леди Морган; поэтому мы упрощаем задачу и называем его заглавием, которое избрал для него французский переводчик.

8

The Correspondence of Sir Walter Scott and Charles Robert Maturin, ed. F. E. Batchford and W. H. Mac Carthy. The University of Texas Press. Austin, 1937, p. 9 (Далее сокращенно: Correspondence).

9

Ibid., p. 10.

10

Ludlke С. Geschichte des Wortes «Golisch» im 18. und 19. Jahrh. Diss. Heidelberg, 1903 (то же см. в: Zeitschrift fur deutsche Wortforschung, Bd. IV, S. 139 ff.); Longeuil A. The Word «gothic» in eighteenth century criticism. - Modern Language Notes, vol. XXVIII, 1923, p. 458–459.

11

Doughty O. U. The English malady of the 18 century. - Review of English Studies, 1926, vol. II, p. 257–269.

12

См.: Idman, р. 23.

13

Роман А. Радклиф В. Скотт называет неточно: его подлинное заглавие «Удольфские таинства» («The mysteries of Udolpho»).

14

Псевдоним Метьюрина, стоявший на титульном листе «Семьи Монторио».

15

Quarterly Review, 1810, vol. III, p. 342.

16

Correspondence, p. 7.

17

Милед (Miledh) назывался в хрониках также Mileagh, Mileas Easpain, или Milesius Ispanus; по мнению некоторых ирландских историков, подлинное имя его было Gollamh, а Милед, или Милез, было прозвищем его, данным ему бардами и означавший, что он был «героем», или «воином», выходцем из кельтской Испании; в некоторых хрониках рассказано, что и на Иберийский полуостров он явился из Финикии. См.: Sigerson George. Bards of the Gael and Gall. London, 1907, p. 377.

18

О близости образов Иннисмора и О'Морвена см.: Idman, p. 62, 95.

19

Напомним, например, в «Мельмоте Скитальце» (кн. III, гл. XII) сильно написанную сцену зверской расправы с предателем разъяренной толпы испанцев на мадридской площади; Метьюрин делает к этому рассказу неожиданное примечание о переданной ему очевидцем аналогичной сцене убийства в Дублине 23 июля 1803 г. верховного судьи Ирландии лорда Килуордена во время восстания Р. Эммета.

20

См. Bray Joseph. Die Naturschilderungen in den Romanen und Geschichten der Mrs. Ann Kadcliffe. Niirenberg, 1911, и особенно: Moesch V. Naturschau und Naturgefiihl in gen Komanen der Mrs. Radcliffe und in der Zeiteenossischen englischen Reiseliteratur. Freiburg, 1924.

21

Высказывалось предположение, что эти страницы вспомнились Томасу Гарди, когда он заканчивал одно из своих лучших произведений — роман «Тэсс из рода Д'Эрбервилей» (1890); убив преследовавшего ее человека, которого она презирала, Тэсс, эта «чистая женщина, правдиво изображенная», проводит несколько дней вместе с человеком, которому она предана всей душой, сначала в пустом доме безлюдной усадьбы, потом среди древних камней языческого капища в Стонехендже, где Тэсс настигают преследующие ее солдаты. «Что случилось, Энджел, — спросила она, приподымаясь. — Они пришли за мной? — Да, любимая, — сказал он. — Пришли. — Так и должно быть, — прошептала она. — Энджел, я почти рада, да, рада! Это счастье не могло быть долговечным. Слишком оно велико» (гл. LVIII).

22

См.: Idman, р. 96.

23

В ближайшем дублинском окружении Метьюрина знали уже, кто является автором «Семьи Монторио»; два последующих его романа сделали его псевдоним совершенно не достигающим цели. См.: Brooke Richard Sinclair. Recollections of the Irish Church. London, 1877, p. 6.

24

См.: Idman, p. 97–98. Высказывались также предположения, что «Милезский вождь» отозвался в нескольких эпизодах романа Т. Готье «Мадмуазель де Мопен» («Mademoiselle de Maupin», 1835).

25

Письмо В. Скотта к Метьюрину от 2 февраля 1813 г. (Correspondence, p. 12). Письмо Метьюрина к В. Скотту от 1 января 1813 г. (Correspondence, p. 10).

26

Письмо Метьюрина к В. Скотту от 27 июля 1813 г. (Correspondence, p. 19–20).

27

Письмо Метьюрина к В. Скотту от 15 декабря 1814 г. (Correspondence, p. 35).

28

Письмо Метьюрина к В. Скотту от 11 января 1813 г. (Correspondence, p. 16).

29

Correspondence, p. 10. Называя себя «кальвинистом», Метьюрин хочет сказать, что он является последователем Жана Кальвина (1509–1564), одного из видных деятелей европейской Реформации, автора «Основ христианской религии» (1536), учение которого о предопределении стало основой многих протестантских сект. Под «братьями-унитариями» Метьюрин подразумевает протестантскую секту, распространенную в Англии, отрицавшую троичность божества и отличавшуюся широкой веротерпимостью. Арминиане (или ремонстранты) — религиозная секта последователей голландского пастора в Амстердаме Я. Гарменсена. Об этой секте см. в примечании 78 к III главе первой книги «Мельмота Скитальца».

30

См. отзыв о нем епископа Митского (Meath), отметившего, что Метьюрин «с его религиозными принципами не может ожидать повышения от англиканской церкви и, говоря по совести, пытаться сохранить свою службу» (Levy, p. 526, note 45).

31

Байрон. Дневники. Письма. М., 1963 (Серия «Литературные памятники»), с. 262.

32

Страсти, бушующие в сердце Бертрама, — в первую очередь ненависть и жажда мести, относятся к числу тех, которые рекомендовала для драматургической обработки шотландская писательница Джоанна Бейли в своих готических драмах «Plays on the Passion» (1798–1812), которые Метьюрин хорошо знал. Он называет Дж. Бейли «первым драматургом нашего века» в «Мельмоте Скитальце» (кн. III, гл. XVI), говорит о ней в других произведениях, выбирает эпиграфы из ее пьес, и т. д.

33

См. об этом ниже, с. 617.

34

См.: Levy, p. 522.

35

Речь идет о героине Романа Метьюрина «Женщины, или За и против» (1818).

36

Бальзак об искусстве. Сост. В. Р. Гриб. М.-Л., 1941, с. 203–204.

37

Эта характеристика появилась во французском журнале («Revue des deux Mondes», 1833) и цитирована без всяких оговорок в предисловии к лондонскому изданию «Мельмота Скитальца» 1892 г. (vol. I, p. XXV–XXVI).

38

См.: Levy, р. 522.

39

Ibid., p. 127.

40

Ibid.

41

Ibid., p. 128.

42

The Irish Quarterly Review, 1852 (цит. по: Idman, p. 103).

43

Idman, p. 129.

44

До В. Скотта дошли слухи, что Метьюрин любил, чтобы его видели сочиняющим, и что поэтому он охотно окружал себя женщинами. Однако чтобы не поддаться искушению принять участие в разговоре, он скреплял свои губы кусочком размягченного хлебного мякиша; тогда же, когда он работал в одиночестве, он наклеивал кусочек такого мякиша себе на лоб для обозначения того, что он занят и что обращаться к нему запрещено кому бы то ни было (см.: Lockhart J.-C. Memoirs of the Life of Sir W. Scott. vol. III. Edinburgh, 1838, p. 279).

45

Douglas Jerrold's Shilling Magazine, 1846 (цит. по: Idman, p. 196).

46

См.: Idman, р. 134.

47

Ibid., p. 139.

48

Ibid., p. 193.

49

Correspondence, p. 71.

50

Письмо В. Скотта к Метьюрину от 10 апреля 1817 г. (Correspondence, p. 75).

51

Idman, p. 316, note 2.

52

Ibid., р. 180.

53

Такой вопрос задавал, в частности, критик журнала «The London Magazine» (1821, vol. III, p. 517).

54

М. Леви справедливо подчеркивает, что образы подобных героинь и контрастирующих с ними героев пытались уже изображать такие сочинители готических романов, как Клара Рив, М. Г. Льюис, и перечисляет целый ряд произведений второстепенных писателей и писательниц той поры (например, Элизы Парсонс), в которых появлялись персонажи в этом роде (см.: Levy, p. 560–561).

55

Idman, p. 173–174.

56

См.: Levy, р. 562. М. Леви имеет в виду голландского биографа Метьюрина Виллема Схолтена, посвятившего целую главу (четвертую) роману «Женщины, или За и против», в которой он тенденциозно преувеличил близость этого романа к готической литературе XVIII–XIX вв. (см.: Scholten Willem. Charles Robert Maturin, the Terror Novelist. Amsterdam, 1933).

57

В предисловии к русскому переводу этого романа, выпущенному в свет в качестве приложения к журналу «Север» в 1894 г., было указано, что этот роман был «переведен в двадцатых годах» (на самом деле он был издан в 1833 г.) «под заглавием „Мельмот Скиталец“. На память об этом переводе мы оставляем это название, хотя правильнее было бы перевести „Мельмот Странник“» (т. I, с. XVI). Отметим здесь, что такое решение представляется нам правильным, так как русский перевод «Мельмота Скитальца» 1833 г. получил в России широкую популярность и навсегда утвердил это заглавие в сознании русских читателей, сделавшись даже доныне употребляемым крылатым выражением в обиходной русской речи. На этом основании мы и в настоящем издании оставляем заглавие, укоренившееся в русской литературной практике более ста сорока лет тому назад. Укажем, кстати, что у самого Метьюрина были колебания в выборе заглавия этого романа: во II главе первой книги домоправительница, рассказывая историю Джона Мельмота, утверждает, что он был прозван «Мельмотом путешественником» («Melmoth the Traveller»).

58

См.: Levy, p. 563.

59

Correspondence, p. 14.

60

Эти обнаруженные источники перечислены ниже; см. также примечания к отдельным главам текста.

61

Doulas Jerrold's Shilling Magazine, 1846 (цит. по: Idman, p. 196).

62

Леди Анна Джейн Хеттон (Anne Jane Hatton, 1763–1827) была третьей женой (с 1800 г.) Джона Джеймса Гамильтона, графа Эберкорна (Earl of Abercorn). См. о ней в переписке Метьюрина с В. Скоттом (Correspondence, p. 16).

63

Maturin R. Sermons, 1819, p. 135–136. Пользуемся цитатой, которую приводит Дуглас Грант в своем издании «Мельмота Скитальца» (см.: D. Grant, p. 543). Принцесса Шарлотта (1763–1816) — дочь Каролины (Брунсвикской), злосчастной английской Королевы (1763–1820), жены Георга IV. Принцесса Шарлотта умерла очень молодой, через год после того, как она вышла замуж (1815) за Леопольда, принца Саксен-Кобургского, будущего короля Бельгии.

64

Levy. p. 577.

65

Ормсби Бетель, герой романа Метьюрина «Молодой ирландец», описывает книги, которыми он зачитывался в детстве. Этот перечень весьма интересен для нас потому, что в нем несомненно названы излюбленные книги ранних лет самого Метьюрина. Арабские сказки «Тысяча и одна ночь» находятся в этом перечне после Драйдена, произведений драматургов периода Реставрации, Мильтона и Шекспира. Характерно также, что мы находим здесь книгу о народных суевериях Гроуза («Grose's popular Superstitions»), «Историю колдовства» Гленвила или мистическую «Историю блаженных ангелов» Хейвуда наряду с собраниями народных баллад Перси и Эванса. «Что за библиотека для мальчишки пятнадцати лет, который читал эти книги, странствуя в одиночестве по безмолвным горам и озерам, по вечерам прислушиваясь к шуму ветра и водопадов!», — восклицает Метьюрин. Почти все указанные книги упоминаются также в «Мельмоте Скитальце».

66

Фрагменты этого романа изданы на французском языке в Париже в 1813–1814 гг. (Avadoro. Histoire espagnole par M.L.C.J.P. Paris, 1813; Les dix journees de la vie d'Alphonse van Worden. Paris, 1814). Я. Потоцкий умер в 1815 г.

67

В оригинале 1820 г., в счете глав допущены ошибки: дважды подряд встречаются главы XVII и XXXII. В настоящем издании эти ошибки устранены. См. ниже, с. 641.

68

Maturin Ch. Rob. Melmoth the Wanderer, vol. I. London, 1892, p. XLIII.

69

См. ниже примечания к указанным главам. Проверка дат, приведенных в тексте, вскрывает существующие в них неточности. Однако мы найдем здесь также анахронизмы не только замеченные, но и прямо оговоренные автором, поскольку большого значения для развития действия они не имели. Так, повествуя о событиях XVII в., рассказчик приводит случай из книги о Марокко 1810 г. или в гл. XXX, говоря о так называемом «Вестминстерском исповедании», отмечает в примечании: «Анахронизм, но это неважно».

70

Все вычисления, которые можно сделать по поводу указанной даты, дают, впрочем, очень приблизительные и неточные результаты. Дата портрета Мельмота, написанного в 1646 г., где он изображен человеком «средних лет», но уже после заключения им таинственного договора, равно как и даты, указанные в тексте, дают основание думать, что в момент гибели Мельмота ему должно было исполниться более 175 лет. В описании гибели Мельмота есть сходство с ужасной смертью Амброзио в «Монахе» Льюиса.

71

Легенда об иерусалимском сапожнике еврее Агасфере, ударившем Христа, шедшего на казнь, и наказанного за это мучительным бессмертием и вековечным скитанием, известна в европейской письменности и фольклоре приблизительно с XVI в. (см.: Базнер О. Ф. Легенда об Агасфере или «Вечном Жиде» и ее поэтическое развитие во всемирной литературе. — Варшавские университетские известия, 1905, кн. III, с. 1–53). Метьюрин знал ее из многих источников, например, из анонимной баллады «The Wandeng Jew» помещенной в том томе «Остатков древней английской поэзии» (1765) Перси (vol. 2 book III, N 3) из которого другая баллада названа Метьюрином в гл. III «Мельмота Скитальца»; безусловно Метьюрин знал также «лирическую рапсодию» немецкого поэта Д. Шубарта («Der Ewige Jude, eine Lyrische Rhapsodie», 1787), полный прозаический перевод которой помещен в примечаниях П. Б. Шелли к его поэме «Королева Маб» («Queen Mab», 1813), или упоминания легенды в «Чайльд-Гарольде» Байрона. Нельзя не упомянуть также изложение легенды об Агасфере в «Монахе» Льюиса. Впрочем, эта легенда в различных видоизменениях и вариантах была очень популярна в литературе английского романтизма. См. об этом специальную главу в исследовании: Railo Eino. Tke Haunted Castle, a Study of the elements of English romanticism. London, 1927 (ch. V. «Wandering Jew and the problem of neverending life»).

72

Мотив долголетия В. Годвин почерпнул из книги «Возрожденный Гермипп, или Триумф мудрецов над старостью и могилой» («Hermippus Redivivus or the Sages Triumph over Old Age and the Grave», London, 1749), переведенной Дж. Кемпбеллом с латинского оригинала, изданного И. Кохаузеном в Франкфурте-на-Майне в 1742 г.; не исключена возможность непосредственного знакомства с этой книгой также Метьюрина. В «Возрожденном Гермиппе» рассказывается, в частности, история, якобы случившаяся в Венеции в 1687 г.: с этой историей, очевидно по указанному источнику, знаком был и Метьюрин. В этом году в Венеции появился некий иностранец (signer Gualdi), располагавший небольшой, но ценной коллекцией картин, которую он никому не показывал. Однажды одному венецианцу, знатоку живописи, удалось побывать у сеньора Гвальди и увидеть принадлежавшие ему картины, и он поражен был необычайным сходством одного портрета в этом собрании с его владельцем. «Этот портрет списан с Вас? — спросил венецианец. — На вид вам можно дать лет пятьдесят. Между тем я знаю, что эта картина писана кистью Тициана, умершего сто тридцать лет тому назад. Скажите, как это оказалось возможным?». На это синьор Гвальди отвечал: «Это не так легко объяснить, но нет никакого преступления в том, что я похож на портрет, написанный Тицианом».

73

Метьюрину несомненно запомнился тот эпизод в «Сент-Леоне», где рассказывается о герое, приговоренном Инквизицией к аутодафе, который спасается в последнюю минуту найдя себе неожиданный приют, в убежище испанского еврея в Мадриде.

74

В сцене венчания ночью в темной церкви, где обряд совершает умерший накануне отшельник, Метьюрин несомненно находился под воздействием баллад Бюргера (в частности, «Леноры», известной в Англии с конца XVIII в.) и Роберта Саути.

75

* Гете. Фауст. Перевод Н. А. Холодковского. М., 1962, с. 185–186.

76

См. ниже, прим. 2 к гл. XXVI.

77

О генетической связи «Мельмота Скитальца» с «Фаустом» Гете писали неоднократно; см. Muller Willy. Ch. Rob. Maturin's Romane «Fatal Revenge» und «Melmoth», Weida, 1908, S. 69–70. 98–99; Idman, p. 249; Oppel Horst. English-Deutsche Literatur beziehungen, II. Von der Romantik bis zur Gegenwart. Berlin, 1971, S. 18.

78

Baker Ernest A. The History of English Novel, vol. V. London, 1934, p. 220. Французский критик Пьер Деке в книге «Семь веков романа» (русск. перевод — М., 1962) бросил очень неясную мысль о том, что Метьюрин в своем «Мельмоте» «создал своего рода анти-Фауста» (с. 234). Мысль эту пытался развить А. А. Вельский в своей книге «Английский роман 1800–1810 годов» (Пермь, 1968, с. 314–317), уделив несколько страниц доказательству того, что «Мельмот — это антипод Фауста», и утверждая даже, что произведение Метьюрина было задумано как прямая полемика (sicl) с первой частью «Фауста» Гете, этим «шедевром мировой литературы, воплотившим в себе просветительскую концепцию человека» (с. 314). «Многое убеждает в том, — пишет А. А. Вельский далее, что роман Метьюрииа является последовательной полемикой с идеологией Просвещения; всем его содержанием утверждается примат веры над разумом; вот почему приходится говорить об антифаустовской направленности Мельмота Скитальца» (с. 317). Между тем роман Метьюрина известен А. А. Вельскому и цитируется им по русскому переводу 1833 г. (!), сделанному с французского перевода Коэна; уже во французском издании «Мельмота» сделаны были большие сокращения и изменения в сравнении с английским текстом; русский перевод французского издания (1833 г.) еще более отошел от оригинала; даже в последующем русском издании 1894 г. многие страницы «Мельмота» были выпущены русской духовной цензурой! Поэтому все рассуждения об «антипросветительской» тенденции в «Мельмоте Скитальце» произвольны и необоснованны.

79

См. ниже, прим. 8 к гл. XVII. Ср.: Pons E. Swift. Les annees de jeunesse et le Conte de Tonneau. Paris, 1925, p. 320.

80

О «сатаническом смехе», истории употребления этого термина в литературе от трактата Гонория из Отена (или Honore d'Aulun), писателя XII в. «Elucidarium» UL гл. 29) и до «Мельмота Скитальца» см. в кн.: Milner Max. Le Diable dans la litterature francaise de Cazotte a Baudelaire, t. I. Paris, 1960, p. 292, note 14. О «двойной природе» образа Мельмота Мильнер упоминает в той же книге (р. 202–203), подчеркивая, что Для его понимания имеет особое значение эпизод, помещенный в конце XXXII главы: священник, бывший другом юности Мельмота, рассказывает о его мнимой смерти, при которой он присутствовал, и утверждает: «Невозможно даже представить себе, какие средства, какая сила дает ему возможность продолжать эту посмертную, сверхъестественную жизнь, остается только допустить, что страшная молва, сопровождавшая его всюду на континенте, верна».

81

В. Ф. Экстон в своем издании «Мельмота Скитальца» цитирует мнение американского музыковеда проф. Р. Биделла, предположившего, что указанный нотный пример сочинен самим Метьюрином: «…маловероятно, чтобы столь глубокое впечатление эта модуляция могла производить на кого-либо другого, кроме того, кто ее сочинил» (см.: F. Axton, p. XXII).

82

См.: Milner Max. Le Diable dans la litterature francaise…, t. 1, p. 292.

83

Под именем «обаятельной Розы» миссис Бирн упомянута в сатирической поэме Байрона «Английские барды и шотландские обозреватели» (ст. 519–522); «Зофлойя» был одним из источников юношеских повестей П. Б. Шелли «Застроцци» и «Сент-эрвин» (см.: Hugues A. M. D. Shelley's «Zastrozzi» and «St. Irvyne». - Modern Language Review, vol. VII (1912), p. 54–63).

84

См.: кн.: Tan Mary M. Catholicism in Gothic Fiction. A Study of the Nature and function of Catholic Materials in Gothic Fiction in England 1762–1820. Washington, 1946. проникнутая религиозной тенденциозностью и изданная католическим американским университетом (The Catholic University Press of America), эта работа полезна собранным ней материалом, отражающим популярность в Англии в указанную эпоху антикатолической тематики.

85

Killen Alice M. Le roman terrifiant ou roman noir de Walpole a Radcliffe et son influence sur la litteraiure francaise jusqu'au 1840. Paris, 1924, p. 66.

86

Praz Mario. An English imitation of Diderot's La Religieuse (C. R. Maturin's Taie of the Spaniard). - Review of English Studies, 1930, vol. 6, N 24, p. 1–8.

87

May Georges. Diderot et la Religieuse. Paris, 1954, p. 21. Ранее, в 1780 г., Дидро, передавая рукопись «Монахини» швейцарскому журналисту Мейстеру, преемнику Гримма по изданию «Литературной корреспонденции» (где повесть была помещена в отрывках), писал об этой своей повести: «Не думаю, чтобы когда-нибудь была написана более ужасная сатира против монастырей» (Ibid., p. 35).

88

Esteve E. Etudes de litterature preromantique. Paris, 1923, p. 90, 113–119. Один из очерков этого сборника посвящен характеристике французских пьес 90-х годов XVIII в., направленных против монастырей, среди них пьесе драматурга Монвеля «Жертвы, заточенные в монастыре» («Victimes cloitrees», 1792). Именно к этой пьесе французская революционная пресса (журнал «Mercure de France», 1799, pluviose) возводила как к источнику упомянутый выше эпизод «Монаха» М. Г. Льюиса.

89

Все цитаты приведены по изд.: Дидро Д. Монахиня. Предисл. и прим. В. М. Блюменфельда. Л., 1938.

90

Иезуиты были изгнаны из Испании в 1773 г., а восстановление ордена состоялось здесь через пять лет (1778). Очевидно, согласование дающихся в тексте «Мельмота» хронологических дат несколько затрудняло автора: пожар тюрьмы Инквизиции он неточно датировал 29 ноября 17… года (гл. XI, с. 253).

91

Baker Ernest A. The History of English Novel, vol. V, p. 223.

92

Мы имеем в виду повесть французского писателя-руссоиста Бернарден де Сен-Пьера «Поль и Виржини» (1787), явившуюся прообразом многих других произведении о детях, которых кораблекрушение сделало пленниками островов южных морей; напомним здесь роман Дюкре Дюмениля «Лолотта и Фанфан, или Приключения двух детей, заброшенных на необитаемый остров» (1788), или раннюю поэму Джона Вильсона (будущего автора драмы «Город Чумы», привлекшей внимание Пушкина.) «Остров пальм» (1812), в которой описана жизнь в течение семи лет на пустынном острове двух юных шотландцев, юноши и девушки, проведших свое детство среди озер Шотландии.

93

В оригинале автор приводит текст этой песни — в прозе, как своеобразное стихотворение без четкого ритма и рифм.

94

В «Предисловии» к «Проклятию Кегамы» Саути привел «Краткое объяснение мифологических имен», в котором можно найти объяснение ряда ошибочных написаний в «Мельмоте». Саути ссылается также на другую книгу Мориса: «История Индостана» (London, 1795–1799), которая также могла быть известна Метьюрину.

95

The Albigenses, a Romance, by the author of «Bertram», «Women, or Pour et Contre», 4 vols. London, 1824.

96

Письмо Метьюрина к В. Скотту от 3 мая 1820 г. (Correspondence, p. 97).

97

Correspondence, p. 99.

98

Цитаты из статьи Мейнджена (Mangan J. С.), помещенной в «Irishman» (March 24, 1849), взяты нами из книги о Метьюрине: Idtnan, p. 307–308.

99

См. также ее письма к В. Скотту от 12 февраля и 19 апреля 1825 г. (Correspondence, р. 102 и сл.).

100

См.: Summers Montague. A golhic Bibliography. London, 1940, p. 103–104.

101

См.: Donoghe D. J. Sir Walter Scott's Tour in Ireland. Dublin, 1905, p. 39, 57. Краткий перечень рукописей, оставшихся после отца, сын писателя Вильям Метьюрин сообщил В. Скотту в письме от 23 ноября 1824 г. (см.: Correspondence, p. 105). Возможно, что некоторые рукописи Чарлза Роберта Метьюрина находились в руках другого его сына, Эдуарда, переселившегося в Америку (Idman, p. 322).

102

См.: Idman, р. 280–282.

103

Lady Morgan. Memoirs: Autobiography, Diaries and Correspondence, ed. by W. H. Dixon. London, 1862, vol. II, p. 154. О получении пятисот фунтов от Констейбла свидетельствовал и сам Метьюрин в письме к В. Скотту от 3 мая 1820 г. (Correspondence, р. 97).

104

О возникновении и росте популярности Метьюрина во Франции см.: Partridge Eric. The French Romantic's Knowledge of English Literature (1820–1848). According to Contemporary French Memoirs, Letters and Periodicals. Paris, 1924.

105

Watis Alaric Alfred. Life of A. Watts, vol. I. London, 1884, p. 297.

106

Мелодрама Б. Уэста представляет собой странное сочетание мотивов, заимствованных из двух «вставных повестей» «Мельмота Скитальца» — «Повести о семье Гусмана» и «Повести об индийских островитянах»: Исидора выводится на сцену как дочь Вальберга, которая была влюблена в Мельмота в своей юности; Вальберг и Исидора по проискам Мельмота заключены в тюрьму Инквизиции, откуда их благополучно освобождает некий молодой человек, тайно влюбленный в Исидору; в то время как Мельмота убивает молния, и т. д., ср.: Idman, р. 267.

107

Quarterly Review, 1821, vol. XXIV, p. 303, 311, 320.

108

Edinburgh Review, 1821, vol. XXXV, Э LXX, p. 353–356.

109

Генри Фюзели (Fuseli, 1741–1825), швейцарец по своему происхождению, был на родине пастором, переселился в Берлин, где стал профессиональным художником, рисовальщиком и иллюстратором, наконец, уехал в Лондон, где был академиком живописи и искусствоведом. Классические и романтические традиции своеобразно переплелись в его художественном творчестве. Автор картин «Царь огня», «Три ведьмы», «Мандрагора», «Кошмар», Фюзели имел романтическую страсть к сверхъестественному, к изображению ужаса и неистовств. «Культ человеческого тела и его мышц обнаруживается у Фюзели в форме крайних преувеличений Романтические страсти выражаются у его персонажей в преувеличенных жестах, вздутых мускулах, неистовых взглядах. Гордый человек, индивидуум-титан борется против темных сил, включая силы природы С.) Фюзели выступает как страстный поклонник свободы, как человек революционной эпохи». В его произведениях «юмор в изображении типичной обстановки соединяется с чувством жути, странности, загадочности» (Лисенков Е. Г. Английское искусство XVIII века. Л., 1964, с. 188–190). Весьма интересную характеристику Фюзели см. в новейшей монографии Е. А. Некрасовой «Романтизм в английском искусстве» (М., 1975, с. 20–45).

110

В романе Метьюрина об ирландском юноше («The Wild Irish boy») леди Монтревор называет этого художника, восклицая: «Я видела вашего отца, видела его с этой коварной улыбкой, которую я еще вижу и которую вы могли в свое время видеть на картине Фюзели, изображающей Змея и Еву».

111

The London Magazine, 1821, vol. III, p. 514.

112

Scott W. Ch. Maturin. - In: Scott W. Biographie litteraire des romanciers celebres. Paris 1826 t. III, p. 215. Упомянем здесь, кстати, что в «Приключениях Найджела» («The Fortunes of Nigel», 1822) В. Скотта, писавшихся вскоре после первого знакомства его с «Мельмотом Скитальцем», есть явные следы сильного впечатления писателя от чтения этой книги. Так, В. Скотт, вероятно, вспоминал «Повесть о семье Гусмана» из «Мельмота», когда в рассказ леди Гермионы в XX главе вкладывал следующие слова: «Ты, может быть, слышала, как католические священники в Испании, и в особенности монахи, осаждают ложе умирающего, чтобы добиться посмертного дара в пользу церкви». Следующий далее рассказ об Инквизиции, о заточении Гермионы в уединенный монастырь в горах Гуадаррамы и дальнейшие ее испытания, вплоть до бегства из этого монастыря, вероятно, навеяны эпизодами «Рассказа испанца» из того же «Мельмота». Ср.: Idman, p. 319.

113

Резкие осуждения «Мельмота Скитальца» по религиозным мотивам встречались в печати еще в середине 40-х годов. «Автор, без сомнения, сумасшедший, — писал о Метьюрине некий анонимный критик, — хотя это сумасшествие подлинного гения.»

114

Blackwood's Magazine, 1821, vol. VIII, p. 161. Отзывы критики о «Мельмоте Скитальце» перечислены в справочнике Эллибона (Allibone A. A critical Dictionary of English Literature and British and American Author's, vol. II. Philadelphia — London, IVUi. P. 1246–1247).

115

Cunningham Allan. Biographical and Critical History of British Literature during the last 50 years (from 1783). Этот известный исторический обзор вышел в свет в лондонском журнале «The Athenaeum» в 1833 г.; английский текст был перепечатан отдельной книжкой в Париже (Paris, Baudry, 1834, in 12o), в переводе на французский язык опубликован в «Revue des Deux Mondes» (1 Novembre 1833-15 Janvier 1834), о Метьюрине см. в номере от 1 декабря (р. 503–504); этот очерк появился также и на русском языке.

116

[Anon.] Life of Matthew Gregory Lewis. London, 1839, vol. II, p. 140.

117

См.: Idman, p. 310.

118

Ibid., p. 310.

119

Ibid. p. 212.

120

См.: Dunn H. T. Recollections of Dante Gabriel Rossetti and his Circle, ed. and annot. by G. Patrick. London, 1904, p. 92.

121

См. ниже, раздел «Библиографические материалы», с. 674.

122

См.: Mason Slewart. Bibliography of Osc. Wilde. London, [s. a., 1914].

123

Richter Helene. Geschichte der Englischen Romantik. Bd. I. Halle, 1911, b. 294; Scarborough Dorothy. The Supernatural in Modern English Fiction. London, 1917, p. 92.

124

См.: Goldstein J. S. The literary source of Hawthornes «Fanshawe».Modern Language Notes, 1945, vol. LX, N 1, p. 1–8.

125

В этом «Введении» Э. По говорит: «Мельмот действует неутомимо в течение всех трех томов, в восьмую долю листа, чтобы завершить гибель одной или двух душ, в то время как обыкновенный черт за это время мог бы погубить их две или три тысячи». Ср.: Idman, p. 264.

126

L'Homme de mystere, ou Histoire de Melmoth, le voyageur, par l'auteur de Bertram. traduit de, — l'anglais par M-me E. F. B. [Emile Begin]. Paris, Librairie Nationale et etrangere. 1821, 3. vols, in 12o.

127

Melmoth, ou l'homme errant, par Mathurin (sic!), auteur de «Bertram», traduit librement de l'anglais par Jean Cohen, ancien censeur royale. G.-H. Hubert. Paris, 1821, 6 vols, in 12o. Жан Коэн считался во Франции в период Реставрации одним из лучших переводчиков с английского; некогда он являлся цензором старой королевской службы и не скрывал своих роялистских убеждений. Французская тайная полиция числила его среди английских шпионов (см.: Revue de litterature comparee, 1951, Э 4, p. 480, noie). В 1954 г. этот перевод Ж. Коэна был переиздан заново в качестве своего рода литературного памятника, имеющего свою историю (Melmoth, ou l homme errant. Preface d'A. Breton, trad. de l'anglais par J. Cohen. I. Pauvert. Paris, 1954, 516 pp.).

128

Bertram, ou le Chateau de Saint Aldobrand. Tragedie de sinq actes, traduit libremant de l'anglais du Rev. R. C. Maturin, par M. M. Taylor et Ch. Nodier. Paris, Gide et Ladvocat, 1821. Этот перевод переиздан в Париже в 1956 г. Марселем Рюффом, предпославшим тексту свое ценное исследование «Метьюрин и французские романтики» (Paris, 1956, р. 7–66; далее сокращенно: Ruff), в котором подробно прослежена судьба произведений Метьюрина во французской литературе.

129

La Famille de Montorio, ou la Fatale Vengeance, traduit de l'anglais par Jean Cohen. Paris (G.-C. Hubert), 1822, (5 vols, in 12o).

130

Обо всех превращениях «Бертрама» во Франции из трагедии в мелодраму и оперу подробнее см. в указанной статье М. Рюффа (р. 29–33).

131

Melmoth, ou l'homme errant, mimo-drame en trois actes et a grand spectacle par M. M. Ferdinand et Saint-Hilaire, musique de Sergent, ballets de M. Jacquinet; represente Pour le premiere fois a Paris, au theatre du Cifque Olympique, le 16 mars 1824. Besou, Paris. 1824, in 16o. Цит. по: Ruff, p. 44–45, 156.

132

Либретто этой оперы в 1828 г. написал Поль Фуше, музыку — Циммерман, см.: Raff, p. 45; здесь же приведены сведения еще об одной феерии, которую на сюжет «Мельмота Скитальца» написал Гаспар де Понс.

133

Бальзак об искусстве, с. 461.

134

Journal de Eugene Delacroix, edition revue et augmentee, t. I. Paris, 1950, p. 66.

135

Первую мысль Делакруа об этой картине относят к сентябрю 1831 г., когда он побывал в Руане во Дворце правосудия. («Palais de Justice») этого города; именно просторный зал этого готического здания изображен им на картине в качестве внутреннего помещения «доминиканского монастыря в Мадриде».

136

Delacroix E. Correspondence generale, publ. par A. Jubin, t. IV. Paris, 1938, p. 174–175.

137

Эта картина Делакруа (1,31X1,62 м) имеет подпись художника и дату: «1831». Подлинник находится ныне в «Музее искусств» в Филадельфии (Museum of Art, Philadelphia, USA), куда поступил в 1894 г. Мы воспроизводим эту картину в нашем издании с любезного разрешения музея, которому приносим за это нашу искреннюю благодарность. Благодарим также И. В. Линник за любезное содействие в получении фотоснимка этой картины.

138

Journal de Eugene Delacroix, edition revue et augmentee, t. III, p. 389.

139

См.: Cantalon A. Eugene Delacroix, l'homme et l'artiste, ses amis et ses critiques, raris, 1864, p. 26. Эта картина находится ныне в г. Урбана, США (Krennert Art Museum^University of Illinois).

140

Таково было, например, мнение Ш. Нодье, отзыв которого о «Гане Исландце» появился в «Quotidienne» в 1823 г. Р. Брэ в исследовании «Хронология романтизма» считает, что для «Гана Исландца» влияние Метьюрина было определяющим, однако не его «Мельмота», а «Бертрама» (Bray R. Chronologie du romantisme. Paris, 1932, p. 80), что едва ли соответствует действительности.

141

См Hartland R. W. Scott et le roman frenetique. Paris, 1928, p. 172–173; Ruff, p. 46–47.

142

M. Рюфф обращает внимание в связи с указанными подробностями на ряд французских второстепенных романов 20-х годов, например на два романа м-м Бастид, вышедшие в 1824 г., «Проклятый» («Damne») и «Чудовище» («Le Monstre»), или на позднейший роман С. Шомье «Трактирщица» («La Taverniere de Cite», 1835), в которых встречаются те же мотивы и отчетливо чувствуются явные заимствования из «Мельмота Скитальца».

143

Например, в «Одах и Балладах» Гюго, см.: Ruff. p. 47.

144

См.: Ruff, р. 53–56.

145

В статье Дж. Клептона о Бальзаке, Бодлере и Метьюрине (Clapton С. Т. Balzac, Baudelaire and Maturin. - The French Quarterly, 1930, July, p. 66–84; September, p. 111–115) о Бальзаке идет речь лишь как об авторе «Человеческой комедии», произведения же его юности оставлены в стороне; о последних, напротив, преимущественно говорится в неоднократно цитировавшейся выше статье Марселя Рюффа «Метьюрин и Французские романтики».

146

М. Рюфф, сделавший вышеуказанные сопоставления, задает, кстати, вопрос, не сыграла ли известную роль сильно написанная Метьюрином сцена смерти старого Мельмота (см. кн. I, гл. I) для Бальзака, когда он описывал смерть отца Эжени Гранде в более позднем романе, входящем в «Человеческую комедию» (Ruff, p. 49).

147

См. статью: Ronai R. Une page du Maturin, copiee par Balzac a deux reprises. - Revue de litterature comparee, 1931, Juillet — Decembre, p. 485–487.

148

Бальзак. Собр. соч., т. 24. M., 1960, с. 233 (в дальнейшем цитаты из произведений Бальзака приводятся по этому изданию).

149

Письмо Юбера к Бальзаку от 5 апреля 1828 г. по этому поводу было опубликовано Марселем Бутроном в «Bulletin du Bibliophile» (1923, p. 133–134).

150

См.: Реизов Б. Г. Бальзак. Сборник статей. Л., 1960, с. 126–128. Об отношении Бальзака к Метьюрину подробно говорится в ряде исследований (помимо названных выше) о французском писателе, см.: например: Baldensperger F. Orientations etrangeres chez Honore de Balzac. Paris, 1927, p. 138–139. Тем не менее этот вопрос исчерпан не до конца. М. Рюфф (Ruff, p. 49–50), сделавший ряд существенных дополнений к Работам своих предшественников, касавшихся этой темы, обратил внимание на влияние Метьюрина, сказавшееся на произведениях А. Вьельлергле (A. Viellergle), сотрудника юного Бальзака, совместно с которым он написал несколько романов; см. статью: Cuyon В. Une vieille histoire. L'authenticite des romans de jeunesse de Balzac. - Revue d'Histoire Litteraire de la France, 1947, p. 145.

151

Интересные страницы об этом см. в кн.: Реизов Б. Г. Бальзак, с. 129–130.

152

Ruff, p. 49.

153

Заглавие «Melmoth reconcilie» переводили у нас на разные лады, но более или менее неточно: «Мельмот, примирившийся с церковью» или «Примирившийся Мельмот», что едва ли соответствует замыслу Бальзака, вложившего в это заглавие иронию по отношению к церкви, давшей герою Метьюрина спокойно умереть, притом за реальную денежную и более низкую плату, чем надеялся сам Мельмот. Мы предпочитаем перевод этого заглавия: «Прощенный Мельмот», появившийся в «Собрании сочинений» Бальзака под ред. А. В. Луначарского (т. XVI, М., 1947), он перепечатан в последующем издании «Собрания сочинений» (т. XX, М., 1960) и, следовательно, стал у нас привычным и чаще всего употребляемым.

154

См.: Lotte Fernand. Dictionnaire biographique des personnages fictifs de la Comedie Humaine. Paris, 1952, p. 400.

155

Резник Р. А. Философские повести Бальзака «Эликсир долголетия» и «Прощенный Мельмот». — Ученые записки Саратовск. гос. пед. инст., 1957, вып. XXI, с. 221.

156

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. XXXI, с. 234; К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве, т. I. M., 1957, с. 527.

157

Публикуя своего «Прощенного Мельмота», Бальзак несомненно рассчитывал на то, что его читатели во всех деталях помнят «Мельмота Скитальца» Метьюрина, поэтому он без всяких пояснений воспроизводил такие подробности английского повествования, которые не читавшим его могли показаться непонятными. Такова, например, музыка, которую жертвы Мельмота в романе Метьюрина слышат перед ожидающей их катастрофой. У Бальзака ее слышит Кастанье, пытающийся объяснить это своей ничего не понимающей любовнице: «- Откуда музыка? — сказал Кастанье. — Ну вот! Дошел уже до того, что слышишь какую-то музыку. — Небесная музыка! — продолжал он. — Можно подумать, что звучит где-то в вышине… — Это у тебя в башке музыка, повредилась дряхлая твоя головушка! — сказала она, обхватывая руками его голову и укладывая себе на шею» и т. д.

158

См.: «Melmoth, l'homme errant. Traduit de l'anglais par Maria de Fos. Suivi de Melmoth reconcilie par Honore de Balzac. Ed. „Marabout geant“ (N 279). Vervier (Belgique)», [s.a.]. В приложении к этому изданию, рассчитанному на массового читателя, помещена краткая справка о Метьюрине (составленная по статье о нем в «Эдинбургском обозрении»), а о Бальзаке говорится (в рекламной рекомендации этой книги), что он будто бы «пытается реабилитировать устрашающего Скитальца и пользуется этим для того, чтобы еще раз изобличить с жестокой иронией социальные пороки своего времени».

159

Revue des deux Mondes, 1833, 1 decembre, p. 503–504.

160

См.: Planche C. Portraits litteraires, t. I. Paris, 1836, p. 49.

161

Подробный перечень в хронологическом порядке всех упоминаний Метьюрина в писаниях Бодлера приведен в статье: Ruff, p. 158.

162

См.: Ruff, p. 61.

163

Ibid., p. 62–63.

164

Ср.: Vivier Robert. L'originalite de Baudelaire. Bruxelles, 1928, p. 97–115; Raff, p. 63.

166

* Бодлер Шарль. Цветы Зла. M., 1970 (Серия «Литературные памятники», с. 132, 396; Ruff, p. 63.

167

Melmoth, l'homme errant, traduit de l'anglais par Maria de Fos. Librairie internationale A. Lacroix, Verboeckhoven et Cle, a Bruxelles et a Leipzig, 1867. Несмотря на более чем посредственные качества этого перевода, он пользовался некоторым распространением и даже, как указано было выше (прим. 159), переиздавался в недавнее время.

168

См.: Ruff, p. 65.

169

Reboal Pierre. Villiers de l'Isle Adam et le Melmoth de Maturin. - Revue de Litterature comparee, 1951, N 4, p. 479–481.

170

См.: Французская новелла XIX в. М.-Л., 1959, т. II, с. 772. В этой же книге дан перевод этой новеллы (с. 315–319), откуда мы берем нижеследующие цитаты, внеся в них кое-какие незначительные перемены и уточнения.

171

«Кемадеро» (Quemadero) — «площадь огня», технический термин инквизиционного трибунала, которым обозначалась площадь для сожжения осужденных.

172

В «Предисловии к будущей книге» Лотреамон называл Мельмота «Соотцом Мрака» (Compere de Tenebres), и, конечно, хорошо знал книгу Метьюрина, см.: Lautreamont. Oeuvres completes. Paris, 1953, p. 292.

173

Следуя французскому произношению, чаще всего его называли у нас Матюреном, иногда же, следуя за Пушкиным (см. его прим. 19 к XII строфе «Евгения Онегина»), — Матюрином (даже Матуриным). В журнале «Библиотека для чтения» (1834, т. VII, отд. VI, с. 24) предлагали писать «Метьюрин, или Мечерин». В. В. Гиппиус (см. его кн.: Гоголь, Л., 1924, с. 226) отмечал: «Принятое до сих пор написание Матюрен не согласуется с общей традицией русской транскрипции английских имен» и рекомендовал написание «Мечьюрин». В. В. Виноградов («Эволюция русского натурализма». Л., 1929, с. 89) со своей стороны упоминал о «Матюрине (или Меччурине по транскрипции того времени)». В «Старой записной книжке» П. А. Вяземского находим такую отметку: «Метюрин или, как англичане его зовут, кажется, Mефрин" (Вяземский П. А. Записные книжки. М., 1963, с. 83). Последняя, странная на первый взгляд, транскрипция объясняется тем, что при французских переводах романов Метьюрина имя автора нередко писалось ошибочно через th (Mathurin), что и служило поводом для орфоэпического искажения. Белинский обычно писал „Матюрен“, но в статье 1841 г. („Разделение поэзии на роды и виды“) он неожиданно пользуется новой транскрипцией — „Мичьюрен“ (см.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. V. М.-Л., 1954, с. 40; т. X, с. 107). А. В. Дружинин, по собственным словам, предпочитавший „не гнаться вполне за английским произношением и щадить языки своих читателей, тем более что совершенно приблизиться к точному звуку английского произношения не всегда бывает возможно“ (Дружинин А. В. Собр. соч., т. IV- СПб., 1865, с. 654–655), в собственных транскрипциях бывал очень непоследователен: в одной и той же статье он писал то „Матьюрен“, то „Матьюрин“ (т. V, с. 142, и 153), в другой возвращался к частому в России написанию „Матюрин“ (с. 181). Господствовавшая у нас в 20-30-е годы нашего столетия тенденция к так называемой фонетической транскрипции, т. е. к максимальному приближению графики к орфоэпической норме английских слов и собственных имен, приводила порой к рекомендации таких карикатурных для русского читателя транскрипций, как „Мэсьюрен“ (Вестник иностранной литературы, 1929, Э 5, с. 233), „Мэйчурэн“ (Литературная энциклопедия, т. 7. М., 1934, с. 543), „Мейчурен“ (Большая советская энциклопедия, т. 38. М., 1938, стб. 686; в последующих изданиях, — например, т. 28. М., 1954, стб. 637 — „Мэтьюрин“).

174

Русский инвалид, 1816, Э 186 от 11 августа, с. 732 (без подписи). Об авторстве В. И. Козлова см.: Русский инвалид за сто лет. (Юбилейный очерк), ч. I. СПб., 1913, с. 131. Другая заметка о "Бертраме" Метьюрина появилась в "Вестнике Европы" (1816, ч. LXXVIII, Э 15, с. 237). Томас Мур, чествование которого состоялось в Дублине 8 июня 1818 г., в своей речи, перечисляя "знаменитейших писателей Великобритании", первым назвал "Матюрина, которого драматический талант освящен одобрением Скотта и Байрона" (Благонамеренный, 1822, ч. XIX, Э XXVIII, с. 59).

175

Московский телеграф, 1826, ч. XI, Э 19, с. 241–242. В этой же части журнала (Э 20) помещено извлечение из романа Метьюрина "Альбигойцы" под заглавием "Рыцарь Кровавой звезды" в переводе с французского; по словам редакции журнала, "желая сделать его отдельным сочинением, мы принуждены были многое переменить и выпустить" (с. 241). Это был первый перевод из романа Метьюрина на русский язык; он перепечатан в изд.: Повести и литературные отрывки, изданные Н. Полевым, ч. III. М" 1830, с. 122–209. В полном виде (но также в переводе с французского) роман "Альбигойцы" напечатан в т. 8–13 "Библиотеки романов и исторических записок, издаваемой книгопродавцем Ф. Ротганом" (СПб., 1835), и вызвал благоприятный отзыв В. Белинского в "Молве" (1835, ч. 10), где есть также отзыв о "Мельмоте Скитальце": "Тому неизвестен "Мельмот Скиталец", это мрачное, фантастическое и могущественное произведение, в котором так прекрасно выражена мысль об эгоизме, этом чудовище, жадно пожирающем наслаждения и, в свою очередь, пожираемом наслаждениями?" (Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. I, с. 317–318).

176

Колокольчик, 1831, Э 25, с. 97–99.

177

Сын отечества и Северный архив, 1831, ч. XXIII, Э XLIV, с. 330–345; ч. XXIV, Э XLV, с. 3–21.

178

Мельмот Скиталец. Соч. Матюреня, автора Бертрама, Албигойцов и проч. Перевод с франц. Н. М. СПб., 1833. Шесть частей: 1 (153 с.), 2 (180 с.), 3 (193 с.), 4 (159 с.), 5 (205 с.), 6 (233 с.), В этом издании указанная выше глава составляет 6-ю главу третьей части, с. 133–139, в том же самом переводе, что был напечатан в "Сыне отечества" за два года перед тем (возможно, что переводчиком был Н. Мельгунов); в отдельном издании этот перевод подвергся некоторым дополнениям и стилистическим поправкам (цензурное разрешение 3 августа 1832 г. подписано цензором В. Семеновым). Добавим, что весь перевод Н. М. сделан по французскому переводу Коэна (см. о нем выше, с. 633).

179

Северная пчела, 1833, Э 132. 15 июня, с. 525.

180

Московский телеграф, 1833, ч. 52, Э 14, июль, с. 253–262.

181

Отметим, что в библиотеке Пушкина сохранилось первое издание "Мельмота Скитальца" 1820 г. (Эдинбург-Лондон), а также парижское (на англ. яз.) издание "Бертрама" 1828 г., см.: Модзалевский Б. Л. Библиотека Пушкина. СПб., 1910, с. 284 (Э 1145–1146).

182

Краткая характеристика "Мельмота Скитальца", данная ему Пушкиным ("гениальное произведение"), вызывала сомнения и оговорки у современных ему критиков и последующих исследователей. В. И. Кулешов (см. его кн.: Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке (первая половина). М., 1965, с. 185) заметил: "Это, конечно, преувеличение, но можно понять, как поэт вчитывался в него, создавая образ русского неприкаянного скитальца Онегина, презирающего общество и носящего в себе его зло". С. М. Тромбах (в статье "Примечания Пушкина к "Евгению Онегину"" — Изв. АН СССР, Серия литературы и языка, 1974, т. 33, Э 3, с. 228), задаваясь вопросом, почему в XII строфе "гениальный" роман Метьюрина противопоставлен "посредственному" роману г-жи Коттень ("Матильда"), отвечал на это, что, с точки зрения поэта, "Мельмот Скиталец" обобщил в центральном действующем лице основные черты мыслящего человека начала XIX в.: "Не случайно слова "байронический" и "мельмотический" были для Пушкина почти синонимами. Это и делало для Пушкина роман Метьюрина "гениальным". Но в пушкинскую пору слово "гениальный" означало в русском языке (в соответствии с французским) нечто меньшее, чем сейчас, ближе стоящее к нашему "талантливый".

183

Пушкин. Полн. собр. соч., т. XIII. Изд. АН СССР, М.-Л., 1949, с. 71, 378. (Далее сокращенно: Акад., т.).

184

Ср. в черновиках "Путешествия Онегина":

Наскуча слыть или Мельмотом,

Проснулся раз он патриотом

Иль маской щеголять иной,

В Hotel de Londres, что на Морской.

(Акад., т. VI, с. 475–476).

185

Вопрос о том, как рождалась тема "Демона" у Пушкина, выделяясь из неясных черновиков, освещен в статье: Медведева И. Пушкинская элегия 1820-х годов и "Демон". — В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, т. 6. М.-Л., 1941, с. 51–73.

186

Акад., т. XI, с. 30.

187

Гроссман Л. П. Кто был "умный афей". — В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, т. 6. М.-Л., 1941, с. 414; Struve С. Marginalia Pushkiniana. Pushkin's "only intelligent atheist". - Modern Lang. Notes. 19–50, vol. LXV, N 5, p. 300–306. В 1820–1821 гг. В. Гутчинсон двумя изданиями выпустил в свет свое "Рассуждение 6 детоубийстве в отношении к физиологии и юриспруденции".

188

Имя Шелли в связи с доктором-англичанином впервые произнес П. В. Анненков (А. С. Пушкин в Александровскую эпоху. СПб., 1874, с. 260).

189

См.: например: Кулешов В. И. Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке, с. 185–186 (в изложении "Мельмота Скитальца" допущен ряд неточностей и первое издание этого романа отнесено к 1818 г.); Альтман М. С. Литературные параллели. — В кн.: "Страницы истории русской литературы. М., 1971, с. 42.

190

В комментарии к "Скупому рыцарю" Д. П. Якубович напомнил старого Мельмота, этот "классический для своего времени образец комического скряги", с которым Пушкин встретился в романе Метьюрина, см.: Пушкин. Акад., т. VII, с. 513.

191

Д. Д. Благой в своей книге "Творческий путь Пушкина (1826–1830)" (М., 1967, с. 485–486, 696) высказал догадку, что словосочетание "мыслить и страдать" в элегии Пушкина "Безумных лет угасшее веселье" заимствовано им из "Мельмота Скитальца" (в частности, по французскому переводу м-м Бежен, о котором у нас см. выше, с. 632). Г. М. Фридлендер справедливо возразил против этого допущения (см. его статью в сб.: Поэтический строй русской лирики. Л., 1973, с. 93). H. H. Петрунина сделала предположение, что, назвав А. Ф. Закревскую "беззаконной кометой" в стихотворении "Портрет" (1828), Пушкин будто бы повторил словосочетание, употребленное также в "Мельмоте Скитальце" Метьюрина (см.: Петрунина H. H., Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. Л., 1974, с. 42–49); однако и эта догадка малоправдоподобна: этот образ был одним из поэтических клише в английской и русской поэзии 20-х годов.

192

Литературное наследство, т. 60. М., 1956, с. 42.

193

Там же, с. 43–44.

194

Об этих французских изданиях двух романов Метьюрина, напечатанных в типографии Бальзака в Париже, см. выше, с. 605 и далее.

195

Connal ou les Milesians, par Maturin, auteur de Melmoth le voyageur etc. Paris. 1828, 4 vols, in 12o.

196

Вяземский П. А. Записные книжки, с. 83; Вяземский П. А. Собр. соч., т. IV, с. 44. В одной из записей второй записной книжки П. А. Вяземского, в связи с поездкой его в с. Красное и Нижний Новгород: "Книги с собою: "Melmoth 6"" (Записные книжки, с. 408) — имеется в виду 6 томиков французского перевода Коэна 1821 г.

197

См.: Переписка А. И. Тургенева с П. А. Вяземским. Пг., 1921, с. 105.

198

Бартенев П. Пушкин в южной России. — Русский архив, 1866, стб. 1148–1149. Это мнение взято из получившей печальную известность статьи А. Грена (Общезанимательный вестник, 1857, Э 6, с. 222), где говорится о встречах Пушкина с Тепляковым в Кишиневе в 1821 г. и цитируется сфабрикованный лжемемуаристом дневник Теплякова.

199

Тепляков В. Г. Письма о Болгарии. М., 1833, с. 207.

200

Из бумаг В. Г. Теплякова. — Русская старина, 1896, Э 3, с. 671.

201

Альциона. Альманах на 1832 год. СПб., 1832, с. 191–254.

203

* Языков Н. М. Собрание стихотворений. М.-Л., 1948, с. 330.

204

Сочинения Зенеиды Р-вой (Ган Е. А.), т. II. М., 1843, с. 40–41.

205

Галахов И. П. О подражательности наших первоклассных поэтов. — Русская старина, 1888, Э 1, с. 23–26.

206

Шляпкин И. А. "Портрет" Гоголя и "Мельмот Скиталец" Матюрена. Литературный вестник, 1902, т. III, кн. 1, с. 66–68. Более подробные сопоставления обоих произведений в широкой литературной перспективе см. также Corlin M. N. V. Gogol und E. Th. A. Huffman. Leipzig, 1933, S. 41–45; Simmons E. J. Gogol and English Literature, — The Modern Lang. Review, 1931, vol. XXVI, October, p. 445; Чудаков Г. И. Западные параллели к повести Гоголя "Портрет". — В кн.: Eranos. Сборник статей в честь Н. П. Дашкевича. Киев, 1906, с. 271–272.

207

Виноградов В. В. Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский. Л., 1929, с. 90.

208

[Мельгунов Н. А.] Рассказы о былом и небывалом, ч. I. М., 1834, с. 45–138. Имя автора стоит под предисловием к первой части.

209

Загоскин M. Искуситель. M., 1838, ч. III, с. 219–220. Одна глава этого романа, озаглавленная "Граф Калиостро", была напечатана в пушкинском журнале "Современник" (1837, т. VII, с. 17–45); см. по этому поводу письмо Загоскина к П. А. Вяземскому (Остафьевский архив, т. V, вып. 1, с. 9–10).

210

Опыты Т. м. ф. в. а (А. В. Тимофеева], ч. II. СПб., 1837, с. 1–117 (особой пагинации).

212

Там же, ч. III, с. 53. А. В. Тимофеев написал также песню-балладу "Свадьба", впервые увидевшую свет в журнале "Сын отечества и Северный архив" (1834, Э 16). Эта песня стала чрезвычайно популярной, в особенности после того, как на ее текст написал музыку А. С. Даргомыжский (1835):

Нас венчали не в церкви

Не в венцах, не с свечами,

Нам не пели ни гимнов.

Ни обрядов венчальных!

Венчала нас полночь

Средь мрачного бора;

Свидетелем были

Туманное небо

Да тусклые звезды;

Венчальные песни

Пропел буйный ветер

Да ворон зловещий;

На страже стояли

Утесы да бездны,

Постель постилали

Любовь да свобода

и т. д.

Эта песня Тимофеева была чрезвычайно популярна в демократических кругах русского общества в течение всего XIX в. (ср.: Мамин-Сибиряк Д. Н. Падающие звезды, гл. 31). Считается, что "Свадьба" и более ранняя и тематически близкая к ней "Русская разбойничья песня" (1827) С. П. Шевырева восходят к подлинной русской народной песне, хотя обе эти обработки "выполнены в разном стилистическом ключе" (см. сб.: Поэты 1820-1830-х годов, т. II, Л., 1972, с. 752–753). Тем не менее дополнительным источником, из которого Тимофеев почерпнул краски для своей "Свадьбы", мог быть эпизод обручения Иммали с Мельмотом на пустынном острове Индийского океана А. В. Тимофееву этот эпизод был известен по русскому переводу 1833 г. (ч. IV, гл. VI, с. 137–158). В песне Тимофеева дается тот же пейзаж, что и у Метьюрина:

Всю ночь бушевали

Гроза и ненастье,

Всю ночь пировали

Земля с небесами,

Гостей угощали

Багровые тучи.

Леса и дубравы

С похмелья свалились,

Гроза веселилась

До позднего утра.

Ср. в русском переводе "Мельмота Скитальца" 1833 г.: "Тучи становились час от часу темнее и подобно грозному ополчению, соединяющему в одну массу свои силы, казалось, готовились к борьбе с лучами света, блиставшими еще местами на небе. Только одна широкая темно-красная полоса обагряла небосклон. Рев волн приметно усиливался, магниферовое дерево дрожало в самом корне своем, и длинные ветви оного, вросшие в землю, ломались с треском. Одним словом, природа борением всех стихий своих возвещала сынам своим несомненную, великую опасность" (с. 137). В бурю и ненастье Мельмот восклицает, обращаясь к Иммали: "Быть так! Прb раскатах грома, обручаюсь я с тобою, невеста злополучия! Ты будешь моею вечно! Приближься, повтори клятвы наши на алтаре колеблющейся природы. Небесные молнии будут нашими праздничными светочами и проклятие вселенной нашим брачным благословением… Приди, и пусть мрачная ночь будет свидетельницею нашего достопамятного и вечного союза!" (с. 156) и т. д.

213

Кюхельбекер В. К. Дневник. Л., 1929, с. 152. Анонимная повесть, о которой идет речь, переведена с немецкого В. Владиславлевым и напечатана в "Сыне отечества" (1825, ч. 100, ЭЭ V, VII, VIII). Действие ее происходит в провинциальном немецком городке в 1813–1814 гг.

214

Утренняя заря. Альманах на 1840 год, изд. В. Владиславлевым. СПб., 1840, с. 124–177; Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. XIII, с. 43.

215

Булгарин Ф. В. Полн. собр. соч., т. III. СПб., 1843, с. 78–122.

216

Медведовский П. Повесть без названия. — В кн.: Новогодник. Собрание сочинений в прозе и стихах современных русских писателей, изд. Н. Кукольником. СПб. 1839, с. 385–413. П. Медведовский псевдоним П. И. Юркевича, сотрудника "Севервой пчелы", близкого к Булгарину и Гречу.

217

Дружинин А. В. Собр. соч., т. I, с. 76–77, 80–81.

219

* Тепляков В. Стихотворения. СПб., 1836, с. 137.

221

* Сын отечества, 1834, т. XLVI, Э 48; с. 289–290. Ср. ироническое отношение к демону в безвкусном стихотворении А. Ф. Тимофеева "Хандра" (Опыты, ч. I. СПб., 1837, с. 279–281), начинающемся стихами:

Искуси меня, мой демон

Соблазни-ко как-нибудь…

223

* Галатея, 1829, ч. VII, Э 36, с. 257–258.

225

* Новогодник. Собрание сочинений в прозе и стихах, современных русских писателей, изд. Н. Кукольником. СПб., 1839, с. 93–95. Ср.: Литературное наследство, т. 31–32. М., 1937, с. 403–404.

226

Сын Отечества, 1837, Э 17, с. 6.

227

Поэты 1820-1830-х годов, т. I. Л., 1972, с. 427, 753.

228

См. статьи: Нольман М. А. От "Демона" Пушкина к "Демону" Некрасова. — В кн.: К истории русского романтизма. М., 1973, с. 386–418; Зимина А. Н. Стихотворение Н. А. Некрасова "Демону". — В кн.: Проблемы реализма в русской литературе. Свердловск, 1963, с. 40–53; Loghinovski E. Din problemele tipologiei romantismului (Demonal in poezia rusa a anilor 1820–1830). - Analele Universilatii Bucuresti, N 1, 1971, p. 87–100.

229

Русская старина, 1887, Э 10, с. 119. Этот "сугубый интерес к Испании поддерживался в нем и семейным преданием о происхождении Лермонтовых от испанского герцога Лермы, который во время борьбы с маврами должен был бежать из Испании в Шотландию" (там же, с. 119). Ср.: Елеонский С. Ф. Изучение творческой истории художественных произведений. М., 1962, с. 95–96, 143.

230

Дюшен Э. Поэзия Лермонтова в ее отношении к русской и западноевропейской литературам. Казань, 1914, с. 25–26. Этот портрет перенесен Лермонтовым в его незаконченную повесть "Штосе. (У графа В.)". Ср.: Семенов Л. П. Лермонтов и Л. Толстой. М., 1914, с. 384–388; Нейман Б. В. Фантастическая повесть Лермонтова. — Научные доклады высшей школы. Филологические науки, 1967, Э 2, с. 19–24.

231

Семенов Л. П. Лермонтов и Л. Толстой, с. 394.

232

Аналогии между "Демоном" и "Мельмотом Скитальцем" (в особенности в любовной истории Мельмота и Иммали-Исидоры) отмечены многими исследователями, например в книге Л. П. Семенова "Лермонтов и Л. Толстой" (с. 396). Существует также особая статья: "Мельмот Скиталец и Демон", помещенная в сборнике очерков и рассказов А. Н. Емельянова-Коханского "Клеопатра. Великая тень" и т. д. (М., 1897, с. 115–147). Автор этой статьи, второстепенный поэт конца XIX в., претендовавший на близость к русским символистам, но единодушно ими отвергнутый за претенциозность и безвкусие (см. беспощадную характеристику его в письмах В. Я. Брюсова конца 90-х годов в кн.: Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову. М., 1927, с. 21, 24, 29–30), назвал свой очерк о "Демоне" и "Мельмоте Скитальце" "сатирическим, декадентско-философственным и психологическим этюдом" (!); в настоящее время этот "этюд" представляет линь исторический курьез, впрочем, наглядно демонстрирующий, какое впечатление произвел на читателей русский перевод "Мельмота Скитальца" 1894 г.; самый роман Метьюрина назван Емельяновым-Коханским "одним из величайших произведений английской литературы" (с. 130).

233

См.: Мануйлов В. А. Роман М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени". Комментарий. М.-Л., 1966, с. 213–214.

234

См.: Гроссман Л. Собр. соч., т. II. М., 1928, с. 73 и т. III, с. 32.

235

Алексеев М. П. Достоевский и книга Де Квинси "Confessions of an Opium Eater". — Ученые записки Одесской высшей школы. Отд. гуманит. — обществ, наук, 1922. т. II, с. 97–102. Эта книга приписана была Метьюрину во Франции: о ней идет речь в романе Бальзака "Тридцатилетняя женщина" (в беседе Жюли д'Эгльмон с ее подругой Луизой) как о произведении Метьюрина.

236

Ермилова Л. Я. "Страшная месть" и "Хозяйка". (Этюд из области творчества Гоголя и Достоевского). — В кн.: Вопросы русской литературы. Ученые записки Моск. гос. пед. и-та им. В. И. Ленина, Э 315, 1969, с. 122–123. О "Мельмоте Скитальце" здесь сообщаются очень неточные сведения: роман Метьюрина назван "приключенческим" (!), а сюжет его будто бы сводится к тому, что его герой "всегда присутствует у смертного одра каждого (!) из членов своего рода (!), когда их порочная жизнь создает им пытку агонии, предвещающей будущее возмездие (!)" и т. д.

237

См.: Порошенков Е. И. Язык и стиль повести Ф. М. Достоевского "Хозяйка". — Ученые записки Моск. гос. пед. и-та им. В. И. Ленина, Э 288, 1968, с. 181–200; Чирков Н. М. О стиле Достоевского. М., 1964, с. 102.

238

Sechkaref V. Ch. R. Maturin "Melmoth the Wanderer" und Dostojevskij. - Zeitschrift fur Slavische Philologie, 1951, Bd. XXI, H. I, S. 99-106. В этой статье отношения Достоевского к Метьюрину обследованы наиболее подробно.

239

Ibid., S. 102.

240

Sechkaref V. Ch. R. Malurin…, S. 103.

241

Ibid., S. 103.

242

Опубликовано впервые Е. Н. Коншиной и Н. И. Игнатовой в кн.: Записные тетради Ф. М. Достоевского. М.-Л., 1935, с. 171, 426; см. также: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в тридцати томах, т. 11, Л., 1974, с. 126; т. 12, с. 343. К сожалению, в обоих случаях сведения о Метьюрине отличаются крайней неточностью: его жизнь продлена на целое десятилетие, он назван "шотландским" (!) писателем, и т. д.

243

Arban Dominique. Les images formatrices de la legende du Grand Inquisiteur.Cahiers du Sud, 1965, N 383–384, p. 41–42. В статье "Достоевский и Пушкин" Д. Д. Благой не без натяжки пытался объяснить ссылкой на Мельмота ту часть речи ч Достоевского о Пушкине, где идет речь о "русских скитальцах" и родословная которых ведется от Алеко в "Цыганах" Пушкина; см. сб.: Достоевский. Художник и мыслитель. М., 1972, с. 418–419.

244

Levy, p. 588.

245

"Если бы кто-нибудь из наших литераторов вздумал издать на чистой бумаге," в хорошем переводе "Мельмота издание разошлось бы в самое короткое время и понравилось бы многим читателям" (Дружинин А. В. Письма иногороднего подписчика. — Собр. соч., т. VI, с. 112).

246

О русском переводе 1894 г. см. ниже, с. 640.

247

Лебедев В. А. Из жизни Ф. И. Буслаева. Русская старина, 1908, Э 2, с. 301.

248

Гончаров И. А. Собр. соч., т. 7. М, 1951, с. 149.

250

* Ашукин Н. С., Ашукина М. Г. Крылатые слова, М, 1955, с. 318–319. Более подробные сведения о популярности "Мельмота Скитальца" и других произведений Метьюрина в русской печати и, в частности, у русских поэтов и прозаиков, собраны в статье: Алексеев М. П. Чарлз Роберт Метьюрин и русская литература, — в сборнике Пушкинского Дома: "От романтизма к реализму. Из истории международных связей русской литературы". Л., "Наука", 1977, с. 3–55. Среди ряда приведенных в этой статье свидетельств о том, что в русских литературных кругах в конце XIX и начале XX вв. "Мельмота Скитальца" хорошо знали и читали, укажем лишь один пример, особенно характерный.

В 1912 г. в Петербурге (в изд. "Цех поэтов") вышел в свет небольшой сборник стихотворений молодой поэтессы Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (1891–1945) под заглавием "Скифские черепки". В этом первом и еще довольно незрелом поэтическом сборнике, — получившем критическое осуждение Александра Блока, — опубликовано небольшое стихотворение, никак не соотнесенное с основной темой и заголовком сборника, "Песнь Иммали" (с. 40). Нетрудно заметить, что это стихотворение внушено поэтессе пристальным чтением "Мельмота Скитальца" Метьюрина, хотя имя автора и заглавие произведения этого источника здесь и не названы. Приводим это стихотворение:

Песнь Иммали

Тихая я, тихая Иммали,

Где вы, розы Индии, яркие огни?

В небо пальмы листья подымали

И летели быстрые, сладостные дни.

Я на острове, средь синих волн была единой,

Я жила в душистом тихом гроте,

Пестрые бродили гордые павлины…

А теперь всегда я с мыслью о Мельмоте…

Более подробные данные об этом стихотворении даны в указанной выше статье о Метьюрине и русской литературе (с. 53–55). После ее опубликования до автора этих строк дошло известие, что в Ленинграде, в частном собрании хранится другое, может быть, более позднее произведение той же поэтессы на тему о Мельмоте, но не увидевшее света: это довольно большая поэма (30 машинописных страниц с рукописной правкой автора, эпиграфом поэтессы и с ее подписью). Рукопись принадлежит ныне сестрам Е. А. и А. А. Омельченко, лично знавшим Е. А. Кузьмину-Караваеву и получившим эту поэму непосредственно от ее автора в 1917 году. В момент дарения рукописи поэтесса написала на ней эпиграф, из которого следует, каким могло быть заглавие поэмы: "В полной уверенности, что близко время Мельмоту прилететь и искушать нас одним только большим обещанием, и с сомнением, — неужели никто не согласится быть искушенным". Благодаря любезности Е. А. Омельченко я имел возможность ознакомиться с рукописью поэмы и полагаю, что она будет опубликована как интересный литературный документ начала XX века. В поэме четыре песни; возможно, что это — черновой вариант произведения, еще не вполне отделанный автором. Поэма представляет собой не стихотворный перевод прозаического текста "Мельмота Скитальца", собственно одной его части III книги (гл. XV–XXV) с добавлениями из IV книги и эпилога романа, а вольную композицию на мотивы его основной сюжетной линии, свободную поэтическую импровизацию на тему основной истории Мельмота и Иммали (в поэме: Ималль).

Приводим для примера начало I песни поэмы по указанной рукописи:

На Индийском океане

Остров есть средь волн соленых,

Недоступный в пене вод;

Там, в предутреннем тумане

Дева юная живет.

И иных людей не зная

Средь павлинов у потока,

У подножья низких гор

Жизнь слагалась молодая.

В смерти розы, — знаки срока

Видел только девы взор.

От земли свои печали

К белой башне островной

Привозил в ладьях народ

Дева с именем Ималли

Пела песни о павлине,

О спокойном беге вод…

Эти строфы навеяны поэтессе страницами XIV–XVIII глав "Мельмота Скитальца" (см. в настоящем издании с. 267–318) и в то же время стилистически близка к "Песни Иммали" из "Скифских черепков", что может свидетельствовать в то же время о хронологической близости издания обоих произведений Е. Ю. Кузьминой-Караваевой.

Content

Ч. Р. Метьюрин и его «Мельмот скиталец»

1

2

3

4

5

6

7

Перечень изданий и переводов романа Ч.Р.Метьюрина «Мельмот Скиталец»

1. В АНГЛИЙСКОМ ОРИГИНАЛЕ

2. ПЕРЕВОДЫ «МЕЛЬМОТА СКИТАЛЬЦА»

Примечания