Деон Мейер

Смерть раньше смерти

1

Вечером накануне Нового года Матт Яуберт чистил табельный пистолет и думал о смерти. Он сидел в гостиной, в своем любимом кресле; перед ним на столе, на тряпочке, были разложены части и механизмы пистолета Z-88. Тут же стояла масленка. От сигареты в пепельнице вверх поднималась тонкая струйка дыма. Сверху доносилось монотонное жужжание: это билась в стекло непонятно как залетевшая в комнату пчела. Насекомое не оставляло попыток вырваться наружу, на улицу, где дул легкий юго-восточный ветер.

Яуберт ничего не замечал. В голове теснились воспоминания о событиях последних недель: хроники смерти — его повседневная работа, его, можно сказать, хлеб с маслом. На полу лежит навзничь белая женщина; она сжимает в руке деревянную лопаточку для помешивания. На плите — сгоревший омлет. Лужа крови выглядит особенно дико в уютной, чистенькой кухне. В гостиной размазывает слезы по лицу девятнадцатилетний парнишка; в кармане его кожаной куртки нашли три тысячи двести сорок рандов. Рыдая, парнишка повторяет имя матери.

А вот не такое жуткое зрелище — труп в цветах. Достойная смерть. Детективы собрались на стройплощадке, среди серых заводских цехов. Они обступили тело щуплого мужчины среднего возраста. Труп лежит ничком, голова повернута набок. Глаза закрыты. В одной руке мертвец сжимает бутыль с денатуратом. А в другой — несколько уже увядших цветков.

Матт Яуберт всегда ярче всего запоминал руки.

Пляж Макассар. Три обгорелых трупа. Жуткий запах: паленая резина и горелое мясо. Пришлось выставить дополнительный заслон от зевак. Толпа журналистов. Перед сожжением жертвы были задушены. Их кисти рук напоминали скрюченные когти. Черные руки воздеты к небесам, словно мертвецы молили поскорее освободить их от мучений.

Матту Яуберту надоело жить. Но умирать так, как те трое, он не хотел.

Он заталкивал в магазин патроны — пятнадцать пузатеньких цилиндриков. Последний тускло блеснул на солнце. Яуберт поднес его к глазам, повертел между пальцами.

Интересно, что будет, если сунуть в рот черное дуло и не спеша спустить курок? Что чувствуешь в последние секунды жизни? Будет ли больно? Успеют ли промелькнуть в мозгу последние обрывки мыслей? Успеешь ли обвинить себя в трусости до того, как провалишься во мрак? Или все происходит так быстро, что слух не успевает зафиксировать грохота выстрела…

Что тогда чувствовала Дара?

Может быть, вся Вселенная вдруг погрузилась во мрак и она не успела осознать, что палец злодея щелкнул кнопкой выключателя. А может, она, наоборот, все поняла и в последний краткий миг перед ее глазами промелькнула вся ее жизнь. Ощутила ли она раскаяние? Или просто усмехнулась в последний раз?

Яуберт с трудом отогнал горькие воспоминания. Надо срочно переключиться на что-нибудь другое.

Завтра начинается новый год. Под праздник принято давать зароки, мечтать, строить планы. Все с надеждой ждут прихода нового тысячелетия. И только он сидит дома один.

Много перемен и на работе. У них в отделе убийств и ограблений новый начальник — назначенец от правящей партии, АНК.[1] Последнее время его сослуживцы ни о чем другом не говорили. Яуберту было все равно. Он больше не желал ничего знать ни о смерти, ни о жизни. С приходом нового руководства добавится еще один раздражающий фактор, повод для невеселых раздумий. Что ж, тем легче отвыкать от радостей жизни, тем проще подманить к себе хищницу-смерть.

Яуберт вставил магазин в основание рукоятки, с силой нажал большим пальцем на крышку до щелчка. Убрал пистолет в кожаную кобуру. Масленку и ветошь положил на место, в старую коробку из-под обуви. Взял сигарету, затянулся, выпустил дым, повернулся к окну. Заметил пчелу. Насекомое вяло махало крылышками — наверное, устало.

Яуберт встал, отодвинул тюлевую занавеску и открыл створку окна. Пчела почувствовала теплое дуновение ветра, но по-прежнему билась в стекло, не замечая пути к свободе. Яуберт взял промасленную тряпку и осторожно помахал в воздухе, подгоняя пчелу в нужном направлении. Пчела ненадолго зависла перед открытым окном, а потом улетела. Яуберт закрыл окно, задернул занавеску.

Он тоже может бежать. Если захочет.

Яуберт приказал себе не думать об этом… И вдруг, совершенно неожиданно, принял важное решение. Надо зайти к соседям. Они устраивают брайфлейс — барбекю по-южноафрикански. Угощают жаренным на вертеле мясом. Он побудет у них совсем недолго. Проводит старый год.

2

Матт Яуберт сделал первые шаги к своему возрождению. В физическом смысле слова.

В начале восьмого вечера он перешел улицу, обсаженную деревьями, и зашел на участок Стоффбергов. В их квартале Монте-Виста жили представители среднего класса. Джерри Стоффберг был совладельцем бельвильского похоронного бюро «Стоффберг и Мордт».

— Мы с тобой делаем одно дело, Матт, — любил говаривать Джерри. — Только трудимся на разных участках.

Хозяин открыл дверь, увидел Яуберта. Они поздоровались, задали все приличествующие случаю вопросы.

— Дела идут отлично, Матт. Сейчас у нас самое благоприятное время. Многие как будто специально подгадывают к праздникам! — Стоффберг взял принесенное Яубертом пиво и поставил его в холодильник. На владельце похоронного бюро был фартук с надписью: «Самый плохой повар на свете».

Откупоривая первую бутылку пива «Касл», Яуберт молча кивнул: он уже не раз слышал от соседа, как много людей умирает в праздники.

На кухне было тепло и уютно. Там кипела работа, оттуда часто доносились взрывы смеха. Звенели женские голоса. Дети и мужчины держались подальше от кухни; ритуал приготовления праздничного застолья — сугубо женское дело. Матт Яуберт вышел на задний двор.

Собственные невеселые мысли настолько поглощали его, что он был не в состоянии уделять внимание происходящему вокруг. Он сравнивал себя с жуком, который втягивает усики-антенны. У соседей было по-домашнему уютно, но Яуберта ничто не трогало.

В саду резвились представители младшего поколения; они то вылетали на свет, то вновь скрывались в тени. Стайки детей были разного возраста, но все одинаково радовались празднику.

Подростки расположились на веранде и всеми силами изображали беззаботное веселье, хотя то и дело опасливо озирались по сторонам. Может, им не по себе оттого, что они находятся как бы на ничейной территории, ни дети, ни взрослые? Приглядевшись, Яуберт заметил, что в стоящих перед юнцами бокалах налит отнюдь не сок. Еще два-три года назад он бы просто улыбнулся, вспомнив собственное бурное отрочество. Но сейчас ему было все равно. Мимоходом заметил несущественную для себя деталь и снова втянул усики-антенны.

Он примкнул к кружку мужчин, столпившихся вокруг костра. В руках у каждого был стакан с пивом. Все смотрели на ягненка, жарящегося на вертеле.

— Матт, ну ты и здоров, — сказал Весселс, фотограф, когда Яуберт подошел к нему.

— Разве ты не знал, что он — тайное оружие убойного отдела? — крикнул стоящий напротив Мейбюрг, начальник бельвильской автоинспекции. С каждым словом его пышные усы подрагивали.

Яуберт машинально оскалил зубы в улыбке.

— Да он у них вместо передвижного блокпоста, — сказал Сторридж, бизнесмен.

Все сдержанно посмеялись.

Пока ягненок, шипя, поворачивался над огнем, мужчины обменивались беззлобными шуточками и замечаниями. С Яубертом обращались особенно бережно, потому что все помнили о его горе. Соседи держались с ним по-братски, по-дружески, безуспешно пытаясь поднять его дух.

Разговор перетек в более спокойное русло. Стоффберг поворачивал вертел и впрыскивал в мясо особый соус, рецепт которого держался в тайне. Он священнодействовал, как врач над пациентом. Гости говорили о спорте, о работе, отпускали сомнительные, хотя довольно невинные шуточки. Яуберт достал из кармана рубашки пачку «Уинстона», пустил по кругу. Щелкнула зажигалка.

Компания у костра не была постоянной: кто-то подходил, кто-то уходил. Стоффберг переворачивал вертел, проверял, прожарилось ли мясо. Яуберт взял еще пива, когда ему предложили; потом сходил за третьей бутылкой. Женщины на кухне заканчивали готовку и понемногу перемещались в примыкающую к кухне комнату, где стоял телевизор.

Разговор переключился на ягненка, которого жарил Стоффберг.

— Кончай делать ему уколы, Стофф! Пациент уже умер.

— Стофф, я хочу поесть до рассвета. Мне завтра с утра магазин открывать!

— Даже не мечтай. Ягненочек поспеет не раньше февраля.

— К февралю он будет уже не ягненочек, а целый баран.

Яуберт переводил взгляд с одного говорящего на другого, но не принимал участия в общей беседе. Все знали, что он молчун. И до гибели Лары его тоже нельзя было назвать душой общества.

Детские голоса притихли, мужские, наоборот, делались все громче. Стоффберг велел всем выходить во двор. Гости заметно оживились. Женщины созывали детей и тащили огромные блюда с салатами и гарнирами. Хозяин дома резал мясо и раскладывал его по тарелкам.

В ожидании своей очереди Яуберт пил пиво. От большого количества выпитого все кругом было как в тумане. Голода он не чувствовал, но, как все, сел за стол и принялся за еду.

В доме загремел рок, молодежь запрыгала и задергалась. Яуберт снова пустил сигареты по кругу. Жены тянули мужей танцевать. Для взрослых поставили более спокойную музыку, но звук не убавили. Яуберт встал из-за стола, не желая оставаться в одиночестве, и пошел в дом. На кухне мимоходом взял себе из холодильника еще бутылку пива.

По случаю праздника Стоффберг украсил весь дом разноцветными гирляндами. Танцоры двигались в красно-сине-желтом мерцании. Судорожно дергался коротышка Весселс, изображая Элвиса Пресли. Молодежь веселилась более сдержанно. В красном свете мелькнула стройная фигура хорошенькой жены Сторриджа. Повернув голову в другую сторону, Яуберт увидел дочь хозяина, Ивонну Стоффберг. Короткая футболка в обтяжку подчеркивала вполне зрелые формы. Яуберт снова закурил.

Объявили вальс — белый танец. Яуберта пригласила толстая жена Мейбюрга. Он покорно пошел в центр комнаты. Его партнерша умело лавировала в толпе. Когда музыка кончилась, она участливо улыбнулась и поблагодарила его. Яуберт взял себе еще пива. Заиграли медленный танец. Танцоры теснее прижимались друг к другу; вечер переходил в новую фазу.

Яуберт вышел облегчиться. В саду было темно, только мерцали последние угольки под остатками ягненка. Он ушел в дальний угол сада, помочился и пошел обратно. На секунду крышу осветила падающая звезда. Яуберт остановился и задрал голову, но небо снова было черным.

— Привет, Матт!

Из темноты выплыла нимфообразная тень, встала рядом.

— Ведь правда, я могу называть тебя на «ты»? Школу я уже закончила. — Ее силуэт четко вырисовывался на фоне дверного проема; молодые округлости подчеркивались тесной футболкой и штанами в обтяжку.

— К-конечно, — неуверенно ответил ошеломленный Яуберт.

Ивонна Стоффберг подошла ближе, вторглась в его тщательно охраняемое личное пространство, смутила его покой.

— Матт, ты ни разу не потанцевал со мной…

Яуберт стоял на месте как вкопанный, не зная, на что решиться. Семи бутылок пива и двух лет самокопания достаточно, чтобы притупились все нормальные человеческие чувства. Он скрестил руки на груди, словно желая оградить себя от непрошеного вторжения.

Ивонна положила ему руку на плечо, задев грудью локоть.

Как выросла дочь соседа! Яуберт вспомнил о стаканах с запретным бренди, которые старательно прятали юнцы.

— Ивонна…

— Все зовут меня Бонни.

Впервые он посмотрел ей в лицо. Девушка не сводила с него взгляда — торжествующего, страстного, многозначительного. Рот приоткрыт, губы похожи на спелые вишни… Да, она уже не ребенок!

Яуберт похолодел от страха. Больше всего он боялся вновь пережить унижение.

Неожиданно он почувствовал, что его тело откликается на ее недвусмысленный призыв. На секунду он вспомнил, что способен на обычные человеческие радости. А потом… его снова накрыло волной страха. Ему казалось, что он не имеет права радоваться физической стороне жизни. Прошло больше двух лет… Девчонка, наверное, просто шутит. Он опустил руки, собираясь отстранить ее.

Ивонна Стоффберг расценила его жест по-своему. Она бросилась к нему, обняла, крепко обхватила руками, впилась своими влажными губами в его губы, раздвигая их языком. Она прильнула к нему всем телом, и он почувствовал ее тепло и возбуждение.

Кто-то на кухне позвал ребенка, и Матт Яуберт, похолодев от ужаса, мигом спустился с небес на землю. Отстранив Ивонну, он направился к дому.

— Извини, — буркнул он через плечо, сам не зная почему.

— Матт, я уже не школьница. — В голосе Ивонны не слышалось упрека.

Он бежал к себе домой, ища спасения. Не думать о случайном происшествии! Скорее спрятаться от всех!

Повсюду слышались поздравления, радостные возгласы: «С Новым годом!» Соседи пускали фейерверки, у кого-то играли на трубе.

Вот, наконец, и дом. Он шагал по дорожке между деревьями. Лара ухаживала за живой изгородью, сажала цветы. Яуберт не сразу попал ключом в замок. Отпер дверь, направился в спальню. Там стояла кровать, в которой спали они с Ларой. Над кроватью висела картина, купленная ею на блошином рынке в Грин-Пойнте. Он пленник в собственном доме, а вещи — его тюремщики.

Яуберт разделся, натянул черные пижамные штаны, откинул одеяло, лег.

Ему не хотелось думать о том, что произошло.

Но локоть еще помнил прикосновение нежной девичьей груди, губы тосковали по ее настойчивой жадности.

Прошло два года и три месяца после смерти Лары. Два года и три месяца.

Недавно под вечер он очутился на Фортреккер-роуд и вдруг обратил внимание на паркоматы. Серые колонки стояли на тротуаре через равные промежутки; их было много. Казалось, они тянулись до самого горизонта на прямой, как стрела, улице. Паркоматы были самодовольными и равнодушными; они как будто караулили прохожих. Под вечер машин на улице не было, и парковочные счетчики остались без работы. Тогда Яуберт неожиданно подумал: наверное, то, что случилось с Ларой, превратило его в такой же бездушный автомат. Сплошное раздражение днем, никакого удовлетворения по ночам.

Организм отказывался соглашаться с ним.

Он похож на старый, ржавый мотор, который сипит, кашляет, старается изо всех сил и захлебывается без смазки. В подсознании еще живет память о такой смазке, благодаря которой мозг отдает нужные приказы и кровь приливает к нужным местам. Но мотор захлебывался, искрил. Короткое замыкание.

Яуберт открыл глаза, уставился в потолок.

В кровь проникла зараза, вирус. Он чувствует первые слабые симптомы болезни. У него еще не опухоль, которая разрастается и давит на соседние органы, но… Болезнь проявляется в лихорадке, которая постепенно охватывает весь организм и вымывает из кровеносной системы алкоголь, не давая ему уснуть.

Яуберт долго ворочался и метался, не находя себе места. Потом встал и открыл окно. В свете уличного фонаря его торс блестел от пота. Он лег в постель, повернулся на спину. Как справиться с одиночеством — одиночеством и унижением?

Мучительные мысли о прошлом, мучительное желание — как больно!

Его захватило вихрем; он несся поверх всех барьеров.

В голове смешались страх, физическое желание и воспоминания о прошлом. Лара… Как он соскучился по ней — и как ненавидел ее! Сколько боли она ему причинила! Но… какая же она была красавица! Гибкая, податливая, темпераментная, озорная… Изменница.

Мягкая грудь прижимается к его локтю. Дочь соседа…

Из-за Лары он превратился в бездушный автомат. Из-за Лары, которой уже нет.

Лара умерла.

Он метался, пытаясь избавиться от мучающих воспоминаний, чтобы успокоиться под прикрытием тоски. Последние несколько месяцев он привык к своей депрессии и даже научился выживать благодаря ей.

Но сейчас впервые за два года и три месяца Матт Яуберт не захотел искать спасения в тоске по жене. Повернулась рукоятка, переключились передачи, поршни задвигались. Искру высекла Ивонна Стоффберг. Они вместе боролись с подступающей серостью.

Он почувствовал, как Ивонна Стоффберг снова жадно целует его в губы.

Лара умерла. Он забылся тревожным сном. Поединок, в котором нет победителя. Новое испытание.

Находясь между сном и явью, он осознал, что снова хочет жить. Прежде чем его в очередной раз победил страх, он заснул.

3

Сержант уголовного розыска Бенни Гриссел прозвал здание в Бельвиле, где размещался отдел убийств и ограблений, «Кремлем».

У Бенни Гриссела было хорошо развито чувство юмора, отточенное за девять лет службы. Ежеутренние совещания в конференц-зале «Кремля» Гриссел именовал «парадом-алле».

Впрочем, он упражнялся в остроумии еще в те времена, когда их командиром был худой, аскетичный полковник Вилли Тил. Увидев, как мрачно Тил вышагивает по коридору, толстяк сержант Тони О'Грейди однажды заметил: «Кабы не милость Божия, так шел бы и сам Господь». О'Грейди громко расхохотался своей шутке, не признавшись, что позаимствовал высказывание у Черчилля.[2] Впрочем, никто из сослуживцев ни о чем не догадался.

Сегодня утром все было по-новому. Тил, начальник отдела убийств и ограблений, 31 декабря получил преждевременную отставку. По его словам, он собирался выращивать овощи на своей ферме в Филиппи.

Преемником Тила стал полковник Барт де Вит. Назначение было подписано министром юстиции. Новым чернокожим министром юстиции. Начиная с 1 января отдел убийств и ограблений официально вливался в правоохранительную систему новой Южной Африки. Барт де Вит был членом АНК, хотя незадолго до того, как его сделали начальником убойного отдела, вышел из партии. Страж порядка должен быть беспристрастным.

1 января в семь минут восьмого Яуберт вошел в конференц-зал. Сорок детективов уже сидели на сине-серых казенных стульях, скрепленных между собой по рядам. Все перешептывались, обсуждая нового командира, Барта де Вита.

Бенни Гриссел поздоровался с Маттом. Капитан Гербранд Фос поздоровался с ним. Остальные шушукались, не обращая на него внимания. Яуберт устроился в уголке.

Ровно в 7:15 в зал вошел начальник уголовного розыска в парадной форме. За ним шагал полковник Барт де Вит.

Сорок одна пара глаз следила за вошедшими. Начальник уголовного розыска встал перед телевизором. Де Вит сел на один из двух пустовавших стульев. Начальник уголовного розыска поздоровался с детективами, поздравил всех с Новым годом и произнес речь. Правда, сотрудники отдела убийств и ограблений слушали его не очень внимательно. Они сосредоточили все свое внимание на полковнике. Пришел новый человек, от которого во многом зависит их будущее.

Роста Барт де Вит был невысокого, довольно тщедушный. На голове — жидкий венчик черных волос. Нос напоминал орлиный клюв; сбоку на щеке — большое родимое пятно. В общем, внешность полковника не произвела на подчиненных особого впечатления.

Под конец своей речи, посвященной политической обстановке и целям и задачам ЮАПС,[3] начальник уголовного розыска официально представил собравшимся полковника де Вита. Полковник тут же вскочил с места, откашлялся, потер родинку указательным пальцем.

— Коллеги! Для меня большая честь… — Голос у нового командира оказался гнусавым и скрипучим. Он напоминал скрежет электропилы. Держа речь, полковник стоял прямо, как палка, расправив плечи и убрав руки за спину. — У нашего бригадира очень много дел, поэтому он попросил его отпустить. — Де Вит улыбнулся, и начальник уголовного розыска сразу же направился к выходу.

Новый командир и подчиненные остались одни. Они оценивающе смотрели друг на друга.

— Итак, коллеги, давайте познакомимся. Я уже вас некоторым образом знаю, так как просмотрел ваши личные дела, но вы меня не знаете. А мне известно, как быстро распространяются всякие слухи о начальстве. Вот почему я взял на себя смелость вкратце познакомить вас с моей биографией. Как, возможно, многие из вас слышали, я не являюсь кадровым сотрудником полиции. Но за это нужно, если так можно выразиться, поблагодарить так называемый режим апартеида. Я обучался в Университете Южной Африки на факультете полицейской подготовки, однако из-за своих политических взглядов не смог оставаться на родине…

Де Вит криво улыбнулся. Зубы у него были желтоватые, но ровные. Он говорил бегло, не мямля, привычно сыпал обкатанными фразами.

— Вместе с другими отважными патриотами я оказался в ссылке. И там мне предоставили возможность продолжить обучение. В 1992 году АНК направил меня и еще нескольких человек в Великобританию. Больше года я провел в Скотленд-Ярде.

Де Вит оглядел зал, словно ожидал аплодисментов. Указательный палец привычно тер родимое пятно.

— В прошлом году я собирал в Скотленд-Ярде материалы для докторской диссертации. Поэтому я в курсе последних мировых достижений в сфере борьбы с преступностью, о чем вы…

Де Вит обвел пальцем зал, словно желая включить в свое «вы» всех присутствующих.

— …о чем вы не пожалеете.

Он снова сделал паузу, предоставив подчиненным возможность похлопать. Однако ответом ему было красноречивое молчание.

Гербранд Фос повернулся к Яуберту, закатил глаза и прошептал:

— «Отважные патриоты»…

Яуберт уставился в пол.

— Вот и все о моей биографии. Коллеги, все мы боимся перемен. Тоффлер,[4] как вам известно, предостерегает от недооценки влияния перемен на человеческую психику. Но с переменами в конце концов приходится как-то сживаться. Я облегчу вам задачу. Сейчас я объясню, чего жду от вас. Заранее подготовившись к переменам, вы легче справитесь с ними…

Никто из детективов отдела убийств и ограблений ни про какого Тоффлера не слышал. Бенни Гриссел усиленно растирал ладонями виски, словно желая запустить остановившиеся мозги. Де Вит продолжал, не обращая внимания на манипуляции Гриссела:

— Коллеги, я требую от вас лишь одного. Результативности. Министр назначил меня начальником отдела, потому что питает определенные надежды. И я намерен приложить все свои силы, чтобы оправдать его доверие.

Де Вит ткнул пальцем в воздух:

— Постараюсь создать в нашем отделе атмосферу, максимально способствующую достижению высоких результатов. Я намерен ввести в практику более современные принципы управления и подготовки в соответствии с новейшими методиками борьбы с преступностью. Но чего же я вправе ожидать от вас? Какова, так сказать, цена? Я вправе требовать от своих подчиненных следующего…

Указательный палец ткнул в сидящих в зале.

— Во-первых, верности. Верности полиции и ее целям, верности нашему отделу, вашим товарищам и мне. Во-вторых, самоотверженности. Я жду от вас упорного труда. На работе вы должны выкладываться не на девяносто, а на все сто процентов. Повышать процент раскрываемости… Да, коллеги, мы должны стремиться свести наши ошибки к нулю.

Детективы понемногу оживали. Новый начальник говорил по-новому, но смысл оставался тем же, что и всегда. Он требовал от них не более того, что требовали его предшественники. Больше работать за ту же несоразмерно низкую плату. Повышать процент раскрываемости — и давать ему возможность отчитываться перед вышестоящим начальством. И тогда ему гарантировано повышение. Короче говоря, цели нового командира были ясны. С ним можно ужиться, несмотря на то что он был членом АНК.

Яуберт вынул из кармана красную пачку «Уинстона» и закурил. Еще несколько детективов последовали его примеру.

— В-третьих, я жду от вас физического и душевного здоровья. Коллеги, я искренне верю в постулат, что в здоровом теле — здоровый дух. Знаю, то, что я сейчас скажу, вам не понравится, но тем не менее я вынужден сказать вот что.

Де Вит сцепил кисти рук за спиной и снова расправил плечи, словно готовясь выдержать бой.

— Каждому из вас придется дважды в год проходить медосмотр. Результаты я разглашать не намерен, они будут известны врачу, вам и мне. Но если врач обнаружит определенные… проблемы, я потребую от вас их устранить. — Полковник расцепил сведенные за спиной руки и выставил вперед ладони, словно отбиваясь от нападающих. — Знаю-знаю. То же самое было в Скотленд-Ярде. Не спорю, постоянно поддерживать хорошую физическую форму очень трудно. Вы постоянно находитесь в стрессовых условиях, а рабочий день у вас ненормированный. Но, коллеги, чем лучше ваше физическое состояние, тем легче вы справляетесь со стрессом. Не буду переходить на личности, но у некоторых из вас лишний вес. Есть такие, кто курит и пьет.

Яуберт покосился на свою сигарету.

— Но я уверен, что вместе мы одолеем вредные привычки. Вместе мы изменим ваш образ жизни, поможем вам стать крепче и сильнее. Не забывайте, коллеги, вы — элита Южно-Африканской полицейской службы, вы ее лицо, визитная карточка, как внутри страны, так и в международном масштабе. Вы, так сказать, — послы доброй воли. Но самое главное — вы обязаны поддерживать себя в хорошей форме ради себя самих.

Де Вит снова ненадолго замолчал, ожидая аплодисментов. Яуберт затушил окурок. Он увидел, что Фос закрыл лицо руками. Фос не курил, но обожал пиво.

— Хорошо, — заявил де Вит, — давайте распределим обязанности на сегодня. — Он достал из кармана блокнот и раскрыл его. — Капитан Маркус Яуберт… Где капитан Яуберт?

Яуберт поднял руку.

— Капитан, официально мы с вами познакомимся чуть позже. Вас зовут Маркус? Коллеги называют вас…

— Матт, — сказал Яуберт.

— Как?

— Как мат в спортзале, — подал голос кто-то сзади.

Детективы заулыбались.

— Меня зовут Матт, — чуть громче повторил Яуберт, но де Вит не расслышал.

— Спасибо, капитан. Итак, на следующей неделе по городу дежурит капитан Макс Яуберт. С ним — лейтенант Леон Петерсен, сержанты Лау и Гриссел, сержант О'Грейди, констебли Тернер, Мапонья и Сниман. Со временем, коллеги, я познакомлюсь со всеми вами поближе. В праздники дежурил капитан Гербранд Фос. Капитан, мы вас слушаем…

В силу специфики своей работы детективы отдела убийств и ограблений не могли без конца сочувствовать коллеге, почему-либо потерявшему хватку. Однако промахи и ошибки встречались с пониманием: такое могло случиться с каждым. Радуясь, что промах допустили не они, сослуживцы сочувствовали оступившемуся месяц-другой. Потом же сострадание становилось тяжелым жерновом, мешающим выполнять профессиональные обязанности.

Двое сотрудников Матта Яуберта продолжали сочувствовать ему на протяжении двух лет — каждый по собственным мотивам.

Гербранд Фос испытывал ностальгию. Они с Яубертом вместе пришли в отдел убийств и ограблений. Сначала оба были в чине сержантов. Две восходящих звезды. Вилли Тил позволял им конкурировать между собой, но повышали их одновременно. Сначала их вместе сделали адъютантами, потом лейтенантами. Они стали легендарными личностями. Кейптаунская газета «Бюргер», выходящая на африкаансе, посвятила им статью на развороте первой полосы, когда им одновременно присвоили звание капитана. Их всегда повышали одновременно, вместе. На молодую журналистку, репортера отдела криминальной хроники, оба произвели сильное впечатление.

«Капитан Фос — экстраверт, рослый мужчина с ангельским личиком, ямочками на щеках и ярко-голубыми глазами. Капитан Матт Яуберт — тихоня. Ростом он еще выше Фоса, его плечи занимают весь дверной проем. У него ястребиное лицо — карие глаза, которые видят тебя насквозь», — цветисто написала она.

А потом случилась беда — гибель Лары. Фос понимал чувства коллеги. Яуберту больше не хотелось ни с кем конкурировать. Гербранд Фос начал ждать, когда же Яуберт закончит траур. Ждал до сих пор.

Яуберт просматривал материалы первого дела за утро. Еще семнадцать серовато-желтых картонных папок ждали своей очереди на письменном столе. За дверью ходил туда-сюда Фос; Яуберт понимал, что Фосу хочется поговорить. Наконец Фос просунул голову в дверь и приглушенно сказал, как если бы рядом был де Вит:

— Общий прогноз — полное дерьмо. — Язык у Гербранда Фоса был острый; им можно было пользоваться вместо оружия.

Яуберт кивнул. Фос присел на серо-синий стул.

— Эти мне патриоты! От их речей просто тошно делается. В Скотленд-Ярде он был… Матт, скажи мне, что деятели из Скотленд-Ярда знают об Африке? Заметил, он все время зовет нас «коллегами». Ну какой начальник называет своих подчиненных «коллегами»?

— Герри, он новичок. Это пройдет.

— Он хочет нас видеть. Остановил меня в столовой и сказал, что собирается побеседовать с каждым из нас наедине. Я… — Фос посмотрел на часы, — должен быть у него сейчас. Ты следующий. Матт, нам с тобой нужно держаться заодно. Мы тут два старших офицера. Надо с самого начала поставить этого слюнтяя на место. Слыхал, как он распространялся насчет физической формы? Чего доброго, заставит нас каждое утро делать зарядку в парке!

Яуберт улыбнулся. Фос встал.

— Когда поговорю с ним, зайду к тебе. Но помни: мы братья. Пусть мы и не такие долбаные патриоты, как он.

— Да все нормально, Матт, он просто свистит, — заявил Фос через тридцать пять минут, снова входя в кабинет к Яуберту. — Он тебя ждет. Держался вполне дружелюбно, наговорил массу комплиментов.

Яуберт вздохнул, надел пиджак и вышел в коридор.

Полковник Барт де Вит занял бывший кабинет Вилли Тила и все там переделал. Яуберт сразу заметил перемены, как только постучал и его пригласили войти.

Исчезли фотографии сотрудников отдела, висевшие на стене. Вместо старого и грязного зеленого коврового покрытия постелили новое, синее. Исчез чахлый цветок в горшке, стоявший в углу. Теперь на свежеокрашенной белой стене висели три диплома. А в углу появился журнальный стол с табличкой: «Здесь не курят». На письменном столе стояла рамка с четырьмя фотографиями. Улыбающаяся женщина в очках с толстой оправой, мальчик-подросток с носом как у отца, девочка-подросток в очках с толстой оправой. На четвертом снимке были изображены де Вит и министр юстиции.

— Капитан, садитесь, пожалуйста. — Де Вит показал на сине-серый стул. Сам он тоже сел и сразу заулыбался. Потом он придвинул к себе толстую папку с личным делом, открыл. — Значит, вы говорите, что вас зовут Макс?

— Матт.

— Матт?

— Полковник, это сокращение от моих инициалов. При крещении меня назвали Маркус Андреас Тобиас Томас. Матт. Так меня называл отец. — Яуберт говорил тихо, терпеливо.

— А-а-а! Ваш отец ведь тоже был кадровым сотрудником?

— Да, полковник.

— Но офицером так и не стал?

— Да, полковник.

— Ясно.

На секунду в кабинете повисло неловкое молчание. Потом де Вит снова взял папку с личным делом.

— Капитан, раскрою карты сразу. Раньше я не скрывал своих политических взглядов, сейчас не скрываю своих взглядов на работу. Я намерен быть с вами предельно откровенным. В последнее время ваши дела идут не слишком хорошо. После гибели вашей жены.

Улыбка на лице де Вита не вязалась с серьезностью тона. Матту Яуберту стало не по себе.

— Она тоже служила в полиции, верно?

Яуберт кивнул. Интересно, подумал он, много ли известно человеку, сидящему напротив. Он сжался; в голове одна за другой закрывались дверцы. Сработала внутренняя защита.

— Она погибла, выполняя свой долг?

Яуберт снова кивнул; сердце забилось чаще.

— Трагедия. Но, капитан, при всем моем к вам уважении… с тех пор ваши показатели заметно упали… — Де Вит снова глянул в личное дело. — Выговор, две жалобы от семи служащих сержантского состава. Снижение процента раскрываемости…

Яуберт посмотрел на снимок де Вита и министра. Министр был на полметра выше его нового начальника. Оба широко улыбались. Они стояли анфас. Родимое пятно было отчетливо видно.

— Вы ничего не хотите сказать по этому поводу?

— Полковник, все есть в моем личном деле.

— Дисциплинарное взыскание. — Де Вит перечел лежащий перед ним документ. — Дело Вассермана. Вы отказались объяснить… — Де Вит ждал, что Яуберт как-то среагирует. Молчание становилось зловещим.

— Полковник, все есть в моем личном деле. Я не стал ничего объяснять, потому что показания сержанта Потгитера были совершенно верными.

— И вас признали виновным в нарушении должностной инструкции.

— Да, полковник, строго говоря, я ее нарушил.

— А как быть с двумя заявлениями от имени семи служащих сержантского состава о том, что они не хотят работать под вашим началом?

— Полковник, я их не виню.

Де Вит развалился в кресле, как магнат.

— Мне нравится ваша искренность, капитан.

Яуберт никак не мог взять в толк, как новый командир может улыбаться и одновременно говорить неприятные вещи.

— Но не знаю, будет ли одной искренности достаточно, чтобы спасти вас. Видите ли, капитан, мы живем в новой стране. И нам всем необходимо вносить вклад в ее процветание. Те, кто не может приспособиться к новым условиям, должны уйти. На командные должности рекомендуется продвигать представителей ранее дискриминируемых слоев общества. В том числе и в полиции. Мы не можем себе позволить сохранять старые кадры только из сентиментальных соображений. Понимаете?

Яуберт кивнул.

— Напомню, я в полиции человек новый. На меня сильно нажимают. И не только на меня — на все новое руководство. Многие заранее злорадствуют, предвидя наши ошибки. Белые не простят промахов правительству чернокожего большинства; они потирают руки и улыбаются: мол, что мы вам говорили? — Де Вит подался вперед и заулыбался еще шире. — Мы не должны ошибаться. Мы с вами понимаем друг друга?

— Да, полковник.

— Те, кто не может приспособиться, должны уйти.

— Да, полковник.

— Капитан, задайтесь вопросом, кто вы — победитель или неудачник? И тогда вы всегда будете здесь желанным гостем.

— Да, полковник.

Де Вит глубоко вздохнул, не переставая улыбаться.

— Сегодня в 14:00 ваш первый медосмотр. И последнее: руководство полиции привлекло в помощь сотрудникам двух психологов. Возможно, кому-то не обойтись без специальной помощи. Я направил им на рассмотрение ваше личное дело. О результатах они вас известят — скорее всего, уже завтра. До свидания, капитан!

4

Семьдесят пять лет назад Премьер-банк начинал свою деятельность в качестве строительного общества — он предоставлял долгосрочные ссуды для строительства или приобретения жилья. В последнее время бывшие строительные общества, в том числе и «Премьер», значительно расширили спектр своей деятельности.

Теперь клиенты банка не только брали ссуды на покупку жилья. Банк предоставлял кредиты, оформлял рассрочку и разработал много других программ, привлекательных для современного человека.

Для обычных клиентов банк подготовил план под названием «Рубин» с розовато-лилово-серой чековой книжкой, на которой был изображен красный драгоценный камень. Клиенты с доходом повыше и кредитом побольше могли рассчитывать на план «Изумруд» и зеленую чековую книжку. Однако больше всего руководство «Премьера» ценило клиентов, оформлявших план «Алмаз».

Увидев, что к ее окошку направляется симпатичный загорелый блондин в дорогом сером костюме и очках с золотой оправой, Сюсан Плос ван Амстел сразу поняла, что перед ней потенциальный «алмазный» клиент.

У тридцатичетырехлетней толстушки Сюсан было трое детей, которые до вечера находились в детском саду, и муж, который коротал вечера в гараже, где возился со стареньким фордиком-англия 1962 года выпуска. Когда блондин улыбнулся, Сюсан снова почувствовала себя молодой. Зубы у незнакомца были безупречные, ослепительно-белые. Черты лица мелкие, но при этом мужественные. Он был похож на кинозвезду. На сорокалетнего героя-любовника.

— Добрый день, сэр. Чем я могу вам помочь? — Сюсан постаралась улыбнуться как можно шире.

— Здрасте. — Голос у блондина оказался низким, бархатистым. — Мне говорили, что в этом филиале самые красивые служащие. Вижу, так оно и есть.

Сюсан покраснела, опустила глаза. Ей стало невыразимо приятно.

— Солнышко, окажите мне любезность…

Сюсан снова подняла голову. Неужели клиент намерен сделать ей непристойное предложение?

— Конечно, сэр. Все, что угодно!

— Ах, какие опасные слова, солнышко! Очень опасные слова. — Блондин многозначительно улыбнулся.

Сюсан хихикнула и покраснела еще гуще.

— То, что вы имели в виду, оставим на потом. А пока, пожалуйста, возьмите вон тот мешок для денег и набейте его купюрами — по пятьдесят рандов и выше. У меня под курткой моя верная пушечка. — Он слегка отвернул полу куртки. Сюсан увидела рукоятку пистолета. — Ее мне очень не хочется доставать. Но ты вроде бы девочка красивая и умная. Если быстро мне поможешь, я уйду, и ничего плохого не случится. — Он по-прежнему говорил спокойно, светским тоном.

Сюсан растерянно посмотрела на него. Может быть, симпатичный клиент просто шутит? Но блондин не улыбался.

— Вы серьезно?!

— Конечно, солнышко.

— Господи боже!

— Да, солнышко, клади купюры покрупнее.

У Сюсан затряслись руки. Она вспомнила, как их инструктировали: «Тревожная кнопка находится под столом. Нажмите ее». Ноги сделались ватными. Руки механически взяли мешок для денег. Она выдвинула ящик, начала перекладывать купюры в мешок. «Нажмите кнопку».

— У тебя отличные духи. Как называются? — светским тоном осведомился блондин.

— «Тайна королевы». — Сюсан снова покраснела, несмотря ни на что. Купюры по пятьдесят закончились. Она протянула грабителю мешок. «Нажмите кнопку»…

— Ты просто умница. Спасибо! Передай мужу, чтобы глаз с тебя не спускал. Иначе тебя кто-нибудь похитит. — Вор широко улыбнулся, схватил мешок и вышел. Когда он толкнул стеклянную дверь, Сюсан Плос ван Амстел нажала тревожную кнопку носком ноги.

— Скорее всего, он был в парике, но мы все равно сделаем фоторобот, — говорил Матт трем репортерам. Он лично вел дело об ограблении «Премьера», потому что его подчиненных бросили на другие дела: бездомный, напившись денатурата, поджег подружку; в Бракенфелле вооруженные преступники ограбили рыбный магазин; в Митчеллз-Плейне тринадцатилетнюю девочку изнасиловали четырнадцать бандитов.

— Он взял всего семь тысяч рандов. Должно быть, непрофессионал, — заметила репортер «Аргуса», посасывая кончик шариковой ручки.

Яуберт промолчал. С журналистами проще помалкивать. Он посмотрел сквозь стеклянную дверь на кабинет управляющего, где Сюсан Плос ван Амстел заново пересказывала случившееся толпе клиентов.

— Грабитель по кличке Солнышко. Красивая выйдет статья. Как думаете, капитан, он не остановится? — спросил репортер «Бюргера».

Яуберт пожал плечами.

Больше вопросов не было. Репортеры поблагодарили его, Яуберт попрощался и снова сел. Художник, который должен рисовать фоторобот, уже едет.

Домой он поехал на служебной машине, потому что его могли в любое время дня и ночи вызвать на работу. По пути он заехал в букинистический книжный магазин на Куберг-роуд. В дверях стоял хозяин, Билли Волфардт.

— Здрасте, капитан. Ну, как там поживают убийцы и грабители?

— Как всегда, Билли.

— Получил две книжки Бена Бовы, но, по-моему, они у вас уже есть.

Яуберт прошел в секцию научной фантастики.

— Есть еще новый Уильям Гибсон.

Яуберт пробежал пальцем по корешкам. Билли Волфардт развернулся и зашагал к кассе у дверей. Он знал: с капитаном не поболтаешь.

Яуберт полистал книги Бовы, поставил назад, на полку, взял книгу Гибсона, расплатился, попрощался. Заехал в «Курочку по-кентуккийски», взял еду с собой.

Под входной дверью лежал конверт. Яуберт отнес его на кухню вместе с книжкой и курицей.

Конверт был нежно-голубым, в мелкий цветочек. Яуберт отложил покупки, вынул из ящика нож, вскрыл письмо. Из конверта выпал сложенный пополам надушенный листок бумаги — тоже в цветочек. Запах показался ему знакомым. Яуберт развернул листок. Почерк женский, буквы крупные, закругленные.

Не признаюсь, милый,

В том, чего желаю,

Но в тебе, любимый,

Пламя разжигаю.

Ты меня попробуй,

Ты меня возьми,

Словно яркой бабочке,

Крылья опали.

Стихи не были подписаны. Вместо подписи — духи. Знакомый аромат.

Яуберт присел за стол. Зачем она издевается над ним? Он не хотел повторения вчерашней ночной сцены.

Он перечел нескладные вирши, и в его голове невольно возникло видение. Обнаженная Ивонна Стоффберг предлагает ему свое юное тело, полные округлые груди блестят от пота…

Он выкинул и стихи, и конверт в мусорное ведро и, пробормотав что-то неразборчивое, зашагал к себе в комнату. Только этого ему не хватало! Он просто не выдержит. Он швырнул галстук на кровать, сходил на кухню за книжкой, унес ее в гостиную.

Сосредоточиться оказалось трудно. Кое-как одолев семь страниц, он вынул из мусорного ведра стихи и перечел их, злясь на самого себя.

Может, позвонить ей? Просто чтобы поблагодарить.

Нет!

Трубку может снять ее папаша, а он не хочет выяснять отношения.

Просто сказать: «Спасибо».

Он думал, что плотские желания давно отмерли в нем. Во всяком случае, так ему казалось всего сутки назад.

Зазвонил телефон. Яуберт вздрогнул от неожиданности, встал, пошел в спальню.

— Яуберт.

— Капитан, вас срочно вызывают в Ньюландз. Возле отеля «Холидей-Инн» была перестрелка. Убит белый мужчина.

— Еду.

5

Вторым детективом, не поставившим крест на Матте Яуберте, был сержант Бенни Гриссел. Несмотря на свой цинизм, Гриссел пил как сапожник. Он отлично понимал, почему Яуберт охладел к работе. Гриссел знал: если сотрудник отдела убийств и ограблений надломился, значит, в его жизни произошло что-то очень серьезное. Нельзя просто так взять и охладеть к работе, одним из непременных условий которой является ежедневное столкновение со смертью.

Чуть больше года Гриссел наблюдал за тем, как Яуберта все глубже засасывает трясина тоски и жалости к себе… Гриссел сомневался, что капитан сумеет выбраться из трясины самостоятельно, но говорил себе: лучше уж депрессия, чем бутылка. Уж с чем, с чем, а с бутылкой Бенни Гриссел был хорошо знаком. Спиртное рассеивает мрак. Но оно же толкает в пропасть твоих близких: жену и двоих детей. Они стремятся держаться подальше от сквернослова и пьяницы, который все чаще распускает руки по вечерам…

Нет, Матт Яуберт справлялся со стрессом гораздо достойнее.

Гриссел, мужчина среднего роста, со славянским типом лица, черноволосый, первым прибыл на место происшествия. Его синий костюм был помят, волосы отросли длиннее, чем нужно.

Яуберт протолкался сквозь толпу зевак, поднырнул под желтую ленту, которой полицейские огородили место происшествия, и подошел к Грисселу, беседовавшему с молодым блондином. Труп успели накрыть одеялом; он бесформенной грудой лежал у синевато-стального БМВ.

— Капитан! — Увидев Яуберта, Гриссел улыбнулся. — Познакомьтесь с мистером Мерриком. Он нашел тело и позвонил в участок со стойки портье. — От Гриссела явственно пахло спиртным.

Яуберт посмотрел на Меррика: очки в золотой оправе, редкие усы. Лицо бледное; судя по всему, его только что вырвало. Да, труп — зрелище не из приятных.

— Мистер Меррик — постоялец отеля. Он вышел из машины на стоянке и шел к себе, но заметил тело.

— Просто ужас… Мне стало плохо, — сказал Меррик. — Но надо выполнять свой долг…

Гриссел похлопал Меррика по плечу:

— Пока можете идти. Если вы нам понадобитесь, мы знаем, где вас найти, — произнес он на безупречном английском.

Они с Яубертом подошли к трупу.

— Фотограф уже едет. Еще я вызвал патологоанатома и бригаду из отдела криминалистической экспертизы. Они снимут отпечатки пальцев. Убитый — белый. — Гриссел откинул одеяло.

Между открытыми глазами покойника зияло маленькое круглое отверстие правильной формы — озерцо, наполненное кровью.

— Вы вот на что взгляните. — Гриссел сдвинул одеяло ниже.

Яуберт увидел еще одну рану, побольше. Дорогой пиджак, галстук и рубашка были пробиты, в груди зияла красно-черная дыра.

— Господи! — воскликнул Матт Яуберт. Он вполне понимал Меррика.

— Крупный калибр.

— Да, — согласился Гриссел. — Как из пушки.

— Посмотрим карманы, — распорядился Яуберт.

— Не ограбление, — хором заявили оба, увидев на руке покойного золотые часы «Ролекс». Оба понимали, что дело осложняется.

Яуберт быстро положил ладонь на лоб убитому, закрыл ему глаза. Мертвые беззащитны. Они все похожи: хрупкие, жалкие, изломанные. Руки и ноги вывернуты под неестественным углом. Мертвые не могут закрыться, защититься от внешнего мира. Яуберт заставил себя сосредоточиться на технических подробностях.

За спиной послышались голоса. Приехало подкрепление. Яуберт встал. Все подходили к трупу, осматривали его. Гриссел отгонял тех, кто загораживал свет, — уличный фонарь и так горел тускло.

— Прочешите весь квартал. Каждый сантиметр! Начните с той стороны.

Несмотря на недовольство, все сразу же приступили к делу. Осмотр по горячим следам чрезвычайно важен. Гриссел осторожно обыскал карманы покойного, нашел чековую книжку и ключи от машины. Ключи он швырнул своему помощнику, Баси Лау.

— От БМВ. Попробуйте ближайшую, может, подойдет.

Тем временем Гриссел открыл серую чековую книжку.

— Есть фамилия, — сказал он. — Дж. Дж. Уоллес. И адрес. Констанция, Оксфорд-стрит, девяносто шесть.

— Ключи подходят, — сообщил Лау, осторожно вытаскивая ключи из замка, чтобы не оставить на машине свои отпечатки.

— Богатенький, — заметил Гриссел. — Мы опять попадем на первые полосы.

Стреляную гильзу нашел молодой констебль Геррит Сниман. Она валялась под соседней машиной.

— Капитан! — позвал он.

Сниман был еще неопытный; он не сразу понял, насколько важна его находка. Яуберт и Гриссел подошли к нему. Сниман светил на гильзу карманным фонариком. Яуберт поднес металлическую трубочку к свету, повертел в пальцах. Гриссел подошел ближе, прочитал выбитые на гильзе цифры.

— Семь шестьдесят три.

— Не может быть! Ведь она короткая. Пистолетная.

— Вот, пожалуйста. Семь запятая шестьдесят три. Кажется, так. Разве что надпись стерлась?

— Может, последняя цифра не «три», а «два»?

Бенни Гриссел с сомнением посмотрел на Яуберта:

— Может быть. Значит, вариант только один.

— «Токарев», — вздохнул Яуберт. — ТТ.

— С такими ходят боевики АОАН. Армии освобождения африканского народа.[5] — Бенни вздохнул. — Политика, мать ее!

Яуберт подошел к машине.

— Надо сообщить полковнику.

— Де Виту? Да он просто обделается со страху! — В свете уличного фонаря на лице Гриссела расплылась улыбка.

Яуберт и забыл, что их командир — уже не Вилли Тил. Ему стало муторно и противно; откуда-то изнутри поднимался туман.

Дом номер 96 по Оксфорд-стрит оказался большим одноэтажным особняком, стоящим на огромном участке земли. Роскошный ухоженный сад поражал воображение даже в полумраке.

Они позвонили. Слышно было, что в доме включен телевизор. Шли секунды. Яуберт невольно пожалел обитателей дома. Уходят последние секунды их беззаботной жизни. Ангелы смерти на пороге. Совсем скоро беспечной жизни Уоллесов настанет конец.

Открывшая дверь женщина смотрела на них неприязненно. Лоб прорезала вертикальная морщина. Яуберту бросились в глаза ярко-желтый фартук и прядь темно-рыжих волос.

В мелодичном голосе тоже слышалось раздражение.

— Чем я могу вам помочь?

— Миссис Уоллес? — спросил Яуберт. Потом он увидел ее глаза. Как и Гриссел. Они были разные: один — ярко-голубой, другой неопределенно-карий, не светлый, не темный. Яуберт быстро отвел взгляд.

— Да. — Хозяйка сразу поняла, что незваные гости — не торговцы, которые пытаются всучить ей какой-то товар. Ее лицо омрачилось. — Что-то с Джеймсом?

Из-за ее спины выглянул мальчик лет десяти:

— Мама, что случилось?

Она быстро обернулась:

— Джереми, иди к себе в комнату. — Она говорила мягко, но убедительно.

Мальчик ушел. Его мать посмотрела на детективов.

— Мы из полиции, — сказал Яуберт.

— Входите, — пригласила хозяйка, шире открывая дверь и снимая фартук.

Миссис Маргарет Уоллес рыдала горько, безутешно, уткнувшись головой в колени. Люстра в гостиной светила ярко; слезы на желтом шерстяном свитере блестели, как алмазы.

Яуберт и Гриссел старательно отводили глаза в стороны.

Яуберт сосредоточился на ножке стола в виде птичьей лапы с когтями. Больше всего на свете ему сейчас хотелось очутиться дома, в кресле, с книжкой на коленях и бутылкой пива в руке.

Из коридора снова высунулся мальчик. За ним шла девочка лет восьми-десяти.

— Мама! — тонким, испуганным голосом воскликнул мальчик.

Маргарет Уоллес расправила плечи, смахнула слезы и встала.

— Извините. — Она взяла детей за руки и увела их из гостиной. Закрылась дверь. После нескольких минут оглушительной тишины послышался плач. Потом все снова стихло.

Яуберт и Гриссел не смотрели друг на друга, потому что это было бы равносильно проявлению малодушия.

Наконец хозяйка дома вернулась. Плечи у нее были по-прежнему расправлены, как будто так ей легче было сдерживаться. Но видно было, что она держится из последних сил.

— Я должна позвонить матери в Токаи. Она присмотрит за детьми. У вас, наверное, ко мне много вопросов, — ровным голосом, как лунатик, произнесла Маргарет Уоллес.

Яуберт хотел было сказать, что они вернутся позже, что оставят ее наедине с ее горем. Но у него как будто язык прилип к гортани.

Маргарет Уоллес вернулась через несколько минут.

— Мама уже едет. Она сильная. Когда отец… Я попросила горничную заварить чай. Вы ведь не откажетесь от чая?

— Спасибо, но… — хрипло произнес Яуберт. Он откашлялся.

— Извините, я побуду с детьми до приезда мамы. — Не дожидаясь ответа, хозяйка скрылась в полутемном коридоре.

У Яуберта в кармане ожила рация. Он посмотрел на экран: «Перезвоните серж. Лау». И номер телефона.

После того как труп осмотрел патологоанатом, Яуберт отправил Лау и еще троих детективов в отель. Часть окон выходит на автостоянку. Возможно, кто-то из жильцов что-то заметил. Потом на место примчался Барт де Вит. Полковник тут же созвал пресс-конференцию и произнес целую речь, несмотря на то что у них пока не было ни одной зацепки. Сразу после начала речи Яуберт и Гриссел уехали на Оксфорд-стрит.

— Шут гороховый, — так отозвался о новом начальнике Бенни. — Долго он у нас не продержится.

А Яуберт думал о другом. Интересно, вызывал ли к себе новый начальник также и сержантов — познакомиться лично? И в курсе ли де Вит, что Гриссел пьет?

— Пойду перезвоню Баси. — Яуберт встал и направился в соседнюю комнату, откуда Маргарет Уоллес звонила матери. Из кухни доносился звон посуды — горничная накрывала к чаю.

Соседняя комната, похоже, была кабинетом. Посередине стоял письменный стол с компьютером и телефоном. Напротив, у стены, — стеллаж, набитый папками в твердом переплете. Яуберт увидел там и несколько книг. Дешевые издания по практике ведения бизнеса, несколько сводных выпусков «Ридерз дайджест» в подчеркнуто богатых кожаных переплетах. На стене у двери висели фотографии и дипломы. Был там и большой дружеский шарж, изображавший Джеймса Уоллеса — густые черные волосы, роскошные усы, толстые щеки, дорогой костюм. В одной руке нарисованный Уоллес держал кейс с надписью, очевидно названием фирмы: «Уоллес Квикмейл». В другой руке он сжимал крикетную биту.

Яуберт набрал номер отеля, откуда звонил Баси, и попросил позвать детектива Лау. Ему пришлось ждать несколько минут.

— Капитан?

— Он самый, Баси.

— Мы тут нашли одну дамочку. Блондинку. Она говорит, что Уоллес был с ней в ее номере. Но мы пока не стали ее допрашивать. Вас ждем.

— Побудьте, пожалуйста, пока с ней. Мы с Бенни немного задержимся.

— Конечно, капитан, — ответил Лау как будто язвительно. — Да, кстати, нашли еще одну стреляную гильзу. Под трупом.

Выходя из кабинета, Яуберт снова окинул взглядом шарж на стене. Да, грустно. Жизнь обрывается быстро, и ее уже не вернешь.

— Он начинал дело сам. — Маргарет Уоллес сидела на краешке большого удобного кресла, положив руки на колени. Голос ровный, сдержанный. — Выиграл тендер на доставку муниципальных счетов. Сначала было трудно. Пока не заказали в Соединенных Штатах адресограф и компьютер, приходилось вкладывать корреспонденцию в конверты вручную, штамповать. Я помогала мужу. Часто приходилось работать ночами. Два года назад он продал семьдесят процентов акций фирме «Промейл интернешнл», но оригинальное название они сохранили. Джеймс является членом совета директоров; он числится на должности консультанта.

Яуберт заметил, что она продолжает говорить о муже в настоящем времени. Завтра, после бессонной ночи, это пройдет.

— Ваш муж интересовался политикой?

— Политикой?! — По-видимому, Маргарет Уоллес совершенно не понимала, о чем он ее спрашивает.

— Мистер Уоллес был членом какой-нибудь политической партии? — уточнил Гриссел.

— Нет, он… — Голос вдовы дрогнул. Яуберт и Гриссел терпеливо ждали. — Он был аполитичным. Даже голосовать не ходил. Он говорит, что все политики одинаковы. Они хотят только одного: власти. А на народ им наплевать. — Морщина на лбу Маргарет Уоллес сделалась глубже.

— А может быть, он помогал наладить жизнь обитателей бывших гетто — тауншипов? Рассылал пособия?

— Нет.

— А его компания?

— Нет.

Яуберт попробовал зайти с другой стороны:

— Не знаете ли вы, не было ли у него в последнее время осложнений на работе?

Она тряхнула темно-рыжей гривой:

— Нет.

Моргнули разные глаза. Яуберт понял: вдова всеми силами старается сдержаться, не расплакаться. Он поспешил ей на помощь:

— Мы уверены, миссис Уоллес, у этой страшной трагедии должно быть какое-то логическое объяснение, какая-то причина, повод.

— Кто мог убить его? Разве в нашей стране мало совершается убийств и других страшных дел? Джеймс не был идеалом, но…

— Миссис Уоллес, возможно, произошел несчастный случай. Или же его пытались ограбить. Обычно в такого рода делах мотивом являются деньги, — сказал Гриссел.

Или секс, подумал Яуберт. Но с этим придется подождать.

— Не знаете ли вы, не был ли кто-нибудь должен вашему мужу? Скажем, другая компания.

Маргарет Уоллес снова покачала головой:

— Джеймс был очень бережлив. Даже не играл в азартные игры. В прошлом году мы ездили в Сан-Сити вместе с его сослуживцами из «Промейла». Он взял с собой в казино пять тысяч рандов и обещал: когда проиграет их, остановится. Так он и поступил. Наш дом не заложен, слава богу.

Гриссел откашлялся.

— У вас был счастливый брак, — заявил он.

Маргарет Уоллес посмотрела на Гриссела и нахмурилась:

— Да, наверное. Случались мелкие разногласия. Джеймс любит крикет. И иногда после ночи, проведенной с друзьями, приходит домой навеселе. Я не всегда отношусь к его… слабостям с пониманием. Бывает, что и набрасываюсь на него за это. Но тем не менее мы не расстаемся. Дети… в последнее время вся наша жизнь вращается вокруг детей. — Она бросила взгляд в сторону спальни, где сейчас детей, наверное, утешает ее мать.

Затянувшееся молчание становилось невыносимым. Его нарушил Яуберт. Ему показалось, что его голос звучит искусственно и нарочито сочувственно.

— Миссис Уоллес, по закону вам придется опознать тело мужа в морге…

— Не могу, — глухо ответила она, из последних сил стараясь не заплакать.

— Кто может опознать его вместо вас?

— Кто-нибудь с работы. Например, Вальтер Схютте. Финансовый директор. — Она продиктовала номер телефона, который Яуберт записал.

— Я ему позвоню.

Яуберт и Гриссел встали. Маргарет Уоллес тоже встала, но нерешительно. Она уже предчувствовала, какая ночь ее ждет.

— Если мы можем чем-то вам помочь… — искренне начал Гриссел.

— Мы справимся, — сказала Маргарет Уоллес и снова горько разрыдалась.

Блондинка по имени Элизабет Дафне ван дер Мерве сидела в спальне, на стуле.

На другом стуле сидел Яуберт. Гриссел, Лау и О'Грейди примостились на краю большой двуспальной кровати, скрестив руки на груди, словно судьи.

Яуберт сразу увидел, что волосы у свидетельницы крашеные. Она не была красавицей: лошадиное лицо, большие карие глаза с длинными ресницами, маленький носик. Видимо, совсем недавно она плакала: тушь «поплыла», оставив на щеках черные потеки. Если бы не рот, Лиззи ван дер Мерве еще можно было бы назвать симпатичной. Но нижняя часть лица окончательно все портила. Передние зубы немного выдавались вперед, нижняя губа маленькая, подбородок вялый, безвольный. Правда, фигура у нее была вполне ничего. Высокая, стройная; грудь хоть и маленькая, но высокая. Узкие бедра; черная юбка не скрывает длинных ног в кремовых колготках и элегантных туфлях на высоком каблуке.

— Когда вы познакомились с покойным? — намеренно грубо и жестко спросил Яуберт.

— Сегодня днем. — Блондинка помолчала, подняла голову. Все детективы смотрели на нее бесстрастно, равнодушно. Она захлопала длинными ресницами, но никто не среагировал. — Я работаю в фирме «Зевс компьютерс» в Йоханнесбурге. Звонила на прошлой неделе к ним в компанию. У нас новые поступления. Джеймс, то есть мистер Уоллес… Меня направили к нему. Он их консультант по компьютерам. И сегодня утром я прилетела сюда. Мы договорились встретиться в одиннадцать. Потом он пригласил меня пообедать. — Она переводила взгляд с одного лица на другое, ища признаки сочувствия.

Детективы молча ждали. Ван дер Мерве снова захлопала ресницами. Нижняя губа задрожала, обнажив торчащие передние зубы, которые она старалась прятать. Яуберту стало жаль ее.

— А потом? — негромко спросил он.

Уловив перемену интонации, блондинка мгновенно повернулась к нему:

— Потом мы выпили вина. Много вина. Мы разговорились. Он признался, что очень несчастлив в браке. Жена его не понимает. Между нами как будто пробежала искра. Он так хорошо меня понял. Он — Овен. Я Дева.

Яуберт нахмурился.

— Это знаки зодиака…

Лицо Яуберта разгладилось.

— Потом мы приехали сюда. Я сняла номер, потому что собиралась остаться на ночь. Завтра у меня еще одна деловая встреча. С человеком из другой фирмы. Он ушел после шести, точно не помню, сколько было времени. Тогда я видела его в последний раз.

Ресницы снова взлетели вверх; на щеках четче проступили черные потеки туши.

Баси Лау прочистил горло.

— Чем вы занимались у вас в номере?

Блондинка разрыдалась еще горше.

Все терпеливо ждали.

Элизабет ван дер Мерве вскочила и побежала в ванную. Детективы слышали, как она сморкается. Включает воду. Тишина. Потом она снова высморкалась. Вернулась, села. Потеки туши исчезли.

— Вы и сами знаете, чем мы здесь занимались.

Все выжидательно смотрели на блондинку.

— Мы занимались любовью! — Она снова заплакала. — Он был такой нежный.

— Скажите, у вас есть знакомые в Кейптауне? — спросил Матт Яуберт.

Ван дер Мерве вынула из рукава белой блузки носовой платок и снова высморкалась.

— Да, есть. Но я с ними давно не виделась.

— Может быть, какой-то ваш друг был бы, так скажем, недоволен, если бы узнал, что вы переспали с другим?

Свидетельница дернулась:

— Я не сплю с кем попало!

Все трое детективов одинаково удивленно подняли брови.

— Как вы не понимаете? Между нами пробежала искра. Мы… мы оба почувствовали притяжение. Все было так красиво!

Яуберт снова подал голос:

— Мы хотим знать, нет ли у вас приятеля или близкого друга, который был бы недоволен, узнав, что вы с покойным переспали.

— А, вот вы о чем. Нет. Нет, что вы! У меня даже нет постоянного партнера.

— Мисс ван дер Мерве, являетесь ли вы членом какой-либо политической партии или группировки?

— Да.

— Какой?

— Я член Демократической партии. Но какое это имеет…

Гриссел тут же перебил ее:

— Имеете ли вы отношение к Панафриканскому конгрессу?

Ван дер Мерве покачала головой.

— К АОАН?

— Нет, я…

— Кто-нибудь из ваших друзей, знакомых принадлежит к этим группировкам?

— Нет.

— Покойный перед уходом ничего вам не говорил? Может, он собирался встретиться с кем-то еще? — спросил Гриссел.

— Он сказал, что ему пора домой, к детям. Он очень… то есть был очень хорошим человеком. — Лиззи ван дер Мерве уронила голову на грудь. — Между нами пробежала искра. Так было красиво!

Матт Яуберт вздохнул и встал.

6

Ему снилась Ивонна Стоффберг.

Они были в горах. Она бежала впереди, ее белые ягодицы сверкали в лунном свете, каштановые волосы развевались за спиной. Ивонна бежала по берегу бурной речки и весело смеялась, перепрыгивая с камня на камень. Он тоже смеялся; в нем проснулось желание, и он радовался ему. Вдруг она испуганно вскрикнула и закрыла голую грудь руками. Впереди них на горной дороге стоял Барт де Вит. На лбу у полковника зияла алая дыра, похожая на третий глаз. Но он еще мог говорить.

— Капитан, задайтесь вопросом, кто вы — победитель или неудачник? — Де Вит снова и снова повторял одно и то же своим гнусавым, скрипучим голосом.

Яуберт оглянулся, ища глазами Ивонну Стоффберг, но девушка исчезла. Потом де Вит тоже исчез. Тьма сгущалась. Яуберт понял, что умирает, и закрыл глаза. Потом вдруг стало щекотно. Он открыл глаза и увидел темно-рыжие волосы Маргарет Уоллес, которая крепко обнимала его…

— Ты справишься, — сказала Маргарет Уоллес.

Матт Яуберт заплакал.

Затормозив на перекрестке, Матт Яуберт увидел анонс «Бюргера». Он каждое утро проезжал мимо газетного киоска, но не вчитывался в крупные строки. А сегодня вдруг обратил внимание на заголовок и вздрогнул от неожиданности:

«К убийству любителя крикета причастна китайская мафия?»

На светофоре загорелся зеленый; пришлось ехать дальше. Газету он купил у кафе в Платтеклофе и сразу начал читать:

«Кейптаун. Возможно, за зверским убийством состоятельного кейптаунского бизнесмена стоят бандиты из китайской преступной группировки. Покойного убили вчера вечером в районе Ньюландз из пистолета ТТ.

По словам полковника Барта де Вита…»

Яуберт прислонился к машине, повернул голову к Столовой горе и вздохнул. Сегодня день выдался ясный, и гора высилась над городом во всей своей красе. В заливе по водной глади плясали солнечные зайчики. Но ничего этого Яуберт не заметил. Он сложил газету, сел в машину и поехал дальше.

— Я одного не понимаю. Зачем ему перепихиваться с блондинистой лошадью, когда дома у него настоящая кинозвезда, — сказал Гриссел.

Яуберт его не слушал.

— Ты газету видел?

— Нет.

Вошел де Вит, прямой как палка, самодовольный. Детективы замолчали.

— Доброе утро, коллеги. Прекрасное утро, не правда ли? В такое утро испытываешь благодарность за то, что живешь. Но, увы, приходится работать. Прежде чем мы обсудим вчерашние дела… Я успел лично познакомиться со всеми старшими офицерами; мы плодотворно пообщались. Сегодня начну с сержантов. Я хочу как можно скорее узнать вас всех. У Мэйвис есть список. Всем назначено определенное время. Итак, приступим. Капитан Матт Яуберт позвонил мне и обратился за помощью в связи с убийством в районе Ньюландз… — Полковник посмотрел на Матта и дружелюбно улыбнулся ему. — Спасибо за доверие, капитан. Будьте добры, проинформируйте нас о ходе расследования.

Услышав похвалу полковника, Яуберт опешил. Он вызвал де Вита на место происшествия потому, что так было принято. Они с Грисселом сразу поняли, что дело будет громким. В таких случаях всегда полагается вызывать начальство. А полковник истолковал случившееся совершенно по-другому.

Яуберт откашлялся.

— Полковник, в деле еще много неясностей. Покойный, вне всякого сомнения, заводил обширные внебрачные связи. Возможно, у кого-то из соблазненных им женщин ревнивый муж. Или кто-то из его сослуживцев…

— Не трудитесь, — перебил его де Вит. — Как я вчера сообщил на пресс-конференции, убийство — дело рук китайских наркодельцов… В «Бюргере» сегодня вышла хорошая статья. Если вы хорошенько покопаетесь в биографии покойного, то наверняка выйдете на след китайцев. По-моему, следствие только выиграет, капитан, если вы привлечете к работе бюро по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. А версию с ревнивым мужем забудьте. Интересно, что в прошлом году у нас в Скотленд-Ярде было два сходных убийства…

Говоря, де Вит старался не смотреть Яуберту в глаза. Яуберт перестал его слушать. В животе появилось неприятное ощущение, как будто по кишкам ползло какое-то насекомое.

После утренней летучки Яуберт нехотя позвонил начальнику ЮАНБ — Южно-Африканского бюро по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

— Яуберт, кого вам навязали сверху? — сразу загрохотал его собеседник. — Шута горохового? Мне только что звонил Клуте из управления общественных связей, интересовался, имел ли я уже счастье беседовать с де Витом. Клуте злой как черт, потому что ваш новый босс сам созывает пресс-конференции. Клуте хочет знать, не пора ли ему выходить в отставку и посвятить свой досуг рыбной ловле. Кстати, что за брехня насчет китайской мафии?

— Брехня основана на предыдущем опыте моего начальника. На данном этапе нам приходится отрабатывать все возможные версии.

— Яуберт, нечего прикидываться паинькой и пускать мне пыль в глаза! Вы просто прикрываете де Вита.

— Полковник, буду вам очень признателен, если вы и ваши подчиненные снабдите отдел убийств и ограблений всеми сведениями, которые могут пролить свет на происшествие.

— Ясно, понял. Вы выполняете приказ. Ладно, Яуберт, я вам сочувствую. Если в ближайшие двести лет мы накроем сеть китайских контрабандистов, я сообщу вам первому.

Начальник следственной группы обязан присутствовать при опознании. Таково правило, такова традиция — независимо от состояния останков.

Яуберту никогда не нравилось лицезрение трупа, даже в старые добрые времена. Но тогда он еще умел отгораживаться от неприятной процедуры, которая проходила в морге на Солт-Ривер. Там, в здании, обложенном белой плиткой, покойники теряли последние остатки достоинства.

Нельзя сказать, что профессор Пейджел равнодушно орудовал скальпелем, зажимами, пилой и щипцами. Наоборот, государственный патологоанатом и его подчиненные подходили к своей работе серьезно и профессионально, как она того и заслуживала.

Со смертью Лары рухнули все защитные барьеры. Яуберт знал, что она тоже лежала в этом зале, на этом столе. Он живо представлял, как все было. Голое тело лежит на столе, выставлено на всеобщее обозрение. С лица смыли кровь, видно только маленькое звездообразное пулевое отверстие на лбу, почти на линии роста волос. И патологоанатом объясняет дежурному детективу: картина характерна для выстрела в упор. Так называемая «звезда смерти». Ее часто можно видеть у самоубийц… Но Лара не была самоубийцей. «Звездой смерти» наградил ее другой.

Всякий раз, идя по холодным кафельным коридорам морга на Солт-Ривер, Яуберт представлял эту сцену. Снова и снова проматывал в голове жуткие подробности, не в силах отключиться.

Пейджел ждал его в своем крошечном кабинете. С ним сидел Вальтер Схютте, финансовый директор компании «Квикмейл». Яуберт представился. Схютте оказался человеком среднего роста и заурядной внешности. Из особых примет можно было отметить его необычайную волосатость. Волосы торчали откуда только можно — из ворота рубашки, из манжет, из ушей. Говорил Схютте низким, бархатистым голосом.

Все вместе направились в зал, где на столе под зеленой простыней лежало тело Джеймса Дж. Уоллеса.

Пейджел отдернул простыню с головы трупа.

— Боже! — ахнул Вальтер Схютте и сразу отвернулся.

— Это Джеймс Дж. Уоллес? — спросил Яуберт.

— Да, — ответил Схютте. Он побледнел; на подбородке четче проступила щетина.

Яуберт взял его за плечо и повел назад, в кабинет Пейджела, где Схютте подписал протокол.

— Я хочу кое о чем вас спросить, но не сейчас, а позже.

— О чем? — К Схютте мало-помалу возвращалась уверенность в себе.

— О, не волнуйтесь. Самые обычные вопросы, какие задают в подобных случаях.

— Да, конечно, — кивнул Схютте. — Пожалуйста.

Когда Яуберт вернулся в зал, Пейджел выключил яркий свет, натянул на свои короткие сильные пальцы прозрачные резиновые перчатки, откинул простыню с покойного Джеймса Дж. Уоллеса, взял большую лупу и маленький скальпель.

Патологоанатом начал обычную процедуру. Яуберт знал, что во время работы Пейджел хмыкает и бормочет себе под нос, если обнаруживает что-то важное. Но мнение свое Пейджел высказывал лишь в том случае, если бывал совершенно уверен. Вот почему Яуберт терпеливо ждал. Он упорно смотрел на стерильную раковину у стены. Каждые четырнадцать секунд из крана капала капля и падала в металлическую раковину.

— Смерть наступила в результате выстрела в голову. Пуля проникла в левую лобную пазуху, выходное отверстие расположено в двух сантиметрах над родничком. Выходное отверстие очень большое. Пуля с наконечником из мягкого металла? Возможно… возможно. Хорошо бы взглянуть на траекторию. — Пейджел покосился на Яуберта. — Калибр определить сложно. Локализация входного отверстия нетипична…

Яуберт кивнул, как будто все понимал.

— Выстрел в голову произведен с относительно близкого расстояния. С двух-трех метров. В грудную клетку — примерно с такого же расстояния. Кстати, второй выстрел тоже мог стать причиной смерти. Локализация типична. Дополнительные признаки не столь очевидно выражены. Температурное действие газов, копоти и пороховых частиц. На ворсистых тканях одежды от растекания газов в стороны ворс вокруг входного отверстия принял веерообразное расположение. Пробита грудная кость. Кровотечение отсутствует. — Пейджел снова поднял голову. — Капитан, смерть наступила уже после первого выстрела. Не важно, которого из двух. Потерпевший умер еще до того, как упал. Второй выстрел был лишним.

Яуберт поморщился. М-да. Еще один довод в пользу версии де Вита. Так действуют именно в мафиозных кругах. Может быть, де Вит все-таки прав? Но вслух он ничего не сказал.

— А теперь посмотрим, что там внутри. — Пейджел взял скальпель побольше.

Когда секретарша ввела в кабинет Яуберта и Гриссела, Схютте не поднялся с места.

— Садитесь, господа. — Он весело указал на современные стулья, стоящие перед большим столом со стеклянной столешницей. — Кофе, чаю? Лично я очень хочу пить, так что не стесняйтесь. — Схютте уже не был таким бледным, как утром в морге; испуг прошел.

Оба детектива попросили чаю и сели. Секретарша вышла и закрыла за собой дверь.

С утра прошло не так много времени, а на подбородке и щеках финансового директора «Квикмейла» уже синела заметная щетина. Схютте улыбнулся, блеснули белоснежные зубы.

— Итак, каким образом я могу вам помочь? — Улыбка тут же исчезла, как если бы он повернул выключатель.

— Мистер Схютте, мы хотим побольше узнать о Джеймсе Уоллесе. Вы, наверное, хорошо его знали? — спросил Яуберт.

— Мы с Джеймсом познакомились два года назад, когда руководство «Промейла» назначило меня сюда. Он был прекрасным человеком, — с благоговением в голосе произнес Схютте.

— Вы называли его Джеймсом? Вы были на «ты»?

— Почти все сотрудники звали его просто Джимми. Но сейчас это звучит как-то… — Схютте неопределенно взмахнул рукой и улыбнулся.

— Какие у него были отношения с коллегами?

— Джимми все любили. О, погодите, я понимаю, на что вы намекаете. Нет, капитан, среди нас вы его убийцу не найдете! — Схютте замахал обеими руками, словно отгоняя злых духов. — Я всегда говорю: мы все как одна большая семья. И Джеймс был членом нашей семьи. Его все любили. Нет, капитан, убийцу поищите в другом месте.

— Известно ли вам о финансовом положении покойного?

— Н-нет. То есть… Джим… то есть Джеймс рассказывал, что разместил все свои капиталы в доверительных паевых фондах, потому что не хотел волноваться из-за денег. Насколько мне известно, для него на свете существовал только его «Квикмейл», его крикет и семья.

— Ваша компания ведет дела с какими-нибудь китайскими предприятиями?

Схютте нахмурился:

— Нет. А при чем здесь…

Его перебил Гриссел:

— Вы читали утренний выпуск «Бюргера»?

— Нет, — обескураженно ответил Схютте.

— То, как был убит Уоллес, очень похоже на действия китайских наркодилеров. Были у него связи с выходцами с Тайваня?

— Нет.

— А с представителями здешней китайской диаспоры?

— Ни о чем подобном я не знаю.

— С представителями фармацевтических компаний?

— Одной фармацевтической компании мы регулярно высылаем брошюры по медицинской тематике, но Джимми никогда с ними не работал.

— Он принимал наркотики?

— Что вы?! Какое нелепое предположение! Джимми был не таким.

— Перейдем к политике. Мистер Уоллес имел твердые политические взгляды?

— Кто, Джимми?! Нет.

— Вы ведете дела с какими-либо политическими партиями, группировками?

— Нет.

— Вам известно, хорошо ли ладили между собой он и его жена?

Схютте выпрямился.

— Капитан, здесь вы тоже ничего не найдете, — укоризненно заявил он. — Джеймс и Маргарет были прекрасной парой. Они очень любили друг друга, у них замечательные дети. Юный Джереми потрясающе играет в крикет. Нет, капитан, здесь вы тоже ничего не найдете.

Яуберт понял: пора избавить Схютте от груза чрезмерного почтения к покойному.

Секретарша принесла поднос, на котором стояли три чайные чашки, разлила чай и вышла. Когда все закончили размешивать сахар, Яуберт спросил:

— Вам известно, зачем покойный вчера ездил в «Холидей-Инн» в районе Ньюландз?

Схютте дернул плечом, как если бы вопрос был очевидным.

— Джеймс часто пил там пиво с друзьями по крикету.

— Мистер Схютте, какие отношения связывали покойного с женщинами-сослуживицами?

— Очень хорошие. Он прекрасно ладил со всеми.

В добрые старые времена, когда Матт Яуберт еще трудился ревностно, отдавая работе все силы, он придумал особый метод воздействия на нерешительных свидетелей вроде Вальтера Схютте. Именно благодаря его методу сослуживцы прозвали Яуберта Быком. Он подавался вперед своим мощным торсом, поднимал плечи, опускал голову, словно собирался протаранить допрашиваемого, и не сводил взгляда с собеседника. Голос его становился ниже на целую октаву. Яуберт говорил ровно и монотонно, что очень пугало свидетелей. Возможно, выступай Яуберт на сцене, его бы освистали. Однако при допросах и беседах со свидетелями его метод действовал безотказно.

Впрочем, как сказал однажды Тони О'Грейди, в последнее время Яуберт «разучился бить наотмашь». Рога у Быка затупились.

Яуберт так и не понял, в чем дело. Может быть, его так взволновали созревшие прелести Ивонны Стоффберг, а может, полковнику Барту де Виту удалось задеть его за живое. Он применил «метод Быка» не осознанно, а чисто рефлекторно.

Он поднял плечи и опустил голову — набычился. Труднее было с голосом. И еще надо было подобрать нужные слова.

— Вчера под вечер Джимми Уоллес провел последние часы своей жизни… в постели с блондинкой. Я уверен, это была не первая такая его… эскапада. И… я знаю, кто-то из его сослуживцев должен быть в курсе его похождений, потому что кому-то надо было его прикрывать, когда его разыскивала миссис Уоллес. Выбирайте, мистер Схютте. Либо вы продолжаете рассказывать нам сказочки о том, каким примерным семьянином был Джимми Уоллес. Тогда придется направить к вам на работу отряд детективов, которые допросят всех сотрудников до единого. Либо вы нам помогаете, и мы уходим быстро, как только можно.

Яуберт не менял агрессивной позы. Схютте разинул рот и тут же закрыл его, как будто не мог найти нужных слов.

— Джимми… ну, у Джимми были свои причуды. — Финансовый директор положил кисти рук на столешницу, сплел пальцы.

Яуберт откинулся на спинку стула — «метод Быка» уже сработал.

— Мистер Схютте, вы видели, как выглядит Джеймс Уоллес сейчас. Мы пытаемся найти человека, у которого был повод его убить. Помогите нам.

— Он… любил женщин. — Схютте быстро покосился на дверь, как если бы боялся, что за ней стоит и подслушивает сам Джеймс Уоллес. — Но у него были свои принципы. Во-первых, никаких интрижек на работе. Во-вторых, никаких долгих увлечений. С каждой переспать по разу. В постель — и привет. — Схютте расцепил пальцы. — Жаль, что вы не знали Джимми. — Он развел руками, показывая, что слова тут бессильны. — Женщин тянуло к нему как магнитом. Всех. И Джимми их обожал. Как-то мы были в ресторане в Йоханнесбурге, и он поспорил с нами, что за двадцать минут уговорит брюнетку из-за столика в углу сходить с ним в женский туалет. Мы согласились. Условия были такие. Мы не смотрим, как он ее охмуряет, а он приносит нам какое-нибудь доказательство своей победы. Через пятнадцать минут брюнетка поцеловала его на прощание у выхода из ресторана. А когда он сел обратно за столик, то вынул из кармана ее трусики. Красные с черной… — Схютте покраснел.

— Мистер Схютте, подумайте как следует. Известно ли вам о каких-либо романах, которые могли закончиться ссорой или обидой?

— Нет. Говорю вам, долгих романов он не заводил. Он был по-своему очень привязан к Маргарет. Время от времени он, конечно, нарушал какое-нибудь собственное правило. Работала у нас одна секретарша, хорошенькая, молодая, с большими… В общем, это продолжалось всего неделю. Откровенно говоря, я не могу припомнить ничего такого, из-за чего кому-то захотелось бы его убить.

Яуберт посмотрел на Гриссела. Гриссел едва заметно качнул головой. Они встали.

— Мистер Схютте, мы уверены в том, что какому-нибудь ревнивому мужу пришлись не по душе принципы Уоллеса. Если что-нибудь вспомните, пожалуйста, позвоните нам.

— Конечно, позвоню, — заверил их Схютте своим низким, звучным голосом и тоже встал. Они торжественно пожали друг другу руки.

— Давненько я не видел Быка! — сказал Гриссел, когда они спускались вниз на лифте.

Яуберт смерил его недоуменным взглядом.

— Такая типичная поза.

Яуберт криво, смущенно улыбнулся.

— Мы все старались подражать, — продолжал Бенни Гриссел с неприкрытой тоской в голосе. — Эх, хорошее было времечко!

Тут он понял, что Матту Яуберту, возможно, не хочется вспоминать то «времечко», и замолчал.

7

Сдвинув очки на кончик носа, врач серьезно и важно посмотрел на Яуберта:

— Капитан, будь я механиком, я бы сейчас присвистнул и покачал головой.

Яуберт ничего не ответил.

— Дела у вас обстоят плоховато. Вы курите. В легких хрипы. Вы не отрицаете того, что много пьете. У вас пятнадцать килограммов лишнего веса. У ваших родственников бывали случаи сердечно-сосудистых заболеваний. Вы работаете в стрессовых условиях. — Врач один за другим загибал пальцы.

Ему бы прокурором работать, подумал Яуберт, разглядывая стоящий на столе пластмассовый макет сердца и легких — рекламу какого-то лекарства.

— Я отправлю вашу кровь на анализ. Необходимо проверить, какой у вас уровень холестерина. А пока давайте подумаем, как быть с вашим курением.

Яуберт вздохнул.

— Вы не собираетесь расстаться с вредной привычкой?

— Нет.

— Вы знаете, что курить вредно?

— Доктор…

— Вы не только подвергаете себя риску заболеть. Все дело в том, как именно вы умрете, капитан. Вы когда-нибудь видели человека с эмфиземой? Вот как-нибудь возьму вас с собой в больницу. Они лежат в кислородных палатках, задыхаясь в собственной слизи. Они не могут дышать, как рыбы, выброшенные на сушу.

На столе стояла подставка для ручек в форме таблетки — реклама другого лекарства. Яуберт скрестил руки на груди и пристально посмотрел на подставку.

— А возьмите рак легких! — продолжал врач. — Вы видели, что делается с такими больными после химиотерапии? Болезнь подрывает их силы, от лекарств у них выпадают волосы. Ходячие трупы. Они не хотят смотреться в зеркало. Они постоянно плачут. Взрослые рыдают, когда их дети приходят навестить их в больнице.

— У меня нет детей, — тихо сказал Яуберт.

Врач снял очки и устало сказал:

— Да, капитан, у вас нет детей. Но здоровый образ жизни человек ведет главным образом ради себя самого. Ради вашего же физического и душевного здоровья. И ради спокойствия вашего работодателя. Вы обязаны быть в форме, чтобы хорошо работать. Если вы в форме, вы работаете плодотворно. — Очки вернулись на кончик носа. — До того как придут результаты анализов, я не намерен что-либо вам прописывать. Но прошу вас: подумайте, подумайте о курении. Кроме того, вы должны заниматься спортом. И наладить здоровое питание…

Яуберт вздохнул.

— Да, капитан, знаю, изменить образ жизни непросто. Но избавиться от лишнего веса трудно. Чем дольше вы носите на себе лишние килограммы, тем труднее избавиться от них.

Яуберт кивал, не глядя врачу в глаза.

— Я обязан ознакомить ваше начальство с результатами медосмотра. — Неожиданно врач добавил: — Извините.

Все курсанты полицейского колледжа в Претории ходили на экскурсию в музей полиции на Преториус-стрит. Экскурсии считались скучной необходимостью. Со свойственным их возрасту легкомыслием курсанты наперебой состязались в шалостях и незамысловатых шуточках.

Матт Яуберт полюбил музей лишь много лет спустя после окончания колледжа, когда ему нужно было выступать в суде Претории и давать показания в деле об убийстве. Ему пришлось ждать пять дней, прежде чем его вызвали как свидетеля. От скуки он заглянул в музей — и застрял там надолго.

Он переходил от экспоната к экспонату. У него разыгралась фантазия. К тому времени он уже обладал достаточным опытом, чтобы знать: каждое ржавое орудие убийства, каждый пожелтевший клочок бумаги, ставший уликой, стоили какому-нибудь давно забытому детективу многих часов кропотливой работы. И в конце концов он добивался успеха.

Он пришел и на следующий день. Тогда его заметил хранитель музея, сержант Блэки Суорт, пожилой человек с морщинистым лицом и хриплым голосом заядлого курильщика. Когда Блэки говорил, похоже было, как будто сапоги скрипели по гравию. Суорта назначили хранителем музея после его неоднократных просьб. Видимо, он просто надоел начальнику полиции.

Блэки Суорт пригласил Яуберта в свою комнатку в подвале и рассказал о себе. Он поступил на службу в пятнадцать лет.

— Патрулировал на лошадях между Пэрисом и Потхефтсромом. — Блэки часами развлекал Яуберта фактами своей яркой биографии, а под конец рассказывал какие-нибудь забавные истории и угощал «полицейским кофе», изрядно сдобренным бренди.

Сам Блэки Суорт тоже был своего рода музейным экспонатом. Его можно было выставлять в стеклянной витрине в секции «История уголовного розыска».

— Матти, я видел все, история творилась у меня на глазах. В первый раз я увидел музей, когда прослужил двадцать пять лет. И сразу понял, что однажды захочу сюда вернуться. В шестьдесят я вышел на пенсию, стаж у меня был сорок пять лет. Я уехал в Маргейт и три месяца смотрел, как ржавеет моя машина. Потом я позвонил генералу. И вот каждый день приезжаю сюда.

Яуберт со стариком дни напролет болтали и курили. Старик относился к нему не покровительственно, а скорее по-дружески. Хотя по возрасту он годился Яуберту в отцы, он был совсем не похож на родного отца Яуберта.

После той недели в Претории они встречались редко. Оба не любили говорить по телефону, но Яуберт время от времени звонил старику, особенно когда хотел посоветоваться насчет какого-нибудь дела. Как сейчас.

— Дядюшка Блэки, врач советует мне бросить курить, — сказал Яуберт по телефону. Он употребил самую вежливую форму обращения на африкаансе по отношению к старшим.

На том конце линии послышался хриплый кашель.

— Матти, врачи советуют мне бросить курить последние пятьдесят лет! А я все держусь. В декабре мне будет шестьдесят восемь.

— Дядюшка Блэки, у меня тут одно интересное дело. Мой начальник считает, что убийство — дело рук китайской мафии.

— Так вот чем ты занимаешься?! В «Бельде» сегодня цитировали вашего де Вита. Я ничего не понял, но теперь… — Старик понизил голос: — Слышал, его чернокожие коллеги по АНК называли его, де Вита то есть, Мпумломбини. В прежние времена, еще в Лондоне.

— А что такое Мпумломбини, дядюшка?

— На языке коса — Двуносый. У него такая громадная родинка… — Блэки захихикал.

Яуберт услышал, как его собеседник закуривает. Потом Блэки долго и мучительно кашлял.

— Может, и мне тоже пора бросать, Матти.

Яуберт рассказал старику о Джеймсе Уоллесе.

— Матти, в одном твой де Вит прав. Способ убийства соответствует. В прошлом году в Лондоне именно так действовали китайцы. Жуткое дело. Они гораздо коварнее американской мафии. Но ведь китайцы занимаются не только наркотиками. Взять, к примеру, кредитные карточки. Они научились очень ловко их подделывать. Торгуют фальшивыми документами. Паспортами, водительскими правами. У Уоллеса была фирма по доставке корреспонденции. Они ведь рассылали банковские кредитные карты? Он вполне мог передавать китайцам номера.

— Его компаньоны уверяют, что ни с какими азиатскими компаниями он дело не имел.

— Спроси его жену. Может, китайцы навещали его дома.

— Дядюшка Блэки, он был большим бабником.

— Возможно, Матти. Знаешь, как я всегда говорю? Убийства бывают двух видов. В одном случае человек выходит из себя и убивает первым, что попадется под руку. В другом — убийца все планирует заранее. Выстрел в голову на автостоянке… Похоже, тут все было подготовлено заранее. К тому же убитый — большой бабник.

Яуберт вздохнул.

— Поработай ногами, Матти. Вот единственный выход. Если в голове нет мыслей, надо поработать ногами.

Он поехал к Маргарет Уоллес. По пути он думал о ней. Далеко ли вдова зашла в своем горе? Неожиданно ему вспомнился вчерашний сон.

Сам он последние два года все глубже погружался в пучину отчаяния. Он барахтался, пытаясь выбраться на поверхность; лететь в черную бездну было страшно. По ночам ему снились страшные сны, которые преследовали его даже днем, наяву. В те редкие минуты, когда он оказывался на поверхности, он заталкивал свои кошмары в подсознание. Но сейчас все по-другому. Он может опустить голову в черную воду, открыть глаза и припомнить свой сон, потому что ему впервые не снилась Лара. Ему снилась Ивонна Стоффберг. Как отчетливо он видел ее тело!

Смог бы он?..

Если бы сон вдруг стал явью и она очутилась перед ним, смог бы он?.. Способно ли еще ожить его затупившееся, забытое орудие любви? Или оно настолько затупилось, что не способно преодолеть прошлое и воспрянуть к жизни…

От неопределенности низ живота сводило судорогой. Восемнадцатилетняя дочь соседа. Или ей еще семнадцать? Яуберт заставил себя переключиться на других персонажей своего сна. Что забыл у него во сне Барт де Вит? Да еще с дырой во лбу. А Маргарет Уоллес? Его подсознание выделывает странные штуки. Почему ему не снилась Лара? Вернется ли она к нему сегодня ночью? Старые чудовища нашли способ вернуться в его мысли. Он вздохнул и рывком вынырнул на поверхность. Так безопаснее.

Судя по всему, женщина, открывшая дверь, приходилась Маргарет Уоллес сестрой. Волосы у нее были короче и светлее, кожа усеяна едва заметными веснушками, глаза голубые, но сходство было разительным.

Яуберт объяснил, что ему нужно повидать вдову.

— Сейчас не самое лучшее время.

— Знаю. — Он неловко переминался с ноги на ногу. Ему было не по себе. Непрошеный гость.

Сестра досадливо вздохнула и пригласила его войти.

Собравшиеся в гостиной люди тихо переговаривались. Заметив Яуберта, все сразу замолчали. Должно быть, признали в нем стража порядка — по костюму, по габаритам, по манере держаться. Маргарет Уоллес сидела к нему спиной, но, увидев, куда смотрят другие, обернулась и тут же встала. Яуберт заметил, что вдова довольно далеко зашла на пути горя. Лицо осунулось, под запавшими глазами темные круги, вокруг рта морщины.

— Извините за беспокойство, — сказал он, чувствуя еще большую неловкость из-за тишины, воцарившейся в просторной гостиной, и укоризненных взглядов присутствующих.

— Пойдемте в сад, — тихо предложила она, открывая парадную дверь.

Легкий ветерок шелестел в кронах деревьев, но внизу был почти штиль. Маргарет Уоллес шла опустив плечи и плотно скрестив руки на груди — типичная вдова, сраженная горем. Яуберт повидал немало таких…

— Не смущайтесь. Я знаю, у вас такая работа. — Она попыталась улыбнуться.

— Вы читали сегодняшние газеты?

Она покачала головой:

— Их от меня прячут.

— Мое начальство… Есть версия… — Яуберт отчаянно пытался подобрать обтекаемые формулировки. Жаль, что сейчас с ним нет Бенни Гриссела. — Организованные преступные группировки на Тайване используют такие же методы. Мне нужно проработать эту версию.

Маргарет Уоллес посмотрела на него; порывом ветра прядь волос отбросило ей на лицо. Она отбросила волосы назад и снова скрестила руки на груди. Она ждала продолжения.

— Возможно, ваш муж вел с ними… с китайцами… дела… скорее всего, через третьих лиц. Вы не в курсе?

— Нет.

— Миссис Уоллес, я понимаю, как вам сейчас тяжело. Но если можно найти какое-то разумное объяснение…

— Разве вы до сих пор ничего не нашли? — спросила она так укоризненно, как будто сама уже давно знала ответ. Прядь волос снова упала на лицо, но она не обратила на нее внимания.

— Нет, ничего. — Интересно, подумал Яуберт, узнает ли она когда-нибудь о Лиззи ван дер Мерве и остальных женщинах, с которыми Джимми Уоллес проводил одну-две ночи.

— Его убили по ошибке, — сказала Маргарет Уоллес. — Произошел несчастный случай. — Вдова положила руку ему на плечо. — Вот увидите. По-другому и быть не может. — Она снова скрестила руки на груди.

Яуберт проводил ее до двери и, извинившись, сказал, что ему надо ехать. По пути домой он размышлял, почему количество деревьев в квартале прямо пропорционально величине дохода тамошних жильцов.

Было начало восьмого, но солнце стояло еще высоко над горизонтом. По обочинам шоссе в клубах выхлопных газов трусили любители здорового образа жизни. Яуберт закурил и задумался. Как поправить здоровье? Наверное, и правда стоит делать зарядку. Бег трусцой исключается. Он ненавидит бегать трусцой. Слишком он крупный для бега. Может, плавать? Да, это мысль. Не на скорость. Просто ради удовольствия. В памяти ожили воспоминания. Запах раздевалки в бассейне, ножная ванна с антисептиком, усталость после многочасовых тренировок, привкус хлорки во рту. Адреналин, поступающий в кровь при выстреле стартового пистолета.

Под дверью он снова обнаружил письмо.

«Почему не отвечаешь?»

У него засосало под ложечкой — как в детстве. В Гудвуде, за кинотеатром на Фортреккер-роуд, была аллея, где гоняли мотоциклисты. Ему было лет восемь-девять. И каждый субботний вечер он смотрел в темную аллею с любопытством, которое все больше поглощало его. Разум говорил: беги. Пробегись по аллее, как ветер, — всего один раз. Но страх и неуверенность в собственных силах тяжким грузом давили на него. Он так ни разу и не решился пробежать по аллейке. Яуберт поехал в Блауберг, купил жареную курицу и съел ее в машине, глядя на спокойный океан. Потом поехал домой — читать.

Поздно вечером зазвонил телефон. Яуберт отложил книгу Уильяма Гибсона, снял трубку и услышал голос Клуте из управления общественных связей:

— Вы по-прежнему отрабатываете китайскую версию или мне завтра можно скормить средствам массовой информации что-нибудь другое?

8

«Кейптаунская полиция пока бессильна установить связь между убийством из ТТ и китайскими наркосиндикатами».

Де Вит негромко прочел статью вслух, не переставая чему-то улыбаться. Потом он положил газету и посмотрел на Яуберта:

— Капитан, неужели мы непременно должны расходиться во мнениях при посторонних?

— Нет, полковник. — Яуберт заметил, что табличка «Здесь не курят» перекочевала с журнального стола на угол письменного и стоит теперь рядом с фотографиями близких де Вита.

— Это вы предоставили им информацию? — спросил де Вит как бы между прочим, почти весело.

— Полковник, — устало ответил Яуберт, — я, как глава оперативно-следственной группы, ответил на запрос коллеги из управления общественных связей. Я не нарушал ни устава полицейской службы, ни должностных инструкций. И предоставил сведения на основе собственных представлений о ходе расследования. Я выполнял свой долг.

— Ясно, — кивнул де Вит, снова заулыбался, взял газету и пробежал статью глазами. — Вы ведь не нарочно поставили своего непосредственного начальника в глупое положение?

— Нет, полковник.

— Ладно, капитан Яуберт. Понимаю, что другого ответа от вас ждать не приходится. Но в конце концов, это и не важно. Спасибо, что зашли.

Яуберт понял, что его только что вежливо прогнали. Он встал. Почему де Вит так спокоен? Ему стало не по себе. Ничего хорошего настроение полковника не сулит.

— Спасибо, полковник! — пробормотал Яуберт с порога.

Он решил поработать с документами. Придвинул к себе рапорты своих помощников, но сосредоточиться оказалось трудно. Яуберт закурил «Уинстон», глубоко затянулся. А правда, не нарочно ли он выставил своего непосредственного начальника идиотом?

Подсознание устроено очень хитро. Его ведь и в самом деле не назовешь белым и пушистым.

В коридоре послышалось шарканье. Мимо его кабинета, понурив голову, прошел Гриссел. Что-то во внешности сержанта встревожило Яуберта.

— Бенни!

Шаги приблизились. Гриссел просунул в кабинет бледное лицо.

— Бенни, что с тобой?

— Все нормально, капитан, — глухо ответил Гриссел.

— В чем все-таки дело?

— Ни в чем. — Гриссел вяло пожал плечами. — Может быть, съел что-нибудь не то…

Или выпил, подумал Яуберт, но вслух ничего не сказал.

Лицо Гриссела исчезло. Яуберт закурил еще одну сигарету. Он заставлял себя сосредоточиться на текущих делах. В каждой лежащей на столе папке — чья-то смерть. Пожилая супружеская пара в Дурбанвиле. Неизвестный чернокожий, чей труп нашли на железнодорожной насыпи в Кёйлсривере. Жительница Белхара, которую пьяный муж убил отверткой.

Вдруг он услышал, как кто-то откашливается, и вскинул голову. У его стола стоял Барт де Вит. Яуберт вздрогнул от неожиданности. Как полковнику удалось неслышно подойти к нему? Сейчас де Вит не улыбался. Лицо у него было серьезное.

— У меня новость, капитан. Хорошая новость.

Яуберт переключил передачу и принялся лавировать в послеполуденной пробке. Жаль, что он не сумел выразить изумление и возмущение, прилипшие к нему, как слишком тугая одежда.

Де Вит сообщил, что нанятые полицейской службой психологи вызывают Яуберта к себе.

— Ваше личное дело передано им.

Именно так, в страдательном залоге. Побоялся сказать: мол, я передал психологам ваше личное дело, капитан. Потому что вы — неудачник. Я хочу от вас избавиться. И если не получится отправить вас в отставку по медицинским показаниям, пусть мне помогут мозгоправы. Давайте покопаемся в вашей голове. Давайте вскроем вам череп, запустим ложку в его содержимое и немножко помешаем. Отойдите подальше, ребята, это может быть опасно. Человек, который стоит перед вами, слегка… того. У него не все дома. Психически неуравновешен. Внешне он выглядит нормальным. Но кто знает, что скрыто у него в голове, дамы и господа. Похоже, у него кое-что замкнуло.

— Ваше личное дело передано им. Они готовы вас принять… — Де Вит открыл зеленую папку. — Сегодня в шестнадцать тридцать, завтра в девять утра или в два часа дня…

— Поеду сегодня, — торопливо сказал Матт Яуберт.

Де Вит поднял голову, несколько удивленный, и смерил Яуберта оценивающим взглядом.

— Мы все устроим.

И вот он едет на встречу с психологом. Потому что где-то в сером кабинете с кушеткой для пациентов очкастый умник прочитал его личное дело. Оценил его по шкале Фрейда, Юнга — кто там у них еще? Так, посмотрим, что тут у нас… Гибель жены? Минус двадцать баллов. Дисциплинарное взыскание? Минус еще двадцать. И резкий спад интереса к работе. Минус сорок. Наверное, можно попробовать поработать с пациентом. Общий счет — минус восемьдесят. Ведите его сюда!

— Капитан, мы будем следить за вашими успехами. Посмотрим, поможет ли вам психотерапия.

В словах полковника Яуберту почудилась скрытая угроза. Очевидно, де Вит разыграл свой козырь.

Может, психолог — это и к лучшему. Одному Богу известно, сколько всего намешано у него в голове. Но способен ли один человек адекватно оценить состояние мозга другого человека? Насколько нормальным он был на пляже Макассар, когда смотрел на обгорелые останки трех человек и как будто слышал их ужасные крики? Пронзительные вопли, издаваемые душой, когда она готова покинуть тело… Отчаянно громкие крики, исполненные мучительной боли, когда плоть корчится в огне и все до единого болевые рецепторы охвачены невыносимым жаром.

Можно ли после такого остаться совершенно нормальным?

Нормально ли неизвестно в который раз задаваться вопросом, не проще ли пополнить собой ряды мертвых. Разве не лучше стать хозяином положения, самому решить, где и когда свести счеты с жизнью? Разве не правильно бояться неожиданного мига, когда разум понимает, что жить тебе осталось одну наносекунду? И боится. И ужасается.

И вот де Вит занес меч над его бедной головой. Пусть психолог наладит там все схемы, или…

Он остановился перед многоэтажным зданием на набережной Виктории и Альберта. Ему на шестнадцатый этаж, где его примет некий доктор Нортир. Больше он ничего не знал. Яуберт вызвал лифт.

Ему стало легче, когда он увидел, что в приемной, кроме него, больше никого нет.

Все оказалось не таким, как он себе представлял. В приемной стояли диван и два кресла, мягкие, удобные, в розово-голубой цветочек. Посередине, на журнальном столике, лежали шесть журналов, последние номера «Де Кат», «Тайм», «Автолюбителя», «Космополитен», «Сари» и «АДА». На белой двери, очевидно ведущей в кабинет, висела аккуратная табличка, на которой было написано: «Доктор Нортир скоро вас примет. Пожалуйста, располагайтесь. Если хотите, выпейте кофе. Спасибо». То же самое повторялось на африкаансе. На стенах висели акварели: с одной стороны, космический пейзаж, с другой — рыбацкие домики в Патерностере. В углу, на столике, стояла кофеварка. Рядом — фарфоровые чашки, чайные ложки, банка с сухим молоком и сахарница.

Яуберт налил себе кофе из кофеварки; пахло приятно. Интересно, кто его примет — психиатр? Чтобы стать психологом, не нужно медицинского образования. А этот Нортир — доктор. Неужели все настолько плохо, что его направили к психиатру?

Он присел на диван, поставил чашку на стол и вынул сигареты. Поискал глазами пепельницу. Не увидев ее, разозлился. Интересно, почему чертов психолог-психиатр не позаботился о курящих пациентах? Яуберт положил пачку сигарет назад, в карман.

Посмотрел на обложку журнала «Де Кат». Ее украшал накрашенный мужчина. И анонс: «Натаниэль — мужчина под маской».

Ужасно хотелось курить. Он полистал журнал, но не нашел ничего интересного. «Космополитен» заманивал читателей большегрудой и губастой красоткой на обложке. Яуберт взял журнал и принялся листать. Нашел статью под названием «О чем мужчины думают на работе». Хотел было прочесть, но сообразил, что доктор в любой миг может открыть дверь кабинета, и отложил журнал в сторону.

Курить хотелось все сильнее. В конце концов, на его мыслительные способности сигареты не влияют!

Он вытащил пачку и сунул сигарету в рот. Достал зажигалку, встал. Пепел можно стряхивать и в мусорное ведро, надо только его найти…

Открылась белая дверь. Яуберт поднял голову. В приемную вышла невысокая стройная женщина. Она улыбнулась и протянула руку.

— Капитан Яуберт?

В его правой руке была зажата зажигалка. Он поспешно переложил ее в левую.

«Совершенно верно», — хотел он сказать, но сигарета мешала. Яуберт смутился, вытащил сигарету изо рта, пожал протянутую руку.

— Здесь нет пепельницы, — пробормотал он, краснея. Ее рука оказалась маленькой, теплой и сухой.

Женщина по-прежнему улыбалась.

— Наверное, уборщица унесла. Входите; у меня можно курить. — Она пропустила его вперед, придерживая белую дверь.

— Нет-нет, после вас. — Яуберт еще больше засмущался после своего бессмысленного замечания насчет пепельницы.

— Спасибо.

Она вошла; он закрыл дверь. От нее исходил аромат женщины, ее собственный аромат. Яуберт успел подметить грациозность новой знакомой, ее красоту и странную беззащитность. На ней была длинная коричневая юбка, застегнутая до самого горла белая блузка с деревянной брошью в виде слоника на маленькой груди.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала она, обходя белый письменный стол. На столе стояла высокая тонкая ваза с тремя розовыми гвоздиками. А еще белый телефон, большой блокнот, маленькая подставка с несколькими красными и черными карандашами, большая стеклянная пепельница и зеленая папка. За ее спиной стоял белый книжный шкаф, занимавший почти всю стену. Шкаф был набит книгами — и в твердых переплетах, и в бумажных обложках. Симпатичная, веселая витрина знаний и удовольствий.

В углу, рядом с книжным шкафом, была еще одна дверь. Наверное, через нее вышел предыдущий пациент?

Яуберт сел на один из двух стульев у стола. Стулья были современные — удобные, черные, кожаные. Может, надо было сначала подождать, пока сядет хозяйка кабинета? Она улыбнулась и выложила руки на столешницу.

— Мне еще ни разу не приходилось консультировать капитана, — призналась она.

Голос у нее был очень тихим, но притом мелодичным. Может быть, психиатров специально учат так разговаривать?

— Меня зовут Матт.

— Сокращение ваших инициалов?

— Да, — с облегчением выговорил Яуберт.

— Меня зовут Ханна. Буду очень рада, если вы будете называть меня так.

— Вы психиатр? — встревоженно выпалил Яуберт.

Она покачала головой. Ее волосы почти мышиного цвета были заплетены в косичку. Когда она качала головой, косичка дергалась из стороны в сторону.

— Я обычный психолог.

— А почему вы «доктор»?

Ханна Нортир опустила голову, как будто ей стало немного не по себе.

— Защитила докторскую диссертацию по психологии.

Яуберт помолчал.

— Можно курить?

— Да, конечно.

Он закурил, но смятая сигарета, которую он долго вертел в руке, сломалась пополам. Он затянулся и стряхнул пепел, хотя пепла было еще немного. Он не сводил взгляда с сигареты и пепельницы.

— Я работаю в полиции всего вторую неделю, — продолжала доктор. — Уже встретилась с несколькими вашими коллегами. Некоторым очень не понравилось, что их направили на консультацию. Я в курсе. Не слишком приятно, когда тебя заставляют что-то делать. — Она ждала его ответа, но он молчал. — Консультация психолога не означает, что с вами что-то не так. Вам просто нужно с кем-то поговорить. Не на работе и не дома.

Она снова замолчала. Яуберт нарочно не смотрел в ее сторону. Почему ему все время кажется, будто она что-то скрывает? Как неудобно, что она оказалась женщиной. Он не ожидал.

— Вы постоянно работаете в стрессовых условиях. Всем сотрудникам полиции необходимо регулярно проходить курс психотерапии.

— Значит, меня направили к вам, потому что со мной все в порядке?

— Нет.

— Кто рекомендовал для меня курс психотерапии?

— Я.

Яуберт посмотрел на доктора Нортир. Лежащие на столе руки были расслаблены, только пальцы иногда шевелились, словно подчеркивая сказанные ею слова. И голос. Яуберт окинул быстрым взглядом ее лицо. Увидел нежный овал лица, хрупкий подбородок. Поспешно отвел глаза. Она не выглядит виноватой. Всего лишь спокойной и терпеливой.

— А мое командование?

— Кто, простите?

— Начальство.

— Каждый день я получаю по нескольку личных дел от начальников, которые считают, что их подчиненным стоит побеседовать со мной. Но только я решаю, кому необходима помощь.

И все же предварительную работу проделал де Вит. Заполнил необходимые заявления. Указал причину.

Яуберт заметил, что она пытливо смотрит на него. Изучает. Он смял окурок. Скрестил руки на груди и посмотрел психологу в глаза. На ее лице застыло серьезное выражение.

Она сказала еще тише, чем раньше:

— У вас есть серьезный повод для горя.

— Почему вы выбрали меня?

— А как по-вашему?

А она умна, подумал Яуберт. Пожалуй, даже слишком умна.

Он уверен в том, что не сумасшедший. А может, именно так считают все душевнобольные? Он оказался здесь потому, что у него не все дома. Смерть, великая хищница, напала на его след. И оттого он иногда…

— Из-за некоторых фактов моей биографии, — вздохнул Яуберт.

Психолог посмотрела на него; на губах у нее заиграла сочувственная полуулыбка. Яуберт заметил, что она не пользуется помадой. Рот маленький, но нижняя губа полная, ярко-розовая от природы.

Через некоторое время, видя, что она не отвечает, Яуберт заметил:

— Наверное, так надо.

— Как по-вашему, а почему так надо? — снова спросила она полушепотом. Он расслышал, что она сказала, только благодаря ее музыкальным модуляциям.

Значит, вот как она работает! Пациент садится и в присутствии доброго доктора сам вскрывает свой гнойник, выпускает гной из раны. А она промывает рану и накладывает повязку. С чего ему начать? Может, она хочет узнать о его детстве? Неужели доктор Нортир полагает, будто он не слышал о Фрейде? Рассказать ей о Ларе? Или закончить Ларой? Ее гибелью? Рассказывать ли об Ивонне Стоффберг? Доктор, хотите послушать анекдот о детективе и соседской дочке? Ужасно смешно. Детективу хочется, но он не знает, сумеет ли.

— Потому что из-за этого страдает работа. — Яуберт сразу понял, что ответил необдуманно. И доктор Нортир тоже все поняла.

Она довольно долго молчала.

— У вас такой интересный выговор. Я из Гаутенга. Никак не могу привыкнуть к тому, как говорят жители Кейптауна. Вы здесь родились?

Яуберт посмотрел на свои коричневые туфли, которые не мешало бы почистить.

— В Гудворде, — кивнул он.

— У вас есть братья, сестры?

Разве в его личном деле нет сведений о близких родственниках?

— Старшая сестра.

— Она живет в Кейптауне?

— Нет. В Секунде.

Яуберт взглянул на Ханну Нортир. Какое интересное лицо! Широкий лоб, большие, широко посаженные карие глаза, густые брови.

— Вы с сестрой похожи?

— Нет. — Яуберт понимал, что должен сказать что-то еще. Его ответы слишком уж кратки. — Она похожа на отца.

— А вы?

— На маму. — Ему стало неловко, не по себе. Все, что он хотел сказать, казалось ему банальным. Но тем не менее он продолжал: — Я вообще пошел в родню по маминой линии. Ее отец, мой дед, тоже был крупным. — Он глубоко вздохнул: — И неуклюжим. — Он сразу понял, что последнее слово лишнее, и разозлился на себя. Он похож на вора, который нарочно роняет ключи на месте преступления.

— Вы считаете себя неуклюжим? — механически спросила Ханна Нортир. Как ни странно, у Яуберта полегчало на душе. По крайней мере, она не чувствует себя хозяйкой положения.

— Я и есть неуклюжий.

— Почему вы так говорите? — оживилась психолог.

— Я всегда таким был. — Он обшаривал взглядом книжные полки, но ничего не видел. — С тех пор, как себя помню. — Сразу нахлынули воспоминания. Яуберт поднял палец и, запинаясь, продолжал: — В начальной школе… я всегда приходил последним на соревнованиях по бегу… — Яуберт не знал, что на его лице появилась кривая улыбка. — Я очень переживал из-за этого… в младших классах. Потом привык.

— Почему вы переживали?

— Мой отец… Я хотел быть похожим на него. — Яуберт снова замкнулся в себе. Пора заткнуть плотину.

Психолог продолжила не сразу.

— Ваши родители еще живы?

— Нет.

Она молчала.

— Мой отец умер три года назад. От инфаркта. Мама умерла годом позже. Ему было шестьдесят один год. Ей — пятьдесят девять. — Вспоминать ему не хотелось.

— Чем занимался ваш отец?

— Служил в полиции. Семнадцать лет был начальником участка в Гудвуде. — Яуберт посмотрел на психолога и понял, что та начала сопоставлять, сравнивать. В голове завертелись колесики. Отец пациента был полицейским. Сам пациент тоже полицейский. Это что-то да значит. Но если она начнет делать выводы, то обязательно ошибется. — Я стал полицейским не потому, что мой отец служил в полиции.

— Вот как?

Она очень умна. Поймала его-таки. Но больше такого не повторится. Яуберт промолчал. Принялся шарить в карманах, ища сигареты. Нет, еще рано. Он вытащил руки, снова скрестил их на груди.

— Он был хорошим полицейским?

Да что она так привязалась к его отцу?

— Не знаю. Да. Он был человеком другой эпохи. Подчиненные его любили… как белые, так и цветные.

Об отце он не говорил даже с Ларой.

— Но по-моему, они его боялись.

Он никогда не говорил об отце с Блэки Суортом. И с мамой, и с сестрой. Обсуждать характер отца ему не хотелось.

— Он унижал всех цветных, независимо от цвета их кожи. Был самым настоящим расистом. Малайцев он называл не «цветными», а «мулатами» и «желтопузиками» Так и говорил им в глаза: «Иди сюда, желтопузик!» Коса и зулусов он называл только «ниггерами». И не просто «ниггерами», а «проклятыми ниггерами». В его времена чернокожих полицейских не было, были только чернокожие преступники. Их становилось все больше и больше; они переезжали из Восточной Капской провинции в поисках работы. Он их ненавидел.

Яуберт поерзал в черном кожаном кресле, скрестил руки на груди, голову наклонил вперед. Волосы у него были взъерошены — не мешало бы причесаться; туфли нуждались в чистке. Галстук съехал набок. Он слышал собственный голос словно со стороны. Как будто вылетел за пределы собственного тела. Говори, Матт Яуберт, говори. Пусть докторша препарирует остатки твоей жизни с помощью своих познаний. Высосет из них кровь.

— Я тоже сначала ненавидел чернокожих, потому что их ненавидел отец. Но позже я начал читать; у меня появились друзья, чьи родители придерживались других взглядов. А потом я начал просто… презирать отца за узость его мышления, за примитивность, за бесполезную, бессмысленную ненависть. Это было частью… общего процесса.

Яуберт блуждал в лабиринтах воспоминаний.

Ему стало больно. Он вспоминал, как стоял у могилы отца и понимал, что ненавидит его. Никто ни о чем не догадывался. Хотя отец что-то подозревал.

— Я ненавидел его… доктор. — Он нарочно не обратился к ней по имени, отдаляясь, создавая дистанцию. Она любопытствовала. Хотела знать. Хотела услышать, какие призраки бродят в его голове. Что ж, он ей все расскажет. Мало не покажется! Сам расскажет, до того как она все из него вытащит с помощью своего тихого голоска и научных познаний. — Я ненавидел его, потому что он был таким, каким я ни за что не смог бы стать. И еще потому, что он презирал все, что нравилось мне. Отец был такой сильный и… быстроногий. В пятницу вечером, бывало, он выстраивал цветных констеблей на улице за участком. «Ну-ка, желтопузики, посмотрим, кто из вас обгонит меня, быстрее добежит до фонаря. Кто обгонит, получит отпуск». Ему было за пятьдесят, но им ни разу не удавалось обогнать его. А я был медлительный. Отец ругал меня, обзывал лентяем. Говорил, что я должен играть в регби, потому что регби сделает из меня мужчину. Я записался в секцию плавания. Очень старался… Я плавал так, как будто от результата зависела моя жизнь. В воде я не был ни толстым, ни неуклюжим, ни уродливым. Отец считал, что плавание — спорт для девчонок. «Пусть девчонки барахтаются в водичке. Настоящие мужчины должны играть в регби. Регби закаляет, от него крепчают яйца». Он не курил. Говорил, что курение вредит здоровью. Поэтому я начал курить. Он не читал, потому что считал, что для настоящих мужчин существует единственная книга — жизнь. Чтение он тоже считал занятием для девчонок. Поэтому я начал много читать. Он постоянно всех обижал, задевал. Третировал и мать и сестру. Я обращался с ними мягко и вежливо. Он называл небелых «желтопузики», «ниггеры» и «китаезы». Я ко всем обращался на «вы». А потом отец взял и умер.

Волнение перехлестнуло через край, стеснило грудь. Его затрясло. Неожиданно он закрыл лицо руками. Ну и что, что она смотрит…

Вдруг ему захотелось рассказать ей о смерти. Желание овладело им, словно в лихорадке. Он предвкушал облегчение. Поговори об этом, Матт Яуберт, и освободишься…

Он выпрямился, сунул руку в карман. Достал сигареты. Руки у него дрожали. Закурил. Сейчас доктор наверняка что-нибудь скажет. У нее такая работа.

— Почему вы выбрали ту же профессию?

— В Гудвуде детективы, сотрудники уголовного розыска были на особом положении. Работал там такой лейтенант Кумбс. Он носил шляпу, черную шляпу. И говорил тихим голосом. Со всеми. И курил самокрутки, набивал их баночным табаком. Носил костюмы-тройки, ездил на «форде-фэрлейне». Кумбса знали все. О нем несколько раз писали в газетах; он раскрыл много убийств. Мы жили рядом с участком. Как-то я сидел на крыльце и читал, а он проходил мимо, возвращался из управления уголовного розыска на Фортреккер-роуд. Наверное, заходил к отцу. Он остановился у нашей калитки и посмотрел на меня. И сказал: «Нам в полиции нужны умные люди». Потом он ушел. Больше он ни разу со мной не разговаривал. Я даже не знаю, что с ним потом стало.

Яуберт затушил окурок. Он не докурил сигарету и до половины.

— Отец всегда говорил, что его детям в полиции не место. А мне после слов Кумбса захотелось стать детективом. Я мечтал, чтобы мой отец был таким, как Кумбс.

Надо намекнуть умной докторше, что она не там ищет. Идет по ложному следу, который ведет в тупик. Его сломил вовсе не отец. А смерть. Смерть Лары Яуберт.

— Вам нравится ваша работа?

Ага, доктор, уже теплее.

— Работа как работа. Иногда нравится, иногда нет.

— Когда она вам нравится?

Когда мертвые выглядят достойно, доктор. Или когда люди не погибают.

— Успех всегда радует.

— А когда ваша работа вам не нравится?

Бабах! Поздравляю, доктор, вы только что попали в яблочко. Но сегодня она приза не получит.

— Когда преступникам удается скрыться.

Она поняла, что он уклоняется от ответа? Скрывает самое главное, так испуган, что боится открыть ворота шлюза, потому что он уже забыл, сколько воды скопилось за ними?

— Как вы расслабляетесь, отдыхаете?

— Читаю.

Доктор терпеливо ждала продолжения.

— Главным образом научную фантастику.

— И все?

— Да.

— Вы живете один?

— Да.

— Я здесь недолго, — сказала она.

Яуберт обратил внимание на ее нос — длинный, со слегка вздернутым кончиком. На первый взгляд черты лица Ханны Нортир казались странными, но тем не менее составляли единое целое. Интересное лицо… Очень привлекательное. А может, ему нравится ее хрупкость? На нее было приятно смотреть. Радостно сознавать, что она такая славная. А еще радостнее ему было оттого, что она ни о чем не догадывалась. Хоть в чем-то он имеет перед ней преимущество.

— Мне предстоит наладить работу. Но первый шаг уже сделан. Я создала группу общения. Несколько моих пациентов…

— Нет, спасибо, доктор.

— Почему?

Наверное, защитить докторскую диссертацию по психологии совсем нетрудно. Нужно лишь уметь преобразовывать все слова пациента в вопросы. Особенно в такие вопросы, которые начинаются со слова «почему?».

— Общения с другими психами мне хватает и на работе. Среди полицейских их предостаточно.

— Они не… — Доктор усмехнулась. — Они не психи, и вовсе не все мужчины, и вовсе не все служат в полиции.

Яуберт промолчал. Он видел выражение ее лица перед тем, как она улыбнулась. Вы, доктор, тоже обычный человек, как и все мы.

— Я расскажу вам, чем мы занимаемся. А уж вы сами решите, присоединяться к нам или нет. Придете на наши занятия, только если сами захотите.

Спросить ее, входит ли она сама в «группу общения». Он мельком удивился своему интересу. Больше двух лет плотские желания он испытывал только во сне. Сны были странными, мучительными. В них он занимался любовью с незнакомыми безликими партнершами. А настоящие, живые женщины, с которыми ему приходилось сталкиваться, были всего лишь источниками информации. Он беседовал с ними, узнавал то, что ему было нужно, а потом шел домой и утешался чтением.

И вдруг в нем… проснулся интерес к доктору Ханне. Так-так-так, Матт Яуберт! Маленькая, хрупкая, болезненно красивая женщина пробудила в тебе мужчину! Ему захотелось защищать ее и обладать ею.

— Я подумаю.

9

По пути домой он заехал в городской бассейн и навел справки у чернокожего смотрителя.

— Можете приходить по утрам, сэр. Вместе с членами бизнес-клуба. Летом мы открываемся в половине шестого.

— Что за члены бизнес-клуба?

— Бизнесмены. В прошлом году они попросили у городского совета разрешения тренироваться рано утром, до работы. Потому что в другое время им некогда. Тогда-то мы и прозвали ранних пташек «бизнес-клубом». Им разрешили приходить начиная с половины шестого по будням, с половины седьмого по субботам. Воскресенье — выходной. Девяносто рандов за сезон, с сентября по май. Можете заплатить на кассе, сэр. За шкафчик в раздевалке нужно доплатить еще двадцать рандов.

Яуберт сходил к машине за чековой книжкой, купил абонемент. Зашел внутрь. Полюбовался на голубую воду, не обращая внимания на вопящих, брызгающих водой ребятишек. Знакомый запах хлорки! Запахи лучше всего прочего пробуждают воспоминания. На пороге он остановился, подумал, достал из кармана красную пачку «Уинстона» и выкинул ее в мусорное ведро.

Владелец кафе, куда он всегда заезжал за сигаретами, не спрашивая снял с полки «Уинстон».

— Нет. — Яуберт покачал головой. — Мне «Бенсон и Хэджис». «Суперлегкие».

Конверта под дверью не оказалось. Яуберт пожарил себе яичницу из трех яиц. Желток растекся и затвердел. Он подчистил сковородку хлебом. Потом взял книжку Уильяма Гибсона, сел в любимое кресло. Дочитал книгу до конца.

Перед сном он достал из шкафа плавки. Завернул их в полотенце и положил на кресло у двери.

В последние два года он возненавидел выходные.

Субботы были еще ничего, потому что по субботам к нему приходила чернокожая уборщица, миссис Эмили Нофомела. По субботам мертвую тишину его дома нарушали гудение стиральной машины, звон посуды и жужжание пылесоса.

Неплохо было и на дежурствах: работа помогала справиться с тоской. В выходные же он бесцельно слонялся по дому.

Когда в четверть седьмого зазвенел будильник, он быстро вскочил с постели, не поняв, что преодолел очередную веху.

Он оказался единственной ранней пташкой — видимо, по субботам бизнесмены предпочитали отсыпаться. Все шкафчики в раздевалке оказались свободны; снаружи, в бассейне, мерно гудели насосы. Яуберт натянул плавки, надел шапочку. Плавки стали ему тесноваты. Надо будет купить новые. Он постоял в ножной ванночке, вышел на бортик. Запахи и звуки снова напомнили ему юность. Хорошо, что он вернулся!

Его манила водная гладь. Он нырнул в воду и поплыл кролем. Через тридцать метров он совершенно выдохся.

Более старый, более опытный полицейский спровадил бы Геркюлеса Янчеса из участка, причем, скорее всего, еще и наподдал бы ему как следует.

По утрам в субботу, после пятничного загула, бродяги часто являлись в полицию, жалуясь на своих собутыльников. Если вы достаточно давно работаете в участке на Ньюландз, вы в конце концов приходите к выводу, что лучше всего поскорее избавиться от жуткой вони и потоков брани, лишенной всякого смысла.

Но белый молодой констебль только начал служить в полиции. Его пыл подогревался лекциями, которые он совсем недавно слушал в колледже. Преподаватели внушали курсантам, что полицейский в новой Южной Африке служит всему народу.

Молодой констебль посмотрел на Геркюлеса Янчеса, от которого разило перегаром и немытым телом. Маленькие карие глазки посетителя постоянно бегали. Иссиня-багровое лицо бродяги покрывала сеть мелких морщинок, появившихся не от хорошей жизни. Рот беззубый, подбородок покрыт многодневной щетиной. Полицейский постарался не выказать отвращения.

— Чем я могу вам помочь?

Геркюлес Янчес извлек руку из-под старой выцветшей куртки. В кулаке он сжимал обрывок газеты. Он положил обрывок на стол и разгладил грязными пальцами. Констебль увидел, что перед ним — первая полоса «Кейп таймс», газеты, вышедшей несколько дней назад. Заголовок, набранный крупным шрифтом, гласил: «Мафиозные разборки?»

Геркюлес Янчес ткнул в обрывок ногтем:

— Ваша честь, я вот насчет чего.

— И что? — не понял констебль.

— Хочу дать показания, ваша честь.

— Показания?

— Ну да; я ведь все видел.

— Вы видели, как это случилось?

— Вот именно, ваша честь, вот именно. Я, так сказать, свидетель. Требую, чтобы полиция взяла меня под свою защиту.

Яуберт отдыхал у бортика. Он совсем выбился из сил; у него кололо в боку. Страшная усталость сковала руки и ноги, сердце бешено колотилось в груди. Он с трудом проплыл две дорожки. Вдруг его окликнули, и он поднял голову, хватая ртом воздух.

— Сэр, у вас там пейджер пищит! — сказал смотритель с озабоченным видом.

— Иду. — Яуберт положил ладони на край бассейна, собираясь выпрыгнуть на бортик. Подтянулся, но руки ослабли, и он плюхнулся обратно в воду.

— Вы хорошо себя чувствуете? — озабоченно спросил смотритель.

— Не знаю, — сказал Яуберт, удивляясь самому себе. Надо же, как сильно он сдал! — Честно говоря, не знаю.

Геркюлес Янчес расположился в кабинете Ради Доналдсона, начальника участка Ньюландз. Его допрашивали три офицера полиции. Доналдсон и Яуберт сидели у стены, на старых деревянных стульях, Бенни Гриссел стоял. Янчес развалился напротив.

Доналдсон был человеком старой школы; он считал, что со всеми нарушителями закона и бродягами нужно обращаться жестко, независимо от их расы, цвета кожи и политических взглядов. Вот почему он погрозил пальцем Геркюлесу Янчесу и сказал:

— Если ты врешь, ты покойник! — И потом, с подозрением: — Ну как, соврал?

— Что вы, что вы, ваша честь! — захныкал Янчес, не ожидавший такой строгости.

— Вот, к нам приехали детективы из отдела убийств и ограблений. Они тебе яйца отрежут, если наврешь! Ты меня понял?

— Да, ваша честь.

Карие глазки перебегали с одного полицейского на другого; потом бродяга уронил голову на грудь.

— Я все-все видел, ваша честь. Только пусть полиция защищает меня, как важного свидетеля!

— Если не будешь вести себя как следует, получишь не защиту, а хорошую взбучку, — пригрозил Доналдсон.

— Я лежал в кустах, ваша честь, между стоянкой и Мейн-роуд.

— Ты был пьян?

— Нет, ваша честь, просто отдыхал.

— И что?

— И увидел, как она подходит.

— Она?

— Ну да, ваша честь. Дамочка с пушкой.

— А дальше?

— Она подождала в тени, и тут вышел покойный — упокой Господь его душу! Увидел он ее, испугался и вот так руки поднял. А она выстрелила, и он упал как подкошенный.

— Дальше!

— Вот и все, ваша честь.

— Куда потом ушла убийца?

— Просто взяла и исчезла.

— Женщина? Ты утверждаешь, что его убила женщина?

— Не обычная женщина, ваша честь.

— Что ты имеешь в виду?

— За ним, ваша честь, прилетал ангел смерти!

В кабинете повисло молчание.

— Вот почему я и прошу защитить меня, ваша честь. Теперь она непременно явится за мной!

— Как она выглядела? — спросил Яуберт, не скрывая разочарования.

— В таком длинном черном плаще, как у Бэтмена. И сапоги черные, и волосы. Одно слово — ангел смерти. Вчера она и мне являлась, вот так пальцем манила. Ваша честь, я свои права знаю, сейчас не прежние времена. Включите меня в программу защиты свидетелей!

Кому из полицейских незнакомы красочные описания чертей, ангелов смерти и прочих мерзостей? Им не раз приходилось допрашивать свидетелей и обвиняемых, страдающих белой горячкой. Хотя внешность Янчеса сразу внушала подозрения, Яуберт, Гриссел и Доналдсон до последнего не теряли надежды. Но, услышав про ангела смерти…

— Сволочь! — воскликнул Доналдсон, кидаясь на Геркюлеса Янчеса.

Яуберт остановил начальника участка в самую последнюю секунду.

Рано утром в воскресенье позвонил лейтенант Леон Петерсен.

— Капитан, похоже, я взял подонков, которые изнасиловали девочку в Митчеллз-Плейне. Но их целая шайка. Четырнадцать человек. Пока все молчат.

Яуберт поехал на помощь. Они вдвоем принялись допрашивать подозреваемых, проверять алиби. Молодые бандиты нагло лгали, изворачивались и хамили. В 17:22 у лейтенанта Петерсена лопнуло терпение. Он что есть силы треснул по физиономии самого младшего члена банды. Из разбитого носа на стол хлынула кровь.

Допрашиваемый разрыдался.

— Мать меня убьет, мать меня убьет! — повторял он, размазывая по лицу кровь и сопли. Вскоре он во всем сознался. Мало-помалу его примеру последовали и остальные. Примостившийся в углу констебль Геррит Сниман не успевал записывать признательные показания.

10

— Представляешь, Матт, двадцать три кило, будь они неладны! У него камни вместо мозгов. Знаешь, что он мне сказал? Дал мне по полгода на каждые пять кило. Он больной, просто больной! — Румяные щеки капитана Гербранда Фоса побагровели от возмущения.

Яуберт сочувственно качал головой. Он еще не был у де Вита и не обсуждал с ним результаты своего медосмотра.

— Матт, ты меня знаешь. Я всегда был толстым. Другим себя и не представляю. Тощий как скелет полицейский — полная чушь! Ты можешь такое вообразить? В общем, пошел он, этот де Вит, знаешь куда! Он не имеет права заставлять меня худеть!

Яуберт улыбнулся:

— Имеет, Герри.

— Ничего подобного.

— А ты перечитай наш устав. Командир обязан следить за тем, чтобы его подчиненные находились в хорошей физической форме и были готовы к действию. Черным по белому написано. Сам проверь.

Фос на некоторое время задумался.

— Матт, мы — уголовный розыск, отдел убийств и ограблений, а не просто топтуны какие-нибудь из участка. Зачем нам физическая форма? Марафоны бегать, мать их, я все равно не буду, но если надо…

Яуберт вспомнил сегодняшнюю тренировку в бассейне. Она прошла не лучше, чем в субботу: через пятьдесят метров медленного кроля закололо в боку, легкие словно огнем жгло. Через сто метров он снова отдыхал у бортика, жадно хватая ртом воздух. Он промолчал.

— Двадцать три килограмма, мать его! Что мне, рот себе зашить, что ли?!

В отделение Премьер-банка на Херенграхт вошел старик. Он шагал медленно, осторожно, шаркая ногами. В левой руке посетитель сжимал трость, голову опустил, смотрел вниз. Лицо морщинистое, подбородок отвис… Налицо все признаки преклонного возраста.

Старик подошел к стойке, где лежали бланки, сунул руку во внутренний карман пиджака, медленно и осторожно вытащил очечник. Дрожащими руками открыл его, достал очки в черной оправе, водрузил их на нос. Потом снова сунул руку в карман и так же медленно вынул оттуда автоматическую ручку. Отвинтил колпачок, взял бланк платежного поручения с розовой полосой и принялся его заполнять. Он долго примеривался, прежде чем вписать в нужный квадратик букву или цифру.

Заполнив бланк, старик аккуратно завинтил колпачок и убрал ручку во внутренний карман пиджака. Сложил очки, положил их в очечник; очечник дрожащей рукой сунул в карман. Взял правой рукой заполненный бланк, в левой сжал трость. Устало зашаркал к окошечку.

Филиал на Херенграхт не был особенно крупным. Он выигрывал за счет безупречного стиля: розовые ковры, деревянная мебель светло-серого цвета, на белых стенах — рекламные плакаты Премьер-банка.

Такой же безупречной была форменная одежда Джойс Одендаль — розовые пиджак и юбка (зимой они носили брюки), белая блузка с воротничком-жабо, серебряная брошь с логотипом компании — буквами «ПБ». Красавице Джойс было двадцать два года; она носила звание «Лучший кассир месяца».

Старика она заметила сразу и неодобрительно оглядывала его. Коричневый костюм как будто из позапрошлого века, цепочка от золотых часов тянется по жилету и уходит в брючный карман. Галстук тоже завязан кое-как — с узлом нелегко справиться скрюченными от ревматизма пальцами.

Джойс вздохнула. Стариков она не любила. Старики глухие, упрямые и проверяют каждое ее действие, как будто банк только и думает о том, как бы их надуть. Они часто поднимают ненужный шум даже из-за самой маленькой ошибки.

Тем не менее она приветливо поздоровалась и улыбнулась клиенту. Между передними зубами у Джойс была небольшая щель. Она заметила, что галстук у старика весь в пятнах и крошках, и подумала: хорошо, что ей не приходится смотреть, как он ест.

— Доброе утро, солнышко! — поздоровался старик, и Джойс подумала: а голос у него молодой. И голубые глаза на морщинистом лице тоже выглядели молодо.

— Чем я могу вам помочь?

— Такая красотка, как ты, способна многое сделать для мужчины, — сказал старик своим молодым голосом. — Но кое-чем ты действительно можешь помочь мне прямо сейчас.

Джойс Одендаль ни на миг не прекращала улыбаться, не особенно вслушиваясь в болтовню странного старика.

— Возьми вон тот большой мешок для денег и набей его банкнотами по пятьдесят рандов. У меня под пиджаком есть большой старый пистолет, но мне совсем не хочется его доставать. У вас здесь так уютно.

Старик отогнул полу пиджака и показал ей револьвер.

— Ч-что? — Улыбка на лице Джойс начала увядать.

— Давай, солнышко, отодвинь ногу от тревожной кнопки и действуй. Твой клиент очень спешит. — Он улыбнулся; Джойс в ужасе закрыла рот ладонью и ущипнула себя за верхнюю губу. Рука у нее дрогнула, упала на стойку. Кнопка сигнализации находилась под столом, в нескольких сантиметрах от ее ноги. — Какие у тебя духи? — вдруг осведомился старик с неподдельным интересом.

— «Пламя страсти», — машинально ответила Джойс, хватая мешок для денег. Потом она открыла кассу и начала вытаскивать оттуда банкноты.

Яуберт вернулся из банка; звонок он услышал еще из коридора.

— Не вешайте трубку. Сейчас с вами будет говорить доктор Перолд.

Он стал ждать.

— Капитан?

— Да, доктор!

— У меня для вас не очень хорошие новости.

Внутри у Яуберта все сжалось. Интересно, как сейчас выглядит врач? Наверное, тоже смотрит на телефонную трубку, прищурив глаза за стеклами очков.

— У вас повышен уровень холестерина. Я отправил результаты анализов вашему командиру, но хочу побеседовать также и с вами.

— Да.

— У вас повышен уровень холестерина. Сильно повышен.

— Неужели все настолько плохо?

Врач издал странный звук.

— Ваше состояние, капитан, действительно плохое. В сочетании с курением, лишним весом и анамнезом — да. Я бы назвал его плохим.

Может, сказать доктору, что он начал плавать по субботам?

— Мы обязаны посадить вас на диету. И назначим лечение. Причем срочно.

Яуберт вздохнул:

— Что я должен делать?

Он купил сборник «Лучшие рассказы 1990 г.» и роман Спайдера Робинсона, который ему настоятельно советовал Вилли. На улице перед его домом дети играли в крикет. Ему не сразу удалось подъехать к дому — пришлось ждать, пока они передвинут картонную коробку, которую они поставили вместо воротец.

От утренних заплывов у него разыгрывался аппетит. На кухне в шкафчике притулилась одинокая банка консервированной фасоли в томатном соусе. Интересно, повышает ли фасоль в томате уровень холестерина? Яуберт достал из холодильника бутылку пива. Он где-то читал, что в пиве полно витаминов и микроэлементов, полезных для здоровья. Отвинтил крышку, вынул из кармана пиджака упаковку таблеток, понижающих уровень холестерина, положил таблетку на язык и запил пивом. Пиво было холодное; его передернуло. Потом он вышел в гостиную. Сел, закурил суперлегкую сигарету. Она ему не понравилась — безвкусная какая-то. Может, вернуться к «Уинстону», только сократить количество сигарет? Или курение тоже повышает уровень холестерина? Он глубоко затянулся, но лучше ему не стало. Открыл книгу, начал читать первый рассказ Айзека Азимова.

В дверь постучали.

Яуберт поставил пиво за кресло и встал. Открыл дверь.

На крыльце стоял Джерри Стоффберг. За ним топталась Ивонна.

— Здорово, Стофф! — От волнения у него сел голос.

— Матт, можно нам войти?

— Конечно. — Яуберт придержал для соседей дверь. Он заметил, что девчонка нарочно отводит глаза в сторону, и понял, что именно он должен сказать Стоффбергу. Ничего не было. Пусть Стоффберг поймет его правильно. Между ним и его дочерью ничего не было… пока.

Все молча прошли в гостиную. В пепельнице еще дымила сигарета.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Яуберт, но Стоффберг, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на диван.

Дочь села рядом с отцом, как будто нуждалась в поддержке. Яуберт проглотил подступивший к горлу ком. Грудь сдавило, как тисками.

— Извини, Матт, что побеспокоил. У нас в семье горе.

— Ничего не было, — механически произнес Яуберт, сглатывая слюну, скопившуюся во рту.

— Что, прости?

Видимо, Стоффберг ничего не понял. Яуберт заметил, что Ивонна сердито хмурится.

— Вчера ночью умер мой зять, муж сестры. В Бенони, от инфаркта. Ему было тридцать восемь. В самом расцвете. Трагедия. — Он покосился на сигарету в пепельнице. — Кстати, он тоже был заядлым курильщиком.

Яуберта осенило, что приход соседа не имеет никакого отношения к Ивонне. На лице Стоффберга застыла скорбная гримаса — можно сказать, его фирменное выражение. Владелец похоронного бюро… Грудь отпустило, дышать стало легче.

— Прими мои соболезнования.

Ивонна просветлела.

— Матт, родственники хотят, чтобы я его похоронил. — Стоффберг помолчал. Яуберт не знал, что сказать. — Для меня их просьба — большая честь. Задача не из приятных. Но почетная. Похороны состоятся в следующую среду. Но тут возникает одна заминка. Мне понадобится твоя помощь, Матт.

— Джерри, сделаю, что смогу, — с чувством произнес Яуберт.

— Понимаешь, у Бонни в среду начинаются занятия в институте, она поступила в «Техникон». — Стоффберг положил руку на плечо дочери и смерил ее гордым взглядом. От нежности у него снова сел голос. — Да, Матт, папина любимица выросла. Будет учиться на факультете связей с общественностью.

Ивонна Стоффберг положила голову на плечо отца, как маленькая девочка, и радостно улыбнулась Яуберту.

Стоффберг вновь посерьезнел:

— Так что, сам понимаешь, Матт, поехать с нами на похороны она не может. А все ее подруги еще на каникулах. Я бы попросил пожить с ней миссис Преториус, которая живет в конце улицы, но ее рыжий сын… — Стоффберг молитвенно сложил вместе ладони: — И тут Бонни напомнила мне о тебе. Можно она поживет у тебя, пока нас не будет?

Яуберт не сразу понял смысл сказанного соседом, потому что в душе усмехался над высказанными Стоффбергом опасениями по поводу соседского рыжего мальчишки. Стоффберг истолковал его молчание по-своему, как признак нерешительности.

— Матт, ты — единственный, кому мы можем доверять. В конце концов, ты — полицейский. Речь идет всего об одной неделе. Бонни будет готовить, убирать дом… Она тебе не помешает. Ведь вы будете видеться только по вечерам. Днем она будет дома. Я был бы тебе так благодарен, Матт!

— Джерри, но…

— Бонни, обещай дяде Матту, что не будешь ему мешать!

Ивонна продолжала радостно улыбаться. Молча.

Яуберт понимал, что обязан согласиться. Но старался сохранить лицо.

— Джерри, я часто работаю ночами.

Стоффберг кивнул:

— Понимаю, Матт. Но ведь и она уже не маленькая.

Яуберт не мог придумать больше ни одной отговорки.

— Когда ты уезжаешь, Джерри? Мне придется дать ей ключи от квартиры.

— Завтра утром, — впервые подала голос Ивонна Стоффберг. Голову она целомудренно опустила и разглядывала узор на ковре.

Заметив на себе взгляд Яуберта, Ивонна быстро подняла голову и подмигнула ему. Яуберт старался не смотреть в глаза Джерри Стоффбергу.

11

Вода была гладкая и прозрачная, как стекло. Яуберт снова оказался единственным посетителем за утро. Он нырнул и поплыл медленным брассом. Старался войти в ритм. Он не знал, удастся ли ему когда-нибудь восстановить былую форму. Когда-то — наверное, в прошлой жизни — он плавал быстро, но с тех пор выкурил слишком много «Уинстона» и выпил слишком много пива «Касл».

Он утомился быстрее, чем в прошлые разы. Но сегодня у него, по крайней мере, было объяснение. Всю ночь он не спал и ворочался в постели. Боролся с собственной совестью, разрывался между желанием и тяжелым чувством вины.

Закрыв голову подушкой, он слушал биение своего сердца. Сердце билось все чаще. В начале второго он не выдержал, встал и пошел в гостевую спальню. Там, в стопке книг, под томиком Уильяма Гибсона, лежал листочек со стихами.

Ты меня попробуй,

Ты меня возьми…

Он лег на спину и постарался переключиться. Вспомнил о работе. О де Вите. Что у де Вита на уме? Наконец его сморил сон.

Но утром он проснулся совершенно разбитый. Проплыв две дорожки брассом, понял, что сил не осталось.

Де Вит заглянул в кабинет Яуберта, сжимая в руках зеленую папку. Яуберт разговаривал по телефону с Преторией.

Де Вит постучал по дверному косяку, но не вошел, а остался ждать снаружи. Деликатность начальника удивила Яуберта, но прежде всего нужно было завершить разговор. Только потом де Вит вошел. У него на лице снова играла улыбка. Яуберт встал. Ему было не по себе.

— Садитесь, садитесь, капитан. Не хочу отрывать вас от работы. Претория вставляет вам палки в колеса?

— Нет, полковник. Просто… Они до сих пор не прислали результаты баллистической экспертизы. По поводу пистолета ТТ. Я их торопил.

— Можно мне сесть?

— Да, конечно, полковник.

Почему он просто не сядет?

— Капитан, я хочу поговорить о состоянии вашего здоровья. — Яуберт понял, почему улыбается полковник. Он торжествует победу.

Де Вит открыл зеленую папку.

— Я получил отчет о вашем состоянии. — Он посмотрел Яуберту в глаза. — Капитан, у вас есть проблемы, которые вам предстоит решать самостоятельно. Я не имею права давать вам советы по поводу повышенного уровня холестерина в крови и курения. Но я имею право требовать от вас хорошей физической формы. Согласно отчету, у вас пятнадцать килограммов лишнего веса. У вас меньше проблем со здоровьем, чем у многих ваших коллег, но все равно пятнадцать кило — это слишком много. Врач считает, что ваше здоровье серьезно подорвано. — Де Вит закрыл зеленую папку. — Не хочу быть голословным. По мнению врача, сбрасывать пять килограммов за полгода вполне можно. Давайте договоримся, капитан. Обсудим ваше состояние через год. Оценим ваши успехи. Ну, что скажете?

Самодовольство де Вита чрезвычайно раздражало Яуберта. Он разговаривал с капитаном снисходительно, но старательно изображал дружелюбие.

— Предлагаю полгода, полковник.

Де Вит не в курсе его заплывов в бассейне. Яуберту стало чуть легче. После тренировки руки и ноги ныли от усталости, но то была приятная усталость. Он знал, что справится. И утрет нос Двуносому… каламбур получился.

— Да, полковник. Обещаю похудеть за полгода.

Де Вит продолжал улыбаться, но как-то криво.

— Вы сами так решили, капитан. Не скрою, ваш позитивный настрой мне по душе. Значит, полгода. Так и запишем.

Он снова открыл зеленую папку.

День пошел как обычно. Яуберт поехал в Кроссроудз. Обезображенный труп маленькой девочки. Ритуальное убийство. Потом ожила рация у него на поясе; его вызывали в Саймонстаун. Владельца магазинчика оружия застрелили из автомата Калашникова. Пятна крови и сгустки мозга смотрелись особенно ярко на стальной каске американского производства, японском самурайском мече и пилотке с затонувшей субмарины.

Он на пять минут опоздал на встречу с диетологом. Машину пришлось поставить на стоянку для медперсонала.

Женщина-врач уже ждала его. Несмотря на стройность, красивую фигуру и светлые кудряшки, ее трудно было назвать красавицей. Лицо портили крючковатый нос и тонкие поджатые губы.

Пока Яуберт рассказывал, что он обычно ест, диетолог неодобрительно качала головой. Потом прочитала ему целую лекцию, иллюстрируя ее картинками и плакатами. Яуберт узнал о жирных кислотах — насыщенных и ненасыщенных, животных и растительных жирах, о белке и клетчатке, калориях, витаминах, микроэлементах и их сочетании.

Он покачал головой и заявил, что живет один. Потом вспомнил об Ивонне Стоффберг, и у него засосало под ложечкой. Сегодня вечером она будет ждать его дома… Но он разъяснил женщине-врачу, что не умеет готовить, что у него нет времени для того, чтобы правильно питаться.

Диетолог не сдавалась. Нет времени, чтобы правильно питаться? А для инфаркта у него время есть? Понимает ли он, как опасен повышенный уровень холестерина? Много ли нужно времени, чтобы заехать на рынок за зеленью и овощами, чтобы каждое утро брать с собой на работу в кейсе яблоко или апельсин?

Яуберта так и подмывало ответить, что сотрудники уголовного розыска редко ходят на работу с кейсами, но он промолчал. Наоборот, он согласился: да, времени на все приготовления уйдет немного.

— А бутерброды? — продолжала суровая диетолог. — Сколько времени уйдет на то, чтобы приготовить себе с вечера бутерброд из хлеба грубого помола? А утром съесть тарелку отрубей с пахтой? И купить подсластитель вместо сахара и класть его в чай и кофе на работе. Сколько на все это нужно времени?

Немного, согласился Яуберт.

— Тогда приступим к делу! — заявила докторша. Она достала бланк, на котором было напечатано: «Диета». Ее ручка зависла над пробелом; она деловито спросила: — Как вас зовут?

Яуберт вздохнул:

— Матт.

— Как?!

В здании отдела убийств и ограблений в Бельвиле имелся зал ожидания. Размещался он в вестибюле. Голые стены, пол выложен холодной серой плиткой, стулья пластмассовые, неудобные.

На стульях томились родственники, друзья и знакомые подозреваемых в убийстве или ограблении. Так зачем обеспечивать их удобство и скрашивать томительные часы ожидания? В конце концов, они связаны с подозреваемыми, с бандитами и убийцами. Видимо, примерно так рассуждали архитекторы и руководство, когда обсуждали планировку.

Но миссис Мэйвис Петерсен, администратор, была с ними не согласна. Вестибюль примыкал к приемной, в которой властвовала она. Мэйвис Петерсен была стройной и симпатичной малайкой с кожей кофейного цвета. Она прекрасно понимала чувства родственников подозреваемых. Вот почему на ее столе каждый день стояли свежие цветы. А на ее лице всегда была улыбка.

Но только не сейчас.

— Сержант Гриссел пропал, — сообщила она, как только Яуберт вошел.

— Что значит — пропал?

— Капитан, он сегодня не вышел на работу. Мы ему звонили, но никто не подошел к телефону. Я послала к нему домой двоих констеблей, но дверь оказалась запертой.

— А что его жена?

— Говорит, что уже несколько недель его не видела. И что, если мы его найдем, пусть спросим, где алименты на детей.

Яуберт задумался, забарабанил пальцами по столу.

Мэйвис понизила голос и неодобрительно продолжала:

— Полковник не велел его разыскивать. Он считает, что сержант Гриссел таким образом отвечает ему.

Яуберт молчал.

— Новый начальник совсем другой, не такой, как полковник Тил, правда, капитан? — спросила Мэйвис, призывая его в союзники.

— Да, Мэйвис, он совсем другой. Для меня есть сообщения?

— Нет, капитан.

— Попробую найти его в городе. В прошлый раз мы обнаружили его в «Лагере». А потом я поеду домой. Передайте всем патрульным, пусть сразу сообщат мне, если найдут Бенни или что-нибудь узнают о нем.

— Хорошо, капитан.

Яуберт вышел.

— Ах, какие мы важные! — сказала Мэйвис самой себе, подняв брови и качая головой.

Отель «Лагерь» находился на Фортреккер-роуд, между Бельвилем и Стикландом. Он и раньше не был фешенебельным, а в последнее время стал просто захудалым.

Яуберт показал свое удостоверение и попросил книгу записи постояльцев. Заняты были только два номера, но Гриссела в них не оказалось. Яуберт спустился в бар, темную комнатку с низким потолком и темными деревянными панелями.

Стойку уже подпирали первые вечерние посетители. Они жались по углам, нервно озираясь. Сейчас, когда в баре не было обычной толпы, каждый был на виду.

В нос Яуберту ударил знакомый запах. Виски, табак, дерево, немытое тело, чистящие средства и лак для мебели; за десятилетия запах въелся в панели. Он оживил старые воспоминания, вызвал к жизни забытые образы: ему лет десять-одиннадцать; вечером мать посылает его искать отца. Бар переполнен; шумно, дымно, жарко. Отец сидит в углу, окруженный приятелями, и меряется силами с каким-то краснолицым здоровяком. Руки у противников согнуты в локтях… Отец нарочно затягивает поединок.

— А, вот и сынок явился! Извини, Генри. Я не могу при нем облажаться. — Отец рывком пригибает руку противника к деревянному столу.

Приятели весело смеются, все восхищаются отцовской силой. Он — хранитель закона и порядка в Гудвуде.

— Иди сюда, Матт, я тебя научу.

Он садится напротив отца, смущенный и гордый.

Они ставят локти на стол, хватают друг друга за руки. Отец притворяется, будто сын легко может побороть его.

Зрители снова громко хохочут.

— Когда-нибудь он и правда положит тебя на лопатки, Юп!

— Не положит, если будет много дрочить.

Яуберта обдало горячей волной; ему стало стыдно — почти как тогда, в детстве. Интересно, надо ли ему и об этом рассказывать доктору Ханне Нортир? И чему это поможет?

К нему нерешительно приблизился бармен.

— Пиво «Касл», пожалуйста.

Бармен обслужил его быстро и ловко — навык, выработанный годами работы.

— Три ранда.

— Я ищу Бенни Гриссела.

Бармен взял деньги.

— А вы ему кто?

— Сослуживец.

— Документы покажите.

Яуберт снова достал удостоверение.

— Он был здесь вчера вечером. Так набрался, что ноги не шли. Я посадил его в ванну. Потом отлучился на кухню, посмотреть насчет обеда, а он ушел.

— Куда он обычно отправляется после вас?

— Я-то откуда знаю?

Яуберт перелил пиво из бутылки в стакан. Бармен воспринял его жест как знак того, что разговор окончен, и вернулся в кресло в углу.

Пиво было вкусное; вкус насыщенный, яркий. Интересно, влияет ли на вкус пива окружающая обстановка? Яуберт закурил «Бенсон и Хэджис». Привыкнет ли он когда-нибудь к «суперлегким» сигаретам?

Он понимал, что прячется от самого себя.

И улыбнулся, глядя в стакан. Он ищет в баре Бенни, а с помощью пива набирается храбрости. Дома его ждет юная девушка, а он уже не знает, способен ли на что-либо.

Он поднял стакан и выпил пиво залпом. Потом грохнул им о стойку, чтобы привлечь внимание бармена.

— Повторить? — вяло спросил тот.

— Еще одну. А потом я ухожу.

12

Дверь пришлось открывать локтем, потому что в руках он тащил две огромные сумки — яблоки, груши, персики, абрикосы, отруби, овсянку, курицу без кожи, постную говядину, нежирное молоко, филе хека, обезжиренный йогурт, банки с консервированным тунцом, сухофрукты.

Он сразу догадался, что она уже пришла.

В ноздри ему ударил пряный аромат жареной баранины. И другие ароматы. Зеленая фасоль? Чеснок? Кровяная колбаса?

Он услышал музыку.

— Эй!

— Я здесь! — отозвался ее голос из кухни.

Яуберт неуверенно зашагал по коридору. Ивонна высунулась из кухни с половником в руке. Мини-юбка, стройные красивые ноги, туфли на высоком каблуке. Она подбоченилась, изогнула крутое бедро. Грудь была едва прикрыта. Короткая маечка открывала плоский живот; сейчас, вечером, он казался бледным. Старательно уложенные волосы блестят, лицо густо накрашено.

Отчаянная домохозяйка! Так могут краситься только восемнадцатилетние девчонки. Яуберт смутился, поняв, что юная соседка расстаралась ради него. Сердце забилось чаще.

— Привет, — протянула она, подражая интонации американских кинозвезд.

— Вот… не знал… что ты умеешь… готовить. — Он поднял принесенные сумки.

— Ты еще многого обо мне не знаешь, Матт.

Он застыл на пороге, как приклеенный, — чужой в собственном доме.

— Входи. — Ивонна скрылась на кухне.

Он пошел следом, думая о том, что ему не мешает почистить зубы.

На подоконнике стояли ее радиоприемник и кассетный магнитофон. Радио было настроено на местную станцию. У стола Ивонна развернулась:

— О тебе пишут в газете.

Яуберт поставил сумки и посмотрел на расстеленный на столе «Аргус».

— Ты знаменитость.

Ему трудно было смотреть на Ивонну Стоффберг. Радуясь возможности отвлечься, он схватил газету. На первой же полосе увидел крупный заголовок: «Хамелеон снова наносит удар». Яуберт прочел:

«Несколько дней назад в образе богатого блондина среднего возраста он украл из отделения Премьер-банка в Бельвиле 7 тысяч рандов. Вчера он преобразился в старика и украл 15 тысяч рандов в отделении на Херенграхт.

Но полиция не сомневается в том, что в обоих случаях действовал один и тот же человек. Есть серьезное сходство — Хамелеон не лишен обаяния, он называет кассирш Солнышко и интересуется их духами.

По словам официального представителя полиции лейтенанта Джона Клуте, пока в распоряжении сыщиков имеется только одна улика: запись второго ограбления, сделанная скрытой камерой.

„Скорее всего, преступник прячется под толстым слоем грима. Маловероятно, чтобы свидетели опознали его по видеозаписи“.

Лейтенант Клуте сообщил, что следствие ведет лично капитан Мат Яуберт, один из ведущих детективов отдела убийств и ограблений».

Дочитав, Яуберт положил газету на стол и вздохнул. Придется звонить Клуте. «Один из ведущих детективов»… Откуда они знают? Даже имя его написали неправильно. А уж де Виту статья совсем не понравится.

Пока он читал, Ивонна налила ему пива. Протянула стакан; длинные пальцы с пунцовыми ногтями выделялись на фоне янтарной жидкости.

— Тебе придется меня догонять. Я на стакан впереди.

— Спасибо. — По-прежнему не глядя на соседку, он взял пиво.

— Хочу тебя побаловать. — Внезапно она оказалась рядом, совсем близко. Ее руки скользнули к нему под пиджак, притягивая его ближе. Она подняла лицо, подставила губы. — Скажи «спасибо», — велела она.

Яуберт поцеловал ее. Одной рукой он держал стакан с пивом, другой гладил ее по голой спине, крепче прижимая ее к себе. Она прильнула к нему, как ртуть. От нее пахло пивом и специями; язычок у нее оказался на удивление бойкий. Она обхватила его руками, задирая на нем рубашку и гладя его по голой спине. Яуберту не терпелось показать ей, что он тоже не деревянный. Он притянул девушку к себе. Ивонна ахнула, привстала на цыпочки. В голове у него все завертелось, сердце екнуло. Но… пока он откликнулся на ее призыв только сердцем и головой.

— Еда! — Она провела языком по его губам. — Пригорит… — Она на секунду прижалась к нему всем телом — серьезный аванс. Потом быстро заправила ему рубашку в брюки и отодвинулась от него. Она слегка запыхалась.

Он остался стоять у стола, чувствуя странную опустошенность.

— Я собираюсь тебя удивить. Но это большой секрет. Жди в гостиной! Вот зачем я купила газету. — Теперь она говорила уже не с такими театральными интонациями. В ее голосе угадывалась даже нерешительность. Она протянула руку к подоконнику, взяла пачку сигарет. Вскрыла, протянула ему. «Уинстон». Помедлив секунду, он взял сигарету. Она вытащила еще одну, подцепив ее длинным кроваво-красным ногтем, и сунула в рот. Помада у нее размазалась.

Он полез в карман, нащупал зажигалку, дал прикурить ей, потом закурил сам. Она глубоко затянулась, выпустила струю дыма к потолку, подошла к нему и быстро поцеловала в щеку.

— Иди в гостиную и жди. — К ней вернулась былая уверенность; голос снова стал хрипловатым.

Он криво улыбнулся и послушно вышел в гостиную. Раскрыл газету, отпил глоток пива, глубоко затянулся. Стало значительно легче.

А он не знал, что она курит. Отчего-то из-за этого он заволновался еще больше.

Он уставился в газету, но буквы прыгали перед глазами. Пальцы помнили ее нежную кожу. Господи, какая она юная! Какая гибкая, какая сильная… Он еще помнил, как податливо она льнула к нему, как гладила его по спине… И как прижималась к нему всем телом.

Он заставил себя читать. Из кухни доносился звон посуды. Ивонна подпевала песенке, которая исполнялась на радио. Потом она принесла ему еще пива.

— Не отставай!

Яуберт понял, что она на кухне тоже даром времени не тратит.

— Я почти закончила. Когда позову, ты должен прийти.

Снова шорох и звон на кухне, потом — долгое затишье.

— Матт!

— Что?

— Выключи свет. А потом заходи.

Он допил пиво, сложил газету. Выключил свет в гостиной. Из столовой проникало слабое мерцание. Он прошел по коридору.

На столе горели две свечи в высоких подсвечниках. Стояла ваза с цветами. В гранях тонких хрустальных бокалов плясали, отражаясь, язычки пламени. Из ведерка со льдом торчало горлышко бутылки.

Она сидела напротив. Волосы у нее были высоко зачесаны и подколоты. В ушах — большие золотые кольца. На ярко накрашенных губах — неуверенная улыбка. Стройная шея, плечи, руки и практически открытая грудь в полумраке кажутся розовыми. Переливается расшитое блестками черное платье в обтяжку. Когда он вошел, Ивонна проворно вскочила с места. Он увидел, что платье у нее длинное — до лодыжек. На запястье — два тонких золотых браслета. Она подошла к стулу во главе стола и отодвинула его, изящно отставив ногу и продемонстрировав вырез до самого бедра.

— Матт, садись, пожалуйста. — И она, и стол были ожившей иллюстрацией из женского журнала.

У него перехватило дух.

— Ты… замечательно выглядишь.

— Спасибо.

Он медленно подошел к своему месту. Голова кружилась — может, от пива? Прежде чем он сел, Ивонна помогла ему снять пиджак.

— Можешь открыть шампанское. — Она изогнулась, нажала кнопку магнитофона. Комнату заполнили звуки легкой музыки.

Он потянулся к бутылке, сорвал фольгу, открутил проволоку и вынул пробку.

— Какие у тебя большие и сильные руки…

Пробка вылетела из горлышка с громким хлопком. Яуберт налил ей в бокал игристого вина. Рука у него дрогнула, пена перелилась через край, на белоснежной скатерти расплылась лужица.

— Извини. — Ивонна только хихикнула. — За наш первый вечер, Матт!

Они чокнулись; хрусталь звякнул о хрусталь. Оба выпили.

— В холодильнике есть еще шампанское. Доставай! — Она осушила бокал и протянула ему за добавкой.

Яуберт повиновался. Они снова выпили. Она поставила на стол блюда с угощением. Баранья ножка, рис, густой коричневый соус, печеная картошка, зеленая фасоль с грибами и сливками, цветная капуста с сыром.

— Ух ты, я и не знал, что ты умеешь готовить.

— Да ну, ерунда. Полистала поваренную книгу. Надеюсь, тебе понравится.

— Да, конечно.

Сегодня он празднует начало новой жизни. Он сытно ест в последний раз. Завтра придется признаться Ивонне в том, что он садится на диету.

— Что скажешь о моих стихах?

— Я… Они мне очень понравились.

— Мистер Вентер советует мне продолжать. В прошлом году он вел у нас английский. Я показала ему все свои стихотворения.

— И это тоже?!

— Нет, глупыш, конечно нет. Плесни мне еще шампанского!

Они начали есть. В тишине.

Неожиданно Ивонна призналась:

— Матт, я влюблена в тебя уже больше года!

Он отпил глоток шампанского из бокала.

— Но знай, это не потому, что я жалею тебя из-за жены.

Он отпил еще глоток.

— За мной в школе бегали несколько парней. А Джинджер Преториус уже работает… У него классный байк и все такое, но он еще незрелый. — От выпитого глаза у нее начали слегка косить. — Неужели ты ни о чем не догадывался? Каждый раз, когда родители приглашали тебя в гости, я оставалась дома. Но ты меня как будто не замечал. Я поняла, что пора действовать самой. Понимаешь?

— Нет.

— Говорят, женщинам пора перестать сидеть и ждать. Если бы я ничего не предприняла, мы бы до сих пор были тайно влюблены друг в друга. Ты рад, что я все так замечательно придумала?

— Да.

Действительность затуманивалась, как будто закрылась запотевшим экраном.

— Расскажи, что ты тогда почувствовал. Я была слишком агрессивна? Говорят, некоторым мужчинам это нравится. Эй, Матт, тебе понравилось?

— Да.

Он посмотрел на нее. Зубы у нее такие белые, сверкают в пламени свечей. Губы красные, между грудями глубокая ложбинка — платье с низким вырезом.

— Я жутко возбудилась. — Ивонна улыбнулась, заметив, что он не сводит взгляда с ее груди. — Ты не против, если я иногда буду ругаться?

— Нет.

— Тебе нравится, когда женщины ругаются?

Сердце стукнуло — один-единственный раз.

— Да.

Она отодвинула тарелку, наклонилась к нему. Верх черного платья отогнулся, как лепесток. Он увидел розовые соски-бутоны.

— Что тебе сейчас хотелось бы, Матт?

Он с трудом отвел глаза от выреза, рассмотрел ее нежную шею, поднял взгляд выше, увидел полураскрытый рот. Сверкнули белые зубы. Ему хотелось сказать ей, что ему сейчас хотелось бы. Но вся смелость куда-то подевалась. Он выпил еще шампанского и тоже отодвинул тарелку в сторону.

— Дай мне еще сигарету.

Она улыбнулась — механически, как будто слышала, что он сказал, но не понимала смысла. Перегнулась к подоконнику, взяла пачку, лежащую за приемником. Яуберт прикурил для них обоих. Она подула на свечку; заплясали язычки пламени. Одна грудь у нее вывалилась из платья. Интересно, она в курсе?

— Помнишь, я обещала тебе сюрприз? — Язык у нее слегка заплетался; Яуберт понял, что она пьяна. Неизвестно почему у него внутри все сжалось.

— Да.

Ты и сам не совсем трезв, Матт Яуберт!

— Сегодня я угощу тебя кое-чем другим, Матт Яуберт. — Она медленно встала и шагнула к нему. Упала к нему на колени, обхватила его за шею, не выпуская из руки горящую сигарету. Он положил свою сигарету на тарелку и принялся ласкать юное мускулистое тело.

Они страстно целовались. Губы и языки не спеша знакомились друг с другом. Его ладонь мало-помалу приближалась к ее груди. Он нащупал пальцами розовый сосок. Почувствовал, как бутон твердеет, набухает. Крепче охватил ладонью полную грудь. Она оказалась мягче, чем он представлял.

Она испустила тихий стон, разжала руки, развязала на нем галстук, расстегнула рубашку. Кончиком языка провела по голой груди, легко покусывая сосок. Неожиданно в нем проснулось страстное, непреодолимое желание. Он запрокинул ей голову и впился губами в ее грудь. Ласкал гладкую, мягкую кожу. Громко застонав, она опустила руку, нащупала «молнию» у него на брюках. Предвкушая несказанное удовольствие, он вздрогнул и медленно двинул ладонь к средоточию своего интереса. Она раздвинула ноги и снова впилась в него губами. Он ждал, что под платьем будут трусики, но там ничего не оказалось. Только ее влага. Его пальцы скользнули к заветной преграде. Она глухо застонала, целуя его еще более страстно.

Вдруг он почувствовал, что готов. Старый солдат снова готов маршировать на параде.

Ивонна слегка отстранилась.

— Это будет на десерт. — Теперь хрипотца в ее голосе была настоящей, не наигранной.

Она быстро поцеловала его и, пошатываясь, вернулась на свое место. Протянула ему бокал, чтобы он налил ей еще шампанского. Волосы у нее растрепались. Она глубоко затянулась сигаретой.

— Матт, я еще не встречала такого мужчину, как ты.

Грудь у нее по-прежнему была голая. Оказывается, она и правда уже не маленькая! Судя по всему, он у нее не первый. Но как она его возбуждает! Пусть девчонка только фантазирует… Больше ему ни о чем не хотелось думать. Брюки готовы были лопнуть. Бутылка опустела. Он встал, нетвердой походкой направился к холодильнику, взял еще одну. Когда он обернулся, то увидел, что Ивонна сидит в той же позе, положив руки на стол, зажав между пальцами сигарету. Голая грудь почти касалась скатерти. Он налил вина им обоим.

— Ты удивился, когда понял, что у меня под платьем ничего нет?

— Нет.

— Я сегодня весь вечер ходила без трусов, даже в мини-юбке. От этого я так возбудилась.

Она в последний раз затянулась, затушила окурок.

— А ты тоже завелся? — Она закрыла выпавшую из платья грудь. Пальцы медленно поглаживали сосок.

— Я ни от кого в жизни так не заводился, — заявил Яуберт и понял, что говорит сущую правду — на данный момент.

Она накрыла его руку своей ладонью и тихо сказала:

— Мне так приятно. — Вдруг она кое-что вспомнила: — Перенеси свечи в гостиную. Там ты получишь свой десерт. — Она взяла Яуберта за руку, сунула его палец себе в рот, облизала его. — Десерт будет двух видов. — Видимо, она хотела улыбнуться, как искушенная жизнью женщина, но улыбка вышла кривоватой. Правда, Яуберт ничего не замечал.

Он опустился на место.

— Вставай. Я закончу через секунду. — Недолгая пауза. Потом она поняла, что сказала двусмысленность, хихикнула. — И мне захвати шампанского.

Он встал.

— Сначала налей мне.

Он послушно выполнил все, что она велела, взял свой бокал, бутылку и пачку «Уинстона» и понес все в гостиную. Когда он вернулся за свечами, Ивонны на кухне уже не было. Он понес в гостиную свечи и увидел, что рубашка на нем расстегнута донизу. Он сел на ковер. Ему было хорошо, он предвкушал еще большее наслаждение. Какая она страстная!

Вдруг он услышал, что в дверь стучат.

Невероятно! Стук повторился, только тише. Им овладело странное чувство, как будто все происходит во сне. Он нерешительно встал, отпер дверь, повернул ручку.

К стене привалился Бенни Гриссел, голова упала на грудь, одежда измята, волосы всклокочены.

— Матт… — едва слышно прошептал он. — Мне надо… с тобой… поговорить.

Гриссел, шатаясь, подался вперед. В первый миг Яуберту захотелось оттолкнуть его, но все же он шире распахнул дверь, впуская незваного гостя.

— Бенни, сейчас не лучшее время.

— Должен… поговорить.

Гриссел, спотыкаясь, побрел в гостиную. Дорогу он знал прекрасно. Яуберт закрыл дверь. Он не знал, что и придумать. Быстро нагнал Гриссела, развернул его к себе, положил руки на плечи.

— Бенни, послушай! — прошептал он, тряся Гриссела.

— Матт, я хочу умереть.

— Бенни!

— Лучше умереть.

— Господи, Бенни, да ты пьян в стельку!

Гриссел заплакал.

Яуберт посмотрел перед собой, по-прежнему держа руки на плечах друга. Он не знал, что делать. Стоящего перед ним Гриссела сотрясали рыдания. Яуберт развернул Гриссела кругом, пошел в гостиную. Он усадит Гриссела и предупредит Ивонну. Он довел Гриссела до дивана. Рыдания прекратились, когда Гриссел заметил свечи. Он посмотрел на Яуберта, наморщил лоб, словно пытаясь что-то понять.

— Это ты, Матт? — едва слышно спросил он.

Интересно, подумал Яуберт, какие образы сейчас пляшут в мозгу Гриссела. Ему стало его жалко.

На пороге показалась Ивонна.

— Десерт! — воскликнула она.

Под прозрачной ночной рубашкой отчетливо просвечивали грудь и черный треугольник волос внизу. На ней были туфли на высоком каблуке. В обеих руках она несла блюда с пудингом. Руки она раскинула в стороны, словно приглашая его насладиться десертом другого рода.

И тут она увидела Гриссела.

А Гриссел увидел ее.

— Матт? — тихо повторил Гриссел. Потом его голова упала на грудь и он забылся в алкогольном дурмане.

Яуберт посмотрел на Ивонну. В голове метались испуганные обрывки мыслей.

Она оглядела себя сверху вниз, увидела себя такой, какой видели ее мужчины. Поджала губы.

— Бонни, — начал Яуберт, хотя и понимал: ничего не поможет. Она запустила миской с пудингом ему в голову. Миска ударила его по плечу; он уловил запах печеного теста и мороженого. Мороженое потекло по рубашке, по голой груди. Она развернулась и бросилась бежать по коридору, спотыкаясь на высоких каблуках. — Бонни!

— Да пошел ты! — завизжала она, закрывая за собой дверь спальни.

13

Дрю Уилсон ехал домой в своем «фольксвагене-ситигольфе». По радио передавали ночное ток-шоу, но он не разбирал слов. Он устал. В голове тупая боль, спина затекла, от многочасового сидения все тело онемело.

Он не был против усталости; приятно снова быть занятым, снова работать. Даже если и не на себя. Хорошо каждый день творить, придумывать что-то новое, употреблять свое мастерство и умение, чтобы создать произведение искусства. Украшение, которое заворожит женщину настолько, что она с женским обаянием убедит мужа купить ей кольцо или брошь.

Он прекрасно помнил все свои творения. И часто представлял, какая женщина — или какой мужчина — их носит. С каким костюмом. По какому случаю. Время от времени к нему в мастерскую приходили иностранные туристы, но он старался не обращать на них внимания. Они никогда не были так красивы и так стильны, как люди в его мечтах.

Он жил в пригороде под названием Бостон, в старом доме с просторными комнатами и высокими потолками, который недавно отремонтировал. К гаражу на одну машину вела дорожка. Повернув, он, как обычно, остановился, чтобы отпереть ворота, снова сел в машину и подъехал к гаражу.

Когда он положил руку на ручку дверцы, то почувствовал, что рядом, в темноте, кто-то, что-то стоит.

Голова у него дернулась, и он увидел пистолет.

— О боже!

На прошлой неделе Дрю Уилсон газет не читал. Он много и плодотворно работал, и на газеты просто не было времени. Он не знал о гибели Джеймса Дж. Уоллеса. Зато увидел лицо над стволом пистолета.

Физиология шока предсказуема. Мозг сигнализирует организму, призывает его к быстрым и срочным действиям. Надпочечники начинают с бешеной скоростью вырабатывать адреналин, сердечный ритм убыстряется, кровеносные сосуды расширяются, легкие сжимаются.

А Дрю Уилсон сидел, вцепившись в рулевое колесо, потому что к его черепу было приставлено дуло странного пистолета. Дуло находилось над правым глазом. Но организм требовал действий. Поэтому он задрожал; руки и ноги затряслись от страха.

— Я… — сказал он. По щеке медленно поползла слеза, застряв в черных усах. — Я…

Но тут его черепную коробку пробила пуля, сердце перестало биться, кровеносные сосуды сузились, легкие слиплись — адреналин пропал без толку.

Дежурная разбудила Матта Яуберта в 4:52. Яуберт ответил хриплым голосом, во рту у него пересохло. Он принялся неуклюже шарить вокруг, ища карандаш и бумагу, когда услышал женский голос. Она излагала факты ровным тоном — адрес, пол убитого, кого известили.

— Похоже, опять ваши китайцы, капитан. Один выстрел в голову, второй в грудь, — более по-свойски добавила она и попрощалась.

Он что-то пробормотал в ответ и отключился.

Спал он очень мало; из-за шампанского и пива раскалывалась голова. Он сел, протер глаза. Потом застонал и вспомнил, что в гостиной спит Бенни Гриссел. Он подумал об Ивонне Стоффберг и застонал громче.

Он ни в чем не виноват!

Ну кто мог предвидеть, что к нему заявится Гриссел?

Он побежал за ней по коридору, но она закрыла дверь спальни у него перед носом и заперлась на ключ.

— Ивонна, я не знал…

— Меня зовут Бонни! — истерически завизжала она.

— Я не знал, что он сюда явится.

— А дверь ему кто открыл? Сволочь!

Хороший довод. Из-за двери послышался шум — стук, топанье.

— Кто-то постучал. Я должен был открыть.

Дверь спальни приоткрылась. Показалось ее лицо. От злости и ненависти губы скривились, глаза превратились в две щелочки. Она успела переодеться в розовый тренировочный костюм.

— Мог бы и не открывать, придурок, чертов полицейский, мать твою! — Она снова хлопнула дверью и заперлась.

Он опустился на пол у двери. Выпитое стало тяжким бременем, которое мешало думать, мешало убедить ее в том, что он не виноват. Но ее последние слова прогнали всякое возбуждение. Он там и сидел, когда чуть позже Ивонна рывком распахнула дверь. В руках она держала чемодан. Она перешагнула через него и бросилась к выходу. На пороге она немного постояла, потом опустила чемодан, подошла к нему и, по-прежнему кривя губы, сказала:

— Ключ я оставлю завтра, когда заберу остальные вещи. — Потом она ушла и унесла чемодан. Мелькнула круглая попка, обтянутая розовыми штанами. Интересно, мелькнуло в голове у Яуберта, успела ли она надеть трусы? Он так и остался сидеть на полу. В голове была каша. Во рту — противный привкус перегара. И лишь слабые отголоски желания между ног.

Он не помнил, как добрался до постели. И вот теперь он чувствовал себя старым и разбитым. А где-то в Бостоне лежит второй убитый с разбитой головой и разорванным в клочья сердцем. Но прежде всего надо разбудить Гриссела, который храпит в гостиной.

Очень хотелось кофе, но на кофе не было времени. Яуберт торопливо почистил зубы, но противный привкус не прошел. Он умылся, оделся, вышел в столовую. На столе стояли остатки вчерашнего ужина — остывшие, неаппетитные. Мимоходом он заметил торчащий из тарелки окурок. Его снова охватило разочарование. Все могло получиться так здорово…

Гриссел спал на диване. Яуберт нашел на журнальном столике пачку «Уинстона», закурил. К суперлегким он вернется потом. Во рту по-прежнему ощущался привкус перегара. Он легонько потряс Гриссела за плечо. Храп прекратился.

— Матт! — удивленно воскликнул Гриссел.

— Вставай, Бенни, мне пора.

Бенни медленно сел, сжимая голову руками.

— Еще один убитый из «Токарева». В Бостоне. Но ты со мной не поедешь.

Он рывком поднял Гриссела на ноги и подвел к двери, потом вывел к его «форду-сьерра». Они сели в машину и поехали.

— Матт, де Вит поставил мне ультиматум.

Яуберт молчал.

— Либо я бросаю пить, либо ухожу со службы.

— Ну, и ты ему ответил.

Дальше ехали молча.

— Где ты меня высадишь?

— У КПЗ в Эджмиде, Бенни.

Гриссел посмотрел на него затравленно, как раненый зверь.

— Бенни, тебе надо оставаться трезвым, пока я не придумаю, как тебе помочь.

Гриссел посмотрел вперед.

— Де Вит и тебя предупреждал.

— Да, Бенни, он и меня предупреждал.

Ширли Вентер была крошечной женщиной; разговаривая, она постоянно жестикулировала, а говорила она очень быстро, высоким, тонким голоском.

— Просто позор, куда мы катимся! Я просыпаюсь рано, в четыре утра. Такая роскошь, как горничная, мне не по карману. Боб по будням рано уходит на работу, и я успеваю приготовить ему завтрак, покормить собак и положить белье в стиральную машину. Не верю я в эти новомодные автоматы. У меня старая добрая машинка активаторного типа, ей уже семнадцать лет, а она все как новая. В общем, потом я включаю чайник и завариваю кофе, Боб любит натуральный кофе, его надо сварить, процедить… И тут гляжу — перед гаражом Дрю стоит машина, и фары включены, но, понимаете, через то окно ничего толком не видно, потому что Боб уже давно не подстригал живую изгородь. — Она повернулась к мужу, мужчине под пятьдесят, с тяжелыми плечами, толстыми губами, слегка косым ртом и тонкими «гитлеровскими» усиками. — Боб, милый, придется тебе теперь подстричь живую изгородь.

Боб проворчал что-то неразборчивое. Яуберт не понял, знак ли это согласия или наоборот. Они стояли на кухне, среди немытой посуды и белья. Пахло жареным беконом. Яуберт прислонился к кухонному шкафу, Баси Лау сидел за столом и пил кофе.

— В общем, увидела я свет у его гаража, но мне надо было следить за кофе, а потом пришлось мыть фильтр и накрывать на стол. Боб не встает, пока я не подам ему кофе в постель. Потом я загрузила белье в машину и посмотрела в окно, а фары все горят. Тут мне в голову и стукнуло: нет, что-то не так. Я пошла и сказала Бобу, а он сказал, мол, нечего подглядывать за соседями, а я ему: нет, Боб, там что-то случилось, машина не стоит перед закрытым гаражом целых десять минут. В общем, Боб вышел посмотреть. Я еще сказала, пусть возьмет палку или еще что-нибудь, а то мало ли что, а он пошел без ничего. Боб у нас сильный. До сорока трех лет играл в регби за команду Пэроу, правда, милый?

Боб опять буркнул что-то неразборчивое.

— А потом он его и увидел, и повсюду была кровь. Боб считает, что мотор так и работал вхолостую до утра, потому что иначе фары не горели бы так ярко. Потом он вернулся и сказал мне, а я позвонила в полицию. Один-ноль-один-один-один. Я держу все важные номера рядом с телефоном после того, как посмотрела по телевизору сериал «Девятьсот одиннадцать». Какой ужас! Куда мы катимся?

Ее резкий, пронзительный голос резал натянутые нервы Яуберта, как ножом. Он завистливо покосился на кофе в чашке Баси Лау. Баси приехал раньше; тогда, наверное, в фильтре еще что-то оставалось.

— Вы не слышали выстрелов? Шум, голоса, шорох отъезжающей машины? — Яуберт посмотрел на Боба Вентера, надеясь, что ответит муж.

— Здесь всегда разворачиваются машины, не так, как раньше, когда у нас был тихий, приличный пригород. А сейчас мы с Бобом живем сами по себе, в чужие дела не лезем. И крепко спим. Только у богачей есть время не спать по ночам, — ответила хозяйка.

Яуберт решил, что она ответила на его вопрос отрицательно.

— Мистер Вентер, вы не заметили ничего необычного, когда выходили?

Боб Вентер опять что-то буркнул и едва заметно покачал головой.

— Что вам известно о покойном?

Ширли Вентер как будто ждала его вопроса.

— Дрю Уилсон был милый мальчик. И такой талантливый! Вы зайдите к нему домой, там чище, чем у меня. И тихо. От него никогда не доносилось ни звука. Он всегда здоровался, улыбался и так много работал, особенно в последнее время…

— Чем он занимался, миссис Вентер?

— Он делал ювелирные украшения. В общем, когда он сюда переехал, я испекла пирог и пошла знакомиться, а когда вернулась, то сказала Бобу: он такой славный мальчик…

— Вы знаете, где он работал?

— У Бенджамина Голдберга, на Аддерли-стрит. Там очень модное место и все стоит очень дорого. Однажды я зашла к нему, когда была в городе, — просто поздороваться, но там все посетители такие надменные и наличных не держат, только кредитки. В общем, когда он переехал к нам, испекла я пирог и пошла знакомиться, а потом сказала Бобу, какой он милый, и знаете, первое впечатление ведь самое главное, потому что оно, как правило, и оказывается верным. Он был спокойный и дружелюбный.

— Он не был женат? В разводе?

— Не женат. Я всегда говорила, что Дрю жена ни к чему. Да вы сами зайдите к нему домой, посмотрите. У него чище, чем у меня.

Боб Вентер снова что-то буркнул.

— Боб, не говори так, — сказала его жена. — Не обращайте на Боба внимания! Дрю был художником. Во всяком случае…

— Что вы сказали, мистер Вентер?

— Боб, замолчи!

Муж снова что-то буркнул. Яуберт следил за его губами. Он разобрал слово «голубой».

— Не слушайте его! Боб считает голубым всякого, кто не играет в регби тридцать лет. А Дрю просто был художник… такой, знаете, богемный. Его природа другими талантами наделила. Не обращайте на Боба внимания!

— Он был голубой, — решительно повторил Боб, скрещивая руки на груди.

— Нет, он просто богемная натура, — возразила Ширли, доставая из-за пазухи носовой платок.

Яуберт поехал забрать Гриссела из участка в Эджмиде. Констеблю, отпершему дверь, было явно не по себе. Он постоянно отводил глаза в сторону. Гриссел молча дошел до машины.

Яуберт отъехал от обочины.

— Бенни, я везу тебя в санаторий, где тебе помогли в прошлый раз.

— Высади меня у входа.

— А ты пойдешь лечиться?

Гриссел потер грязной рукой заросший подбородок и устало ответил:

— Матт, а они мне помогут? Когда я выйду оттуда, то буду трезвым, но ведь они ничего не могут поделать с… ну, с нашей работой.

Яуберт ничего не ответил. Гриссел истолковал его молчание по-своему.

— Матт, по ночам мне снятся страшные сны. Мне снится, что мои дети лежат мертвые. И жена. И я сам. И все стены в крови… Головы, пробитые пулями… внутренности вываливаются на пол. С этим, Матт, врачи ничего не могут поделать. Мне снятся страшные сны, даже когда я трезвый. Даже когда не пью ни капли.

— Де Вит заставил меня пройти курс психотерапии.

Гриссел тяжело вздохнул, как будто больше не мог нести свою ношу.

— Может быть, психотерапия и тебе поможет, Бенни. Избавит тебя от кошмаров.

— Может быть.

— Но сначала надо вывести из твоего организма алкоголь.

Они молча ехали по шоссе номер 5 в Мёйзенберг, где находился санаторий. Яуберт достал пачку «Уинстона», предложил сигарету Грисселу, прикурил от зажигалки. Некоторое время оба молчали.

— Опять «Токарев»?

— Да. Два выстрела. Две стреляные гильзы. Но кое в чем два эпизода не совпадают. Возможно, вторая жертва — гомосексуалист.

Гриссел шумно выдохнул дым.

— Может, все даже упростится.

— Если убийца тот же самый. Есть у меня одно подозрение, Бенни…

— Подражатель?

— Вероятно. Но, может статься, дело куда серьезнее.

— Серийный убийца? Маньяк?

— Похоже на то.

— Может быть, — кивнул Бенни Гриссел. — Может быть.

Яуберт рассказал де Виту, что Гриссела мучают кошмары. Упомянул о том, что сержант в принципе не против психотерапии.

— Но сначала ему нужно избавиться от алкогольной зависимости?

Яуберт кивнул. Де Вит потер родимое пятно и уставился в потолок. Потом согласился.

Яуберт поблагодарил полковника и доложил о втором убийстве из пистолета Токарева. Де Вит выслушал его, ни разу не перебив. Яуберт рассказал о соседях Дрю Уилсона, которые подозревали его в нетрадиционной сексуальной ориентации. После беседы с хозяином Уилсона и его коллегами подозрения подтвердились.

Бенджамин Голдберг, владелец ювелирной мастерской, еще трое мужчин и одна женщина работали на специальных станках. Узнав о гибели Уилсона, все были не на шутку потрясены. Женщина заплакала. Они и представить не могли, кто убил их сослуживца. Да, он был гей, но последние пять-шесть лет у него не было связей с мужчинами. Он старался преодолеть себя, иногда даже приглашал женщину в ресторан или в театр. Почему? Потому что его матушка угрожала сыну покончить с собой…

Яуберт вытер капельки пота над верхней губой.

— Принимал ли он наркотики? — спросил де Вит, заранее состроив скорбную мину.

Яуберт подумал: как странно. Ему легче всего соображается после тяжелого запоя. Возможно, потому, что только после пьянства мозги способны сосредоточиться на одной теме за раз. Он глубоко вздохнул и постарался ответить ровно и спокойно:

— Полковник, сейчас мы едем обыскивать дом Уилсона. Поищем и наркотики.

— Вы рассказали мне не все.

Уловив в голосе начальника плохо скрытый упрек, Яуберт заговорил вдвойне терпеливо:

— Полковник, не знаю, как там в Скотленд-Ярде, но у нас, в Кейптауне, белых мужчин убивают крайне редко и нерегулярно. В шести или семи случаях из десяти оказывается, что в деле замешаны гомосексуалисты. Надо как следует проработать эту версию.

Де Вит улыбнулся чуть шире:

— Не уверен, что правильно вас понимаю. Недавно вы сами говорили, что Уоллес был бабником, а теперь утверждаете, что Уилсон занимался тем же самым с мужчинами. Намекаете на то, что их убили разные люди?

Яуберт старался подыскать веские доводы в свою пользу. Сейчас де Вит улыбался по-другому, не так, как всегда. Наверное, всегдашняя улыбка помогает полковнику справляться со стрессом, сбросить напряжение. А может быть, де Вит понимал, что собеседников его улыбка смущает, вводит в заблуждение, и потому улыбался нарочно.

— Нет, полковник, я ни на что не намекаю. Возможно, сейчас действовал подражатель. В случаях, когда преступление громкое…

— Я в курсе подобного явления, капитан. — Опять улыбка!

— Но по-моему, для подражателей еще слишком рано.

— Жертвы были знакомы между собой?

— Я это выясню.

— Отлично, капитан.

Яуберт привстал.

— Полковник…

Де Вит молча ждал.

— Еще одно. Статья в «Аргусе» насчет ограбления банков…

— Как видно, ваши друзья в управлении общественных связей высоко ценят вас, капитан. — Де Вит наклонился вперед и тихо добавил: — Так и продолжайте.

14

Сержанту уголовного розыска Герриту Сниману впервые довелось обыскивать дом, о владельце которого он ничего не знал. От этого он чувствовал себя неловко, как будто явился в гости без приглашения.

В спальне Дрю Уилсона, внизу встроенного шкафа, рядом с аккуратным рядком туфель, он нашел толстый фотоальбом в коричневой обложке. Он опустился на колени перед шкафом и открыл альбом. Фотографии были наклеены ровными рядами, под каждой подпись — где-то шуточная, где-то сентиментальная. Чувство неловкости росло, потому что на фотографиях Дрю Уилсон был еще живой. Его запечатлели в минуты счастья. Дни рождения, призы, награды, родительская любовь, дружба. Сержант Геррит Сниман ни на миг не задумался о символическом значении фотоальбома. Ему и в голову не пришло, что для будущих поколений все мы оставляем только радостные мгновения жизни, а горе, боль, травмы и неудачи уносим с собой в могилу.

Кроме того, молодой полицейский знал, как закончилась жизнь Дрю Уилсона, такого радостного и счастливого героя снимков. Ему стало не по себе. Неожиданно он увидел знакомое лицо и невольно присвистнул. Потом вскочил на ноги и поспешил в соседнюю комнату, где Матт Яуберт осматривал содержимое комода.

— Капитан, по-моему, я кое-что нашел, — скромно произнес Сниман. Однако лицо выдавало его потрясение и волнение.

Яуберт посмотрел на снимки.

— Да ведь это же… — Он постучал пальцем по фотографии.

— Вот именно! — с жаром воскликнул Сниман.

— Черт! — сказал Яуберт.

Сниман кивнул, разделяя его чувства.

— Молодец, — похвалил его Яуберт, стукнув молодого констебля кулаком в плечо.

Увидев, как сияют глаза капитана, Сниман заулыбался, потому что для него это была лучшая награда.

— Придется действовать осторожно, — задумчиво проговорил Яуберт. — Но первым делом надо его найти.

Матт Яуберт знал по опыту: ложь трудно обнаружить сразу. Некоторые подозреваемые с первой минуты словно излучали чувство вины, другим удавалось без труда изображать неведение.

Он внимательно посмотрел на сидящего напротив человека в пестром дорогом спортивном костюме с V-образным вырезом и дорогих кроссовках. Рослый, широкоплечий атлет. Красивое мужественное лицо — квадратный подбородок, черные волосы, завитки на затылке. В вырезе свитера видна густая поросль на груди. Тускло поблескивает золотой крест на тонкой цепочке. На лице серьезное выражение, между густыми черными бровями морщина. Всем своим видом допрашиваемый выражает готовность пойти навстречу, помочь следствию. Яуберту неоднократно приходилось видеть такое выражение на лицах тех, с кем он беседовал. Подобное выражение может означать все, что угодно. Сниман не стал раскрывать подозреваемому всех обстоятельств дела; он вежливо попросил его поехать с ним и «помочь полиции в расследовании важного преступления». Кто знает, какие мысли прячутся за этим красиво насупленным лбом?

Рядом с атлетом сидел Сниман; он заслужил свое место хорошей работой. Барт де Вит расположился где-то за спиной подозреваемого, прислонившись к стене. Он сам попросил разрешения понаблюдать за ходом допроса.

Яуберт нажал кнопку диктофона.

— Мистер Зели, вы в курсе того, что наша беседа записывается?

— Да. — Верхняя губа дернулась в подобии улыбки.

— У вас есть какие-либо возражения?

— Нет. — Голос низкий, мужественный.

— Пожалуйста, назовите для протокола свое полное имя.

— Харлес Теодор Зели.

— Ваша профессия?

— Я профессиональный крикетист.

— Вы играете в основном составе сборной Западной Капской провинции?

— Да.

— Должно быть, как игрок сборной, вы хорошо знали мистера Джеймса Уоллеса?

— Да.

Яуберт не сводил взгляда с Зели. Иногда признаком лжи служат именно подчеркнутая бесхитростность, наигранная беззаботность. Но Зели держался не беззаботно, а наоборот — морщина на лбу проступила резче. Всем своим видом он выражал готовность помочь.

— Какие отношения связывали вас с мистером Уоллесом? Вы дружили?

— Я бы не назвал наши… отношения дружбой. Мы были знакомы. Виделись время от времени, обычно на сборищах после матча. Беседовали. Он мне нравился. Он был… ярким человеком. Но близкими друзьями мы не были. Знакомыми — да.

— Вы совершенно уверены?

— Да.

— Вы никогда не обсуждали с мистером Уоллесом свою личную жизнь?

— М-м-м… нет.

— У вас не было причин не любить мистера Уоллеса?

— Нет. Он мне нравился. — Лицо у Зели по-прежнему оставалось серьезным; лоб насуплен.

— Он никогда вас не обижал?

— Нет… по крайней мере, я ничего подобного не помню.

Яуберт слегка подался вперед и посмотрел сидящему напротив человеку прямо в глаза.

— Знакомы ли вы… или были ли знакомы в прошлом… с Дрю Джозефом Уилсоном, который проживал в Бостоне, на Кларенс-стрит, в доме шестьдесят четыре?

Лицо Зели моментально исказилось — челюсть отвисла, глаза прищурились. Левая рука, лежащая на подлокотнике, задрожала.

— Да, — проговорил он едва слышно.

— Будьте добры, говорите громче, иначе вас не будет слышно в записи. — В голосе Матта Яуберта слышалось великодушие победителя. — Пожалуйста, расскажите, какие отношения связывали вас с мистером Уилсоном?

Голос Зели дрожал, как и его рука.

— Простите, но я не понимаю, какое это имеет отношение к делу, — жалким голосом произнес знаменитый крикетист.

— К какому делу, мистер Зели?

— К смерти Джимми Уоллеса.

— А, значит, вы решили, что помогаете нам в расследовании убийства Уоллеса?

Зели недоуменно поморщился:

— Я готов вам помочь, но…

— Что «но», мистер Зели?

— Дрю Уилсон тут совершенно ни при чем.

— Почему?

— Потому что он не имеет к делу никакого отношения. — Зели начал потихоньку оправляться от потрясения.

Яуберт снова подался вперед:

— Нет, мистер Зели, имеет. Вчера, около десяти вечера, Дрю Джозефа Уилсона убили. Убийца выстрелил в него из пистолета два раза. Один выстрел в голову, другой — в сердце.

Зели так вцепился в подлокотники кресла, что костяшки пальцев у него побелели.

— Джеймс Дж. Уоллес погиб при таких же обстоятельствах. И, как мы подозреваем, его убили из того же оружия.

Зели побелел как бумага; он смотрел на Яуберта так, словно тот вдруг сделался прозрачным. Молчание затягивалось.

— Мистер Зели!

— Я…

— Что?

— Мне нужен адвокат.

Яуберту и Сниману пришлось полтора часа ждать в коридоре, пока Харлес Теодор Зели совещался с адвокатом. Де Вит ушел к себе, попросив, чтобы его опять позвали, когда допрос продолжится.

Чем дольше продолжался разговор за дверью, тем больше был Яуберт уверен в том, что убийца — Зели.

Наконец дверь открылась, и из кабинета вышел седовласый адвокат.

— Мой клиент готов к откровенному разговору, но просит гарантий в том, что все сведения, которые он вам сообщит, останутся между нами.

— На суде все равно все станет достоянием гласности, — сказал Яуберт.

— До суда дело не дойдет, — ответил адвокат.

Уверенность Яуберта начала таять. Он попросил сходить за де Витом. Полковник согласился с требованием адвоката. Все вернулись в комнату для допросов. По-прежнему бледный Зели смотрел в пол.

— Задавайте вопросы, — сказал адвокат, когда все сели по местам.

Яуберт включил диктофон, откашлялся. Он не знал, как лучше сформулировать вопрос.

— Состояли ли вы… в близких отношениях с Дрю Джозефом Уилсоном?

— Это было давно, — едва слышно ответил Зели. — Шесть-семь лет назад. Мы с ним были… друзьями.

— Друзьями, мистер Зели?

— Да. — Крикетист заговорил громче, словно пытаясь убедить в чем-то самого себя.

— В его альбоме есть фотографии, которые…

— Это было давно.

Тихо жужжал диктофон. Яуберт терпеливо ждал. Сниман передвинулся на краешек стула. Барт де Вит потирал свою родинку.

Наконец Зели заговорил в полный голос, однако монотонно, почти без всякого выражения:

— Он даже не знал, кем я был.

Зели помолчал, а потом продолжал задумчиво, как если бы разговаривал сам с собой:

— Я стоял на дороге у университетского городка и голосовал, чтобы меня подвезли в город. Дрю остановился. За год до того, в выпускном классе школы, я играл за юниорскую сборную, и в газетах меня расхваливали до небес. О том, что я переехал в Кейптаун, написали все спортивные обозреватели. Дрю спросил меня, кто я такой, а я ответил: мол, он и сам должен это знать. Тогда он улыбнулся и заявил: все, что ему про меня известно, — я самый красивый мужчина из всех, кого он видел.

Вдруг Зели опомнился, вскинул голову, смерил Яуберта умоляющим взглядом:

— Нет, я не знал, что я гей. Тогда я вообще не знал, что это значит. Дрю мне просто очень нравился, он был такой внимательный, всегда веселый, бодрый, жизнерадостный. Я сказал, что я студент и крикетист и что хочу играть за сборную страны. Он посмеялся над моей самоуверенностью и добавил, что ничего не смыслит в крикете. Про себя он сообщил, что он — ювелир и мечтает основать собственную фирму, где он мог бы торговать украшениями, сделанными по собственным эскизам, а не просто лепить безделушки для толстых богатых туристов. Мы разговорились. Мы никак не могли наговориться. В городе он пригласил меня выпить кофе, а потом подбросил назад, в университетский городок. Через неделю он ко мне приехал. Он был старше меня. И такой умный… Он очень отличался от моих товарищей по команде. Пригласил к себе домой на ужин. Я подумал, это обычная дружба…

Зели обвел взглядом де Вита и Снимана, ища в их лицах сочувствие.

— Сначала наши отношения с Дрю казались мне… правильными. Не грязными, не постыдными. Потом наша связь начала меня беспокоить. Мы много говорили. Он сказал, что осознавать себя не таким, как большинство, всегда непросто. Сам он смотрел на вещи по-другому. Меня взяли в сборную провинции. Начали узнавать на улицах. Мальчишки просили у меня автограф. И всякий раз я боялся, что все откроется. По-моему, я просто испугался. Мои родители…

Крикетист глубоко вздохнул, уронил голову на грудь, сосредоточил взгляд на своих руках, лежащих на коленях. Потом вдруг поднял голову:

— Однажды вечером, после игры, я познакомился с девушкой. Она была старше меня. И опытнее, как Дрю. И… решительнее. Она повела меня к себе. Я испытал облегчение и потрясение. Я не думал, что смогу с женщиной. Все получилось. Я обрадовался. Та встреча стала началом конца, потому что я увидел выход для себя. Дрю сразу заметил во мне перемену. Я ему все рассказал. Он пришел в ярость. Тогда я оборвал нашу связь. Он плакал. Мы проговорили всю ночь. Но все было кончено.

Руки, лежащие на коленях, расслабились.

— Не скрою, я любил его. Снимки не передают чувства. Просто я не выдержал напряжения. А та женщина… Я хотел стать нормальным. Хотел быть героем в собственных глазах.

Зели запустил пальцы в свою густую шевелюру.

— Продолжайте.

— Первые две недели он часто звонил мне. Но я никогда не перезванивал ему. Несколько раз он поджидал меня в машине, писал письма. Несколько раз я видел его на стадионе. А потом он, по-моему, смирился с тем, что между нами все кончено.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Так сразу и не вспомнить. Сейчас… Года два назад. В аэропорту. Мы возвращались из Дурбана после матча со сборной Наталя. Его мать летела тем же рейсом. Мы поздоровались, быстро поговорили. Все прошло вполне нормально.

— И больше вы его не видели?

— Нет.

— Мистер Зели, где вы были вчера, между восемью и одиннадцатью вечера?

— В Ньюландзе. — Зели отвечал спокойно, без вызова.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Капитан, мы играли с командой Гаутенга. Двухдневный матч. Я заработал два очка.

15

Яуберт страшно устал, и ему было все равно, что скажут соседи. Он громко постучал в парадную дверь Стоффбергов. Услышал шаги. Ивонна открыла. Увидев его, переменилась в лице. Он понял, что пришел зря.

— Давай поговорим. Я все объясню!

Она смерила его неприязненно-жалостливым взглядом. Не выдержав унижения, Яуберт развернулся и направился к своему дому.

У него за спиной громко захлопнулась дверь.

Несмотря на ранний вечер ему показалось, будто его окружает сплошной мрак.

Он сел в кресло в гостиной, но книгу не взял. Закурил «Уинстон» и стал смотреть, как сизый дым поднимается к потолку.

Может быть, де Вит и прав. Может, он и в самом деле неудачник. Большой неудачник. Успех ему противопоказан. Может быть, для богов он стал чем-то вроде мусорного ведра, куда они сбросили все мрачные мысли и переживания, бедствия и несчастья — как ядерные отходы. Он запрограммирован на то, чтобы впитывать в себя мрак, как губка. Тогда вокруг будет светло. Хищница-смерть идет по кровавому следу за Маттом Яубертом, с клыков у нее капает слюна и падает на черную землю. Его выбрали козлом отпущения ради того, чтобы спасти человечество. Всех остальных людей.

Например, Харлеса Теодора Зели. Он вышел из полиции свободным человеком.

— Вы сдержите слово? — в тысячный раз спрашивал он.

— Да.

Даже если бы сотрудники отдела убийств и ограблений ничего ему не обещали, никому не хотелось лишний раз вспоминать о собственном поражении. Следствие зашло в тупик. Харлеса Теодора Зели освободили. После того как крикетист доказал свою невиновность, на его красивом мужественном лице снова появился румянец, руки перестали дрожать, складка на лбу разгладилась.

Зели заверил детективов в том, что не обижается на них. Он прекрасно их понимает. Жаль, что он ничем не смог им помочь…

Он испытывал облегчение. Держался дружелюбно, почти весело. Его не тронула гибель человека, когда-то разбудившего в нем ненависть. И любовь.

Да, Харлес Теодор Зели вышел из здания отдела убийств и ограблений свободным человеком. Чего нельзя было сказать о Матте Яуберте.

После ухода Зели Де Вит молчал; губы его кривились в улыбке. Он чувствовал себя победителем и жалел побежденного?

Еще раньше Яуберт съездил в Си-Пойнт. Там, на шестом этаже современного жилого комплекса с видом на Атлантический океан, жила миссис Джойс Уилсон, мать Дрю Джозефа Уилсона.

Джойс Уилсон хладнокровно отвечала на вопросы Яуберта. Было видно, что она умеет держать себя в руках. И следит за своей внешностью. Мать Дрю Уилсона не была красавицей, но умело подчеркивала свои выигрышные стороны и скрывала недостатки внешности. Квартирка у нее была вылизана до тошноты. С незваным гостем она держалась вежливо, но холодновато. Не забывала об осанке, о хороших манерах. Да, Дрю, ее единственный и любимый сын, был гомосексуалистом. Но в последнее время он изменился. Вот уже шесть или семь лет, как он не потакал своей слабости.

Матт Яуберт испытывал желание сказать своей соседке, что она принимает желаемое за действительное. Его так и подмывало открыть ей глаза. Пусть мрак поглотит и ее. Поделись. Поделись мраком, которым заполнена твоя душа. Но он промолчал. Выходя, он представил, как Джойс Уилсон уйдет в спальню, где ее никто не увидит, уткнется головой в подушку и будет выплакивать свое горе.

Ему пришлось еще раз навестить и Маргарет Уоллес. Ее глаза по-прежнему дышали болью. Яуберту захотелось позлорадствовать. Поздравляю, вы почти готовы. Откройте свою душу! Оставляйте дверь черного хода постоянно открытой, чтобы туда смогла вползти смерть, чтобы в черепе задул черный ветер. Вы на верном пути, дорогая. Из ваших глаз ушла жизнь. У вас усталая кожа, усталые губы. Ваши плечи согнулись под тяжестью непосильной ноши.

Нет, она никогда не слышала о Дрю Уилсоне. Она не знает, был ли Джеймс знаком с ним.

Все ее жесты, все поведение свидетельствовало о полной апатии.

Матт Яуберт хрипло хохотнул. Кто бы осуждал! Кто такой он сам? Великий неудачник. Он вынужден прибегнуть к помощи терапевта, психолога и диетолога. Кто бы мог подумать? Тридцатичетырехлетний капитан уголовного розыска не сумел соблазнить восемнадцатилетнюю дочь владельца похоронного бюро!

Какая жалость!

Перед его глазами всплыла потрясенная физиономия Бенни Гриссела. В тот миг, когда на пороге показалась Ивонна Стоффберг, буйство плоти, ночной десерт.

Лицо Бенни Гриссела.

Яуберт улыбнулся. Неожиданно его сознание как будто покинуло тело. Сначала видение было смутным, потом стало резче. Яуберт улыбнулся, вспомнив, какое тогда выражение было на лице у Бенни Гриссела. Яуберт смотрел на тлеющую в пепельнице сигарету и видел себя словно со стороны — он сидит в кресле и пристально смотрит на сигарету, а на губах у него играет многозначительная улыбка. Вдруг он понял, что еще не все потеряно.

Он затушил сигарету и встал. Взял листок со своей диетой и сборник рецептов, выданный врачом-диетологом. Вышел на кухню и начал готовить ужин. 60 граммов курицы (без кожи), 60 миллилитров обезжиренного мясного соуса, 100 граммов печеной картошки, 150 граммов моркови, брокколи. Две жировые единицы.

Господи!

Он механически доставал кастрюли, сковороды, помешивал, наливал воду, одновременно размышляя о двух убийствах. Наконец он сел за стол и принялся за еду. «Жуйте медленно. Тогда желудок скорее сообщит мозгу о том, что он полон», — говорилось в руководстве к диете.

За время ужина телефон звонил дважды.

Первый раз он ответил, когда его рот был набит брокколи.

— Яуберт.

— Можно попросить капитана Яуберта? — Мужской голос.

Яуберт чуть не подавился от спешки.

— Я вас слушаю.

— Добрый вечер, капитан. Извините, что беспокою вас дома, но этот ваш полковник — настоящий ужас.

— Правда?

— Да, капитан. Говорит Майклз из лаборатории. По поводу дела четыре дробь два дробь один дробь девяносто пять. Убийство Уоллеса.

— И что?

— Я насчет орудия убийства. Это не…

— Вы звоните из Претории? — удивился Яуберт.

— Да, капитан.

— С каким именно полковником вы беседовали?

— С де Витом.

— А он тут при чем?

— Он сам нам позвонил сегодня вечером. И обделал нас с ног до головы. Сказал, что его подчиненные горят на работе, а мы тут ленимся лишний раз оторвать зад от стула…

— Полковник Барт де Вит?!

— Да, капитан.

Яуберт с трудом переварил услышанное.

— В общем, капитан, ваше орудие убийства…

— Что?

Неужели де Вит в самом деле звонил в Преторию? А ведь ничего ему не сказал!

— Ваше орудие убийства — никакой не ТТ, капитан. Не знаю, кто придумал такую глупость. Убийство совершено из маузера.

Яуберт ухватил нить разговора.

— Что-о?!

— Да, из маузера. Но вам нужно искать не просто старый маузер. Армейская модель, по-моему, M-96 или M-98, патроны калибра 7,63 миллиметра… Гильзы вполне типичные. Без обода, сужаются на конце. Не понимаю, как можно было спутать его с «Токаревым»…

— Калибр совпадает. — Яуберт не стал выдавать Гриссела.

— Нет, капитан, извините, тут, как говорится, огромная разница! Как бы там ни было, мы значительно облегчили вам задачу.

— Почему?

Майклз понемногу терял терпение.

— Из-за маузера, капитан! Пистолет старый, модель редкая. В Кейптауне не много найдется людей, у которых сохранились такие. Проверьте по спискам регистрации…

— Он что, очень старый?

— Ему почти сто лет. Выпущен в 1896 или 1898 году. Самый красивый из всех, какие делали немцы. Вы его сразу узнаете. Из-за формы рукоятки его прозвали «черенком». Его очень любили офицеры бурской армии. Длинный ствол, магазин располагается перед спусковым крючком.

Яуберт попытался зрительно представить себе описываемый пистолет. В голове что-то щелкнуло, мелькнуло забытое воспоминание.

— Он похож на «люгер»?

— Да, можно и так сказать. Только маузер-«черенок» — дедушка «люгера». Вот именно.

— Где же найти патроны к такому пистолету? Через сто лет…

— К нему подходят патроны для «Токарева», правда, пистолет может взорваться в руках. Но у того, кого вы ищете, сохранились и «родные» боеприпасы. На гильзах выбит год выпуска: 1899. Или 1900. Ловите его скорее! Иначе он разнесет к черту всю Африку и смоется.

— Неужели патроны такие старые?

— Трудно поверить, правда?

— И ими до сих пор можно пользоваться?

— В прежние времена вещи делали на совесть. Иногда случались осечки. Но почти все старые маузеры и сейчас работают как часы. Ваш убийца вполне способен уничтожить половину населения Кейптауна!

— По-вашему, убийца — мужчина?

— Капитан, я в этом уверен.

— Почему?

— У маузера очень сильная отдача. Сбивает всадника с лошади.

16

Он с удовольствием проплыл одну дорожку. Развернулся, оттолкнулся от бортика и поплыл назад. Мышцы снова заныли от усталости.

Он стремился к невесомости, к полету. Поплыл медленнее, потом быстрее, отдохнул, попробовал поплыть снова, но прежнее чувство уже ушло.

Когда он выбрался из воды, то впервые за много времени испытал удовольствие от плавания.

В четверг, 10 января, первому заместителю редактора «Бюргера» улыбнулась удача. Среди прочего в его задачу вменялось придумывать заголовки — броские, яркие. По опыту он знал, как легко запоминаются фразы, в которых все или хотя бы главные слова начинаются на одну букву. «Маньяк с маузером» — лучше не придумаешь!

Редактор распорядился поместить репортаж об убийствах на первой полосе. Поводов для такого решения имелось два. Во-первых, обычные источники информации в то утро ничего интересного не сообщали. В проблемных пригородах умерло не больше людей, чем обычно. Никаких драк и перепалок в парламенте. Ни одного крупного скандала с участием члена правительства. И на международном фронте все относительно спокойно, даже на Ближнем Востоке, в Восточной Европе и в Ирландии.

Во-вторых, в деле фигурировало необычное орудие убийства. Маузер-«черенок».

Разложив перед собой на столе фотографии покойных Джеймса Дж. Уоллеса и Дрю Джозефа Уилсона, репортер криминального отдела «Бюргера» покачал головой. В его голове возникла оригинальная версия.

Оба убитых черноволосые, и у того и у другого усы. Они даже отдаленно похожи друг на друга. И возраст примерно одинаковый, около сорока лет.

Кроме того, репортер позвонил лейтенанту Джону Клуте из управления общественных связей ЮАПС и поделился своими соображениями. Возможно, маньяк питает ненависть к усатым черноволосым сорокалетним мужчинам.

Клуте обязан был поддерживать хорошие отношения полиции с прессой. Хотя он считал, что репортер криминального отдела «Бюргера» просто бредит, он тем не менее выслушал его не перебивая и обещал все уточнить и перезвонить.

Вот почему Клуте оторвал Матта Яуберта от поедания куриной грудки без кожи, моркови, картошки и брокколи. Он спросил, есть ли рациональное зерно в рассуждениях репортера.

Яуберт не понаслышке знал о способности журналистов к самым невероятным домыслам. Кроме того, он сочувствовал Клуте.

— Мы отрабатываем все версии, — заявил он, понимая, что Клуте и сам ответил бы репортеру именно так.

Клуте поблагодарил Яуберта.

— И вот еще что, Джон! — вдруг вспомнил Яуберт, когда Клуте уже собирался повесить трубку.

— Что, капитан?

— Орудие убийства.

— Что с ним?

— Это маузер-«черенок».

— Что?!

Яуберт терпеливо повторил то, что сказал ему эксперт-баллистик из Претории.

— Господи боже! — воскликнул Клуте. Он прекрасно представлял, как отреагируют на новость журналисты. Уж он-то их знал…

— И еще одно, Джон.

— Что, капитан?

— Запретите им называть меня «одним из лучших детективов в Кейптауне».

Клуте расхохотался, обещал поговорить с журналистами и перезвонил репортеру «Бюргера».

— По словам капитана Матта Яуберта, следствие отрабатывает все возможные версии.

Потом Клуте рассказал о маузере.

Репортер прекрасно понимал: чем больше в статье интересных подробностей, тем сильнее впечатление, произведенное на читателей. Не забывать о подробностях! Например, подробно описать цвет подштанников подозреваемого. Не забыть о цвете кожи убитых. Или, как в данном деле, о возрасте орудия убийства.

Маузер стал для него манной небесной. Мало того, что пистолет старинный и выглядит довольно необычно. Возможно, сто лет назад какой-нибудь офицер бурской армии стрелял из него в англичан. Вот обрадуются консерваторы! Экзотическое оружие, что и говорить.

Вот почему в то утро первая полоса «Бюргера» вышла особенно броской. На оранжево-розовом фоне разместились и передовица, и фотографии. Огромный заголовок: «Маньяк с маузером». Чуть ниже — подзаголовок: «Убийца может истребить половину населения Кейптауна».

Яуберт читал газету у себя в кабинете.

Неделя дежурства по городу закончилась. До следующего дежурства три недели. Вот почему он мог позволить себе роскошь утром почитать газету. Читая статью, он только головой качал. Ну и пройдоха же репортер! Высосал статью буквально из пальца, не зная ничего, кроме марки пистолета! Мигом составил собственную версию, а подкрепил ее обтекаемой фразой «официального представителя полиции».

Ну и что, он не против. Гласность — один из главных союзников в раскрытии преступлений. Иногда преступники даже являются с повинной, прочитав в газете, будто «полиция вытаскивает сеть». А уж если подключается телевидение…

Яуберт прочел статью и посмотрел на снимки Джимми Уоллеса и Дрю Уилсона. Хотя у них до сих пор не появилось ни одной серьезной зацепки, он был уверен в том, что маньяк с маузером убивает не в последний раз. Может быть, репортер и прав. Может быть, убийца однажды вернулся домой и застал жену в постели с черноволосым и усатым любовником. И теперь отстреливает мужчин с похожей внешностью, стремясь вернуть самоуважение.

Матт Яуберт покачал головой. Тоже мне кабинетный психолог.

Не важно, твердил он себе. Еще несколько часов — и его ждет важное дело. Визит к настоящему психологу, которая лечит его душу. К единственной и неповторимой Ханне Нортир, допросчице, целительнице, восстанавливающей его «я». В конце их первой встречи Ханна Нортир сказала:

— Приезжайте ко мне по четвергам, капитан.

Яуберт понял, что с нетерпением ждет очередной встречи.

Интересно, почему? Он закурил «суперлегкую» сигарету «Бенсон и Хэджис», хотя так и не привык к ним. Пресные какие-то, совсем не то, что «Уинстон». Яуберт сложил газету и посмотрел на часы. Половина девятого. Наверное, сотрудники подразделения лицензионно-разрешительной работы уже на месте. Он снял трубку и набрал номер. Пора искать маузер.

10 января, в четверг, Ферди Феррейра «Бюргер» не читал. Как, впрочем, и в другие дни. Потому что газеты читать — только настроение портить.

У него в жизни неприятностей хватало и без газет. Взять хотя бы жену. Жену он считал неприятностью номер один.

— Ферди, выгуляй собак.

— Ферди, поищи работу.

— Ферди, ты слишком много ешь.

— Ферди, от пива у тебя выросло здоровое брюхо.

— Ферди, помог бы убрать со стола, раз уж все равно ничего не делаешь!

— Ферди, я целый день на ногах. А ты что делаешь? Сидишь!

Особенно он любил сидеть у телевизора. Он не отрывался от голубого экрана с утра до вечера. Включал, когда жена выходила на автобусную остановку, а выключал после религиозной передачи на ночь.

Ферди понятия не имел о маньяке с маузером, потому что федеральный новостной канал Эй-би-си не освещал все убийства, совершаемые в стране. Вот почему на нем совсем не упомянули о гибели Джеймса Дж. Уоллеса и Дрю Уилсона. Можно сказать, что в смерти Ферди Феррейра до некоторой степени повинен канал Эй-би-си.

Правда, сотрудники телеканала ни о чем подобном не догадывались.

Яуберт постучался в дверь старого, заброшенного дома в Бостоне. Вдруг он обратил внимание, что дом расположен всего в двух кварталах от дома покойного Дрю Уилсона. Сердце его забилось быстрее; рука невольно нащупала рукоятку Z-88, как будто ему хотелось убедиться в том, что пистолет на месте.

Из подразделения лицензионно-разрешительной работы прислали факс: в Кейптауне и пригородах зафиксировано шестнадцать маузеров-«черенков».

Яуберт разделил адреса между собой и Герритом Сниманом, потому что больше у него никого не было: нескольких сотрудников отдела вызвали в суд, где они выступали свидетелями обвинения. Сниман был новичком. А Матт Яуберт…

Дверь открылась. На крыльцо вышла рослая, некрасивая женщина среднего возраста. Маленькие глазки, носик-пуговка и безгубый рот располагались в центре широкого, блинообразного лица. Она была похожа на жабу.

— Миссис Стандер?

— Да, — довольно раздраженно ответила женщина.

Яуберт представился и объяснил причину своего прихода. Им необходимо осмотреть все зарегистрированные в Кейптауне маузеры-«черенки».

— Заходите. — Хозяйка развернулась и зашагала вперед.

Яуберт смотрел на ее широкие плечи и думал: она похожа на убийцу. Такой вполне по силам убить Джеймса Дж. Уоллеса, а потом и Дрю Уилсона.

На пороге хозяйка остановилась.

— Ждите здесь, — бросила она, а сама пошла дальше.

Яуберт вошел в гостиную и сел в кресло. Ему было не по себе. Он смутно удивлялся, отчего ему так нехорошо. Ловить преступников — его работа. Убийцы бывают разные. Красавцы и уроды, толстые и тонкие, старые и молодые. Только в кино убийца всегда непривлекателен физически.

Но когда в коридоре загремели тяжелые шаги миссис Стандер, он на всякий случай снова схватился за рукоятку табельного пистолета и пересел так, чтобы его легче было выхватить.

В руках она держала деревянный ларец. Присев рядом, молча протянула ларец Яуберту.

Ларец был покрыт искусной резьбой: солдаты бурской армии. Неизвестный мастер работал не спеша, с любовью. Изумленный, Яуберт провел пальцем по крышке ларца.

— Его выточил мой дедушка на острове Святой Елены, — пояснила хозяйка. — Он был офицером бурской армии. А там, конечно, сидел в плену.

Яуберт откинул крышку.

Он, конечно, успел посмотреть фотографию маузера-«черенка». Но наяву старинный пистолет оказался гораздо интереснее.

Он не был похож на орудие убийства.

Изящная рукоятка, длинный ствол, какие-то женственные изгибы… Магазин, прямоугольный, неуклюжий, тупой, висел перед спусковым крючком, как мужской детородный орган. Несимпатичный, зато действенный. Он вынул маузер из ларца. Пистолет оказался легче, чем представлялось на глаз. На рамке он прочитал надпись: «WAFFENFABRIK MAUSER OBERNDORF». Яуберт повертел пистолет в руке, заглянул в дуло, понюхал. Ощутил запах металла и темного дерева.

Он сразу понял, что перед ним не тот пистолет.

— Вы должны его смазывать, — посоветовал он миссис Стандер, которая сидела на стуле с прямой спиной и ела его глазами. — В стволе ржавчина. Его надо хорошенько смазать. — Он почтительно и осторожно положил маузер на место.

По пути в Парл, где жил еще один владелец «черенка», он размышлял о личности убийцы. Почему он выбрал такое странное орудие? Зачем убивать жертв из пистолета, который сразу привлечет к себе внимание, как маяк в ночи? Зачем стрелять патронами столетней давности, которые могут подвести в решающий момент? Может быть, убийца все же преследует политические цели? «Буров не заставишь молчать!»

Две жертвы. Первый — англичанин, дамский угодник. Второй — африканер, гей. «Нас, буров, не заставишь молчать! Мы будем отстреливать англичан и голубых!»

Нет, уж слишком все просто. Слишком примитивно. Возможно, преступник и хочет что-то довести до общего сведения, но только не свои политические взгляды. Он пытается привлечь к себе внимание. Говорит: «Я не такой, как все. Я особенный».

В его списке было еще семь фамилий и адресов. Он побывал в двух домах престарелых, навестил трех пенсионеров и двух коллекционеров-любителей. Подержал в руках четыре различные модели маузера-«черенка», слегка отличающиеся друг от друга. Каждая модель обладала собственным неповторимым очарованием.

Среди тех, кого он навестил, не оказалось ни одного подозреваемого.

Под конец дня он вернулся в Кейптаун и направился к доктору Ханне Нортир. Когда он остановился на красный свет, к нему подошел мальчишка-газетчик. Яуберт без труда прочитал заголовок из вечернего выпуска «Аргуса»:

«Бурская бомба».

17

Входя следом за Ханной Нортир в кабинет, он разглядывал ее наряд. Сегодня она надела скромное темно-синее платье в мелкий красный и оранжевый цветочек. Полюбовавшись ее стройной фигуркой, Яуберт невольно подумал о том, что уж ей-то диеты ни к чему.

Они сели.

На хрупком, болезненно красивом лице психолога играла улыбка, но какая-то искусственная, не такая теплая, как в прошлый раз.

— Как сегодня поживает капитан Матт Яуберт? — спросила она, раскрывая зеленую папку.

Что он мог ей ответить?

— Хорошо.

— Вы смирились с мыслью о том, что ходите к психологу?

— Да. — Яуберт немного кривил душой: он не признался Ханне Нортир, что всю неделю с нетерпением ждал встречи с нею. Он думал о ней даже на работе, когда беседовал с владельцами маузеров. Интересно, что на него нашло? Почему визит к психологу так его радует? После первой встречи ему показалось, будто опухоль уже не так его гнетет. Она как будто немного уменьшилась, и серая пелена между ним и жизнью стала чуть прозрачнее.

И потом, со мной случилось еще кое-что, доктор Ханна. Хотите послушать душераздирающую историю о тупом полицейском и дочери похоронщика? Одноактный триллер с неожиданной концовкой. Мечта психолога, доктор Ханна. Здесь так много нюансов, в которых интересно покопаться. Самооценка, секс…

Яуберт сам себе удивился, когда понял, что ему хочется рассказать доктору Ханне Нортир о своем приключении с Ивонной Стоффберг. Поделиться с ней радостью. Оказывается, он еще может желать женщину. Поделиться горем. Рассказать о пережитом унижении. Неужели он и вправду запрограммирован на постоянные унижения?

Но оказалось, что дело не только в желании поделиться своими переживаниями. Матту Яуберту не терпелось увидеться с доктором Ханной Нортир, потому что она ему очень нравилась.

Она листала свои записи. Яуберт начал злиться. Разве она не помнит, о чем он рассказывал ей в прошлый раз? Он перед ней душу вывернул, а она все забыла! Ханна Нортир подняла на него глаза. Яуберт заметил, какое усталое выражение застыло у нее на лице, и вдруг до него дошло: он у нее сегодня не первый. До него на плечи хрупкой маленькой женщины взваливали свои несчастья восемь, десять или двенадцать пациентов.

— Во время нашей первой встречи вы очень мало рассказали о своей матери. — Доктор Нортир по-прежнему не отрывалась от своих записей. Ее нежный, мелодичный голос напоминал скрипку.

Яуберт сунул руку в карман куртки, достал сигареты «Бенсон и Хэджис», сорвал целлофановую обертку. Двадцать сигарет лежали в пачке плотными рядками. Первую сигарету всегда трудно доставать, потому что пальцы у него толстые, неуклюжие. Он подцепил фильтр ногтем, потянул. Не спеша сунув сигарету в рот, Яуберт вдруг понял, что доктор давно ждет от него ответа.

— Моя мать…

Почему он так ждал новой встречи? Он сунул руку в карман, достал зажигалку, чиркнул, поднес пламя к сигарете, затянулся. Он заметил, что его рука слегка дрожит. Убрал зажигалку в карман. Посмотрел на Ханну Нортир.

— Какой вы ее помните?

— Я… — Яуберт задумался.

— Я имею в виду ваши детские воспоминания.

Детские воспоминания? Что запоминается в начале жизни? Отдельные эпизоды, как кадры кинопленки, быстролетные мгновения, которые оказывают на тебя такое сильное воздействие, что ты без труда извлекаешь их, покрытые толстым слоем пыли, с самых дальних полок хранилища памяти.

— Моя мать была красивая.

Ему было шесть или семь лет, когда он впервые это понял. Дело было на Фортреккер-роуд, главной улице его детства. Чтобы собрать деньги на строительство новой церкви, прихожанки каждое субботнее утро устраивали торговлю оладьями. Однажды он упросил маму взять его с собой; так хотелось попробовать мягкие, пышные оладьи с хрустящей корочкой, посыпанные сахаром и корицей! Он приставал к маме до тех пор, пока не настоял на своем. Скорее всего, ей просто надоело его нытье. Рано утром на тротуаре собрались пять или шесть соседок. На улице было еще тихо; солнце всходило точно над восточной оконечностью Фортреккер-роуд, как будто улица служила ему ориентиром. Матт сидел поодаль, закрыв голову руками. Ему хотелось спать, он уже жалел, что пошел. Увидев, как деловито соседки раскладывают свой товар, он понял, что угощением и не пахнет. Он закрыл глаза — и вдруг услышал мамин голос. Голос был другой, не такой, как всегда. Матт поднял голову и посмотрел на нее. Мама стояла за столом, выкладывая оладьи на блюдо; ее руки двигались уверенно и споро, а на лице плясали солнечные зайчики. Она что-то говорила. Соседки слушали ее и смеялись. Дома мать все больше молчала, чтобы не навлечь на себя гнев отца. Оказывается, она может быть душой компании! Тогда Матт Яуберт понял, что его мама — не совсем та женщина, которую он знал.

— Наверное, про меня все просто забыли, — сказал он Ханне Нортир. — Судя по всему, мама кого-то изображала. Общую знакомую, видимо. Она прошлась по тротуару, развернулась и превратилась в другого человека — и походка была другая, и осанка, и манера поворачивать голову и шею, и жесты. «Ну-ка, угадайте, кто я?» — спросила она. Соседки хохотали так, что не могли говорить. «Ох, сейчас описаюсь», — сказала одна. До сих пор помню, какое потрясение я тогда испытал. Между взрывами хохота все выкрикивали имя женщины, которую изображала мама. А потом они захлопали. Мама с улыбкой поклонилась, а потом взошло солнце, и я понял, что мама красивая. У нее была гладкая кожа, румяные щеки и сияющие глаза. — Яуберт замолчал. Сигарета прогорела почти до конца. — Я вспомнил тот случай только на ее похоронах.

Доктор Нортир что-то писала. Яуберт затушил окурок в пепельнице, вытер ладонью верхнюю губу. Пальцы пахли табаком и дымом — неприятный запах.

— Потом, став старше, я уже не любил ее так сильно, как в детстве. Она меня разочаровала. Потому что она никогда не возражала отцу. Потому что не бросила его, несмотря на то что он притеснял ее, оскорблял, пил. Она была такой… пассивной. Нет. Не просто пассивной. Она… По вечерам в пятницу, когда отец бывал в баре, она ни разу не сказала мне: «Пойди и приведи отца из бара, потому что пора ужинать». Она обычно говорила: «Пойди поищи отца». Как будто он мог оказаться не в баре, а где-то еще. Когда я возвращался и передавал, что отец не хочет ужинать, мама меня как будто не слышала. Мне кажется, она обладала неистребимой способностью отрицать очевидное и жить в каком-то своем мире.

— Какие ее черты вы унаследовали? — резко, почти неприязненно спросила Ханна Нортир.

Яуберт понял, что психолог намерена препарировать рассказ о его матери. Он где-то слышал название «психологическая интроспекция».

Яуберт попытался сосредоточиться. Но Ханна Нортир как будто опомнилась и заговорила прежним, тихим голосом:

— Вам было легко встречаться с девушками — потом, позже?

У него в голове прозвенел звоночек. Внимание, опасность! На что она намекает? Какая связь между его матерью и девушками?

— Нет.

Ему не хотелось вспоминать свою неуклюжесть, неуверенность в себе в переходный период, когда он с таким трудом приспособился к новой жизни. Ханна Нортир такая хрупкая, такая слабая. Где уж ей понять его?

— Доктор, я всегда был толстяком — еще в школе.

Он был не просто крупным и рослым. Он был толстяком. Ему было неуютно в собственном теле, в отличие от других мальчиков — бегунов, прыгунов, спринтеров. Одноклассники на переменах носились, как породистые скакуны; Яуберт же с трудом преодолевал силу тяжести. Он был убежден в том, что ни одна девушка не взглянет на него благосклонно. Через восемь лет после выпуска он встретил одноклассницу, которая спросила: знал ли он, что в школе она была влюблена в него? Он ей не поверил.

— У меня не было постоянной подружки. На выпускной вечер со мной пошла… дочь маминой подруги. Матери обо всем договорились за нас. Как будто сосватали.

— Вас беспокоило то, что у вас не было постоянной подружки?

Яуберт ответил не сразу.

— Я много читал.

Ханна Нортир молчала, ожидая продолжения.

— Доктор, с помощью книг я убегал от жизни. Ни в одной книжке нет героя-толстяка. А конец всегда счастливый. И даже если герой вначале наделает глупостей, в конце он всегда получает героиню. Я думал, что мне нужно только одно: терпение. Нет, я не переживал из-за того, что у меня не было девушки. Мне хватало книг.

— Расскажите о своей первой любви.

В голове снова зазвенел сигнал тревоги. Теперь он понял, куда она клонит. Мать, девушки… Она потихоньку подбиралась к Ларе Яуберт. А о Ларе он совсем не хотел говорить!

— Моя первая любовь — Лара, — тихо сказал он и стиснул пальцы. Влюблен он бывал и до Лары. Влюблен тайно, безнадежно. Он любил, например, молодую учительницу физкультуры. Потом новенькую девочку, которая пришла к ним из другой школы. Потом — строгую черноволосую гречанку из кафе на углу Родса и Фортреккер, от которой пахло незнакомыми специями. Когда он думал о них, сердце у него билось чаще, ладони потели.

Но ни одна из тех, кто внушал ему такую страсть, не догадывалась, что является к нему в снах и в мечтах. А Лара догадалась.

Он почувствовал, что Ханна Нортир не сводит с него взгляд. Потом услышал ее голос — тихий, почти неслышный, очень участливый:

— Вы не хотите о ней говорить. — Это был вопрос и утверждение одновременно, так она выказывала ему свое сочувствие — и одновременно бросала вызов.

Сострадание в ее голосе тронуло его. Яуберт снова ощутил, как тяжко давят на него воспоминания о Ларе. Разум кричал: расскажи ей все! Поделись! Сбрось черный балласт, из-за которого ты с трудом преодолеваешь каждый новый день. Открой шлюзы. Выкинь балласт за борт!

Но он не мог открыть ей все.

Яуберт покачал головой. Доктор Нортир права. Он не хочет говорить о Ларе.

— Не обязательно рассказывать все сразу. — Ее голос по-прежнему исполнен участия.

Он поднял на нее глаза. Вдруг ему ужасно захотелось обнять хрупкую Ханну Нортир. Обнять нежно, притянуть ее к себе за узкие плечики. Она выглядит такой беззащитной! Яуберту хотелось прижать ее к себе и не отпускать. Стать ее защитником, спасательным поясом. От нежности ему хотелось плакать.

— Как вы с ней познакомились? — спросила она едва слышно, и он не сразу понял вопрос.

Яуберт долго молчал. Собирался с силами. Он медленно и осторожно брел по лабиринту воспоминаний, словно боясь начать не с того. Тогда все будет неправильно. Его переполняли чувства. Перед глазами всплывали картины из прошлого. Они становились все резче, все четче. Он не только видел зрительные образы. Он ощущал запахи, звуки. Как будто все повторялось наяву. Значит, вот как обстоит дело с воспоминаниями! Сначала пятишься назад, потом понемногу, осторожно двигаешься вперед. Он увидел лицо Лары в день их первой встречи. Она открывает дверь. Короткая стрижка; черные волосы, черные глаза. Веселый взгляд. Смеющийся рот. Один передний зуб немного скошен. Она такая подвижная, такая живая. На ней ярко-красное платье. Оглядев его с ног до головы, Лара заявила: «Я не заказывала самый большой размер! — Она захлопнула дверь у него перед носом, но тут же, смеясь, распахнула ее снова. Ее смех показался ему сладкой музыкой. Потом она протянула руку и сказала: — Я Лара дю Туа».

— Мы с ней… — Яуберт попытался придумать более обтекаемую формулировку, но в голову так ничего и не пришло. — У нас было свидание вслепую.

Он пристально посмотрел на Ханну Нортир, запоминая ее глаза, нос, губы — ему необходимо было за что-то зацепиться, чтобы двигаться дальше.

— Нас познакомил Ханс ван Ренсбург. Он служил сержантом в отделе убийств и ограблений. В девяносто втором его застрелили — он дежурил на блокпосту на шоссе номер 1. Лара служила в участке в Си-Пойнте. Ханс познакомился с ней, когда расследовал одно убийство. Он сказал мне, что встретил девушку, которая мне подойдет. Мне не придется ее завоевывать. Она сама сделает первый шаг. Я, мол, такой робкий и нерешительный, что ни за что не осмелюсь первым подойти к красивой девушке. Так он и сказал. Он позвонил Ларе и обо всем договорился. И вот я поехал к ней домой. Она жила в однокомнатной квартире в Клофнеке с еще одной девушкой, тоже из бедной семьи; снимать отдельные квартиры им было не по карману. Лара спала в гостиной, подружка — в спальне, а гостей можно было принимать только на кухне. Когда я увидел ее, то обомлел. Она оказалась настоящей красавицей. Мы посидели на кухне; она предложила пойти в кино, потому что вечер чудесный. Мы шли пешком всю дорогу от Клофнек до набережной. На улице она почти сразу взяла меня за руку и сообщила, что любит, когда ее обнимают. Если мы не будем держаться за руки, окружающие решат, что я ее брат. Увидев, как я покраснел, она засмеялась. Моя стеснительность смешила ее. Потом она вдруг посерьезнела и заявила: мужчины, которые краснеют, обычно женятся. Но вскоре она снова развеселилась.

Яуберт слышал звонкий смех своей мертвой жены; как весело и беззаботно она смеялась в день их знакомства! Поздно вечером он провожал ее домой; они поднимались в гору и любовались кейптаунской ночью. Лара дю Туа говорила с ним так, словно ей важно было его мнение, как будто с ним стоило делиться своими секретами. Он восхищался ее смехом, прикосновением ее руки, которая, подобно какому-нибудь маленькому зверьку, ни секунды не находилась в покое. Он сразу влюбился в ее глаза, губы, гладкую загорелую кожу.

Проводив ее, он влез в свой древний «датсун» и как-то, сам не помня как, добрался до дома. Очутившись на своей тихой, тенистой улочке в Вейнберге, где он снимал комнату, Яуберт поднял голову к небу и громко закричал от радости. В нем скопилось столько радости, что он не в силах был удержать ее в себе.

А потом Матт Яуберт разрыдался впервые за семнадцать лет — молча, беззвучно. Только слезы потоком лились из глаз. Он отвернулся от Ханны Нортир. Когда же закончится это унижение?

18

Бенни Гриссела трясло. Руки, плечи, ноги — все ходило ходуном.

— Знаешь, что самое страшное, Матт? Я заранее знаю, что меня ждет. Я все знаю. И очень боюсь.

Яуберт сидел на единственном стуле, Гриссел съежился на кровати под серым больничным одеялом. Стены в палате были голые, оштукатуренные и покрашенные белой краской на высоту человеческого роста. Выше, до самого потолка, шла коричневая кирпичная кладка. Рядом с койкой стояла деревянная тумбочка без выдвижных ящиков. На ней лежало дешевое издание Библии — непременный атрибут больничных палат и гостиничных номеров. Напротив, рядом с раковиной и унитазом, стоял шкаф.

Яуберт изумился. Куда подевался прежний Бенни Гриссел, остроумный, веселый циник, от которого лишь слегка попахивало спиртным? Лицо лежащего перед ним человека было искажено от страха. Кожа серая, губы синюшные.

— Матт, скоро за мной явятся черти. Я слышал их голоса и видел лица. Они говорят, что они — галлюцинации, но, когда они приходят, мне все равно, настоящие они или нет. Я слышу, как они зовут меня, чувствую, как они прикасаются ко мне пальцами. От них не скрыться, потому что они очень проворны и их слишком много.

Бенни Гриссел согнулся пополам и забился в судороге.

— Давай я попрошу для тебя еще одно одеяло.

— Матт, одеяла им не помеха. Одеяла им не помеха.

Вернувшись домой, Яуберт позвонил Герриту Сниману.

— У меня ничего, капитан. Некоторые пистолеты настолько заржавели, что из них уже невозможно стрелять. А у парня, который живет у подножия Столовой горы, оказалась целая коллекция оружия. Его маузер выглядит так, словно его вчера сделали. Смазанный, начищенный. В отличном состоянии. Но… слишком хорош для того, чтобы служить орудием убийства. И потом, у хозяина на оба дня алиби.

Яуберт сообщил, что тоже ничего не нашел, поблагодарил Снимана за усердие и попрощался.

Он отправился в гостиную, прихватив яблоко, фруктовый нож и тарелку. Сел в любимое кресло. Разрезал яблоко на четыре части, вынул косточки.

Сколько унижений за два дня! Сначала — неудачное свидание с Ивонной Стоффберг, интим, нарушенный Бенни Грисселом. Сейчас — и того хуже. Он не выдержал и разрыдался при Ханне Нортир, как мальчишка.

Яуберт пытался оправдаться. Она психолог, она к такому привыкла.

Ханна Нортир повела себя безупречно. Молча встала, обошла вокруг стола, как будто пересекла невидимую границу, отделяющую психолога от пациента. Встала рядом с ним. Положила ему руку на плечо. И не убирала ее, пока он, отвернувшись, не смахнул слезы рукавом. Его жест выдавал злость и досаду. Тогда она вернулась на место.

Увидев, что он немного успокоился, доктор Нортир тихо сказала:

— Продолжим в следующий раз.

Яуберт встал и направился к двери, заставляя себя не бежать.

Он сидел в кресле, забыв о яблоке. Унижение, которое он пережил в кабинете доктора Нортир, давило на него сильнее, чем воспоминания о фиаско с Ивонной. Он невольно сравнил Ханну Нортир и Ивонну Стоффберг и сам себе удивился. Как он мог так завестись от соседской девчонки? Рядом с Ханной Нортир красота Ивонны Стоффберг блекла, меркла.

На секунду ему стало жаль Ивонну. Но потом он вспомнил ее пышные формы, крепкую грудь…

Да, юной соседке не тягаться с доктором Нортир. Но Ивонна первая за долгое время разбудила в Матте Яуберте мужчину.

Ферди Феррейра ненавидел собак жены.

Особенно сейчас, без двадцати шесть утра, когда солнце только что взошло.

Во-первых, по его мнению, в их передвижном доме в Мелкбосе было слишком тесно для двух взрослых людей и двоих собак породы корги.

Во-вторых, его раздражали внимание и любовь, с которым Гейл Феррейра относилась к собакам. Домой она возвращалась поздно вечером — она служила бухгалтером в угледобывающей компании — и первым делом кидалась к своим любимцам. Собак звали Чарлз и Диана, но Гейл называла их ангелочками.

Однако больше всего Ферди ненавидел собак потому, что обязан был каждое утро гулять с ними вдоль берега океана.

— Ферди, погуляй с ними до шести, чтобы я смогла попрощаться с ними до того, как сяду на автобус.

В их семейной иерархии главенствовала Гейл. За ней шли собаки. Ферди был на последнем месте.

— Собаки, Ферди! — деловито напомнила Гейл, одеваясь перед зеркалом. Хотя рост и телосложение у нее были средние, из-за громкого голоса и решительных манер она казалась рослой и внушительной.

Ферди вздохнул и встал из односпальной кровати, которую от кровати Гейл отделяла прикроватная тумбочка. Он понимал, что спорить бесполезно. Будет только хуже.

Собаки угрюмо топтались на пороге спальни — им не терпелось погулять.

По утрам Ферди сильнее, чем обычно, подволакивал левую ногу.

— Не шаркай!

— Я ногу натер, Огонек, — заныл Ферди. Прозвище Огонек Гейл получила еще в школе, когда без устали носилась по хоккейной площадке. Он по-прежнему называл ее так время от времени.

— Ничего с твоей ногой страшного нет, — возразила Гейл.

В детстве Ферди Феррейра перенес полиомиелит. Пострадала только левая нога, но она не была парализована. Сейчас Ферди лишь слегка прихрамывал при ходьбе; он заказывал дополнительную набойку на левый ботинок. Иногда он спекулировал на своем недуге, преувеличивая степень увечности.

Ферди привычно вздохнул и начал одеваться. Сходил на кухню за поводками и вернулся в спальню, нарочно сильнее подволакивая ногу. Но Гейл его не пожалела. Собаки уже сидели у двери, преданно глядя на хозяйку. Ферди пристегнул поводки к ошейникам. Чарлз и Диана зарычали.

— Я пошел, — заявил он обиженно, тоном великомученика.

— Береги моих ангелочков! — ответила Гейл.

Ферди поплелся к воротам по асфальтированной дорожке между другими передвижными домами-трейлерами. Поздоровался со старой миссис Аткинсон из семнадцатого номера, владелицей одиннадцати кошек. Почуяв кошачий запах, корги напряглись. Ферди злорадно дернул за поводки. Пусть не один он мучается! Собаки снова зарычали.

Он вышел за ворота. Чернокожего привратника, который обычно дежурил в деревянной будке, не было видно — наверное, спит. Ферди зашагал по тропинке вдоль берега Литл-Солт-Ривер, которая в этом месте впадала в океан.

Он не замечал ни пламенеющего оранжевым цветом горизонта, ни сине-зеленой глади Атлантики, расстилающейся перед ним, ни длинной белой полосы пляжа, ни машины, припаркованной на пустыре. Потому что думал он совсем о другом. Джордж Уолмер купил три новые кассеты — жесткое порно. Он обещал зайти и захватить фильмы.

Между стихийной автостоянкой на пустыре и пляжем находилась невысокая дюна — неровный песчаный холм высотой метра два, кое-где поросший кустарником и травой.

Ферди шел обычным маршрутом — по тропинке, проложенной через дюну. Корги рвались на травку. Он дергал за поводки. Собаки рычали.

Краем глаза Ферди заметил, что навстречу кто-то идет, но ничего странного в этом не нашел. В ранние часы на пляже довольно часто попадались люди. Кто-то бегал трусцой, кто-то гулял, кто-то любовался морем.

Он дернулся, лишь увидев маузер, торчащий из-под синей ветровки. Сначала решил, что это шутка, оскалился в улыбке, но тут увидел длинный ствол, а самое главное — лицо и оцепенел от страха. Глаза у него вылезли на лоб.

— Я калека, — сказал он.

Корги прижали уши и злобно зарычали.

Дуло маузера ткнулось ему в висок. Ферди увидел, как напряжен лежащий на спусковом крючке палец, увидел, как сосредоточен взгляд убийцы, и понял, что сейчас он умрет. Ферди отпустил собак и рванулся вперед, отчаянно пытаясь спасти свою жизнь.

На пустом пляже выстрел прогремел особенно гулко. Свинцовая пуля угодила в раскрытый рот, пробила верхнее нёбо, глазное яблоко и вышла под левым ухом. Ферди Феррейра пошатнулся, завалился назад, с размаху сел на землю. Голову пронзила боль. По щеке стекала теплая струйка крови. Левым глазом он ничего не видел.

Но он был жив.

Он поднял голову. Левый глаз совсем не видит. Видимо, он серьезно ранен!

Перед уцелевшим глазом снова возникло дуло маузера.

— Я калека!

Он не видел, как убийца снова нажимает на спусковой крючок. Но услышал сухой металлический щелчок.

Заело, подумал он. Эта штука не выстрелит. У нее все внутри заржавело. На секунду Ферди Феррейре показалось, что он будет жить.

Маузер исчез из поля зрения. Зато появился другой пистолет, совсем маленький. В первый миг Ферди подумал: игрушечный.

Потом случилось нечто странное. Корги не убежали, а, дрожа, рычали на убийцу. Вдруг Чарлз бросился вперед. Ферди услышал выстрел. За ним еще один.

Собачки хотели защитить его! Ферди захлестнула волна благодарности. Пистолетик снова возник перед его лицом, но последнего выстрела он уже не услышал.

Яуберт поехал на работу из бассейна на своей машине, желтой «Кортине XR6». Он купил ее давно, в те дни, когда еще соревновался с Гербрандом Фосом. Он был недоволен собой. Прошла уже неделя, а он по-прежнему не мог проплыть без отдыха больше четырех дорожек.

Закурив «суперлегкую» сигарету, он немного успокоился. Может быть, он просто слишком торопится. Кстати, диета тоже отнимает силы. На пассажирском сиденье лежал целлофановый пакет с полезным завтраком, который он приготовил себе утром: хлеб из муки грубого помола с нежирным маргарином, листьями салата, несолеными помидорами и огурцами.

Как только Яуберт затормозил, навстречу ему выбежала Мэйвис. Еще до того, как она открыла рот, он понял: что-то стряслось.

Заведующий отделом новостей телеканала Эс-эй-би-си в Си-Пойнте узнал о том, что маньяк с маузером прикончил третью жертву, от корреспондента радиостанции.

Заведующий отделом новостей читал последние выпуски «Аргуса» и «Бюргера». Он понимал, что маньяк — выгодная тема для местных газет. Можно только догадываться, какой шум они поднимут, узнав о третьем убийстве. Теперь можно почти с уверенностью утверждать, что в Кейптауне орудует серийный убийца. Такая история подойдет и для федерального телеканала. Поэтому завотделом новостей срочно вызвал из дома репортера и оператора и отправил их в Мелкбос.

— Если у кого-то и был повод убивать Ферди, то только у меня, — говорила Гейл Феррейра.

Она сидела в кресле. Напротив нее, на двухместном диване, расположился Гербранд Фос, который на этой неделе дежурил по городу. Рядом с ним сидел Яуберт. Двум рослым детективам было тесно на узком диванчике. Но другого места в гостиной не было.

Каждый держал в руках чашку с чаем.

— Что вы имеете в виду, миссис Феррейра? — спросил Фос, поднося чашку к губам.

— Ферди был абсолютно никудышным, — решительно выговорила Гейл, подчеркнув два последних слова. — От него были сплошные неприятности!

Она сидела прямо, сдвинув колени, держа чашку обеими руками. Яуберт заметил, что вдова отнюдь не красавица. В коротких черных кудряшках мелькала седина. Несмотря на толстый слой косметики, видно, какая плохая у нее кожа. Из-за того, что уголки рта опущены вниз, выражение лица кислое, недовольное.

— Почему вы так говорите? — поинтересовался Фос.

— Он никак не мог найти работу. Вернее, он ее даже не искал. Потому что он был лентяй. Уж слишком жалел себя. Понимаете, капитан, в детстве Ферди болел полиомиелитом; его не парализовало, просто он немного подволакивал ногу при ходьбе. В общем, ничего страшного. Зато с головой у него точно было не в порядке. Он считал, что все кругом ему что-то должны. Одни неприятности от него!

Вдова отпила глоток чаю.

— Чем занимался ваш муж? — спросил Яуберт.

— По специальности он плотник. Руки-то у него откуда надо росли, и работать он умел — только не хотел. Его послушать, начальство вечно его притесняло. Одно время он говорил, что хочет работать на себя, открыть свое дело. Да только куда ему! Записался он в бизнес-школу, и все равно ничего у него не вышло. Потом на заводе в Атлантисе потребовались плотники, и мы переехали туда, но его очень скоро уволили. Он все ныл, мол, лучшую работу дают чернокожим и носятся с ними, как будто они стеклянные. А он не мог мириться с такой несправедливостью. И вот — каждый день сидит дома, перед телевизором. Стоит мне отвернуться, как он уже смотрит порнуху вместе с Джорджем Уолмером — таким же бездельником.

Фос поставил чашку на столик, стоящий посередине крошечной гостиной.

— Но вы не убивали мужа, мадам. Следовательно, у кого-то еще должен был быть повод.

— Капитан, Ферди был таким никудышным, что даже врагов не завел, — решительно заявила Гейл Феррейра.

— Миссис Феррейра, знакомо ли вам такое имя — Джеймс Уоллес?

— Нет.

— Джимми Уоллес.

— Нет.

— А Дрю Уилсон?

— Нет. А что, я должна их знать?

— Скорее всего, их и вашего мужа убили из одного и того же оружия. Вот мы и пытаемся установить связь.

— От них тоже были сплошные неприятности? — на полном серьезе спросила она.

Ей никто не ответил. Герри Фос молчал потому, что счел вопрос риторическим, а Яуберт — потому, что усмотрел в словах Гейл Феррейры некий смысл. И Джеймс Уоллес, и Дрю Уилсон доставляли близким неприятности. Каждый на свой лад.

Неожиданно Гейл Феррейра продемонстрировала, что тоже способна переживать.

— Теперь в доме будет так пусто. — Она вздохнула и поставила чашку на стол.

Фос и Яуберт смерили ее недоуменным взглядом.

— Кто будет лаять, когда я вернусь домой?

19

Бригада телевизионщиков прибыла слишком поздно и не успела снять жуткую сцену. Останки Ферди Феррейры уже увезли в морг. Полицейские, эксперты-баллистики, криминалисты, съемочная бригада и кинологи тоже уехали.

Однако оператор увидел на песке, в том месте, где лежала голова Ферди, лужу крови. Он снял ее крупным планом. Потом, приблизив объектив камеры к белому песку, медленно побрел по тропинке, ведущей от пляжа к трейлерному парку.

Парк назывался «Приют старых моряков». Домик, в котором жили супруги Феррейра, окружала плотная толпа газетчиков. Никто не желал пропускать вперед оператора и корреспондента телеканала. Оператор расставил треногу, установил на ней камеру «Сони Бетакам» и навел объектив на входную дверь трейлера.

Вскоре оттуда вышли Яуберт и Фос. Гейл Феррейра попрощалась с ними на крыльце. Полицейские направились к машинам. Репортеры поспешили за ними.

Объектив камеры следил за процессией. Однако микрофон не уловил слов Фоса:

— Черт, сюда и телевизионщики нагрянули, мать их! Ты давай поосторожнее, напарник. А то от них потом не отделаешься.

Репортеры нагнали детективов и забросали их вопросами.

— Свяжитесь с управлением общественных связей, — посоветовал Яуберт.

— Капитан, ну расскажите нам что-нибудь! Хотя бы в общих чертах!

— Бригадир хочет знать, чем мы занимаемся. — Полковник Барт де Вит нервно потер родинку. На его лице была заметна лишь тень всегдашней улыбки. — Из управления общественных связей ему передали, что на месте происшествия побывали и телевизионщики.

Яуберт и Фос сидели напротив него.

— Власть переменилась, а у нас все как было, так и осталось. Начальство кладет в штаны всякий раз, как о наших делах узнает телевидение. — Фос печально покачал головой.

Улыбка на лице де Вита увяла, и Яуберт преисполнился гордостью за своего коллегу.

— Капитан, острить совершенно не обязательно. На карту поставлена наша репутация.

— Полковник, при всем моем к вам уважении речь идет не о репутации всей полиции, а лишь о репутации министра, комиссара и начальника уголовного розыска, мать их! Если о чем-то пишут в газетах, они ни хера не чешутся. Но стоит телевизионщикам выказать интерес…

— Капитан Фос, как вам не стыдно выражаться! Вы же офицер! Мы здесь не для того, чтобы подменять работу управления общественных связей. Руководство требует от нас отчета. Чем вы занимаетесь?

Яуберт видел, что де Вит восстановил самообладание. В его голосе послышались прежние язвительные нотки.

— Полковник, мы ведем следствие.

— Да, ведете, капитан, но недостаточно хорошо! Убит уже третий человек, а у вас до сих пор нет никаких зацепок. Все версии разваливаются. Сначала был бабник. Потом — гомосексуалист. Что будет на этот раз? Лесбиянки?

Яуберт прекрасно понимал: де Вит нарочно унижает его в присутствии Фоса. Ему хотелось ответить хлестко и емко, сохранив достоинство, но в голову ничего не шло.

— Полковник, так нечестно. Когда мы имеем дело с маньяком, какие могут быть зацепки? — Фос вступился за друга.

— Капитан, известно ли вам что-нибудь такое, что неизвестно нам?

— Не нужно быть психиатром, полковник, чтобы понять: мы имеем дело с серийным убийцей.

— При убийстве в Мелкбосе задействовано оружие другого калибра. По-моему, способ совершения преступления отличается от двух предыдущих эпизодов.

Яуберт наконец собрался с мыслями.

— Убийца понимает, что на маузер и на старые патроны нельзя полагаться на сто процентов. Одна осечка — и тебе крышка.

— Точно, — покивал Гербранд Фос.

— А сегодня утром у него была осечка. Нашли только одну гильзу калибра 7,63 миллиметра.

Де Вит промолчал.

— Полковник, завтра мы точно узнаем, тот ли это самый убийца.

— Вы уверены?

— Ребята из баллистической лаборатории действуют быстро. Потому что вы им, кажется, звонили. Должен вас поблагодарить.

— Поддерживать своих подчиненных — моя работа, капитан. — На секунду де Вит оттаял, но тут же спохватился: — Но что я доложу руководству?

— Полковник, я делаю все, что от меня зависит, — тихо сказал Яуберт.

— Но достаточно ли этого, капитан? — Де Вит улыбнулся.

— Матт, он хочет тебя прищучить. И ты ему позволишь?

Фос положил руку на плечо Яуберту. Они шли по коридору, направляясь к своим кабинетам.

Яуберт ничего не ответил. По его мнению, встреча с начальством прошла не так уж плохо. По крайней мере, он тоже внес свой вклад. Ему было что сказать. Обычно он просто сидел и молчал.

— Он не имеет права гонять тебя, как мальчишку!

— Да, Герри.

У своей двери Фос остановился:

— Матт, тебе придется принять вызов. Понимаешь?

Яуберт кивнул.

— Я с тобой, напарник. Всей душой.

Яуберт неуклюже поблагодарил друга и пошел к себе. У него на письменном столе грудой валялись ярко-желтые папки с делами. Он сел. Две верхние папки были вложены одна в другую — дела Уоллеса и Уилсона. Он придвинул их к себе, сбросив остальные на пол. В каждой было три раздела. В разделе А, совсем тоненьком, были подшиты вещественные доказательства, пригодные для суда. Фотографии, сделанные патологоанатомом. Отчет о вскрытии, результаты баллистической экспертизы, снимки места преступления.

В разделе Б находились его записи, примечания к протоколам допросов и другие сопроводительные материалы. Здесь же были подшиты отчеты о беседах с Маргарет Уоллес, Вальтером Схютте, Зели.

В разделе В он фиксировал все следственные действия. Все было написано от руки, его неровным почерком. Даты, время, фамилии детективов из оперативно-следственной группы.

Яуберт взял новую, чистую папку, достал свой блокнот, развернул рапорт констебля, который первым оказался на месте происшествия, и завел дело по факту убийства Ферди Феррейры.

Он вспомнил вопрос де Вита: «Но достаточно ли этого, капитан?»

И правда, достаточно ли? Способен ли кто-то другой сложить кусочки кровавой головоломки и получить цельную картину? Способен ли человек, которого не отделяет от реальности серая пелена, сформулировать более точные вопросы? Проявить больше интуиции, найти виновного в узком круге подозреваемых?

Яуберт оглядел многочисленные папки с делами. Он неплохо поработал. Без прежнего пыла. Но прогресс налицо. Сейчас ему значительно лучше, чем тогда, в самые черные дни. Тогда на него написали жалобу, отказались работать под его началом. И уж конечно, обилие работы отвлекает от…

Надо все как следует проанализировать. Выяснить причины.

Зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал голос Клуте из управления общественных связей:

— Капитан, пора на сцену!

— Что случилось?

— Телевизионщики просят вас дать интервью. Вы ведь знаете, как это для нас важно.

20

В 15:32 грабитель, приплясывая, вошел в отделение Премьер-банка в Милнертоне. На сей раз он был похож на современного Элвиса Пресли. Черные волосы зачесаны назад, высокий кок, баки. Над темными очками нависают густые черные брови. Одет он был весьма ярко: белые брюки, белые туфли, белая рубашка, белая куртка.

Черными были только галстук и пистолет, который он прятал под курткой.

— Здрасте, — сказал он Розе Вассерман, толстой и нервной девятнадцатилетней брюнетке.

— Добрый день, сэр, — ответила Роза. — Я могу вам помочь?

Сегодня грабитель работал под музыку: он тихонько напевал и пританцовывал, все время притопывая правой ногой. Даже голос у него был похож на голос покойного короля рока.

— Можешь, солнышко. Возьми-ка вон тот большой мешок и набей его бумажками по пятьдесят рандов. У меня тут под курткой большой пистолет, но мне не хочется из него стрелять.

Он слегка отогнул полу белой куртки. Роза услышала слово «солнышко», увидела черный пистолетный ствол — и окаменела, приоткрыв рот и выпятив двойной подбородок.

— И убери ногу подальше от кнопки сигнализации. Давай же, солнышко, шевели попой!

У Розы часто-часто забилось сердце. Участилось и дыхание. Грабитель это заметил.

— Какими духами ты душишься? Пахнет восхитительно.

Его уловка не сработала. Он увидел, как Розу Вассерман охватывает паника — руки трясутся, грудь колышется, глаза стекленеют, ноздри раздуваются, двойной подбородок как будто живет своей жизнью.

— Похоже, надо мне было захватить мой верный маузер. — Одна короткая фраза круто изменила судьбу лже-Элвиса.

Роза утром проглядывала «Бюргер» перед тем, как его взял отец. Она знала о маньяке с маузером и еще сильнее испугалась стоящего перед ней человека. Она зажала уши руками, как если бы не желала слышать выстрел, который прервет ее жизнь.

Потом она громко завизжала и топнула ногой по кнопке сигнализации.

Когда визг прекратился, грабитель опомнился.

— Солнышко, ты за это заплатишь! — заявил Элвис, разворачиваясь к выходу.

Сигнализация сработала не в самом банке, а на компьютеризированной панели управления охранной фирмы. Но громкий визг кассирши заставил посетителей оцепенеть. Все уставились на нее, а не на человека в белом. Грабитель спокойно подошел к стеклянной двери. Роза ткнула в него пальцем и снова завизжала. Посетители удивленно завертели головой, но грабитель уже скрылся.

Из милнертонского филиала Премьер-банка Яуберт направился в санаторий. Он был раздосадован. Газетчики забросали его вопросами. Он понимал, что они собираются раздуть всю историю до небес. Достаточно было взглянуть на анонс в «Аргусе»:

«Маньяк с маузером в ярости!»

К счастью, неудачная попытка ограбления банка произошла слишком поздно, чтобы попасть в сегодняшние выпуски. А телевизионщики о ней еще не слышали. Но завтра… даже страшно подумать, что начнется завтра! Напрасно Яуберт внушал журналистам: грабитель и маньяк-убийца вовсе не обязательно одно и то же лицо. Скорее всего, грабитель упомянул про маузер просто так, для вящего эффекта. Но газетчики хотели услышать совершенно другое.

— Но вы не исключаете того, что эти дела связаны, капитан?

— Нет.

Все бешено застрочили в блокнотах.

Роза Вассерман оправилась от парализующего страха и купалась в лучах славы. Именно она передала репортерам слова грабителя о маузере.

— Он угрожал убить меня!

Бенни Грисселу это не понравится. Настоящий цирк! Бенни разделял ироничное отношение Яуберта к представителям СМИ.

Яуберт остановился у здания из красного кирпича, вылез из машины, вошел внутрь. На сестринском посту он объяснил, что пришел навестить Бенни Гриссела. Две медсестры многозначительно переглянулись.

— Сэр, сейчас время неподходящее. Вам лучше прийти в другой раз.

— Почему? — раздраженно спросил он. Какое они имеют право выпроваживать его?

— Он отказался от лечения. — Медсестра увидела, что посетитель ничего не понял. — Вряд ли сержант Гриссел сейчас хочет кого-либо видеть.

— По-моему, сестра, вы не имеете права решать за него, — агрессивным тоном заявил Яуберт.

Медсестра уставилась на него через стекла выпуклых очков, как будто оценивала его умственные способности. Наконец она тихо сказала:

— Ну что ж, пойдемте.

Они пошли по коридору, но только не туда, где находилась палата Бенни, а в противоположном направлении. Медсестра шагала впереди, Яуберт шагал следом, довольный тем, что сломил сопротивление бюрократов.

Они долго шли по пустым коридорам, потом стали подниматься по лестнице.

Он услышал вопли и вой задолго до того, как они добрались до места.

Не может быть, чтобы это был Гриссел! Гриссел не может так выть… реветь, как раненый зверь. В жутких воплях угадывался страх, смертельный страх и мольба о помощи, о милосердии.

Яуберт замедлил шаг. Ему расхотелось идти дальше. Медсестра повернулась, взяла его за рукав, подтащила ближе, — видимо, таким был ее метод наказания.

— Пошли, — приказала она.

Не глядя ей в глаза, Яуберт толкнул дверь. От жутких воплей у него сразу разболелась голова.

В просторной палате стояло шесть коек. Но только на одной из них, в углу, лежал человек. Яуберт замер на месте. Черные волосы Гриссела разметались по подушке. Его привязали к койке толстыми кожаными ремнями. Он бился в припадке, похожем на предсмертную агонию. С каждым вздохом из его груди вырывались новые вопли, стоны и хрип.

Приведшая Яуберта медсестра молча стояла рядом. Стояла и смотрела на него.

— Извините, — тихо сказал Яуберт. — Я был не прав.

Он развернулся на каблуках и быстро зашагал по серому коридору. В ушах у него еще долго слышались вопли измученной души Бенни Гриссела. Он не мог избавиться от них даже в машине.

Маргарет Уоллес сидела в гостиной, вместе с детьми и матерью. Они ужинали перед телевизором, потому что давящая тишина была невыносимой.

«В сегодняшнем выпуске…» — сказал диктор с серьезным видом и стал зачитывать анонсы новостей. Маргарет его не слушала. Диктор сообщил об очередном политическом кризисе, о засухе в Северном Трансваале, а потом…

«Третья жертва капского маньяка. Полиция по-прежнему в недоумении».

Маргарет подняла голову и увидела снимок Ферди Феррейры. Потом диктор зачитал остальные новости.

Почему ей смутно знакомо это лицо?

— Мэгги, давай я выключу? — предложила мать.

Маргарет покачала головой. Диктор рассказывал о политике и сельском хозяйстве, а она все смотрела на экран и пыталась вспомнить, где она видела того человека. Определенно знакомое лицо!

«Сегодня утром маньяк с маузером убил третью жертву за десять дней. Похоже, в городе объявился серийный убийца. Убит пятидесятичетырехлетний Ферди Феррейра из Мелкбос-Странда. По словам полицейских, единственной ниточкой, которая связывает последнее убийство с убийствами бизнесмена Джеймса Уоллеса и ювелира Дрю Уилсона, является старинный пистолет маузер — так называемый „черенок“. Все жертвы застрелены с близкого расстояния».

На экране пошла картинка, кадры, снятые оператором в дюнах: камера медленно движется вперед, останавливается на лужице крови, почти впитавшейся в песок.

Маргарет отвернулась, потому что вспомнила.

Потом она услышала знакомый голос и снова вскинула голову. На экране появилось лицо капитана Матта Яуберта. Его сняли крупным планом. Волосы у него по-прежнему были длинноваты и слегка всклокочены. Плечи понурились, как если бы на них сверху давил невидимый груз. Галстук у него был слишком узкий. По-английски он изъяснялся вполне сносно.

«Общим во всех трех случаях является одно: орудие убийства. У нас нет оснований полагать, что жертвы были знакомы между собой», — сказал здоровяк полицейский. Внизу экрана появились титры: «Капитан М.А.Т.Т. Яуберт, отдел убийств и ограблений».

В кадре возникло лицо репортера.

«Но ведь мистер Феррейра и две собаки погибли от выстрелов, произведенных из оружия более мелкого калибра?»

«Да, — ответил Матт Яуберт. — Мы считаем, что убийца носит с собой второй пистолет для страховки. Первый выстрел был произведен из маузера, но оказался несмертельным».

«Как по-вашему, капитан, маньяк с маузером совершит новое убийство?»

«Предсказать подобные вещи невозможно», — отрезал Яуберт, и вид у него при этом был такой, словно ему не по себе.

На экране появился снимок Ферди Феррейры; внизу были два телефонных номера. Диктор сказал:

«Все, кто может сообщить сведения, способные помочь полиции в расследовании, звоните по телефонам…»

Маргарет смотрела на фотографию Ферди Феррейры. Она точно знала, что где-то его видела. Но вот где? И когда?

Следует ли ей позвонить детективу?

Нет. Она позвонит, когда вспомнит.

На тринадцатом этаже многоквартирного жилого дома в Си-Пойнте сидела перед телевизором тридцатидвухлетняя женщина.

Ее звали Карина Оберхольцер. Когда в выпуске новостей рассказали о третьей жертве маньяка с маузером, она перестала следить за картинкой. Она раскачивалась в кресле-качалке, без устали раскачивалась, как живой маятник. Губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же слово:

— Боже… Боже… Боже… Боже…

На Карину Оберхольцер нахлынули воспоминания. Образы из прошлого не дадут ей дожить до утра.

Сорокашестилетний мужчина по имени Оливер Нинабер смотрел выпуск новостей вместе со своей красавицей женой. Дома были и дети — четверо сыновей; старший заканчивал школу, младший учился в четвертом классе. Оливер Нинабер провел последние три недели в Претории. Он тоже был очень занят. Газет он не читал. И репортаж о маньяке с маузером поразил его, как удар тяжелого молота в грудь. Но он делал вид, будто ничего не произошло. Главное, чтобы жена не заметила.

Он мучительно думал, что делать, взвешивал все за и против, прикидывал возможности выхода. Оливер Нинабер был умен. Он умел быстро соображать, несмотря на душивший его дикий страх. Собственно говоря, он и достиг немалых высот благодаря своей сообразительности.

Прослушав прогноз погоды, он встал.

— Мне еще кое-что надо сделать, — заявил он.

Блондинка-жена оторвалась от шитья и улыбнулась ему. Он полюбовался ее безупречной красотой и подумал: неужели он и ее потеряет? Да что там… Он может лишиться всего. Даже жизни.

— Не засиживайся слишком поздно, милый, — сказала жена.

Он пошел к себе в кабинет. Комната была просторная. На стенах висели фотографии, дипломы. Вехи его пути наверх. Его побед. Он открыл тонкий кейс из настоящей буйволовой кожи и достал оттуда тонкий черный блокнот и автоматическую ручку. Выписал в столбик несколько имен и фамилий: «Мак Макдоналд, Карина Оберхольцер, Яквес Кутзе».

Он отчеркнул столбик несколькими линиями, а внизу приписал: «Эстер Кларк». Положил блокнот на стол, потянулся за новым телефонным справочником Кейптауна, лежащим рядом с телефоном. Пролистал справочник до буквы «M». Палец быстро двигался по колонкам. Остановился на названии «Макдоналд. Свежая рыба». Подчеркнул номер, затем выписал его. Потом он пролистал справочник до буквы «О», поискал номер Карины Оберхольцер, выписал и его. Он не сразу обнаружил телефон Яквеса Кутзе, потому что в справочнике было много абонентов с инициалами «Я. Кутзе», а точного адреса он не знал. Возле имени Эстер Кларк он лишь проставил знак вопроса. Потом вынул из кейса связку ключей, направился в угол кабинета, отпер сейф и извлек оттуда большой пистолет «стар». Проверил предохранитель и положил пистолет, блокнот и ручку в кейс.

Оливер Нинабер немного постоял с кейсом в руке, опустив голову, закрыв глаза. Со стороны могло показаться, будто он молится.

Яуберт понимал, что читать он не сможет. Вечер выдался жарким; юго-восточный ветер завывал, огибая углы его дома. Веранда выходила на север. Там лишь было слышно, как ветер шелестит в кронах деревьев. Он сел на черепичный пол, прислонившись спиной к стене, и закурил.

Ему хотелось посмеяться над самим собой.

Неужели он в самом деле решил, что сможет похоронить Лару?

И все только потому, что несколько дней мечтал о созревшей соседской девице! И потому, что «ходил на консультацию к психологу».

Он не впервые слышал страшные вопли и стоны Бенни Гриссела.

Когда-то он и сам так же метался и стонал. Правда, по другой причине. Не из-за спиртного. И не вслух. Давно, когда он еще ненавидел боль и унижение. Перед тем как впал от них в зависимость.

Расскажи об этом психологу, посоветовал он себе. Расскажи, что ты пристрастился к мраку в твоей душе, как Гриссел — к бутылке. Но между нами есть разница, доктор. Матта Яуберта можно вытащить из мрака, но нельзя вытащить мрак из Матта Яуберта. Мрак въелся в его плоть, его тело проросло сквозь мрак, как дерево прорастает сквозь колючую проволоку, хотя проволока продолжает царапать и рвать ствол, и дерево плачет, истекает соком…

В ушах у него стоял Ларин смех, он опять прокручивал проклятую пленку и бился головой о стену — снова и снова, пока кровь не заливала глаза.

По сравнению с такой пыткой сегодняшние мучения Гриссела — просто блаженство. Они привели Яуберта в чувство.

Надо было ему все понять на день раньше, когда Ханна Нортир задала последний вопрос. Когда стало ясно, что придется рассказывать о Ларе, и когда он уразумел, что не в силах рассказать все до конца.

Он был пленником Лары Яуберт. И ключ от его темницы был так близко — кажется, протяни руку, и ухватишь. Только расскажи доброму доктору все. Всю правду. Ничего, кроме правды. Расскажи доктору о гибели Лары то, что известно только тебе одному, — и ты будешь свободен. Раздели тот страшный час с доктором Ханной Нортир, и тяжкое бремя свалится с тебя, рассеется черный туман.

В половине первого он включил диктофон, спрятанный в подвале, и нажал кнопку. Надел наушники, воровато огляделся — просто так, на всякий случай, ведь он не имел права делать то, что делал. Но тогда он считал, что ради благого дела не вредно иногда и нарушить закон. Он нажал кнопку. Ни о чем не догадываясь. Он исполнял свой долг.

Он не сможет рассказать об этом Ханне Нортир.

Яуберт прислонился затылком к стене и щелчком выкинул сигарету подальше.

Он не мог рассказать об этом даже себе самому. Сколько раз он пытался по-новому взглянуть на вещи. Поискать предлоги, смягчающие обстоятельства, как-то обосновать. А может, все было совсем не так, как ему кажется.

Ничего не помогало.

Ту кассету он сжег. Но голоса, которые он тогда услышал, никуда не делись. Они остались у него в голове. И не обязательно было нажимать какую-то кнопку для их воспроизведения. Даже для себя. Слишком это было больно.

Он покачнулся и сунул руку в брючный карман. Достал сигареты, закурил.

Яуберт думал о том, что не верит доктору Ханне. Неужели она действительно может собрать человека по кусочкам, не потеряв ни одного, склеить все кусочки чудо-клеем и сказать: теперь ты снова цел и невредим? Трещины все равно заметны, и достаточно малейшего прикосновения, чтобы склеенная личность снова распалась на куски.

Что толку стараться, доктор?

Скажите, почему я не могу вложить холодное дуло моего табельного пистолета в рот и навсегда избавиться от последнего фрагмента записи — вместе со всеми призраками, собранными там?

Карина Оберхольцер сидела за туалетным столиком и писала.

Она водила ручкой по бумаге, а слезы бежали у нее по щекам и капали на синий листок.

Карина Оберхольцер не объяснила, за что маньяк с маузером отправляет людей в Вечность одним нажатием спускового крючка. Ей не хотелось ничего объяснять. Она вывела только одну фразу: «Мы это заслужили». Потом она добавила, что убийцу не нужно останавливать. И наказывать тоже не нужно.

Она дрожащей рукой написала имя и фамилию убийцы, но их едва можно было разобрать.

Потом Карина добавила: «Мама, прости меня», хотя ее отец был еще жив, и подписалась: «Карри». Она положила ручку рядом с листком бумаги и подошла к окну. Широко распахнула его, подняла ногу и шагнула на подоконник. Вцепилась в оконную раму, недолго балансировала, а потом полетела вниз.

Она падала беззвучно; только юбка тихо шелестела на ветру, как флаг.

Позже, когда над городом завыли сирены, ветер поменял направление. Ласковый порыв ветра проник в открытое окно квартиры на тринадцатом этаже. Будто невидимая рука подняла листок синей бумаги и перенесла его в узкую щель между туалетным столиком и стеной.

Яуберт сидел на крыльце и смотрел на бледные звезды, мерцающие над пригородом. Он не знал, что делать с внезапно пришедшим озарением.

Тем не менее у него в душе что-то сдвинулось.

Неделю или две, месяц, год назад мысль о пистолетном стволе во рту казалась очень логичной. Он не жаждал покончить с собой, просто видел в самоубийстве средство достижения конкретной цели. Теперь же, представляя, как он берет пистолет, подносит его к губам и спускает курок, Матт Яуберт понял, что ему еще хочется пожить.

Интересно, почему все вдруг так переменилось? Потому что он впервые за много времени захотел женщину? Или благодаря разносторонним дарованиям Ханны Нортир?

Неожиданно его мысли потекли в другом направлении.

Яуберт подумал: он будет калекой. Таким, как несчастный Ферди Феррейра. Если он не осмелится рассказать Ханне Нортир о Ларе, Лара останется с ним навсегда. Всю оставшуюся жизнь ему придется волочить за собой груз боли.

Сумеет ли он?

Неясно.

Он встал — сидеть на полу было холодно, — потянулся, почувствовал, как затекла спина. Вместе с тем он ощутил приятную усталость после тренировок в бассейне.

Все может быть, подумал Яуберт.

Он повернулся, вошел в дом, запер за собой дверь и пошел в спальню для гостей — найти там что-нибудь почитать. Книги в мягких обложках в беспорядке валялись на полу.

Надо бы повесить книжные полки, подумал он и остановился на пороге, оглядывая комнату и соображая. Вдруг ему очень захотелось навести порядок, расставить книги по алфавиту, чтобы каждая стояла на своем месте.

Он опустился на колени рядом с грудой книг и взял верхнюю.

21

Доктор Ханна Нортир лежала на диване. Он сидел рядом в кресле и ласково поглаживал ее по бесцветным волосам. Сердце переполняли любовь и жалость. Он говорил с ней. Изливал душу. Слезы градом лились у него по щекам. Рука двинулась к ее груди, маленькой и мягкой, похожей на птичку. Пальцы массировали плоть под тонкой материей. Он посмотрел на нее. Увидел, что она бледна. Вдруг он понял, что она умерла. Но почему же он слышит, как она кричит? Крики резкие, пронзительные… Это будильник! Он открыл глаза. Зеленые цифры на циферблате: 6:30.

Он тут же встал и поехал в бассейн. Перед тем как позволить себе отдых, он проплыл семь дорожек в быстром темпе. Отдышавшись, медленно проплыл еще две дорожки.

Яуберт купил газету в киоске, куда заехал за «суперлегкими» сигаретами. Главным образом его внимание привлекли броские заголовки на первой полосе. «Кассирша из банка боится мести маньяка», — гласил самый крупный. И подзаголовок: «Грабитель Солнышко — маньяк с маузером?»

Он прочитал передовицу, сидя в машине у кафе. Главной новостью стала, конечно, фраза, вскользь оброненная грабителем при Розе Вассерман. Ниже помещались другие статьи. Автор одной сопоставлял даты, пытаясь нащупать связь между загадочными убийствами и ограблениями банков. В другой статейке цитировался некий доктор А. Л. Босхофф, «известный кейптаунский криминалист, преподаватель криминалистики Стелленбошского университета». Доктор высказывался по поводу психологии серийных убийц.

Дочитав, Яуберт сложил газету и поджал губы. Он еще никогда не вел дело, которое привлекало бы к себе так много общественного внимания. В восемьдесят девятом году похитили ребенка замминистра. Он раскрыл дело за несколько часов, но пресса устроила по этому поводу двухдневную оргию. В восемьдесят шестом он нашел убийцу с топором в Митчеллз-Плейне. Газеты писали о том деле несколько недель. Правда, репортажи о ходе расследования печатались не на первых полосах, потому что жертвы не были белыми.

Яуберт поехал в Бельвиль, в большой магазин хозяйственных товаров на Дурбан-роуд.

Почему ему так не нравятся предположения о связи между двумя преступлениями? Может, в нем говорит предубеждение, основанное на богатом опыте?

Нет. Все дело в различиях, которые репортер проигнорировал. Человек, который грабит банки, — эксгибиционист. Он любит покрасоваться на публике. Вот почему он постоянно переодевается, вот почему заговаривает с кассиршами. Отсюда и ласковое обращение, и вопрос насчет духов. Грабитель — трус. Он прячет пистолет под курткой и полагается на женский страх.

Маньяк с маузером другой. Расчетливый безумец.

Не может быть, чтобы это был один и тот же человек.

Или может?

Собственная неуверенность раздражала Яуберта.

— Матти, борьба с преступностью все равно что игра в гольф, — сказал ему как-то Блэки Суорт. — Как только тебе кажется, что ты попал в лунку, твой шарик кто-то подвигает.

Накануне вечером он нарисовал эскиз будущего стеллажа. Приехав в магазин, в общих чертах объяснил продавцу, что ему нужно. Продавец с энтузиазмом взялся помогать. Он показывал Яуберту разного рода наборы типа «Сделай сам». Снимал с полок упаковки с готовыми конструкторами, которые можно собрать за пять минут, не просверлив ни единой дырки, не распилив ни одной дощечки и не забив ни одного гвоздя.

Но Яуберту хотелось поработать руками. Со вчерашнего вечера его грела мысль о том, что он сам соорудит стеллаж. Ему хотелось вдыхать аромат опилок и сверлить стены электродрелью, которая вот уже три года пылилась в гараже. Производить замеры, обливаясь потом, делая карандашные пометки на стене и на доске.

В конце концов они остановились на более примитивном наборе: к стене привинчивались шурупами длинные металлические уголки. К уголкам крепились металлические же карнизы, а уже на карнизы клались деревянные доски, которые Яуберту предстояло предварительно обмерить и распилить.

Он купил наконечники для дрели, сверла и пластмассовые дюбели, в которые надо вкручивать шурупы. Кроме того, он купил наждачную бумагу, лак, кисти, новую рулетку и переходник для дрели, потому что забыл, есть ли у него переходник.

Расплатившись чеком, он быстро подсчитал в уме, сколько сэкономил, отказавшись от почти готового конструктора. Двое чернокожих рабочих помогли ему донести покупки до машины. Он дал каждому из них по пять рандов на чай. Длинные доски и металлические полосы не влезали в багажник. Пришлось положить их на заднее сиденье и опустить стекло.

На бельвильском рынке Яуберт пополнил запасы фруктов и овощей. По дороге домой съел яблоко.

Когда он приехал, Эмили уже стирала. Он зашел поздороваться и спросил, как поживают ее дети, которые остались в Транскее, и муж, который жил в Соуэто. Поделился своими планами обустроить гостевую спальню. Эмили недоверчиво покачала головой.

Яуберту не терпелось приступить к работе. Он пошел в гараж и начал рыться в инструментах. Все они, кроме нескольких отверток и газонокосилки, были покрыты толстым слоем пыли.

Некоторые инструменты принадлежали еще его отцу. Отец всегда работал быстро, но аккуратно. Когда Матт вертелся под ногами, отец отгонял его.

— Пусть тебя учат пилить и строгать в школе, на уроках труда. Уходи, а то еще поранишься. Мама будет меня ругать.

Яуберт пошел в спальню для гостей, промерил стену только что купленной рулеткой. Начертил на бумаге новый чертеж. Взял на кухне еще одно яблоко, сходил за дрелью и металлическими уголками. Оказывается, правильно он купил переходник — его у дрели не оказалось. Потом он отметил карандашом места для будущих дырок. Сообразил, что у него нет спиртового уровня.

Но снова ехать в магазин не было сил. Яуберт решил производить замеры не спеша, аккуратно, ориентируясь на угол комнаты. Он приступил к работе.

Просверлив все требуемые отверстия, он взял с прикроватной тумбочки Ларин переносной радиоприемник. Она всегда хранила запасные батарейки в ящике. Яуберт выдвинул ящик. Так и есть, батарейки до сих пор там. Он вставил их в приемник, включил. Покрутил ручку настройки и нашел Эр-эс-джи, канал на африкаансе. Двое комментаторов комментировали матч по крикету. Он отнес приемник в гараж, где собирался пилить доски.

Слушая песни на африкаансе, он снова погрузился в воспоминания. Его отец не любил крикет. Зато всегда следил за чемпионатами по регби. Регулярно смотрел матчи по телевизору. И ругал комментаторов, игроков и судью, если сборная Западной Капской провинции проигрывала. В перерывах и после матчей на поле всегда выходил оркестр и исполнял «бурскую музыку». Отец воспринимал музыку как сигнал: он вставал и отправлялся в бар. А Яуберту надо было раскладывать костер, потому что субботними вечерами они жарили мясо — устраивали брайфлейс. Иногда Матту приходилось допоздна подбрасывать в костер поленья и ветки, потому что женщин отец к огню не подпускал.

— Жарить мясо — мужское дело!

В детстве он любил бегать за отцом в бар. Ему нравилось, как там тепло, нравилась своеобразная атмосфера братства, добродушной дружбы. Он гордился отцом: все так его уважали!

Яуберт начал пилить. По лбу у него тек пот. Он вытер его тыльной стороной ладони, оставив на лице грязный след. Иногда жужжание пилы перекрывал голос комментатора:

«Перебежка Зели… Он у калитки… Локстон отбивает боулеру…»

Зели, восходящая звезда, в роли подозреваемого. Яуберт не спросил Гейл Феррейру, был ли ее муж знаком с Зели. Но был почти уверен, что она ответила бы отрицательно.

Три загадочных, необъяснимых убийства. Что может связывать женатого мужчину, гея и калеку? Общительного гетеросексуала, скрытного гомосексуалиста и любителя порнофильмов? Первый женат, второй холост, третий женат. Один бизнесмен, другой ювелир, третий безработный.

Между ними нет ничего общего.

Нет, общее одно — только то, что они никак не связаны между собой.

Убийца не оставляет следов. Он убивает без видимой причины. Мотив не прослеживается. «Почерк» не выявлен. Никаких ритуальных действий маньяк не совершает. Нападает рано утром или посреди ночи. Бьет наповал. Как он выбирает жертву? Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать? А может, он увидел человека в толпе и отправился за ним, потому что ему не понравились лицо или одежда?

Такое случалось и раньше. И в ЮАР, и за рубежом. Серийные убийства всегда вызывают повышенный интерес. О них охотно пишут в прессе, рассказывают по радио и телевидению. Начинается паника. Убийства будят в людях примитивный страх: маньяк вышел на охоту. Любой может стать его следующей жертвой… Полиция часто бывает бессильна, потому что в действиях маньяка не прослеживается четкой системы. Предотвратить преступление можно, зная систему, модель поведения преступника. У многих грабителей и убийц имеется собственный почерк. Или внятный мотив. Например, ревность. Или алчность. Но, если в действиях грабителя или убийцы нет системы или она есть, но подчиняется собственной, безумной логике, машина следствия буксует. Не на чем ехать дальше. Бензобак пуст. И двинуться дальше удается не сразу.

А если вдобавок за рулем сидит капитан Матт Яуберт…

Ему нужна тоненькая ниточка, зацепка, которая не растает, как дымка до восхода солнца, позволит на себя взглянуть. Хотя бы одна зацепка. Пусть мелкая.

Яуберт взял распиленную полку и понес в дом, собираясь примерить ее. Выходя из гаража, он услышал, что Зели принес своей команде еще одно очко.

22

Заведующий отделом новостей «Аргуса» листал субботний выпуск. Он искал темы, которые можно будет развить и в воскресенье, — новости, из которых выжали еще не все, что можно выжать.

Он листал газету начиная с последней полосы. На шестой полосе в глаза ему бросилась статейка под заголовком «Жительница Си-Пойнта выбросилась из окна».

Он не стал читать, потому что и так знал, о чем написано в статье. Он лично редактировал материал нового сотрудника.

«Тридцатидвухлетняя Карина Оберхольцер, секретарша фирмы „Петрогаз“, проживавшая в Си-Пойнте, на Йейтс-роуд, выпала из окна своей квартиры на тринадцатом этаже. Она скончалась на месте, получив травмы, несовместимые с жизнью.

Карина Оберхольцер жила одна.

По словам представителя полиции, криминала они не подозревают. „Мы считаем, произошел трагический несчастный случай“».

Заведующий отделом новостей перевернул страницы и стал читать вторую полосу, на которой разместили несколько статей по поводу маньяка с маузером. Посередине красовалась большая фотография капитана Матта Яуберта.

Тут у завотделом в голове, как говорится, прозвенел звоночек. Он придвинул к себе телефон и позвонил по внутреннему номеру. Ему пришлось долго ждать ответа.

— Здравствуй, Бренда. Пожалуйста, как можно скорее принеси мне одно досье из нашего архива. Меня интересует некий Матт Яуберт, капитан отдела убийств и ограблений. — Поблагодарив Бренду, он отключился.

Через восемь минут ему принесли коричневую папку. Завотделом торопливо отодвинул в сторону ненужные документы, открыл досье и начал листать. Скоро он облегченно выдохнул и извлек из папки пожелтевшую вырезку из «Аргуса».

Сжимая вырезку в руке, он отправился в отдел криминальной хроники.

— Ты в курсе, что его жена тоже служила в полиции и погибла, выполняя ответственное задание? — спросил он, протягивая репортеру статью.

— Нет, — ответила Женевьева Кромвель, поправляя пальцем очки. В противовес звучному имени, внешность у нее была неяркой. Ее трудно было назвать красавицей.

— Может выйти неплохой материал. На такие вещи публика всегда клюет. Прошло два года после страшной трагедии, но он по-прежнему на страже закона и порядка… и все такое.

Женевьева просияла.

— Да, — сказала она. — Наверное, он давно завел себе новую подружку.

— Не пялься так на меня, — предупредил заведующий отделом новостей. — Постарайся закрыть тему, чтобы конкурентам ничего не осталось. Возьми интервью у него, у его начальства, друзей, соседей. Почитай его досье, покопайся в его прошлом.

— Знаешь, а он славный.

— Я с ним незнаком.

— Он мне нравится. На снимке он такой застенчивый.

— Милая, хватит пускать слюни! Вперед!

— И симпатичный. Похож на такого большого плюшевого мишку.

— Ну надо же! — Завотделом новостей недоверчиво покачал головой и вышел, что-то ворча себе под нос. Но Женевьева ничего не слышала и не видела. Она сидела на стуле и мечтательно смотрела в потолок.

Прикрутить металлический уголок к стене удалось не сразу.

Яуберт вкручивал первый шуруп в просверленное им отверстие. Он вошел не до конца и решил помочь себе молотком, но после первого же удара по ручке отвертка треснула, а из недосверленного отверстия выпал пластмассовый дюбель. Заодно от стены отвалился солидный кусок штукатурки.

Хотя Яуберт не состоял в лиге сквернословов, он выразился так, что ему бы позавидовал признанный грубиян Гербранд Фос. Эмили, гладившая белье на кухне, хихикнула и прикрыла рот рукой.

В субботу вечером, в четверть шестого, Клуте из управления общественных связей позвонил начальнику отдела убийств и ограблений домой.

Барт де Вит играл в шахматы с Бартом-младшим. Он не рассердился на Клуте, так как безнадежно проигрывал.

— Полковник, извините за беспокойство, но мне только что позвонили из «Аргуса». Они хотят написать большую статью о капитане Яуберте. Потому что он ведет сразу два громких дела. Ловит маньяка с маузером и грабителя по кличке Солнышко. Хотят взять интервью у вас, у его подчиненных, у него самого. Интересуются его биографией, его работой — в общем, всем.

Первой мыслью де Вита было: репортеры что-то пронюхали.

А что, вполне вероятно. Он задумался. Репортеры иногда добывают сведения в самых неожиданных местах. Вот и сейчас что-то заподозрили.

— Нет, — ответил де Вит.

— Простите, полковник…

— Нет. Ни при каких обстоятельствах. Через мой труп!

Клуте приуныл. Он ждал, что полковник объяснится.

Но Барт де Вит ничего не говорил. Наконец Клуте сказал, что передаст его мнение руководству «Аргуса», и попрощался. И зачем он вообще согласился занять этот пост? Нельзя одновременно угодить и начальству, и представителям СМИ.

Он вздохнул и набрал номер репортера.

Яуберт с трудом вкрутил все четыре шурупа.

Потом он отступил на шаг и полюбовался своей работой. Дыры, откуда выпала штукатурка, не было видно. Карнизы висели вкривь и вкось. Он работал без уровня, на глазок, и потому замеры оказались приблизительными.

Наконец он вынес себе суровый приговор: он не рукастый. Ничего, как только на полках встанут книги, карнизы закроются. Эх, ужасно хочется курить. Сейчас бы пивка. Нет, пиво нельзя. Может, съесть грушу?

— Что с тобой происходит? — громко спросил он.

— Что, мистер Матт? — крикнула из кухни Эмили.

Барт де Вит-младший без труда выиграл партию, потому что мысли его отца блуждали вдали от шахмат.

Отец соображал с бешеной скоростью. Самое главное — известно ли журналистам о том, что Яуберт проходит курс психотерапии, а также о том, что его послужной список запятнан. И если да, то как они узнали?

Допустим, сейчас они ничего не знают. Трудно ли раскопать «жареные факты»?

Журналисты — как гиены, подумал де Вит. Они вцепляются в мясо и рвут и тогда шумно наслаждаются и высасывают костный мозг.

Знают они что-то или нет, а капитана Матта Яуберта лучше отстранить от следствия. В понедельник утром.

Задача не из приятных, но это входит в круг обязанностей командира. Иногда необходимо принести жертву, чтобы охрана правопорядка осуществлялась должным образом.

А оба дела он передаст Гербранду Фосу.

У полковника как будто свалилась с плеч огромная тяжесть. Он радостно улыбнулся и сосредоточился на шахматной доске.

— Шах и мат, — сказал Барт-младший и потер пальцем нос. Родимого пятна у него не было.

Яуберт отвез миссис Нофомелу на автовокзал в Бельвиле и вернулся домой. Он устал физически, очень хотелось помыться и поесть. Муки голода стали просто невыносимыми.

Он решил, что ему нужно как следует заправиться. И не фастфудом. Он пойдет в нормальный ресторан. Съест стейк, толстый, поджаристый, сочный, филе, которое тает во рту, а на гарнир возьмет…

Нет, лучше рыбу. Из-за диеты. Макрель. Большой жирный кусок макрели в сливочно-лимонном соусе. Нет, лучше морской язык. Его замечательно готовят в «Омаре» — жарят на гриле с сыром под грибным соусом.

Рот наполнился слюной. В животе урчало. Яуберт не помнил, когда в последний раз испытывал такой голод. Настоящий голод, когда немного кружится голова, когда остро реагируешь на запах еды, предвкушаешь удовольствие насыщения.

Он принял ванну, оделся и поехал в ресторан. Едва устроившись за столиком, он понял, что снова допустил оплошность.

И дело было не в том, что многие посетители косились на одинокого здоровяка. Просто все, кроме него, пришли не одни. За всеми столиками сидели парочки; они тихо переговаривались.

Яуберт быстро, не чувствуя вкуса, заглотал рыбу. Ему хотелось скорее уйти. Потом он поехал домой. Еще с порога услышал телефон. Неуклюже переваливаясь, подошел к аппарату, снял трубку.

— Алло. Капитан Яуберт?

Он узнал голос.

— Здравствуйте, доктор Нортир.

— Помните, я рассказывала вам о группе общения?

— Да.

— Завтра утром Клуб любителей оперы приглашает нас на прогон «Цирюльника». В одиннадцать, в репетиционном зале театра «Нико». Если хотите, приходите. Мы будем очень рады вас видеть.

Слушая ее певучий голос, он представлял себе ее лицо.

— Я… м-м-м…

— Не обязательно давать ответ сейчас же. Подумайте.

— Я занят, сооружаю книжный стеллаж.

Она как будто удивилась и обрадовалась.

— Вот не знала, что вы любите возиться с деревом!

— Ну… я вообще-то…

— Что ж, возможно, до завтра.

— Возможно. — Он попрощался.

Яуберт посмотрел на часы. Половина восьмого. Значит, не только у него свободен субботний вечер!

От этой мысли на душе полегчало.

23

Оливер Нинабер читал воскресное приложение к «Аргусу».

Он лежал в постели, рядом с женой. Жена читала женское приложение. Чтение воскресных приложений стало для них своего рода воскресным утренним ритуалом. Но начиная с позавчерашнего дня Оливер Нинабер читал газеты гораздо внимательнее обычного. Вот почему он обратил внимание на маленькую статейку, посвященную смерти Карины Оберхольцер.

Оливеру Нинаберу захотелось вскочить. Он не мог лежать без движения. Им овладело желание убежать. Подальше от того, что происходит. Как неудачно! Именно сейчас он так близок к цели, к осуществлению своей мечты. Все так хорошо шло — и у него самого, и в семье, и на работе.

И вот пожалуйста — маньяк с маузером и смерть Карины Оберхольцер.

В статье приводились слова представителя полиции: «Мы считаем, что произошел трагический несчастный случай». Нинабер не был согласен с полицией. Он серьезно подозревал, что смерть Карины Оберхольцер не была несчастным случаем. Как это произошло, он и представить себе не мог. Потому что трудно представить, чтобы…

Он снова почувствовал, что стало трудно дышать. Грудь словно сдавила чья-то гигантская рука.

Надо посоветоваться с Макдоналдом. И с Кутзе.

Вдруг его осенило. «Несчастный случай» с Кариной вполне могли подстроить и Макдоналд, и Кутзе. Макдоналд достаточно здоровый и крепкий; он мог выкинуть из окна женщину вроде Карины Оберхольцер одной рукой. Но зачем ему…

А Кутзе? Может быть, Кутзе? Нет. Бессмысленно как-то. Все бессмысленно.

Оливер Нинабер вскочил — резко, рывком.

— Что такое, милый? — спросила жена, массируя свой лоб — безупречно гладкий, без единой морщинки.

— Только что вспомнил… мне надо срочно позвонить.

— Ты никогда не отдыхаешь. — В голосе жены слышался не упрек, а восхищение. Потом она вернулась к своему воскресному приложению.

Оливер Нинабер зашел в кабинет и набрал рабочий номер Макдоналда. К телефону никто не подошел. Да ведь сегодня воскресенье, идиот! — выругал себя Нинабер. Завтра надо будет съездить в Хаут-Бэй. Надо все обсудить.

Ему стало не по себе. Как некстати! Как не вовремя!

Маргарет Уоллес воскресных приложений не читала. Особенно теперь, после гибели мужа.

Она лишь бегло проглядела первую полосу «Санди таймс», купленной матерью. Увидела репортаж о маньяке с маузером и маленькую фотографию Ферди Феррейры.

Маргарет Уоллес вышла в сад и села в кресло, держа в руке чашку с кофе. Теплые солнечные лучи как будто немного облегчали боль.

Где она видела это лицо?

Думай, велела она себе, думай. Тут нужна система. Начни с работы Джимми. Думай, и ты поможешь полиции найти мерзавца, отнявшего у нее Джимми. И может быть, ей станет чуточку легче. Если бы только знать, зачем кому-то понадобилось убивать Джимми… Кому понадобилось причинять зло — ему, ей, им?

Распилив все доски, Яуберт положил полки на карнизы, подвинул поровнее. Теперь предстоит самое приятное — расставлять книги.

У него были заняты не только руки. Он напряженно размышлял.

«Цирюльник»… Что еще за «Цирюльник»?

Название какой-то оперы? Да, наверное. Что-то он когда-то слышал. Почему он прямо не спросил у Ханны Нортир? От глупости, вот почему! «Доктор Ханна, растолкуйте, пожалуйста, тупому копу, что такое „Цирюльник“». Скорее всего, она посмеялась бы, и все. Зато он сейчас не мучился бы неизвестностью. Но люди — странные существа. Никто не любит сознаваться в собственном невежестве. Лучше лгать и притворяться, будто ты и сам все знаешь.

Если «Цирюльник» — опера, ему не хочется идти.

Из-за воскресной послеобеденной музыки. Когда он учился в старших классах школы, приходя домой, бывало, часами слушал радио. Тихонько, чтобы не потревожить родителей. Ему приходилось быстро переключать канал, если там транслировали оперу. Какая-нибудь толстуха визжала так, словно ее резали…

Одна полка вышла слишком короткой.

Эх, напортачил! Но почему, как? Он ведь так старательно все измерил. Значит, одной полкой меньше. Он не успеет доделать стеллаж за вечер.

Зато если он завтра пойдет в оперу, то увидит Ханну Нортир.

Насладится ее странной красотой.

Но ведь там будут и другие. «Группа общения». Сборище психов. Яуберт не хотел идти с ней в оперу в компании целой толпы бешеных овец. «А вот и доктор Нортир со своими пациентами! Здрасте, док. Ох, какая жалость! Гляньте-ка на того здоровяка со стеклянными глазами. Он, наверное, контуженый».

Вдруг он вспомнил Гриссела. Надо будет его… нет, не «навестить». Слово «навестить» тут не подходит. Надо его повидать.

Но тогда можно и…

Яуберт решил сходить на прогон (еще одно незнакомое слово, будь оно неладно), а потом съездить к Бенни. Если успеет.

Ханна Нортир, хмурясь, стояла в проходе репетиционного зала.

Яуберт сразу заметил, что она одета по-вечернему, и внутри у него все сжалось. На нем самом были серые брюки и черный свитер с эмблемой команды полицейского колледжа по плаванию. Под свитер он надел белую рубашку с малиновым галстуком. Она, в длинной темно-синей юбке, белой блузке и белых сандалиях, выглядела маленькой, стройной и беззащитной. Увидев его, она улыбнулась — на ее лице застыло странное выражение, потому что она продолжала хмуриться, даже улыбаясь.

— Больше никто не пришел, — сказала она и посмотрела мимо него в сторону входа.

— Вот как? — отозвался он.

О такой возможности он даже не думал. Яуберт стоял совсем рядом с ней, и ему было не по себе. Свитер немного жал ему в плечах. Он скрестил руки на груди. Ханна Нортир рядом с ним казалась совсем крошечной. Она, по-прежнему насупившись, смотрела на вход, потом намеренно подчеркнуто бросила взгляд на часы. Правда, Яуберт ничего не заметил.

— Сейчас начнут. — Ханна Нортир нерешительно топталась на месте. Она явно тоже чувствовала себя не в своей тарелке.

Яуберт не знал, что и сказать. Он разглядывал других любителей оперы, входивших в зал. Видимо, наряжаться было не принято. Он не увидел ни одного галстука. Ему показалось, будто все на них смотрят. На него и Ханну Нортир. Тоже мне парочка — красавица и чудовище.

Наконец она решилась:

— Пойдемте сядем.

Она зашагала по проходу впереди него. Зал был большой, почти такой же, как олимпийский бассейн, в котором он истязал себя по утрам. Места были расположены пологим амфитеатром; они шли снизу вверх, разделенные проходом посередине. На полукруглых ступеньках стояли кресла. Почти все места оказались уже заняты. Ниже, в центре, стояло пианино, несколько стульев и стальные пюпитры для нот.

Яуберт уныло разглядывал свои черные туфли. Забыл почистить! Жаль, что нельзя их спрятать! Ему казалось, что глаза всех зрителей прикованы к нему, к его жалким туфлям. И к его галстуку.

Наконец Ханна Нортир села. Яуберт опустился на кресло рядом с ней. Огляделся по сторонам. Никто не обращал на него никакого внимания. Все были заняты собой.

Признаться ли ей, что в опере он ничего не смыслит? Вдруг она захочет поговорить, и тогда он окажется в глупом положении. Наверное, надо предупредить ее заранее.

— Итак… — Ханна Нортир посмотрела на него и улыбнулась. Морщины на лбу уже не было. Хотелось бы и ему так же легко избавляться от огорчения, досады, обиды — так же быстро и полностью. — Именно вас я не ожидала увидеть, капитан Матт Яуберт!

Скажи ей! Признайся!

— Я…

В зал вошли несколько человек. Увидев их, зрители бурно зааплодировали. Прибывшие сели на стулья у стены за пианино. Один мужчина остался стоять. Аплодисменты стихли, и мужчина улыбнулся. Потом он заговорил.

Слушая высокий, напевный голос, Матт Яуберт улыбнулся. Похоже, музыковед нашел бы общий язык с Дрю Уилсоном.

Мужчина рассказывал о Россини. Голос у него был негромкий, но Яуберт хорошо его слышал. Он покосился на Ханну Нортир. Та зачарованно слушала.

Яуберт глубоко вздохнул. Пока все не так плохо, как он думал.

Выступающий говорил с воодушевлением. Яуберт начал слушать.

— А потом, в тридцать семь лет, Россини написал свою последнюю оперу, «Вильгельм Телль», — сказал докладчик.

Ха, подумал Яуберт. Значит, хищница-смерть не брезгует и плотью знаменитостей!

— В оставшиеся сорок лет жизни он не написал ни одной оперы — правда, некоторые считают оперой Stabat Mater. Надоело ли ему? Устал ли он? Или у маэстро просто иссякло вдохновение? — спросил мужчина и ненадолго замолчал. — Этого мы так никогда и не узнаем.

Значит, не умер, подумал Яуберт. Что ж, Россини чем-то похож на него. Они как братья. Нет, пожалуй, капитан Яуберт переплюнул композитора. Ему всего тридцать четыре, а он уже устал, и у него уже иссякло вдохновение. Неужели он, автор нетленного творения «Государство против Томаса Масена» и хватающих за душу трудов вроде «Дела насильника из Ораньезихта», больше никогда не раскроет классическое преступление?

Этого мы так никогда и не узнаем.

Или узнаем?

Докладчик тем временем перешел к «Севильскому цирюльнику». Яуберт несколько раз повторил название про себя, чтобы лучше запомнить. Ему не хотелось попасть в глупое положение, если Ханна Нортир затеет разговор о музыке.

— Любопытно, что итальянцы едва ли не освистали первое представление «Цирюльника» на сцене, — сказал докладчик. — Какое унижение должен был испытывать Россини!

Яуберт улыбнулся про себя. В самом деле, друг Россини, я прекрасно тебя понимаю. Уж мне-то известно, что такое унижение.

Докладчик начал пересказывать либретто. Яуберт не знал, что такое либретто. Он жадно слушал лекцию, впитывал каждое слово, искал подсказки, ключи. Наконец он пришел к выводу: наверное, либретто — то же самое, что содержание.

— В этом сезоне нам выпала большая честь принимать у себя известного итальянского тенора Андро Валенти, который будет исполнять партию Фигаро. — Докладчик с нежным голосом развернулся. За ним поднялся другой мужчина. Зрители зааплодировали, а Валенти поклонился. — Андро исполнит для нас каватину Фигаро, Largo al factotum. Вы все ее знаете.

Судя по тому, как аплодировали зрители, Яуберт понял, что каватина (очередная загадка) действительно хорошо известна и любима.

Он наблюдал за итальянцем. Певец, хоть и невысокий, оказался очень широкоплечим. Поза его была непринужденной, расслабленной; он стоял опустив руки вдоль корпуса и широко расставив ноги. К пианино присела молодая женщина. Они с итальянцем обменялись кивками. Итальянец улыбнулся, когда женщина начала играть. Потом набрал в грудь воздух…

Голос у Валенти оказался мощный. Как будто вдруг включили радио, только звук слишком громкий.

Слов Яуберт не разбирал. Итальянец пел на родном языке; часто повторялось одно и то же имя: Фигаро. Музыка была легкая, ритмичная, мелодия на удивление приятная для уха. А пел Валенти самозабвенно.

Яуберт смотрел на тенора как завороженный. Как он уверенно держится, как пылко и с какой легкостью поет! От звуков его голоса дрожал деревянный пол. Неожиданно Яуберт почувствовал себя виноватым. В пении итальянца ему как будто послышалось обвинение. Он попытался понять, в чем дело, но трудно было отрешиться от музыки, которая захватила его целиком.

Итальянец пел с наслаждением. Пение — его ремесло, хлеб насущный. Он хорошо делает свое дело и радуется, не сдерживаясь.

Как сильно он отличается от капитана Матта Яуберта!

В душу закралось подозрение. Не поэтому ли Ханна Нортир заманила его сюда? Может, оперная музыка — такая тайная, замаскированная терапия?

Он поневоле заслушался красивым голосом и сладкой, чарующей мелодией. В то же время музыка наполнила Яуберта непонятной тоской. Он сосредоточился на своих ощущениях, позволил тоске, безымянной и бесформенной, проникнуть в подсознание.

Его осенило перед самым концом. Ему тоже захотелось встать и запеть, встать рядом с итальянцем и прореветь: да, он тоже может испытывать эйфорию! Ему тоже хочется, чтобы жизнь бурлила в нем, как в огромном котле. Ему хотелось делать дело с полной отдачей. Он завидовал пылу итальянца, рвению, страсти. Он вспоминал те редкие секунды полной гармонии, когда кажется, будто жизнь смеется вместе с тобой. Он тосковал по жизни. Он устал и боялся смерти. Но… так соскучился по настоящей жизни! Когда публика зааплодировала, Матт Яуберт хлопал громче остальных.

Потом они пили кофе в ресторане.

— Вам понравилось? — спросила Ханна Нортир.

— Я совершенно не разбираюсь в опере.

— Чтобы что-то нравилось, не обязательно в этом разбираться.

— Да… я… — Яуберт прекрасно понимал, что беседует с психологом, мастером разговорного жанра. Он уронил голову на грудь, понурил плечи. — Вначале было замечательно. Но потом…

— Вы чувствовали себя как ребенок, который объелся конфетами?

Смысл ее слов не сразу дошел до Яуберта. Увидев его недоуменный взгляд, доктор Нортир объяснила, что она имеет в виду. Первая конфетка вкусная, сладкая, сочная. Но потом, когда сладкого оказывается слишком много, наступает пресыщение.

— Да, — кивнул он, удивленный, что она так хорошо его поняла.

— То, что вы испытали, называется сенсорной перегрузкой. Скажите спасибо, что слушали не Вагнера.

— Фамилия Вагнер мне смутно знакома, — заметил Яуберт. — По какому делу он проходил?

Оказывается, он не разучился острить! Как легко оказалось признаться в собственном невежестве и как радостно признавать ее первенство.

Ханна улыбнулась, и Яуберт возликовал. От него не укрылось, что она весь вечер думает о чем-то своем. То и дело она морщила лоб, хмурилась. В ней чувствовалась некая отстраненность — она как будто отдавала отчет в каждом переживании и в каждой реакции окружающих на нее саму. Наверное, подумал он, такова цена, которую она платит за знания, накопленные в голове. Каждая мысль соотносится с абзацем из учебника.

— Я дам вам послушать диск с записью «Цирюльника». Когда привыкнете к музыке, сумеете лучше ее понять.

— У меня нет проигрывателя.

Когда-то давно Лара купила музыкальный центр — дешевый. Какой еще они могли себе позволить на скромное полицейское жалованье? На нем неплохо звучали песни любимых групп Лары «АББА» и BZN. Иногда она включала звук на полную мощность, так что лопались барабанные перепонки, и танцевала в темноте, одна, а он сидел в кресле, любовался ею и знал: когда она закончит…

Его немного беспокоили соседи. Что, если они начнут проявлять недовольство? В то же время он не мог дождаться, когда ее энергия, получившая музыкальную подпитку, вольется в него. Потом, уже после ее смерти, Яуберт часто вспоминал те минуты, когда она, наполненная музыкой, вела его в спальню. Была ли она тогда с ним или представляла на его месте другого, идеального партнера? А может, муж был всего лишь орудием, помогавшим ей достичь цели? Она встряхивала головой; в черных волосах мелькали рыжие проблески. Яуберт вспоминал: глаза жены закрыты, на груди блестят капельки испарины, бедра двигаются быстро, ритмично. Она начинает постанывать, приближаясь к пику наслаждения. Ритмичнее, быстрее, быстрее… И вот она уже задыхается от счастья, и вот ей уже хорошо, она не ведает о том, что он любуется ею, задыхаясь от любви и благодарности за такое счастье, стараясь сохранить в памяти каждый миллиметр ее невероятно гибкого тела.

Ханна Нортир что-то сказала; он встрепенулся и покраснел. Оказывается, он настолько погрузился в собственные мысли, что не заметил, как приоткрыл рот.

Она поняла, что он ее не слушал.

— Я запишу. У вас есть магнитофон?

— Да.

— И телевизор. — Она считала наличие телевизора само собой разумеющимся.

— Нет, телевизора как раз нет. — Яуберт не собирался рассказывать, что подарил телевизор уборщице, потому что просиживал перед ним ночь за ночью, как зомби, смотрел одну американскую комедию за другой, перебегал с канала на канал, раздражаясь от назойливого, искусственного смеха за кадром. И все глупые истории всех глупых сериалов с собственной идиотской моралью словно пересказывали его собственную глупую, никчемную жизнь.

— Значит, вы не видели себя по телевизору в пятницу вечером?

— Нет.

Ему не хотелось, чтобы их свидание превращалось в сеанс психотерапии. Он сидит в ресторане с красивой женщиной. Как не похоже на вчерашний вечер! Очень не хочется уходить. Наверное, посторонние считают их парочкой.

— СМИ очень стараются отрабатывать свои денежки, — сказала она, и он понял, что ей тоже хочется избежать разговоров на профессиональные темы.

— Да. Как будто никаких других новостей просто не существует.

— Вы читали вчерашний «Бюргер»?

Яуберту показалось, что Ханна Нортир расстроилась. Ну что он за дурак. Нет у него ни музыкального центра, ни телевизора.

— Да, вчерашний читал.

— Думаете, убийца и грабитель — один и тот же человек?

Он глубоко вздохнул. Неуверенность в себе призывала закрыться, ответить сухо и коротко. Он боялся, что не сумеет обосновать свой ответ, боялся, что в очередной раз выставит себя дураком перед этой миниатюрной красивой женщиной.

— Сомневаюсь, — сказал Яуберт и заговорил — медленно, осторожно подбирая слова. Он рассказал ей обо всех трех убийствах, об их версиях, которые рассыпались на глазах, о единственном подозреваемом, которого пришлось отпустить. Понемногу он оживлялся. Поделился своими соображениями о логике поведения преступников, вспомнил кое-какие прошлые дела. По мере того как он говорил, крепла его уверенность в себе. Не все еще потеряно. Он по-прежнему достоин своего призвания. У него по-прежнему есть право существовать.

Ханна Нортир задавала вопросы умело, деликатно. Яуберт отвечал, объяснял, не сводя взгляда с ее лица. Какой у нее нежный овал лица, какая нежная, белая кожа! Глаза… Брови, то и дело сходящиеся над переносицей, мягкая линия подбородка. Она — само совершенство!

— Вы заметили, как расхваливают кассиршу из банка? Называют ее смелой, отважной героиней. Полная ерунда! По-моему, она просто оцепенела от страха и спугнула грабителя. Маньяка с маузером не так легко напугать. Чтобы убить человека с близкого расстояния из большого пистолета, требуется совсем другой характер. Да, иногда грабители оказываются и убийцами. Но наш грабитель — не убийца. Он клоун, паяц. Постоянно меняет маски, болтает. Я в это просто не верю.

— Вы не хотите побеседовать с криминалистом?

Яуберт настолько увлекся, что не сразу понял, о чем она говорит.

— С криминалистом, чьи слова приводятся в газете. А. Л. Босхофф уверяет, будто своими действиями убийца выражает протест против общества в целом.

Яуберт пожал плечами. О беседе с криминалистом он как-то не думал.

— Вам не кажется, что разговор с криминалистом поможет вам лучше разобраться в психологии убийцы?

Как ей объяснить, что для сдачи экзаменов на чин сержанта, а потом лейтенанта и капитана психологические познания ни к чему? Яуберта учили, как проводить допрос, как разыскивать нужные статьи в уголовном и гражданском кодексах, вести следствие. Когда все сходится, он берет ордер на арест и едет за преступником.

— Не знаю. Психология скорее по вашей части.

— Во всяком случае, вреда от этого не будет. В университете анализируют самые современные данные и результаты исследований. Они читают лекции студентам. Неплохо будет применить их теоретические выкладки на практике.

— Может, и неплохо, — согласился он.

Внизу дежурила та же медсестра, что и в предыдущий раз.

— Я пришел спросить, как сержант Гриссел, — вежливо и осторожно сказал Яуберт.

Глаза медсестры за толстыми стеклами очков казались огромными.

— Вчера вечером попросил, чтобы ему дали лекарство.

Похоже, сестра его простила.

— Можно его повидать?

— Сейчас он спит. Он даже не поймет, что вы приходили.

Яуберт поверил ей на слово. Поблагодарил и повернулся к выходу. На пороге остановился.

— Почему он раньше не принимал лекарство?

— Сказал, что он его не заслужил.

Яуберт стоял на пороге, смотрел на медсестру и соображал.

— Вы его родственник?

— Нет. Просто друг.

— Нам часто попадаются такие… пациенты. Они специально долго борются. С бутылкой. Думают, в следующий раз будет легче вспомнить, как тяжело было бросать.

— Спасибо, — механически сказал Яуберт и вышел.

Надо расставить книги на полках. И еще почистить туфли. Чтобы к завтрашнему вечеру они блестели.

24

Утром в бассейне оказалось много народу. Члены «бизнес-клуба» собрались в полном составе. Наверное, многие вернулись из отпусков.

Яуберт плавал без устали, не давая себе пощады.

Будь проклята диета! Вчера ночью он голодал. Может, голод обострила беседа с Ханной Нортир, а может, его утомило сооружение стеллажа? Но нет, он не станет есть еду, от которой толстеют, хотя ужасно хочется яйца вкрутую с майонезом, жареную картошку и сандвичи с яичницей и беконом из кафе. Он похудеет и утрет нос Барту де Виту, и докторше-диетологу, и психологу.

Зато он много курил. Как будто восполнял недостаток питательных веществ. Заглушал голод сигаретами. Вчера он курил «суперлегкие» без всякого удовольствия, одну за другой, пока во рту не пересохло и не появился противный вкус. Его беспокоило странное отношение к психологу Ханне Нортир. Может, он влюбился? С каких пор ты стал дамским угодником, Матт Яуберт? Не успел потерпеть неудачу с юной красоткой, как уже думаешь о следующей. Дон Жуан Яуберт. Куда подевались твои горе и боль? Ты и правда думаешь, что сумеешь сбежать от Лары?

Яуберт нарочно издевался над собой; одна его часть была зрителем, наблюдающим за тем, как течет его жизнь. Эта часть отпускала язвительные замечания и смеялась над владельцем видеомагнитофона и груды кассет. Давай, Матт Яуберт, посмотрим одну из них. Видишь, вот твоя покойная жена Лара. Она сидит за туалетным столиком и причесывается. Тебя не раздражает, как методично она проводит щеткой по волосам? Обрати внимание, как напрягаются мышцы на ее загорелых плечах. Смотри, как подпрыгивает ее грудь — голая грудь, которую тебе видно в зеркале. Она встряхивает головой и с досадой произносит:

— Матт, подумать только, мы все выходные проводим дома! Почему ты не хочешь идти в гости?

А вот и ты сам. Лежишь в постели с книгой на груди.

— Меня раздражает громкая музыка, — слабо возражаешь ты.

Лара разворачивается к тебе. Сколько в ней жизни, сколько огня! Вот как надо жить, вот каким надо быть. Всеми фибрами души чувствовать, переживать, выражать себя. Жить сегодняшним днем.

— Тогда я пойду одна. Бог свидетель, Матт, когда-нибудь я пойду в гости без тебя!

Конечно, все образы живут только у него в голове. Воспоминания о том, что было перед ее гибелью и после. Неужели демон, сочинявший либретто его страшных снов, пишет и жуткие сценарии, которые проворачиваются у него в голове?

Яуберт методично работал руками и ногами, плыл, не давая себе отдыха. Надо возместить вред от беспрерывного курения и заглушить страх, вызванный воспоминаниями.

Он проплыл больше, чем во все предыдущие разы. И ему стало немного легче.

У него на столе лежал отчет судебно-медицинской экспертизы. Он раскрыл его. Так и есть. Маузер-«черенок». Патроны старые.

Зазвонил телефон. Яуберта вызывал к себе де Вит. Он встал, захватил с собой отчет. Перед кабинетом де Вита стоял Гербранд Фос.

— Я хочу сначала перекинуться словом с капитаном Яубертом, — сказал Фосу де Вит.

Он пропустил Яуберта вперед, вошел сам и закрыл дверь перед носом у Фоса. Тот остался в коридоре.

— Капитан, поймите меня правильно, я ничего не имею против вас лично. Но дело маньяка с маузером выходит из-под контроля. В одиннадцать к нам пожалует начальник уголовного розыска. Он требует представить подробный отчет по делу. И еще журналисты. Раздувают панику, кричат об убийствах. Мой долг — защитить вас.

— Да, полковник?

— Капитан, боюсь, кто-нибудь проговорится. Люди остаются людьми даже у нас. Я намерен отстранить вас от дела до того, как они все пронюхают.

— Что пронюхают?

— Что вы посещаете психолога. Мы обязаны защищать честь мундира. Представляете, как накинется на нас пресса?

Де Вит говорил так, словно сеансы психотерапии — проступок, за который в ответе он лично.

— Полковник, я вас не понимаю.

Де Вит криво улыбнулся:

— Чего вы не понимаете, капитан?

— Каким образом журналисты пронюхают. Ведь о моем… лечении известно только вам, мне и психологу, так?

Улыбка на секунду исчезла, но тут же появилась снова.

— Капитан, ваше лечение оплачивает полиция. Документация проходит через бухгалтерию, канцелярию и так далее. Поймите, это предупредительная мера. Ничего личного.

Его слова застигли Яуберта врасплох. Он обдумывал возражения, пытался представить их логически. Де Вит встал:

— Сейчас я позову капитана Фоса.

Он открыл дверь, пригласил Фоса войти и вернулся на свое место. Фос сел рядом с Яубертом.

— Мы с капитаном Яубертом только что договорились о том, что дело маньяка с маузером поведете вы, — заявил де Вит.

Мысли бились о череп Яуберта, искали выхода. Его охватил ужас. Надо бороться! Работа для него — способ выжить. Его последний шанс. Но он не находил никаких веских доводов в свою пользу. Наконец он проговорил:

— Нет, полковник.

Фос и де Вит повернулись к нему.

— Мы с вами ни о чем не договаривались, — сдержанно и сухо продолжал Яуберт.

Де Вит открыл рот, но тут же закрыл его.

— Полковник, я не согласен с причиной, по какой вы отстраняете меня от дела. Ваши доводы меня не убеждают. — Яуберт повернулся к Фосу: — Герри, стыдно признаться, но я хожу к психологу. Видимо, сеансы психотерапии — именно то, что мне нужно. Полковник боится, что о моем лечении пронюхают журналисты. Вот почему он хочет меня спрятать. Но я не намерен уходить, полковник, до тех пор, пока меня официально не отправят в отставку, причем так, как положено.

— Капитан… — начал было де Вит. Лицо его отражало смешанные чувства. Он никак не мог подобрать нужные слова, чтобы выразить их.

Фос широко улыбнулся:

— Полковник, достаточно одного маньяка с маузером, чтобы у человека поехала крыша!

— Вы… — Де Вит недоверчиво посмотрел на Фоса, потом на Яуберта, потом снова на Фоса.

В дверь постучали.

— Подождите! — крикнул де Вит сорванным голосом и посмотрел на сидящих перед ним подчиненных. — У вас…

В дверь снова постучали — громче.

— Не сейчас! — Де Вит был на грани истерики. Он затряс головой, как будто голова запуталась в паутине. Погрозил пальцем Яуберту и Фосу и прокричал сорванным фальцетом: — Вы сговорились против меня!

В дверь стучали все настойчивее.

Де Вит вскочил, опрокинув стул, и распахнул дверь пинком ноги, едва не убив Геррита Снимана.

— Вы что, глухой? — завизжал де Вит.

— Полковник…

— Я же сказал: не сейчас! — Де Вит попытался закрыть дверь.

— Совершено еще одно убийство, полковник! — быстро сказал Сниман, ставя ногу на порог.

Де Вит замер на месте. Яуберт и Фос привстали.

— Капитана Яуберта вызывают в Хаут-Бэй. Убит белый мужчина. Два выстрела в упор. На месте происшествия обнаружены две гильзы от патронов калибра 7,63 миллиметра.

Все недоверчиво воззрились на Снимана, словно ожидая, что он сейчас признается в том, что пошутил. Де Вит постепенно остывал — медленно, почти незаметно.

— Спасибо, констебль, — произнес он наконец своим обычным скрипучим тенором.

Сниман кивнул и повернулся кругом. Де Вит закрыл дверь, вернулся на место, поднял стул и сел.

Яуберт обдумывал то, что собирался сказать полковнику. С одной стороны, охота на маньяка с маузером — дело всей его жизни, но надо объясниться подипломатичнее, дав де Виту возможность выйти из противостояния с честью.

— Полковник, никакого заговора против вас нет. Ведь мы с капитаном Фосом не могли знать о ваших намерениях заранее. И все же я прошу вас пересмотреть свое решение.

Яуберт понимал, что этого мало. Особенно для такого человека, как де Вит. Настало время спасаться, хвататься за соломинку.

— Полковник, как вы совершенно верно заметили, в последние два года я работаю не так хорошо, как раньше. Возможно, вы правы также и в том, что я не целиком отдаюсь работе. Вот и сейчас мне следовало давно уже выйти на след маньяка с маузером. Но даю вам слово. Клянусь всем, чем только можно. Не отстраняйте меня от дела!

Последние слова он произнес умоляющим тоном. Ну и пусть, наплевать.

Де Вит долго смотрел на него. Потом поднял правую руку, поднес к лицу…

— Я не смогу заткнуть рот журналистам, если они пронюхают, — заявил он, потирая пальцем родинку.

Яуберт обрадовался. Хорошо, что полковник хотя бы не улыбается.

— Знаю.

— А если они пронюхают, комиссар вас отстранит. Вам это известно?

— Да, полковник.

Де Вит ткнул в Яуберта пальцем, которым только что тер родинку:

— Зарубите себе на носу. Даю вам последний шанс!

— Да, полковник. — Яуберт обрадовался тому, что де Вит воспользовался возможностью покончить дело миром. И сохранить утраченное достоинство.

— За вашей работой будут следить так, как еще не следили ни за одним полицейским. Я имею в виду не средства массовой информации. Я имею в виду себя.

— Да, полковник.

— Всего одна ошибка, капитан, всего одна маленькая оплошность…

Зазвонил телефон. Де Вит по-прежнему грозно смотрел на Яуберта. Он снял трубку — и вдруг расплылся в улыбке.

— Доброе утро, бригадир! — Он махнул рукой Яуберту и Фосу, отпуская их.

Оба вышли и закрыли за собой дверь. Медленно пошли по коридору.

— Спасибо, Герри.

— Ну и засранец же он!

Они шли молча; шаги на плиточном полу отдавались гулко. Фос остановился у своего кабинета:

— Матт, можно тебя кое о чем спросить?

Яуберт кивнул.

— С чего вдруг у тебя, мать твою, так начищены туфли?

Прежде всего он приказал оцепить весь район — участок, на котором стоял маленький деревянный домик, тротуар и часть улицы.

Красота здешних мест его изумила. Улица шла вверх по склону Карбонкелберга, деревянные каркасные домики рассыпались по ней неровным рядом — хоть сейчас на открытку «Достопримечательности Кейптауна». Обидно умирать в таком красивом месте.

Полицейских из ближайшего участка он поставил у калитки и строго велел им никого не пускать, кроме патологоанатома и экспертов-криминалистов.

Когда Яуберт и Геррит Сниман вышли из здания отдела на стоянку, к ним подошел толстяк сержант Тони О'Грейди:

— Эй, капитан, можно мне с вами? Хочу посмотреть на новую жертву маньяка. Капитан Фос меня отпустил.

Теперь они втроем осматривали труп. Подойти вплотную они не могли, потому что вокруг тела огромной лужей разлилась кровь. Но они видели, что при жизни Александер Макдоналд был рослым рыжеволосым мужчиной с бородой. Руки и ноги у него казались огромными. В последние секунды жизни на нем не было надето ничего, кроме трусов. Даже после смерти широкая грудь и мощные плечи производили сильное впечатление.

Они сразу поняли, что убийство Александера Макдоналда отличается от двух предыдущих эпизодов.

Первая пуля попала в шею; вот откуда столько крови на стене, на диване и на полу.

Вторая пуля угодила между ног, в область гениталий.

У толстяка сержанта Тони О'Грейди рот, как всегда, был набит ореховой нугой. Сладость помогала ему отвлечься, однако он слишком пристрастился к ней и уже не мог обойтись без любимого лакомства. Поэтому его и прозвали Нугой. Осторожно перешагивая ручейки крови, он с трудом выговорил:

— Что-то новенькое, капитан. Что-то новенькое.

Яуберт ничего не ответил. Он оглядел комнату, осмотрел расположение трупа.

— Не похоже, чтобы у убийцы дрогнула рука. Маньяк специально отстрелил жертве яйца. — О'Грейди откусил еще кусочек нуги. — Интересно, он его сначала убил, а уже потом?.. Наверное, ужасно больно, да, капитан?

— Похоже, его застрелили с порога. Видимо, первый раз убийца выстрелил в шею. Посмотри, сколько крови на стене. Так бывает, если пуля пробивает сонную артерию. Потом он упал. А потом убийца выстрелил в него второй раз.

— Прямо по яйцам. Вот ведь несчастный!

Их негромко окликнул поднявшийся на крыльцо констебль. Яуберт выглянул за дверь.

— Капитан, похоже, прибыли ваши коллеги. — Констебль ткнул пальцем в сторону улицы.

Яуберт посмотрел, куда тот показывал. На улице стояло восемь машин без опознавательных знаков. Сотрудники отдела убийств и ограблений столпились у калитки, словно команда по регби, которая позирует для группового снимка. Яуберт подошел к сослуживцам.

От имени всех к нему обратился единственный цветной офицер в отделе, лейтенант Леон Петерсен.

— Капитан, нас прислал полковник. Вам в помощь. Сказал, что окружной комиссар звонил начальнику уголовного розыска, а начальник уголовного розыска позвонил ему. Они все как будто проснулись, узнав об этом, — Петерсен указал на дом, — происшествии. Велел оказывать вам помощь. К следствию привлекают детективов с мест, особенно для черновой работы. Ну и мы тоже не остаемся в стороне.

— Спасибо, Леон.

Яуберт понимал: все дело в огласке. На полицейское начальство тоже давят, причем и сверху и снизу. А уж репортеры совсем ошалели от запаха крови.

Он объяснил приехавшим, что до приезда экспертов хочет сохранить место происшествия — дом и участок — в неприкосновенности. Потом приказал приехавшим разделиться на пары и обойти все соседние дома, навести справки о покойном.

Примчалась полицейская бригада видеосъемки. Яуберт попросил их подождать, чему они не обрадовались. Потом Яуберт поманил к себе участкового сержанта:

— Где женщина, которая нашла труп?

— Сидит в полицейском фургоне, капитан, — ответил сержант.

— В полицейском фургоне?! Для перевозки заключенных?

— На всякий случай, — пояснил сержант, видя неодобрение Яуберта.

— Пожалуйста, приведите ее сюда.

Чернокожая толстуха обидчиво поджимала губы — нечего сказать, хорошо с ней тут обходятся! Яуберт придержал для нее калитку, пропуская ее на участок.

— Извините за причиненные вам неудобства, — сказал он на африкаансе.

— Я говорю только по-английски.

Яуберт повторил извинение.

Толстуха пожала плечами.

Они обошли дом и поднялись на заднее крыльцо. Там стояла старая мебель: диван и два продавленных пластмассовых стула.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Яуберт.

Он позвал Снимана и О'Грейди. Когда все собрались, он спросил толстуху, как ее зовут.

— Я его не убивала.

Яуберт кивнул: да, да, разумеется, ее ни в чем не подозревают. Но ей придется дать свидетельские показания.

— Меня зовут Мириам Нгобени.

— Где вы живете?

— Да здесь и живу, на Карбонкелберге, в барачном поселке, — ответила толстуха. Действительно, «приличный» белый квартал окружали стихийно возникшие поселки, населенные в основном чернокожими.

— Пожалуйста, расскажите нам как можно подробнее о том, что случилось сегодня утром.

— Я пришла убираться как обычно, где-то около половины восьмого. Дверь была открыта. Я заглянула и увидела хозяина в луже крови. Ну, я перепугалась и побежала к соседу.

— Вы кого-нибудь видели? Заметили что-нибудь подозрительное?

— Нет. Можно мне теперь уйти?

— Да, если вы ответите еще на несколько вопросов. По словам местных полицейских, фамилия убитого — Макдоналд. Вам известно его имя?

— Все звали его просто Мак.

— Вы знаете, где он хранил свои документы, например удостоверение личности?

— Нет. Дома он их не держал. Может быть, на дизеле.

— На чем?

Оказывается, Макдоналд являлся владельцем двух малых рыболовных судов. Уборщица никогда не бывала в бухте и судов не видела, зато пожаловалась на то, что ей приходится каждый день вручную отстирывать одежду Макдоналда от рыбного запаха. Да, вручную, потому что стиральной машины у него отродясь не было. А, скажем, складывать одежду в корзину и стирать раз в неделю невозможно — вонь жуткая.

— Макдоналд жил один?

— Да, один. — Уборщица оживилась. Иногда по понедельникам ей приходилось убираться вдвое дольше, потому что, судя по всему, хозяин в выходные уходил в загул. Везде пустые бутылки, окурки, пятна от пролитого спиртного, прожженные пятна на столах, стульях, на полу, на ковровых дорожках. Иногда постель в спальне смята. Но вообще-то постоянной женщины у Макдоналда не было. Да и вообще она видела хозяина редко. Раз в неделю, по субботам, она приходила за деньгами. Но Макдоналд ее в дом не пускал, приходилось стоять на крыльце.

— Какой он был?

— Белый.

— Что вы имеете в виду?

— Тяжелый он был человек. Вечно ругался да ныл, что, мол, слишком много мне платит. Да еще обвинял, что я краду у него виски и шарю по карманам, пока его нет.

— Значит, он вам не нравился?

— Ничего подобного. Просто он такой же, как и все белые.

— Спасибо за то, что ответили на наши вопросы. Если подождете еще немного, мы подвезем вас до дому.

— Нет уж, не надо.

Яуберт объяснил, что им надо еще осмотреть дом и детективам понадобится ее помощь. Он попросил ее внимательно осмотреться и сказать, не пропало ли что-то из вещей.

— А пока мне что, опять сидеть в полицейском фургоне?

— Ну что вы! Если угодно, подождите на заднем крыльце.

Толстуха кивнула в знак согласия.

Они обошли дом кругом и подошли к калитке. Яуберт увидел целую толпу. Прибыли представители прессы. Одних фотографов он насчитал человек десять. Засверкали вспышки камер.

— Подозреваемые есть? — выкрикнул кто-то.

За ним закричали другие. Журналисты рванулись к воротам. Полицейским едва удавалось сдерживать натиск.

— Капитан, я пропустил экспертов, — доложил констебль, карауливший калитку.

— Спасибо. Пожалуйста, проследите за тем, чтобы журналисты не входили на участок.

Снимана и О'Грейди Яуберт отправил в порт — провести обыск на судах Макдоналда и побеседовать с членами экипажей. Потом вернулся в дом и сказал экспертам, что обыскивать придется не только сам дом, но и участок. Эксперты не обрадовались. Когда же Яуберт попросил их управиться поскорее, потому что он никого не может пропустить на место происшествия, криминалисты возмутились еще больше.

Яуберт подошел к окну и выглянул на улицу. Место преступления… Все они выглядят одинаково. И в бедном пригороде, и в богатом квартале. Группка зевак, жадных до подробностей, переговариваются негромко, прикрыв рот рукой, словно боятся потревожить мертвеца. Желтые патрульные машины с синими проблесковыми маячками. Красно-белые маячки «скорой помощи». Если убийство громкое, к месту преступления съезжаются журналисты — подвижная, шумная толпа, почти как передвижная фондовая биржа. Иногда здесь же присутствуют ближайшие родственники покойного. Они сбиваются в кучку, испуганно жмутся друг к другу и смотрят на следователя большими глазами. Как будто что-нибудь может быть хуже того, что уже произошло.

Патологоанатом уверенно расчищал себе дорогу в толпе; у калитки он показал свое удостоверение констеблю. Потом прошагал через заросший сорняками палисадник и вошел в дом.

Увидев труп, он присвистнул сквозь зубы. Потом заметил Яуберта.

— Приятного мало, — сказал профессор Пейджел. Тут он увидел вторую рану в паху Александера Макдоналда. — Вижу, дело принимает новый оборот.

— Да. — Яуберт вздохнул. — Новый оборот.

Из-за калитки на участок вошли фотограф, бригада видеосъемки и кинологи. Им придется подождать. Конечно, они будут недовольны, но ничего не поделаешь.

Яуберт закурил, вышел на крыльцо. Внезапно ожила рация, висевшая у него на поясе. Де Вит срочно вызывал его к себе. Яуберту показалось, что он знает, зачем его вызывает полковник.

25

Окружной комиссар полиции, генерал-майор, был низкорослым и широкоплечим. Черные волосы он густо смазывал бриолином и зачесывал назад. Кроме того, он носил чаплинские усики. Начальник уголовного розыска, бригадир, был, наоборот, высоким и рослым, с заметной плешью на голове. Они были похожи на южноафриканский вариант комиков Лорела и Харди. С одним исключением: в их присутствии Барт де Вит не веселился. Хотя де Вит растянул губы в улыбке, Яуберт видел, что полковнику не по себе.

Они сидели в кабинете окружного комиссара. Кабинет был просторный, красивый: стены обшиты панелями темного дерева, против входа — письменный стол, посередине — круглый стол для совещаний, вокруг которого расставлено десять стульев. Они сидели за круглым столом. Яуберту уже приходилось здесь бывать. Больше трех лет назад комиссар награждал отличившихся сотрудников, в том числе и его. За прошедшее время кабинет совсем не изменился. Зато изменилось много другого.

Генерал желал знать, напали ли они, наконец, на след убийцы. Яуберт рассказал о новой особенности в третьем эпизоде: выстреле в пах.

— Что-то новенькое, — заметил генерал.

— В самом деле, — ухмыльнулся де Вит.

— Генерал, оперативно-следственная группа временно размещается в участке Хаут-Бэй. Тамошние сотрудники опрашивают соседей и членов экипажа рыболовецких траулеров. Мы ищем родственников и знакомых убитого.

— Что еще?

Де Вит с мольбой посмотрел на Яуберта. Тот улыбнулся полковнику и подумал: «Расслабься, Двуносый. У меня все под контролем».

— Генерал, — сказал Яуберт, — я намерен допросить всех торговцев оружием в Кейптауне.

— Разве вы этого еще не сделали?

— Мы начали с того, что проверили всех владельцев маузеров, зарегистрированных в Западной Капской провинции. Мы ничего не обнаружили. Пора брать в оборот торговцев и мастеров-оружейников. Может быть, кто-то из них когда-то продавал или чинил маузер-«черенок».

— Да, — кивнул генерал, — в этом есть смысл.

— Несомненно, — сказал бригадир.

— Конечно, — поддакнул де Вит.

— Но поможет ли нам это? Те, кто просят починить или, скажем, пристрелять оружие, должны показывать лицензию.

— Генерал, оружейники — тоже люди. Несколько лишних рандов помогают обойти закон. Если мы как следует надавим на них… Даже если они не знают имени и адреса владельца, возможно, они запомнили его внешность.

— И тогда у нас будет по крайней мере фоторобот, — сказал генерал и повернулся к бригадиру: — Пит, выделишь капитану Яуберту больше людей? Сколько потребуется.

Начальник уголовного розыска энергично закивал.

— И еще одно, генерал, — продолжал Яуберт. — Второй выстрел в Феррейру произведен из другого пистолета. Баллистики до сих пор не прислали нам отчет об экспертизе. Если мы узнаем калибр и марку оружия, то можем расспрашивать оружейников и о втором пистолете. Вдруг нам повезет и кто-то из них вспомнит, что когда-то кто-то приносил им оба пистолета.

— Капитан, вы получите отчет в течение часа. Даю слово.

Яуберт поверил генералу.

— Если кто-то еще будет действовать слишком медленно, дайте мне знать. Сообщите, если вам понадобится больше людей. Вам ясно?

— Спасибо, генерал.

— Что еще?

— Я намерен еще раз побеседовать с родственниками всех предыдущих жертв. В связи с новыми обстоятельствами… может быть, они что-то вспомнят.

— Отлично. Что еще?

— Хочу проконсультироваться с преподавателем криминалистики Стелленбошского университета. Я…

— С доктором, чьи слова цитировал «Бюргер»?

— Да, генерал. Я…

— Зачем?

— К вечеру я намерен составить профиль преступника, генерал. Учитывая все, что нам известно. Известно нам немного, но попробовать все-таки стоит. Мы считаем, что убийца — мужчина, потому что пистолет, из которого он стреляет, достаточно тяжелый. Может быть, ученый-криминалист поможет в составлении профиля. И пусть сведения об убийце знают представители прессы. Возможно, кто-то из читателей или зрителей знает владельца маузера и малокалиберного пистолета.

— Вы гадаете на кофейной гуще.

— В самом деле, — сказал бригадир.

Де Вит кивнул и ухмыльнулся. Глаза у него отчего-то загорелись.

— Просто хочу удостовериться, что делаю все возможное, генерал, — сказал Яуберт. — А вдруг получится.

— Скорее да, чем нет, — сказал бригадир.

Де Вит кивнул.

— Что там у нас с грабителем?

— Генерал, я уверен, что грабитель не имеет никакого отношения к убийствам.

— Скажите это журналистам.

— Что мы можем тут поделать? Только приставить к каждому отделению Премьер-банка по полицейскому в штатском. И надеяться, что грабитель отважится выйти на дело еще раз. Но у нас мало людей.

— Капитан, если мы с вами ошибаемся и окажется, что грабитель и маньяк с маузером — одно и то же лицо, нас с вами завтра же выкинут со службы. Каждый полицейский участок сумеет выделить нескольких человек. Я поговорю с бригадиром Брауном. А вы договоритесь с руководством «Премьера».

— Спасибо, генерал!

— У вас все?

— На данный момент да, генерал.

— Нет, не все, — заявил де Вит. — Можно пригласить медиума.

Остальные на миг лишились дара речи. Первым опомнился окружной комиссар.

— Кого?! — спросил он.

— Медиума. Спирита. Их еще называют телепатами.

— Имеете в виду человека с третьим глазом? Гадальщика? — уточнил начальник уголовного розыска.

— Вы серьезно? — недоверчиво переспросил генерал.

— Генерал, полиция Великобритании часто пользуется услугами медиумов. Только за время моего там пребывания с их помощью раскрыли два убийства. В первом случае никак не могли найти труп. А медиум указал на место всего в пятистах метрах от дома, где и обнаружили убитого.

— Вы хотите, чтобы министр поверил в эту хре… — Генерал с трудом сдержался. — Полковник, у нас нет денег для подобных фокусов, о чем вам должно быть прекрасно известно!

Улыбка на лице де Вита застыла, отчего его лицо стало похожим на маску.

— Генерал, на медиума не придется тратить ни цента.

— Да неужели?

— Иногда они работают бесплатно. Своего рода маркетинговый ход. Им нужна реклама.

— Ну, не знаю, не знаю. По-моему, все медиумы — просто фокусники.

— Зато СМИ будут в восторге, — сказал Яуберт. Все посмотрели на него. — Им будет о чем писать, генерал. Они немного отстанут от нас и дадут нам спокойно работать.

Яуберт поймал на себе удивленный взгляд де Вита.

— Что верно, то верно, — проворчал генерал. — Ставлю одно условие. Медиум не должен стоить нам ни цента. Кроме того, он не должен сообщать журналистам, что мы сами его пригласили.

— Ее, — поправил де Вит. — Лучший медиум Англии — женщина, генерал.

— В самом деле? — удивился окружной комиссар.

— У нас, наверное, и свои медиумы найдутся, — покачал головой начальник уголовного розыска.

— Дело в том, что я знаю ее лично. Представьте, какую рекламу получит иностранка.

— Подумать только, — сказал начальник уголовного розыска.

Яуберт промолчал.

Человек в рабочем комбинезоне, с толстой шеей и круглой лысой головой, похожей на пушечное ядро, проталкивался сквозь толпу детективов и полицейских, явно кого-то ища. В участке Хаут-Бэй давно не было так оживленно. Он спросил, где можно найти капитана Матта Яуберта из отдела убийств и ограблений. Вон там, на складе, показал кто-то. Там теперь штаб, уточнил другой.

Человек с трудом протиснулся в дверь. В комнате было полно народу; дым стоял столбом. В одном углу за столом сидел высокий человек со слишком длинными и нечесаными волосами; сотруднику уголовного розыска не пристало ходить таким неряхой. Правда, его внешность совпадала с тем описанием, какое ему дали. Человек в комбинезоне решительно направился к столу. В одной руке здоровяк держал сигарету, в другой — ручку. Он беседовал со стоящим перед ним толстяком.

— Нуга, пусть разделят весь полуостров на секторы. И не пропускают ни одного торговца оружием, ни одного оружейного мастера, даже самого мелкого. А нам остается только дождаться баллистической экспертизы, будь она неладна.

— Вот она, — сказал человек с ядрообразной головой и передал Яуберту коричневый конверт.

Яуберт удивленно вскинул голову.

— Спасибо, — сказал он. — Вас прислал генерал?

— Да, капитан.

Яуберт посмотрел на часы.

— Генерал — человек слова. — Он торопливо вскрыл конверт и начал читать. — «Патрон. 22 „лонг райфл“. Судя по отметинам и состоянию гильзы, стреляли из пистолета „эскорт“ фирмы „Смит-и-Вессон“, модель М-61».

— 22-й калибр! Черт! Их как грязи, — сказал Нуга.

— И все-таки для нас новые сведения — благо. Нуга, пусть твои ребята спросят. Может быть, кто-то покупал «смит-и-вессон» модели М-61 и заодно приносил в починку маузер. Или покупал такие патроны. Или приносил для осмотра маузер и «смит-и-вессон». Или только «смит-и-вессон».

— Понимаю, на что вы намекаете.

— В общем, хоть что-нибудь. Мы ищем иголку в стоге сена. Но это не значит, что можно задать самые общие вопросы и идти к следующему. Пусть расспросят как следует. Маузер не зарегистрирован.

— Предоставьте дело мне, капитан. Мы его найдем!

— Ее, — вдруг подал голос человек с головой как пушечное ядро.

— Что вы сказали? — спросил слегка раздосадованный Яуберт.

— Капитан, по-моему, убийца — женщина.

— Вот как?

— Пистолет модели М-61 — женская игрушка, капитан.

— Позвольте спросить, а вы кто такой? — вмешался Нуга О'Грейди.

— Сержант Майк де Виллирс. Из арсенала. Генерал попросил меня просмотреть результаты баллистической экспертизы и доставить их вам. Он сказал, если захотите, можете меня расспросить. Я… как бы это сказать… неплохо разбираюсь в оружии, капитан.

Яуберт посмотрел на стоящего напротив человека: круглая голова, шеи почти нет, синий комбинезон весь в пятнах оружейной смазки. Если окружной комиссар специально прислал его…

— Скажите, что вам известно о пистолете «эскорт» фирмы «Смит-и-Вессон»?

Майк де Виллирс закрыл глаза.

— Фирма «Смит-и-Вессон» выпускала «эскорт» главным образом для женщин. В семидесятых годах. Пистолет полуавтоматический, пятизарядный. Небольшой, удобно держать. Модель стала пользоваться популярностью. Изящная, легко помещается в дамскую сумочку. Правда, в изделиях первой модификации было слабое место — предохранитель. Фирма внесла исправления во вторую модель, которую выпустили в семидесятом. Владельцам предыдущих моделей предлагали возвращать пистолеты на завод для наладки. Всего с шестьдесят девятого по семьдесят первый год выпущено четыре модификации. Хорошая убойная сила, лучше, чем у «беби-браунинга». Высокая точность попадания с малого расстояния. Осечки случаются, хотя и редко.

Майк де Виллирс медленно открыл глаза.

Яуберт и О'Грейди смотрели на него как завороженные.

— Но ведь сказанное вами не исключает того, что из такого пистолета не может стрелять мужчина, — попробовал возразить Яуберт, на которого произвели сильное впечатление познания сержанта.

Де Виллирс снова закрыл глаза.

— Короткая рукоятка, капитан, очень короткая. Пистолет маленький. У вас, например, даже палец не поместится на спусковом крючке. Не подходит под мужскую ладонь, не подходит для мужской самооценки. Мужчинам подавай игрушку побольше — например, «магнум» 45-го калибра. По статистике, восемьдесят семь процентов убийств совершаются мужчинами из крупнокалиберных пистолетов. Женщины стреляют гораздо реже, обычно в целях самообороны и обычно из малокалиберных пистолетов.

Глаза открылись — медленно, как у ящерицы.

Отвисшая челюсть О'Грейди вернулась на место; его слегка передернуло. Яуберт нахмурился:

— Но маузер — мужской пистолет!

— Я в «черенках» не разбираюсь, капитан. Ничего не знаю об оружии, выпущенном до 1918 года, — ответил Де Виллирс.

— Капитан Яуберт здесь? — позвал с порога сержант из местного участка.

— Здесь! — отозвался Яуберт, вздыхая. Настоящий сумасшедший дом.

— Капитан, что еще вас интересует?

— Спасибо. Если у меня появятся вопросы, я знаю, где вас найти.

Де Виллирс кивнул, попрощался и тихо вышел.

— С виду вылитая ящерица, а в голове настоящий компьютер, — заметил О'Грейди. — Прямо гений, мать его так и растак!

Яуберт его не слышал. Новые сведения внесли в его мысли сумятицу.

— Нуга, в этом деле все как-то непонятно. И нелогично.

Он позвонил в Стелленбошский университет и попросил к телефону доктора А. Л. Босхоффа.

— Анна Босхофф, слушаю, — отозвался женский голос.

Яуберт тихо вздохнул. Еще одна женщина-доктор!

Он назвался и попросил о встрече ближе к вечеру, добавив, что у него срочное дело.

— Хорошо, — согласилась его собеседница. — А я пока подготовлюсь.

Они перебрались в кабинет начальника участка.

— Как приятно посидеть в тишине! — заметил лейтенант Леон Петерсен, когда Яуберт закрыл дверь.

О'Грейди вытер лоб платком.

— Нам не хватает только кондиционера, — сказал он. Рядом с ним сидел Геррит Сниман; перед ним лежал блокнот.

— Поехали, — скомандовал Яуберт.

— Убитого звали Александер Макдоналд. Родился в Хумансдорпе 8 апреля 1952 года. Холост, наследников нет. Единственный владелец двух малых рыболовных судов, «Большак» и «Проселок». Судя по документам, за «Проселок» он еще не расплатился с банком, должен сто десять тысяч рандов. Улов сдает на рыбоперерабатывающий завод «Добрая надежда», с которым у него заключен контракт. Капитана «Большака» зовут Джон Паулсен. Он работает на Макдоналда восемнадцать лет. Говорит, что хозяин был человеком неплохим, только ужасно вспыльчивым. Когда мы спросили, у кого имелся повод убить Макдоналда, Паулсен ответил, что может без труда назвать человек двести. В море Макдоналд никогда не пил, зато после возвращения на берег… Неоднократно бывал арестован. В восемьдесят восьмом — за вождение в нетрезвом виде. В том же году — причинение тяжких телесных повреждений. За десять лет — с семьдесят девятого по восемьдесят девятый — на него поступило пятнадцать жалоб за нарушение тишины в ночное время. Один раз был осужден за умышленное причинение урона чужой собственности. Он и члены экипажа разнесли бар в Саймонстауне. А вот еще что интересно. Два года назад некая Элинор Дэвидс обвинила его в изнасиловании, но позже отозвала иск. Следователи подозревали, что Макдоналд угрожал ей физической расправой, но доказать ничего не смогли.

— Трудный клиент, — заметил Петерсен.

— Было бы интересно поболтать с Элинор Дэвидс, — заметил Яуберт.

— А это мысль, капитан… Это мысль!

26

Он помчался в Стелленбош, так как уже опаздывал на встречу с доктором Анной Босхофф.

Управляющий подразделением Премьер-банка, который принял его в своем роскошном кабинете, выражал нетерпение. Грабитель плохо влияет на состояние дел, вредит имиджу банка. Сколько нежелательной огласки! Предложение разместить в филиалах банка полицейских в штатском ему не понравилось. А если полицейский спугнет грабителя? Грабитель, не дай бог, откроет стрельбу. Премьер-банк не желает подвергать опасности жизнь и здоровье клиентов и служащих!

Яуберт терпеливо разъяснял: сотрудники полиции прекрасно понимают, насколько велика степень риска. Они будут действовать крайне осторожно.

Управляющий возразил, что каждый вечер видит по телевизору результаты такой «осторожной» работы полиции.

Яуберт вздохнул, поднялся с места и обещал передать мнение управляющего журналистам на пресс-конференции.

Управляющий тоже вздохнул и попросил Яуберта присесть. Ему необходимо связаться с руководством.

Руководство, однако, тоже ничего не решало. Наконец договорились о внеочередном созыве совещания совета директоров, на котором они и обсудят, что делать. Яуберт извинился, объяснил, что торопится в Стелленбош. Он дал управляющему номер телефона доктора Босхофф. Пусть свяжутся с ним, как только примут какое-то решение.

Выбравшись на шоссе номер 2, он помчался с бешеной скоростью. По пути ни о чем не думал, только о том, как доехать целым и невредимым. После развязки с дорогой R-300 движение стало поспокойнее. Яуберту не хотелось вспоминать об интригах де Вита, о попытке отстранить его от дела, о совещании у окружного комиссара, об адреналине, хлынувшем в кровь, когда дело начало набирать обороты. Он не знал, оправдаются ли затраченные усилия. Завтра или послезавтра напряжение ослабеет. И он снова останется один, наедине с мыслями и воспоминаниями.

Он заставил себя подумать о предстоящей встрече. Что он скажет доктору Босхофф? «Обратиться к вам мне посоветовала мой психолог, красивая хрупкая женщина с печальными глазами; мне кажется, я в нее влюблен, потому что я рассказываю ей такие вещи, которыми не делился еще ни с кем. Например, об отце… А еще она первая за два года с лишним, с кем я могу поговорить, не боясь избыточного, наигранного сочувствия людей, которым на самом деле на меня наплевать. Вот почему я к вам обратился, доктор Босхофф».

Нет. Ему надо составить профиль убийцы. Не только для газетчиков, но и для себя самого. Невозможно гоняться за призраками. Он ищет определенное лицо. Лицо с расстройством психики, которое лишает жизни других людей.

Кабинет Анны Босхофф располагался в старом, отремонтированном доме с островерхой крышей. Перед домом, в ухоженном палисаднике, стояла табличка: «Кафедра криминалистики. Стелленбошский университет». Яуберт остановил машину, вылез. Вечер был теплый, безветренный. Он снял куртку и накинул ее на плечо. Поправил кожаную кобуру с Z-88 на поясе.

Впереди него по дорожке шли два студента. Они с любопытством оглядели патрульную машину, его и пистолет. Увидели, что он открывает калитку.

— Так и знал, что экзамен был очень трудный, — сказал один. — Посадите их!

Яуберт улыбнулся и поднялся на незастекленную веранду. Парадная дверь была открыта. Он потоптался на пороге и вошел. В холле никого не оказалось. Он увидел на дверях таблички с фамилиями. Зашагал по коридору. Почти в самом конце он увидел табличку с именем Анны Босхофф. Он просунул голову в приоткрытую дверь.

Она сидела перед компьютером, повернувшись к нему спиной. Он отметил короткие черные волосы, короче, чем у него. Увидел шею, плечо.

Хозяйка кабинета поняла, что кто-то вошел, и повернулась.

Высокий лоб, широко расставленные глаза, высокие, почти азиатские скулы, широкий, полный рот, крепкий подбородок. Доктор Босхофф оценивающе оглядела его с ног до головы. Глаза у нее были карие, лучистые.

— Я Матт Яуберт, — представился он, и ему отчего-то стало неловко.

— По телефону голос у вас как у старика, — заметила она, развернувшись в кресле.

Яуберт увидел, что фигура у нее крепкая. На ней было короткое платье. Он с трудом отвел взгляд от полных загорелых ног.

Когда хозяйка кабинета встала, оказалось, что она высокая — почти одного роста с ним.

— Давайте присядем, — предложила она и пошла к маленькому письменному столу, стоящему в углу просторного кабинета.

Яуберт невольно обратил внимание на ее крепкие, литые икры. Потом он обвел взглядом весь кабинет. Здесь было не прибрано. Повсюду груды книг. Маленький стеллаж у стола завален ими. К одной стене прислонен гоночный велосипед. Единственное кресло — то, в котором она сидела за компьютером. У другой стены, под окном, стояли коробки, набитые документами. Анна Босхофф повернулась и села на одну из коробок, вытянув перед собой длинные ноги. Рукой — Яуберт отметил отсутствие обручального кольца — она указала ему на другую коробку:

— Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Он передвинул пистолет поудобнее и сел.

— Значит, правду говорят о мужчинах с большими пистолетами?

Яуберт изумленно вытаращил глаза. Доктор улыбнулась полными красными губами.

— Я… м-м-м…

Боже, как она сексапильна!

— Замечательный ответ, — хихикнула доктор Босхофф.

— Ну, я…

— Что вам от меня нужно, Матт Яуберт?

— Я…

— Я имею в виду — в связи с расследованием?

— Да, мне…

— Статистические выкладки? Да, иногда они пригождаются. Помогают составить общее впечатление. Но это американский подход. У них неплохая раскрываемость массовых убийств. А мы движемся по их следам. Маленькая Америка — вот кто мы такие. Итак, повторяю, цифры иногда пригождаются. Знаете, на сколько вырос процент массовых убийств за последние двадцать лет? Рост показательный. Настоящее обвинение против западной цивилизации, Матт Яуберт. — Говоря, она смотрела на него — в глаза, сосредоточенно, словно просвечивала его.

— А…

— Опираясь на данные статистики, можно предположить, что ваш убийца — мужчина. Выходец из среднего класса, не молодой, не старый. Почему мужчина? Потому что большинство серийных убийц — мужчины. Они с трудом находят себе место в жизни, в своей среде. Часто воспринимают жизнь как тюрьму. Сейчас мы учим сыновей добиваться результата, быть лучше других, богатеть… Почему убийца — представитель среднего класса? Потому что большинство людей — выходцы из среднего класса. Разве не любопытно? В прежние века немногочисленные массовые убийцы были, как правило, родом из низов. Рабы, проститутки и подонки общества. В наше время убийцы — выходцы из среднего класса. Иногда они находятся на нижней границе среднего класса, как Чарлз Старквезер, иногда — на верхней границе, как Тед Банди. Биографии могут варьироваться. Знаете, сколько среди массовых убийц усыновленных детей? Кэллинджер. Бьянки. Эрл Нельсон. Много и незаконнорожденных. Некоторые психологи склонны полагать, что Тед Банди убивал, потому что знал о своей незаконнорожденности. Бэвид Берковитц был и усыновленным, и незаконнорожденным. Среди убийц также много сирот или детей из семей, живущих на пособие. Фиш. Кемпер. Олсон. Панцрам. Бонин. Они убивают, пытаясь закрепиться в обществе, найти свою нишу. Прискорбно, правда?

Он записывал. Так легче занять глаза и руки.

— Но знаете, Матт Яуберт, что мне не нравится в вашем случае? Орудие убийства и жертвы. Маузер слишком криклив. Слишком мужественный, я бы сказала. Игрушка для мачо. Он нужен для самоутверждения. Вот почему я беспокоюсь. Мне чудится какой-то сексуальный подтекст. Длинный ствол. Я видела фотографию того самого маузера. В книге Йена Хогга «Немецкие пистолеты и револьверы». Длинный ствол… Фаллический символ! Символ мужчины. Значит, у вашего убийцы есть проблемы на сексуальной почве. Все жертвы — мужчины. Тоже не очень хорошо. Мужчина с сексуальными проблемами истребляет других мужчин. Но жертвы не геи.

— Они… Один из них был геем, — громко сказал Яуберт.

— Один? Всего один, Матт Яуберт? Вы уверены? Вы знаете это наверняка?

— Уоллес был неразборчив в связях, но гетеросексуал. Уилсон — гомосексуалист. Феррейра… не знаю. По словам его жены, он любил порнофильмы. А Макдоналд, которого нашли сегодня утром… Его обвиняли в изнасиловании. Но потом потерпевшая отозвала иск.

— Оказывается, вы все-таки умеете говорить, — полунасмешливо-полусерьезно заявила доктор Босхофф.

Интересно, может быть, она специально наводит его на разговор о сексе?

— По моему мнению, Матт Яуберт, все жертвы являются скрытыми гомосексуалистами. Знаете, сколько мужчин подавляют свою гомосексуальность с помощью беспорядочных половых связей? Кстати, изнасилование тоже свидетельствует в пользу моей версии. Может быть, он хотел доказать самому себе, что он мужчина. Да что там, готова поспорить, что ваш убийца тоже окажется голубым. Все сходится. И маузер тоже. Убийца пытается что-то сказать. Его убийства носят сексуальный подтекст. Скорее всего, ваш маньяк — гомосексуалист.

— Выходец из среднего класса. Усыновленный в детстве, — сказал Яуберт, хмурясь, как она хмурилась совсем недавно.

— А у капитана, оказывается, есть чувство юмора! — заметила Анна Босхофф, обращаясь к велосипеду. Потом она снова посмотрела на Яуберта. — Что вы делаете сегодня вечером? Вы — такое чудо, что не хочется вас отпускать.

— Доктор, трудность в том, что…

— Прошу, не называйте меня доктором. Зовите как угодно. Хоть «конфеткой». Но не доктором. Как по-вашему, я — конфетка? Кстати, почему у вас такое странное имя — Матт? Сокращение от Мэттью?

— Да, — сказал Яуберт, чтобы сэкономить время.

— Да, я — конфетка, или да, Матт — сокращение от Мэттью?

На столе, невидимый под завалами, зазвонил телефон. Она проворно встала, подскочила к столу. Начала доставать телефон из-под книг и бумаг. Яуберт наблюдал за ней, пораженный ее красотой и смелостью.

— Анна Босхофф, — раздраженно бросила она в трубку. — Секунду! — Она протянула трубку своему гостю. — Это вас, Мэттью.

Он встал, положив блокнот на коробку, и взял трубку. Ему звонил управляющий подразделением Премьер-банка. Руководство разрешило расставить полицейских в штатском во всех отделениях банка. Но директора настоятельно просят ЮАПС беречь жизнь и безопасность клиентов и сотрудников банка. Яуберт заверил управляющего, что так и будет сделано.

— Можно позвонить? — спросил он, оглянувшись.

Она снова сидела на коробке, скрестив ноги, и листала его блокнот.

— У вас ужасный почерк. Какие длинные петли у «у», «р» и «д»! Они указывают на сексуальную неудовлетворенность. Так и есть? Вы уже звоните по моему телефону, Мэттью. Так что не стесняйтесь, продолжайте.

Он набрал номер и постарался сосредоточиться. Похлопал себя по нагрудному карману в поисках сигарет. Потом вспомнил, что они остались в кармане куртки. Очень хотелось курить. Ему хотелось чем-то занять руки, чтобы скрыть, что ему ужасно неудобно и неловко. Де Вит ответил, как было предписано указанием окружного комиссара:

— Отдел убийств и ограблений. Полковник Барт де Вит, добрый день.

Он рассказал де Виту о решении, принятом руководством Премьер-банка. Де Вит обещал связаться с бригадиром Брауном и обо всем договориться.

— Где вы сейчас, капитан? — спросил де Вит.

— В Стелленбоше, полковник. С криминальной… то есть с криминалистом.

— Пресс-конференция назначена на 18:00. В кабинете генерала. Пожалуйста, не опаздывайте.

— Слушаюсь, полковник.

Он посмотрел на часы. Придется поспешить.

— Фрейдистская оговорка, Мэттью? — спросила Анна Босхофф. Теперь она сидела сблизив колени — поза почти целомудренная.

— Нет, все дело в пресс-конференции.

— Я говорю о том, что вы назвали меня «криминальной». Вы ведь сейчас разговаривали с Бартом де Витом?

Он кивнул.

— Я его знаю. Он одно время преподавал в Открытом университете «Униса». Мы с ним вместе были на нескольких конференциях. Классический образчик маленького мужчины. У него была кличка — Брюзга. Он и похож на Брюзгу из комиксов, маленького человечка, который подпрыгивает, пытаясь заглянуть, что там за стеной. И еще нос… Ему просто не хватает нужных гормонов. Ни разу не пытался ко мне приставать. Что наводит на определенные мысли.

— Можно мне мой блокнот?

— Скажите, Мэттью, вы просто рассеянный или у вас просто такая манера располагать к себе воров и негодяев? — Анна Босхофф протянула ему блокнот. Он взял куртку, вынул оттуда сигареты, закурил. — Вам известно, что курить — здоровью вредить?

— Я курю «суперлегкие» сигареты.

— Поздравляю. Теперь рак вам не страшен.

— Доктор, — решительно произнес Яуберт, — Феррейру убили из «смит-и-вессона» М-61. По мнению нашего эксперта по оружию, из такого пистолета, скорее всего, стреляла женщина.

— Ну и что?

— Не вписывается в вашу теорию, доктор.

— «Доктор». Вы говорите прямо как священник какой-то. Называйте меня Анной. Какой я вам доктор! Я люблю, когда мужчины грубы со мной. Ставят меня на место. Конечно, это вписывается в мою теорию! Если у вас есть маузер, у вас уже есть большой пистолет, и не важно, насколько у вас маленький другой орган…

— Вы уверены, что убийца — мужчина?

— Конечно нет. Возможно, убийца — женщина. Скажем, лесбиянка. Я оперирую лишь средними показателями. Пепельницы у меня нет. Придется вам открыть окно.

— Мне пора идти.

— Вы такой большой! Я имею в виду фигуру, а не то, о чем вы подумали. Люблю крупных мужчин. У маленьких слишком развит комплекс неполноценности. У них гормонов не хватает.

Яуберт смутился. Он смотрел в окно, чтобы не пялиться на ее ноги и полную грудь.

— Вы похожи на медведя. Люблю медведей. По-моему, внешность человека очень сильно влияет на характер. Вы со мной не согласны? — Она по-прежнему смотрела на него не отрываясь; ее взгляд был похож на дуло пистолета. Яуберт быстро глянул на нее и тут же отвернулся. Он понятия не имел, что ей отвечать. — Я вас смутила? Значит, вы из тех мужчин, которые предпочитают более деликатных женщин?

— Я… хм…

— Матт Яуберт, вы женаты?

— Нет, я…

— Я тоже. Разведена. Душераздирающая история. Мы не сошлись характерами. Он работал, и сейчас работает, хирургом. Мы остались друзьями. Вот и все. Теперь вы все про меня знаете.

— Ясно. — Яуберт понимал: пора брать инициативу в свои руки. Проявить характер. — Я…

Она его перебила:

— Ненавижу светские игры. Ненавижу искусственную, надуманную манеру общения. Лишние слова. По-моему, надо говорить то, что хочешь сказать. То, что думаешь. Такая манера не всем по душе. Особенно мужчинам. Мужчинам хочется быть главными, играть в игры по своим правилам. Особенно в любви. Зачем сначала нужно притворяться? Если мужчина кажется мне привлекательным, я так и говорю. Если мужчина меня хочет, он не должен сначала вести меня в дорогой ресторан и дарить мне цветы. Он должен взять меня. Вам не кажется, что так экономится куча времени?

Яуберт посмотрел на ее ноги.

— Я знаю одну восемнадцатилетнюю студентку из Монте-Висты, которая вполне согласилась бы с вами, — сказал он, и у него на душе сразу полегчало.

— Расскажите мне о ней. Она ваша любовница? Значит, вы предпочитаете молоденьких? Мне тридцать два. У меня уже нет никаких шансов?

— Она не моя любовница.

— Почему же у вас такое разочарованное выражение лица? — Не дожидаясь его ответа, Анна Босхофф продолжала: — Знаете, вы совсем другой. Не такой, каким казались мне после нашего разговора по телефону. Детектив из отдела убийств и ограблений! Я представляла себе сурового, умудренного опытом мужчину со шрамом на лице и холодными голубыми глазами. А вы, оказывается, совсем другой. Большой застенчивый мишка. И рассеянный. У меня впечатление, будто вы очень рассеянный, Матт Яуберт. Вы действительно такой?

— Немного, — сказал он и понял, что одержал победу.

— Вам известно, что живешь только раз?

— Да…

— Так живите полной жизнью!

— Я…

— Спешите жить каждый день, каждый миг.

— Мне пора.

— Я вас утомляю? Многие говорят, что я их утомляю. Но друзья у меня тоже есть, я могу это доказать.

— В суде?

Анна Босхофф улыбнулась:

— Мэттью, я буду по вас скучать.

Он положил сигареты, блокнот и ручку в карман куртки.

— Спасибо за то, что уделили мне время, док… то есть Анна.

— Видите, вы делаете успехи. Погодите, я вас провожу.

Они молча шли по коридору, вышли через веранду на солнце. Он увидел, как блестит ее загорелая кожа, голые плечи, ноги. Он увидел, как под мини-платьем двигаются ягодицы.

Она обернулась, поймала его взгляд:

— Мы с вами еще увидимся?

— Если у меня появятся вопросы…

— Тогда мы обязательно увидимся, Мэттью Яуберт. Обещаю.

27

Пресс-конференцию пришлось перенести в вестибюль Главного полицейского управления, потому что народу собралось очень много.

— Опаздываете, — попенял Клуте из управления общественных связей, увидев Матта Яуберта. Вид у Клуте был испуганный и озабоченный. — Явились две съемочные группы с иностранных телеканалов. И одна наша, с федерального канала Эй-би-си. И с платного канала «М-Нет», они расскажут про нас в передаче «Карт-бланш». Пришли и газетчики, которых я никогда раньше не видел. — Клуте побежал доложить окружному комиссару, что приехал Яуберт.

Журналисты стояли полукругом. Яркие лучи прожекторов освещали маленький столик. За столиком расположился окружной комиссар. Рядом с ним сидели начальник уголовного розыска и де Вит. Окружной комиссар поманил Яуберта пальцем.

— Ну как, есть успехи?

Яуберт сам не понимал, есть ли у него успехи. Размышлял об этом всю обратную дорогу до Кейптауна. Правда, в его размышления постоянно вклинивались мысли о докторе Анне Босхофф. Странно, как много общего у женщин, в чьей фамилии встречаются две буквы «ф»! Бонни Стоффберг. Анна Босхофф. Может быть, лишняя буква соответствует избытку гормонов? Яуберт сокрушенно качал головой. Ну кто бы мог подумать! Едва успел влюбиться в Ханну Нортир, и вот уже хочешь очутиться между ног умной докторши. Похотливый самец. Всего за неделю из застенчивого скромника-молчуна превратился в настоящего быка-производителя. Да, генерал, успехи у меня есть. Только вот… что мне с ними делать?

— Да, генерал, по-моему, есть.

— Отлично. Я начну, а потом представлю вас.

Яуберт сразу заволновался. Нет! Он не готов! Он не может сказать журналистам, что они ищут гомосексуалиста, выходца из среднего класса, возможно незаконнорожденного или усыновленного в детстве.

— Дамы и господа… — громко заговорил окружной комиссар на африкаансе, и журналисты схватили камеры и блокноты. Осветители торопливо включали прожекторы.

— Дамы и господа! — Гул в зале не утихал.

— Говорите по-английски! — выкрикнул кто-то. Зажужжали моторчики камер. Засверкали вспышки.

— Дамы и господа, спасибо… — продолжал генерал как ни в чем не бывало.

Клуте подбежал к окружному комиссару и что-то прошептал ему на ухо. Тот сначала как будто обиделся, но потом кивнул.

— Дамы и господа, спасибо, что пришли. Позвольте для начала заверить вас в следующем. Южно-Африканская полицейская служба делает все возможное, чтобы найти жестокого убивца, истребляющего людей без всякого очевидного повода.

Иногда окружной комиссар делал в английском смешные ошибки.

— Мы придаем делу очень большое значение. Оперативно-следственная группа получает всю необходимую помощь. Я не имею права рассказать вам обо всех мероприятиях, с помощью которых мы рассчитываем поймать виновного или виновных. Однако могу сообщить, что глава оперативно-следственной группы капитан Матт Яуберт получил необходимое подкрепление из числа сотрудников отдела убийств и ограблений, а также из числа личного состава с мест. Если понадобится, мы добавим ему еще людей. В Кейптауне еще не проводилась облава таких масштабов. Мы не успокоимся, пока не схватим лицо или лица, совершающие эти жестокие злодеяния. Передаю слово капитану Матту Яуберту. Потом, если у вас будут вопросы, я на них отвечу.

Окружной комиссар объявил:

— Капитан Яуберт.

Яуберт обошел стол кругом. Журналисты зашумели. Окружной комиссар встал, уступая ему свое место. В глаза ударил яркий свет. Снова защелкали камеры. Ослепленный, он ничего не видел. Садиться пришлось на ощупь. Стайка стоящих перед ним микрофонов выглядела устрашающе.

— Добрый день, — начал он, понятия не имея, о чем говорить дальше.

Журналисты ждали.

Начни с утра, приказал себе Яуберт, холодея. Чего он испугался? Ведь не в первый раз выступает на публике, дает интервью. Но сейчас их собралось так много…

— М-м-м…

Сердце глухо стучало в груди. Во рту пересохло. Дыхание участилось.

— Как вам известно…

По-английски он говорил с сильным акцентом. Неожиданно он смутился еще сильнее.

— Маньяк с маузером сегодня убил четвертую жертву.

Блокнот. Где его блокнот? Яуберт похлопал по внутреннему карману. Блокнота там не оказалось. Забрал ли он блокнот у Анны Босхофф? Другой карман. Есть, нашел! Яуберт вздохнул с облегчением. В зале нависло неловкое молчание. Кто-то хихикнул, кто-то кашлянул. Он взял блокнот и открыл его. Увидел, что руки у него дрожат.

— Жертва…

Боже, какой же он глупый! Ничего не лезет в голову.

— Убит сорокаоднолетний Александер Макдоналд, живший на Хаммерхед-стрит в Хаут-Бэй.

Кто-то окликнул его. Яуберт сосредоточенно листал блокнот.

— Преступник воспользовался тем же оружием, что и в предыдущих…

— Капитан Яуберт!

— Секунду, — произнес сидящий рядом с ним начальник уголовного розыска.

Яуберт поднял голову.

К столу подошла фигура. Прищурившись, Яуберт узнал лейтенанта Петерсена.

— Извините, капитан. Мне очень жаль вас прерывать, но… Кажется, мы кое-что нашли. Буквально только что.

К ним подошел окружной комиссар.

— Кто вы такой, черт возьми? — спросил он, понизив голос.

— Лейтенант Петерсен из отдела убийств и ограблений, генерал.

— Генерал, они что-то нашли, — сказал Яуберт.

Журналисты переговаривались все громче.

— Лейтенант, молите Бога, чтобы ваша находка оказалась важной! — проворчал окружной комиссар.

— Вот именно, — кивнул начальник уголовного розыска.

— Опросили соседей, — зашептал Петерсен. — Один из них сегодня утром видел неподалеку от места убийства машину. Новый БМВ пятой серии.

— Ну и что? — раздраженно спросил окружной комиссар.

— Сосед сказал, что видел машину рано утром. Он направлялся на автобусную остановку. И заметил, что из БМВ выходит мужчина и направляется к дому Макдоналда. А через несколько минут БМВ обогнал его, на большой скорости промчавшись мимо.

— Сосед разглядел мужчину? Сумеет его опознать? — Окружному комиссару с трудом удавалось говорить тихо.

— Вряд ли. Сказал, все произошло так быстро. Зато он видел номерные знаки. Их было легко запомнить: CY 77.

— Мать вашу! — воскликнул окружной комиссар. — Выясните, кто владелец.

— Уже выяснили, генерал. Поэтому мы сюда и пришли. Мы хотим, чтобы капитан Яуберт поехал с нами.

— Мать вашу… — повторил генерал и откашлялся. — Дамы и господа! Прошу тишины. Дамы и господа…

Стало так тихо, что можно было бы расслышать, если бы на пол упала булавка.

— Наши усилия увенчались успехом.

Как же, увенчались, подумал Яуберт.

— Мы только что добыли новые улики; думаю, подозреваемый будет арестован в течение ближайших нескольких часов. Поэтому сейчас мы попрощаемся с капитаном Маттом Яубертом. Ему необходимо срочно уехать.

Яуберт встал, испытывая несказанное облегчение. Журналисты выкрикивали вопросы, но Яуберт следом за Леоном Петерсеном зашагал к выходу. На пороге они услышали, как надрывается окружной комиссар:

— Прошу вас, дамы и господа, пожалуйста, минуточку внимания!

— Кто владелец БМВ? — спросил Яуберт, как только они вышли.

— Оливер Сигмунд Нинабер.

В первый миг Яуберт лишился дара речи. Он застыл на месте.

— Тот самый Нинабер?!

— Вот именно. «Никто не подстрижет вас лучше или дешевле. Обещаю».

— Твою мать, — сказал Яуберт. Теперь он всецело разделял чувства окружного комиссара.

Нинабер жил в районе Тайгерберга, в красивом месте, откуда открывался вид на Бельвиль и Кейп-Флэтс, на Драконовы горы. Трехуровневый современный особняк из стекла и бетона. Яуберт и Петерсен остановились перед гаражом на три машины.

— Разбогател на женском тщеславии, — заметил Петерсен.

Они поднялись на крыльцо. Яуберт нажал кнопку звонка. Звука он не услышал. Входная дверь была толстая, массивная. Они стали ждать.

Дверь открылась. На крыльцо вышла чернокожая женщина в нарядной форме:

— Чем я могу вам помочь?

Яуберт показал ей пластиковую карточку с фотографией, гербом полиции и своими именем и фамилией.

— Мы из полиции. Хотели бы увидеть Оливера Нинабера.

Горничная вытаращила глаза.

— Входите, пожалуйста! — сказала она, пятясь назад.

Яуберт и Петерсен вошли в просторный холл. Горничная убежала докладывать. Они разглядывали висящие на стенах картины. Издалека доносились женские голоса. Потом в холл вышла блондинка, которую оба немедленно узнали. Антуанетта Нинабер, в девичестве Антуанетта ван Зейл, блистательно сыграла главные женские роли в таких незабываемых фильмах, как «Роза для Яней», «Семеро солдат» и «Влюбленная женщина». Сегодня же, как уверяли авторы статей в гламурных журналах, бывшая кинозвезда — счастливая супруга Оливера Нинабера, «короля парикмахеров», владельца крупной сети салонов красоты, главы компании «Прически будущего».

От ее невероятной красоты у детективов невольно захватило дух.

Антуанетта Нинабер приветливо улыбнулась:

— Добрый вечер. Чем я могу вам помочь?

Яуберт откашлялся.

— Миссис Нинабер, я капитан Яуберт, а это — лейтенант Петерсен. Мы из уголовного розыска. Отдел убийств и ограблений. Хотели бы побеседовать с мистером Нинабером.

Улыбка на лице бывшей кинозвезды стала шире.

— Разумеется. Входите, пожалуйста. Он сейчас играет с мальчиками на бильярде. — Антуанетта Нинабер пошла вперед, и Яуберт подумал: ей сейчас, должно быть, около сорока, но фигура у нее по-прежнему безупречная.

Они остановились на пороге большой комнаты.

— Оливер, к тебе тут пришли.

До детективов донесся раздраженный мужской голос:

— Так поздно?

Жена ему не ответила.

— Продолжайте. Тоби, сыграй за меня. Мы еще можем выиграть.

— Хорошо, папа.

Оливер Нинабер показался в дверях. Его лицо было известно всей стране. Реклама салонов красоты Оливера Нинабера помещалась во всех газетах. Броский, запоминающийся слоган: «Никто не пострижет вас лучше и дешевле. Обещаю». И его размашистая подпись, и крупный логотип компании «Прически будущего». Далее читателей обычно извещали об открытии очередного салона: в Джордже. Или Лайнгсбурге. Или Аудтсхорне. Или Кимберли.

— Добрый вечер, господа, — весело поздоровался Нинабер. — Извините, но по вечерам я не стригу.

— Они из полиции, милый, — тихо сказала Антуанетта Нинабер и представила мужу незваных гостей. — Пройдите в кабинет, а я пока организую вам закуску. Что желаете — чай? Кофе?

Оба детектива пожелали кофе, после чего Нинабер повел их к себе в кабинет.

Хозяин не стал садиться за письменный стол. В просторном кабинете нашлось место и для мягкого дивана с креслами по бокам.

— Пожалуйста, господа, располагайтесь. Ко мне не каждый день приходят из полиции.

Все стены кабинета были увешаны дипломами в рамках, фотографиями и рекламными объявлениями из газет.

— Вот уже шесть лет я не меняю слогана. Он прекрасно работает на меня до сих пор, — сказал Нинабер, проследив за направлением взгляда гостя.

— Сколько сейчас салонов в вашей сети? — поинтересовался Яуберт.

— На той неделе открыли шестьдесят второй, в Крадоке. А сейчас планируем открыть несколько и в Гаутенге. Если удастся найти хорошего регионального управляющего. Вы как, не хотите попробовать? — Нинабер обращался исключительно к Яуберту, совершенно игнорируя Петерсена. Он держался непринужденно и вполне спокойно, но Яуберт понимал: это ничего не значит.

— Мистер Нинабер…

— Итак, чем я могу вам помочь?

— Мы из отдела убийств и ограблений…

— Боже, как серьезно звучит!

— Вам что-нибудь говорит имя Александера Макдоналда?

— Макдоналд? Макдоналд? Знаете, у меня столько знакомых.

— Мистер Макдоналд — владелец небольшого рыболовецкого предприятия в Хаут-Бэй; у него два рыболовных траулера. Рослый мужчина с рыжими волосами, — сказал Петерсен.

— Как его зовут? Александер? Почему имя кажется мне смутно знакомым? — Нинабер уставился в потолок и почесал ухо.

— Вы сегодня не виделись с человеком, которого так зовут?

— Нет. По крайней мере, я такого не припомню.

— У вас новый темно-красный автомобиль БМВ с регистрационными номерами CY 77?

— Совершенно верно, — ответил Нинабер, не выказав никаких признаков волнения.

— Вы сегодня ездили на этой машине?

— Я езжу на ней каждый день.

— Ее не мог взять кто-то другой?

— Нет. Неужели вы хотите сказать… Мою машину угнали?!

— Мистер Нинабер, когда вы последний раз видели свою машину? — спросил Яуберт.

— Сегодня днем, когда вернулся с работы.

— Когда вы сегодня уехали из дому?

— В шесть утра. Да, где-то около шести. Я люблю приезжать на работу рано. — На лице Нинабера впервые появилась озабоченная мина. — Будьте добры, объясните, в чем, собственно, дело?

— Вы не были…

— Тук-тук-тук! — На пороге показалась Антуанетта Нинабер; она несла на подносе кофейные кружки.

Нинабер живо подскочил к жене и взял у нее из рук поднос.

— Спасибо, милая!

— Пожалуйста, — безмятежно, как раньше, улыбнулась его жена. — Все в порядке, милый?

— Все просто замечательно.

— Угощайтесь печеньем, — предложила она и вышла.

Нинабер молча протянул детективам поднос. Потом сел.

— Вам придется объяснить, в чем дело.

— Вы сегодня утром не были в Хаут-Бэй между шестью и половиной седьмого утра?

— Нет, я ведь вам сказал…

— Подумайте как следует, мистер Нинабер, — сказал Петерсен.

— Ради бога, сержант, я прекрасно помню, где я был.

— Я лейтенант.

— Ах, извините, лейтенант, — довольно раздраженно сказал Нинабер.

Ему не нравится, когда Петерсен задает вопросы, подумал Яуберт. Богатый расист, ублюдок.

— Вы в курсе того, что в нашем городе появился так называемый маньяк с маузером?

Нинабер пожал плечами:

— Да. То есть… Я, конечно, читаю газеты. И по телевизору что-то говорили…

— Мистер Нинабер, у вас есть маузер-«черенок»?

— Нет. Неужели вы… Да в чем дело?

— Можете объяснить, почему вашу машину, темно-красный БМВ пятой серии, номер СY 77, сегодня утром видели перед домом Александера Макдоналда, последней жертвы маньяка с маузером?

Нинабер выпрямился и даже привстал с места.

— Как бы я… Нет. Вы полицейские. Вам должно быть известно, что номерные знаки легко подделать. Я ведь уже объяснил, что около шести утра я был на работе.

— Кто может это подтвердить?

— Подтвердить, что я был на работе? Никто. Я специально приезжаю на работу пораньше. Чтобы побыть одному и поработать в тишине и покое.

— Значит, в шесть утра вы были на работе?

— Да. — Нинабер вздохнул с облегчением. Вот олухи эти полицейские!

— А ваша работа далеко от Хаут-Бэй?

— Совершенно верно.

— Значит, мистер Нинабер, вам не о чем беспокоиться, — сказал Яуберт и увидел, как сидящий напротив человек расслабился.

— Верно, — сказал Нинабер.

— Но мы вынуждены просить вас об одном одолжении.

— О каком? — Нинабер подозрительно прищурился.

Яуберт решил слегка исказить факты.

— Только вы в состоянии нам помочь. Вопрос необходимо прояснить до конца. Мы охотно верим, что вы сегодня утром не заезжали в Хаут-Бэй. Но у нас имеется свидетель, который утверждает, будто видел ваш БМВ и выходящего оттуда мужчину, который показался ему смутно знакомым. Поэтому мы просим вас поехать с нами. В нашем управлении есть так называемая комната для опознания. Мы собираем несколько человек приблизительно одного телосложения и цвета волос. Свидетель должен опознать лицо, которое он, по его словам, видел. Поскольку вы ни в чем не виноваты…

Оливер Нинабер побледнел.

Он долго молча смотрел на Яуберта и Петерсена.

— По-моему, мне пора звонить моему адвокату.

28

Оливер Нинабер солгал жене, объясняя, почему он уезжает вместе с незваными гостями. Он сказал, что полиции требуется его помощь.

— Беспокоиться не о чем.

В здании на Касселсвлей пришлось долго ждать, пока приедет адвокат Нинабера. Они расположились в комнате для допросов, за столом с прожженной сигаретами столешницей.

Адвокат Нинабера почти вбежал в комнату. Он был коротышка лет сорока, с очень большой головой, толстыми губами и практически без подбородка. Коротышка с порога начал возмущаться условиями, в которых содержится его клиент. Нинабер велел ему замолчать:

— Фил, я приехал сюда добровольно.

Адвокат сел, расстегнул замки на дорогом кейсе, достал блокнот, вытащил из нагрудного кармана ручку и посмотрел на Яуберта снизу вверх.

— Можете продолжать, — кивнул коротышка, как будто требовалось его официальное согласие на проведение допроса.

Яуберт промолчал, лишь удивленно поднял брови.

— Фил, сегодня утром я был у дома Александера Макдоналда. Того самого типа, которого прихлопнул маньяк с маузером.

— Ш-ш-ш! — прошипел адвокат, надувая толстые губы.

Нинабер посмотрел на Яуберта:

— Он позвонил мне. На той неделе. Во вторник или среду, не помню. Интересовался, не хочу ли я открыть салон красоты в Хаут-Бэй. У него, мол, имеются лишние деньги, которые он намерен инвестировать во что-нибудь. Он присмотрел на главной улице неплохой дом, но хочет для начала найти арендаторов…

— Макдоналд? — уточнил Петерсен.

— Да, — кивнул Нинабер. — Но я вовсе не…

— Александер Макдоналд? Рыбак? Такой рослый, рыжий? — С каждым новым вопросом Петерсен все больше мрачнел.

— Ну… Я не знал, как он выглядит…

— У человека долгов на сто тысяч, и вдруг он ни с того ни с сего звонит вам и спрашивает, не хотите ли вы открыть салон в здании, которое ему даже еще не принадлежит?

— Лейтенант, будьте добры, дайте мне возможность докончить, — произнес Нинабер. Слово «лейтенант» он выговорил чрезвычайно язвительно.

— Мы вас слушаем, — кивнул Яуберт.

— Я объяснил ему, что так дела не делаю. То есть… я ведь его даже не знаю. Во всяком случае, я не собирался открывать салон красоты в Хаут-Бэй. В общем, я ему отказал. На следующий день он позвонил мне снова. Я узнал его по голосу. Он говорил по-английски, но с акцентом. Как тот парень из Уэльса, который комментирует матчи Кубка четырех наций…

— Пяти наций, — сказал адвокат.

— Что? — встрепенулся Нинабер.

— Кубок пяти наций.

— Ничего подобного. — Нинабер покачал головой и начал считать, загибая пальцы: — Англия, Уэльс, Шотландия и Ирландия.

— Оливер, ты совсем заработался. Еще Франция.

— Но ведь Франция…

— Александер Макдоналд. — Яуберт подался вперед, расправил плечи и опустил голову, как будто собирался забодать Нинабера и адвоката. Голос его стал похож на рычание собаки.

— Извините. Итак, он мне перезвонил. На следующий день. Говорил то же самое. Не хочу ли я открыть салон, если он купит здание.

— Какое здание? — спросил Яуберт.

— Не знаю, какое здание.

— Он должен был упомянуть название.

— Он и упомянул. Кажется, «Марина Плаза» или что-то вроде того. Не помню. Я даже не стал записывать адрес. Я так дела не веду.

— А дальше?

— Я снова ему отказал. Больше он не звонил. До вчерашнего вечера. Он позвонил мне домой. Та же старая история, здание и салон. Тогда я сказал: «Послушайте, меня не интересует ваше здание — ни сегодня, ни в другое время». Тут он заявил: «Я тебе яйца оторву, голландец паршивый!» Вот так. И еще всякое… Что отрежет мне… ну, пенис и засунет его в ухо. Представляете?

— Погодите, погодите! — сердито перебил его Петерсен. — Вы пытаетесь убедить нас в том, что моряк, человек, которого неоднократно обвиняли в нанесении тяжких телесных повреждений и причинении ущерба чужой собственности, угрожая расправой, употребляет слово «пенис»?

— Слушайте, лейтенант, я точно не помню, в каких выражениях…

— Господа, господа, — засуетился адвокат. — Вы не вправе ожидать, чтобы мой клиент дословно запомнил телефонный разговор, который имел место двадцать четыре часа назад. Вы допрашиваете его, как преступника. Вы давите на него. Он же человек… Прошу вас!

— Он лжец. — Петерсен встал и повернулся к Нинаберу спиной.

— Отлично. Он грязно ругался. Мне обязательно повторять всю его брань?

Слова Нинабера повисли в воздухе.

— Вы уж постарайтесь. — Яуберт откинулся на спинку кресла, подозревая, что Петерсен намерен сыграть роль «злого полицейского».

— В общем, он грязно ругался. Мне надоело слушать, и я бросил трубку. Через полчаса он перезвонил. Извинился за свою несдержанность. И попросил меня хотя бы взглянуть на дом. Совершенно потрясающее место. И он сделает мне большую скидку. Он говорил очень убедительно. Тогда я подумал: легче избавиться от него самым дешевым способом. Взглянуть на дом. То есть это дешевле, чем менять телефонный номер. Я объяснил ему, что времени у меня нет. Тогда он предложил встретиться на следующий день, рано утром. До работы. Я согласился. Мы договорились на следующий день. Мне хотелось поскорее все закончить, поскорее от него избавиться. Мы договорились, что я приеду в шесть утра к нему домой. И мы поедем смотреть дом на моей машине. Макдоналд сказал, что его машина вся пропахла рыбой. Поэтому утром я поехал в Хаут-Бэй. Но опоздал, потому что не сразу нашел его дом. Когда я приехал, он лежал на пороге, и пуля попала как раз… как раз в…

— Пенис, — подсказал Петерсен, поворачиваясь к Нинаберу.

— Совершенно верно. В пенис.

Адвокат поцокал языком.

— Вы лжете, — заявил Петерсен.

— Вы не имеете права так говорить, — возразил Нинабер.

— Я имею право говорить все, что захочу.

— Он не имеет права так говорить! — Нинабер обернулся к адвокату.

— Я настаиваю на том, чтобы к моему клиенту относились с уважением.

— При всем к вам уважении, Оливер, вы лжете.

— Он не имеет права! — Оливер умоляюще посмотрел на Яуберта, который сидел скрестив руки на груди и усмехался. Допрос оборачивался каким-то фарсом.

Видимо, Петерсен разозлился не на шутку. Потому что вначале Нинабер упорно игнорировал его, а потом язвительно подчеркивал слово «лейтенант». Разозлился, потому что сидящий перед ним надменный богач нагло врал.

— Нет, Олли, имею. И намерен вывести тебя на чистую воду. Я посажу тебя за решетку, а ключ от камеры выкину. Интересно, что будет с твоей красоткой женой, а, Олли? Кто будет чесать ей спинку, пока ты будешь гнить в тюрьме?

— Леон, — перебил его Яуберт. Он видел, в каком состоянии его напарник. Ничем хорошим это не кончится. Яуберт прекрасно помнил, как однажды утром в Митчеллз-Плейне Петерсен набросился на молодого бандита, который тоже лгал, и избил его до полусмерти. Петерсен вспыльчивый, его так легко вывести из себя…

— Капитан, этот богатый белый ублюдок нагло врет, — сказал Петерсен, вытаращивая глаза. Руки у него дрожали.

— Нет, нет, — говорил адвокат, предостерегающе покачивая пальцем.

Нинабер привстал, лицо у него скривилось.

— Мулат паршивый! — сказал он. Куда подевался очаровашка с газетной рекламы? — Ах ты, мулат паршивый!

Петерсен подскочил к Нинаберу, отмахнувшись от адвоката, и с размаху влепил Нинаберу пощечину. Нинабер повалился назад вместе со стулом. Послышался глухой удар — он ударился головой о плитку и затих.

Яуберт тоже вскочил с места, но опоздал. Он схватил Петерсена за рубашку и оттащил его, а адвокат присел над клиентом и закрыл его руками.

— Нет, нет, нет! — кричал он, вжав большую голову в плечи, как будто ждал, что избиение продолжится.

Петерсен с шумом выдохнул воздух и сразу обмяк.

— Отпустите, капитан. Больше я его не трону.

— Вызовите скорую, — велел адвокат, сидя на корточках и по-прежнему закрывая своего клиента руками. — По-моему, он умер.

Яуберт опустился на колени рядом с адвокатом:

— Дайте-ка взглянуть.

Адвокат нехотя подвинулся. Яуберт увидел, что на скуле у Нинабера образовался большой синяк. Но грудь поднималась и опускалась ритмично; он дышал совершенно нормально.

— Ничего страшного с ним не случилось, — сказал Яуберт. — Просто легкий обморок.

— Вызовите скорую, — повторил адвокат. — И пригласите сюда ваше начальство.

Яуберт понимал, что это значит. И понимал, какая будет реакция. Де Вит передаст дело Герри Фосу. «Король парикмахеров подает иск на миллионы». Де Виту просто придется передать дело Герри. У него не останется выбора. Яуберт вздохнул, понурил плечи. Взглянув на него, Петерсен как будто опомнился.

— Простите меня, капитан.

— Да вызовите же кто-нибудь скорую! Скорее! — Адвокат одновременно и просил, и приказывал.

— Не нужно скорой, — послышался голос снизу.

Все трое уставились на Нинабера. Тот медленно сел.

— Оливер, мы подадим на них в суд, — заявил адвокат. — Мы им все припомним. Он… — Адвокат ткнул пальцем в Леона Петерсена. — Он никогда больше не найдет работу в нашей стране!

— Нет, — сказал Нинабер.

Молчание.

— Забудем, — сказал Нинабер. — Давайте все забудем. — Он с трудом встал, щупая рукой кровоподтек на щеке.

Адвокат немедленно бросился на помощь, придвинул Нинаберу стул, осторожно усадил.

— Оливер, дело совершенно ясное. Жестокость и зверство в чистом виде. Сейчас им не старые времена. Они оба станут безработными.

— Фил, я готов все забыть.

— Тише, Оливер!

Нинабер посмотрел на Яуберта:

— Я не подам на вас в суд, если вы прекратите меня преследовать.

Потрясенный, Яуберт молчал. Он даже дышать боялся. Боялся думать. Он просто смотрел на Нинабера. Петерсен уставился в стену.

— Пошли, Фил, — сказал Нинабер и зашагал к двери.

Адвокат схватил кейс, блокнот и ручку и засеменил за клиентом на своих коротеньких ножках. Нинабер открыл дверь и вышел. Адвокат вышел следом и захлопнул за собой дверь.

Петерсен слегка склонил голову и массировал руку, которой он ударил Нинабера.

— Извините, капитан.

— Ничего, Леон. — Яуберт сел за стол и достал сигареты. Закурил, выдохнул к потолку струйку дыма. — Ничего. Я тоже думаю, что этот богатый белый ублюдок нагло врет.

29

Яуберт и Петерсен пошли в комнату отдыха, налили себе по чашке кофе. Они сидели рядом, обхватив чашки ладонями. У стены стояли складные пластмассовые стулья. Сейчас стулья были сложены. В комнате отдыха было тихо — не то что по утрам.

— Капитан, я все просрал.

Яуберт вздохнул.

— Что верно, то верно, Леон. — Он отпил глоток невкусного кофе. — Тебе надо научиться сдерживаться.

— Знаю.

Петерсен уставился на свою чашку, наполненную мутноватой жидкостью цвета грязи. Над кофе клочками поднимался пар.

— Эх, капитан, трудно мне придется. Жена меня…

Лейтенант уронил голову на грудь и глубоко вздохнул.

— Что такое, Леон?

Петерсен поднял голову к потолку, словно искал на нем помощи. Потом медленно выдохнул:

— Жена хочет меня бросить.

Яуберт ничего не сказал.

— Она недовольна, что меня никогда не бывает дома. Говорит, дочкам нужен отец. Говорит, что даже отчим лучше родного отца, которого они никогда не видят. И еще она говорит, что в любом случае денег на все не хватает. Ты работаешь как начальник, а платят тебе как садовнику. Вот что она говорит. Ну и что я могу ей ответить, капитан? Нагрубить? — Петерсен посмотрел на Яуберта, но тот ничего не мог ему сказать. — Знаете, когда мы с женой последний раз… когда… Много месяцев назад. А тут еще Барт де Вит велит мне повышать раскрываемость. Мол, он хочет меня повысить не только потому, что я чернокожий. «Политика позитивных действий», чтоб ее… Я вдруг стал «чернокожим»! Я больше не цветной, не мулат паршивый, а «чернокожий». Меня сразу перевели в другой класс. И я должен показывать всем пример. Я вас спрашиваю, капитан, что мне делать? Да я показываю пример уже много лет, черт меня побери, вот только мое жалованье оставляет желать лучшего. И не только мое. У всех нас так. У белых, черных, коричневых. На нас валятся все шишки, все убийства, смерти, изнасилования, мы сутками занимаемся поганцами, которые стреляют в людей, и богатенькими белыми, которые ведут себя так, словно тебя тут нет, и вынуждены подчиняться начальнику, который говорит, что ты должен показывать всем пример, и профсоюзу, который говорит: не волнуйся, все будет хорошо, и с женой, которая угрожает бросить…

Петерсен отпил большой глоток кофе и снова глубоко вздохнул. Потом наступила тишина.

— Леон, мы его возьмем.

— Нет, капитан, я просрал все дело.

— Временное отступление.

— Что дальше, капитан?

Они услышали в коридоре быстрые шаги.

— Хочу установить за ним слежку.

Оба выжидательно смотрели на дверь. Скоро на пороге показался дежурный сержант:

— Капитан, звонит Геррит Сниман. Он просит вас. Можете поговорить у меня в кабинете.

Взяв трубку, Яуберт услышал взволнованный голос Геррита Снимана:

— Капитан, я нашел Элинор Дэвидс!

— Кого?

— Женщину, которая обвиняла Макдоналда в изнасиловании.

Яуберт напряженно пытался вспомнить, кто такая Элинор Дэвидс. Сниман правильно истолковал затянувшееся молчание.

— Дело было два года назад, капитан. Она еще потом отозвала иск.

— Ах да.

— Капитан, она проститутка.

— Вот как?

Все интереснее и интереснее.

— И у нее имеется огнестрельное оружие. Пистолет «смит-и-вессон» модели «Эскорт».

У Яуберта екнуло сердце.

— Капитан, она уверяет, что у нее есть алиби, но, по-моему, она лжет.

— Геррит, мы едем.

— Отлично! — Сниман понизил голос и доверительно продолжал: — Странная она женщина, капитан. Цветная, а волосы вытравлены до белизны, и одевается во все черное. Высокие сапоги, узкие брюки, рубашка. Плащ, даже…

«В таком длинном черном плаще, как у Бэтмена. И сапоги черные, и волосы. Ангел смерти». Яуберт вспомнил рассказ бродяги Геркюлеса Янчеса в полицейском участке Гарденз. Толстогубый адвокат Нинабера сказал бы, что он запомнил показания бродяги дословно…

— Геррит! — воскликнул Яуберт.

— Что, капитан?

— Ты говоришь, у нее светлые волосы.

— Белые как снег.

Нельзя до конца доверять показаниям бродяги, чьи мозги наполовину расплавились от дешевого пойла.

— Где ты сейчас?

— В Хаут-Бэй. В агентстве эскорт-услуг «Дьяволицы Чарли».

— Никуда не уходи. Мы с Леоном скоро будем.

На стекле окна, выходящего на улицу, были нарисованы дьяволицы — две большие, красные дьяволицы с длинными ногами, тонкой талией и большой полной грудью. Обе шаловливо изогнули ягодицы, из которых росли хвосты, заканчивающиеся стрелками. Под длинными светлыми волосами виднелись рожки. Над ними — название заведения: «Дьяволицы Чарли».

Сниман застенчиво притулился на вытертом кресле в приемной, как будто ему больше всего хотелось сбежать отсюда. Яуберт и Петерсен сели на диван. Обивка на нем была такая же, как на кресле, на котором сидела Элинор Дэвидс. Длинные ноги, обтянутые черными кожаными брюками, она закинула на ручку кресла. На ней были черные сапоги до колен. Губы накрашены черной помадой. В углу рта — длинная сигарета. Чуть поодаль, за стойкой, сидел владелец заведения, молодой грек с длинными курчавыми волосами, в расстегнутой рубахе. Он сосредоточенно читал книгу в мягкой обложке, но Яуберт понимал, что ушки у владельца на макушке.

Элинор отрицала свое знакомство с другими жертвами маньяка с маузером.

— Я была знакома только с Макдоналдом. Хорошо, что он отправился на тот свет.

— Из-за того, что он вас изнасиловал? — спросил Петерсен.

— Он был настоящая скотина, вот так-то, братец, — заявила Элинор Дэвидс и вынула сигарету изо рта. Ногти у нее были длинные и тоже покрашены черным лаком. Голос у нее был низкий, с хрипотцой. Она говорила совершенно спокойно, без надрыва.

— Что у вас тогда было?

— Он позвонил, потребовал прислать девушку. На всю ночь, с пятницы на субботу. Пожелал именно цветную. Майк велел мне садиться в машину. Он поехал со мной, чтобы забрать деньги и посмотреть, что за человек. Потом он уехал. И тогда, братец, Макдоналд на меня набросился. Прямо с порога. Даже вздохнуть не дал. Я просила его успокоиться, а он хватал меня за разные места, разорвал на мне одежду и взял меня силой. Я так работать не привыкла. Сначала надо познакомиться, поговорить… Как люди. Терпеть не могу, когда меня используют, как тряпку! Ваш Макдоналд оказался настоящей скотиной. Он сказал, что, мол, заплатил и хочет получить все сразу.

— А потом?

— Потом он получил что хотел, братец.

Детективы молчали. Элинор Дэвидс не спеша затянулась, смяла недокуренную сигарету в пепельнице. Ее движения были спокойными, нарочито показными.

— Когда он сделал свое дело, я позвонила Майку и велела везти меня в суд. Майк был против, но я настояла. И подала на него.

— Позже вы забрали иск.

— Майк заплатил мне премию.

— А в субботу, сестренка, ты его прикончила.

Элинор Дэвидс улыбнулась, обнажив желтые, неровные зубы.

— Какой ты умный, братишка! Хочешь, дам тебе на халяву?

— У тебя есть огнестрельное оружие.

— Конечно. При моей профессии без пушки…

— Можно взглянуть?

Элинор Дэвидс медленно встала, театральным жестом накинув плащ на плечо.

— Классный плащик, сестренка.

— Товар в оригинальной упаковке, братишка.

Зайдя за стойку, Элинор Дэвидс распахнула дверь. За стеной оказалась еще одна комната, поменьше, в которой сидели четыре женщины. Одна читала журнал, другая красилась, еще две болтали. Элинор Дэвидс вышла и закрыла дверь за собой. В руках у нее была сумочка. Она достала оттуда пистолет, маленький и черный, и протянула его Петерсену.

Петерсен повертел пистолет в руках.

— Это «эскорт», сестренка.

Элинор Дэвидс снова села, закурила, пожала плечами.

— Ну да. Ведь и я оказываю эскорт-услуги.

— У маньяка с маузером точно такой же. Запасной.

— Я не убивала его. Я грешница, но не убийца.

— Придется тебе проехаться с нами.

— Я свои права знаю. У меня есть алиби.

— Думаешь, судья поверит тебе на слово?

— Мне — нет, а вот полицейскому, наверное, поверит.

— О чем ты?

— Братишка, а ты вызови Хаттинга, дежурного сержанта в нашем участке, и спроси его, по каким дням недели ему нравится лопать черный хлеб. У себя дома. С заката до рассвета.

Хаттинг оказался лысеющим человеком среднего возраста. Он пытался спрятать лысину, зачесывая на нее с боков оставшиеся волоски. На допрос он явился в штатском, потому что начальник участка вызвал его из дому.

— Я лишусь пенсии, — повторял Хаттинг. Он выглядел старым, жалким и беззащитным.

— Сержант, все, что вы скажете, останется между нами, — заявил Яуберт и посмотрел на Петерсена, Снимана и начальника участка Хаут-Бэй.

Все закивали.

— Видите, какое дело, жена у меня умерла. Двенадцать лет назад.

Все молчали. Хаттинг потер руки и уставился в пол. Лицо его исказилось от горя.

— По воскресеньям дети уезжают — они учатся в школе-интернате. Капитан… вот как Бог истинный, она была у меня в воскресенье вечером.

В комнате повисло неловкое молчание. Но Яуберту необходимо было убедиться до конца.

— Сержант, вы совершенно уверены в том, что Элинор Дэвидс была с вами до семи утра понедельника?

Хаттинг просто кивнул. Он не мог поднять глаза на Яуберта.

— Всю ночь?

Кивок. И снова молчание.

— Этого больше не повторится, — сказал Хаттинг и разрыдался.

Глаза у Гриссела запали, вокруг них залегли темные круги, кожа стала иссиня-желтой. Он был похож на тяжелобольного, но жадно ловил каждое слово Яуберта. Он тосковал по обычной жизни, по работе, по повседневным делам. Ему не терпелось поскорее выписаться из санатория. Яуберт сидел на металлической койке, на голом матрасе. Бенни сидел на другой койке, задрав ноги. В санатории было тихо, как в мавзолее.

— Начиная с завтрашнего утра Сниман будет следить за Нинабером. По вечерам его будет подменять Лау. Вот и все, кто у нас есть, Бенни.

— Неужели все-таки он? — Голос у Гриссела был слабый, как будто он говорил издалека.

— Не знаю, Бенни. Нинабер — парикмахер. Или, как сейчас говорят, стилист. Среди них много геев. Я был у…

Надо было вспомнить, когда он встречался с Анной Босхофф. Неужели сегодня? У него было чувство, будто с тех пор прошло много времени. В присутствии Анны Босхофф ему было неловко; Яуберту хотелось посмеяться над собой и рассказать о ней Бенни Грисселу, но он просто смущенно улыбнулся.

— Бенни, сегодня я познакомился с одной красивой женщиной. Доктором криминалистики. Она считает, что убийца может оказаться гомосексуалистом. Нинабер женат, но он парикмахер…

— Мой племянник в Данилскёйле тоже парикмахер, но оприходовал всех фермерш в округе.

— Бенни, пока это все, что у меня есть. Дело в том, что Нинабер лжет. Не знаю, в чем или как, но лжет. Он скользкий, Бенни. Скользкий, как угорь.

Яуберт глянул на часы. Половина одиннадцатого. Медсестра разрешила ему побыть здесь только пятнадцать минут.

— Капитан, я хочу помочь.

— Придешь, когда будешь готов. — Яуберт встал. — Спокойной ночи, Бенни.

Яуберт шел по палате. Шаги звучали гулко. Он почти дошел до двойных дверей, когда Гриссел окликнул его:

— Матт!

Яуберт остановился, оглянулся.

— Почему бы тебе не пригласить на свидание красивую женщину? Доктора криминалистики.

Он стоял в полумраке и смотрел на фигуру, сидящую на больничной койке.

— Может быть, Бенни. Спокойной ночи.

В квартале от дома он остановился на главной дороге и опустил стекло, чтобы дым от «суперлегкой» сигареты выдувало наружу. Сзади послышался оглушительный рев; вскоре рядом затормозил большой мотоцикл. Мотоциклист в черном шлеме смотрел прямо перед собой; за ним сидел пассажир.

Яуберт инстинктивно вскинул голову и увидел в узких прорезях шлема глаза Ивонны Стоффберг.

Как только на светофоре загорелся зеленый свет, мотоцикл взревел и умчался вперед. Яуберту не составило большого труда угадать, кто это. У рыжего соседского мальчишки по фамилии Преториус есть мотоцикл «Кавасаки». Ночь понедельника. Почти полночь. Глаза Ивонны Стоффберг.

Как-то странно она на него посмотрела; нахмурилась и сразу отвернулась. Может быть, это только игра его воображения, подумал он, поворачивая на свою улицу. Но ему показалось, будто Ивонна немного смущена. Как будто она стыдится своего кавалера. Как будто хотела сказать: «Рыжий сосед Преториус — так, пустяки. Я достойна лучшего».

30

Маргарет Уоллес проснулась в три часа ночи и вспомнила, что по вторникам приезжают мусорщики. Надо не забыть вынести пакеты с мусором из кухни на крыльцо. Пораньше. Мусорщики обычно приезжают до шести утра. Неделю назад ей помогал зять, но сейчас сестра с мужем уехали к себе. Она осталась одна. Без Джимми. Завтра будет две недели, как его нет. И столько всего предстоит сделать… Кучу, тысячу дел.

Решив, что все равно не заснет, она встала, надела халат и вышла на кухню. Включила чайник, отперла дверь черного хода, взяла бак с мусором и поволокла его к калитке. Бак был тяжелый; она устала. Время от времени останавливалась отдохнуть на дорожке, освещенной фонариками. Потом ей стало легче. В будущем придется полагаться только на себя. Джимми, наверное, одобрил бы ее сейчас. Она многое должна дать своим детям.

У калитки Маргарет Уоллес вынула из бака пакеты с мусором, поставила их на тротуар, отряхнула руки и повернула назад, волоча пустой бак за собой.

И вдруг она вспомнила, где видела Ферди Феррейру.

Память сработала без какого-либо стимула. На полпути между калиткой и кухней Маргарет Уоллес неожиданно вспомнила, где она видела лицо, которое вчера показывали по телевизору.

Ферди Феррейра, ставший третьей жертвой маньяка с маузером, однажды вечером заходил к ним домой! Маргарет была на кухне. Дверь открыл Джимми. Он сразу провел гостя к себе в кабинет, и Маргарет не успела как следует его рассмотреть. Она видела его лишь мельком. Гость медленно брел по коридору, слегка прихрамывая. Вдруг он поднял голову и встретился взглядом с хозяйкой дома. Маргарет увидела, что лицо у него грустное. Он напомнил ей большого и старого пса. Они не познакомились, даже не поздоровались.

Ферди Феррейра приходил к Джимми давно. Года четыре назад. А может, и все пять.

После его ухода Маргарет спросила Джимми, кто он такой.

— Он приходил по делу, дорогая.

Что-то он ей тогда объяснил, смутно. У них в доме вечно кто-то бывал. Деловые знакомые Джимми, близкие друзья, знакомые по крикету…

Но Ферди Феррейра точно приходил к ним. Завтра она позвонит рослому полицейскому с невидящим взглядом.

Возможно, это ему пригодится.

В начале седьмого Матт Яуберт уже рассекал водную гладь бассейна. Впереди его ждал длинный день. Поэтому он решил начать тренировку пораньше. Сначала он считал, сколько дорожек проплыл, но потом начал думать о работе. Что у нас сегодня? Оливер Нинабер. Подозреваемый номер один. Геррит Сниман первый заступает на смену. Сейчас, наверное, уже сидит в машине перед шикарным особняком «короля парикмахеров». Далее — вскрытие. Выяснить у патологоанатома более-менее точное время смерти. Может быть, получится припереть Нинабера к стенке, несмотря на выходку Петерсена. Расспросить о Макдоналде родственников предыдущих жертв. Кто его знал? Когда? Грабитель. Спросить у бригадира Брауна, во все ли отделения Премьер-банка разосланы оперативники в штатском.

До следующей встречи с Ханной Нортир остается два дня. Всего два дня.

Ему хотелось пригласить ее на свидание. Но куда?

— Док, а не выпить ли нам по рюмашке?

Ха-ха.

Такую женщину надо приглашать на ужин при свечах в дорогом ресторане. Повести ее в какое-нибудь шикарное заведение в Си-Пойнте. Вот, кстати, на набережной Виктории и Альберта открылся новый ресторан; его все очень хвалят… Нет. Во всяком случае, не на первом свидании — там слишком интимная обстановка, они останутся наедине.

Может, сводить ее в кино? Да, но на какой фильм? «Док, вы видели „Рокки“?» Наверное, ей нравятся европейские фильмы, которые идут с субтитрами. Тоже не годится. Там слишком много обнаженки и откровенного секса. У Ханны Нортир сложится неверное впечатление о нем.

Яуберт вдруг осознал, что машинально продолжает считать и что он проплыл уже восемь дорожек. И отдыхать еще не хочется.

Невероятно. Восемь дорожек! Как вам это нравится? Восемь дорожек! Вот это да!

Зачем бросать курить? Яуберт машинально развернулся так, как его учили много лет назад, одним движением, оттолкнувшись пятками от бортика. Он скользил под водой, потом выплыл на поверхность, закинул руку, поднял голову и вдохнул. Повернул голову набок, опустил руку, поднял другую… Левой, правой, вдох, левой, правой, выдох…

Он проплыл еще четыре дорожки — легко и ритмично. Сердце билось ровно и часто. Яуберт понял, что на сегодня хватит. Он без труда подтянулся, выпрыгнул на бортик, отряхнулся. В ранний час в длинной и узкой, как кишка, раздевалке еще никого не было. Вдруг ему ужасно захотелось закричать. Искушение было непреодолимо.

— Ба-а-а-а! — заревел он.

В пустом помещении крик вышел особенно гулким и громким. Яуберт смутился, но радость продолжала окутывать его, как плащ. Хорошее настроение не испортила и группка репортеров, карауливших участок Хаут-Бэй. Он поднялся по лестнице и толкнул тяжелую деревянную дверь.

Как только он увидел окружного комиссара, начальника уголовного розыска и де Вита, настроение у него сразу упало.

Все поздоровались. Глаза трех старших офицеров были прикованы к Яуберту. Он старался сохранять невозмутимость. Они прошли в конференц-зал и закрыли за собой дверь.

Яуберт рассказал им все — вплоть до того момента, когда Петерсен сорвался и набросился на Нинабера.

— Нам пришлось отпустить его.

— Вам пришлось отпустить его, — ошеломленно повторил окружной комиссар.

— Генерал, мы заботились о репутации ЮАПС. Мы переживаем непростые времена. На карту поставлен наш имидж. Оливер Нинабер — личность известная. Для того чтобы арестовать такого человека, требуются неопровержимые доказательства его вины. А их у нас пока нет. Один свидетель видел его на месте убийства. Кстати, патологоанатом пока не может установить точное время смерти Макдоналда. У нас нет никаких доказательств, что у Нинабера есть маузер. Его рассказ… Возможно, он и говорит правду. Но самое главное, генерал, — наш имидж. Если мы сейчас арестуем не того человека… — Яуберт прекрасно понимал, что положительный имидж полиции — его единственный веский довод.

— М-да-а… — задумчиво протянул генерал.

— Но я приказал установить за Нинабером слежку.

— Что мы скажем журналистам? — заволновался начальник уголовного розыска. — После вчерашней сорванной пресс-конференции они ведут себя как гиены, почуявшие кровь. «Бюргер» впрямую утверждает, будто сегодня кое-кому будут предъявлены обвинения. Откуда они набрались такой чуши?

В комнате воцарилось молчание.

— Капитан, разве больше у нас ничего нет? — спросил генерал, хотя ответ был ему известен заранее.

— Генерал, сегодня нас ждет черновая, тяжелая работа. Не исключено, что она принесет свои плоды.

— В глазах СМИ мы должны выглядеть позитивно. Я объявлю, что мы достигли значительных успехов и идем по новым следам. Ведь практически это правда.

— Медиум, — впервые подал голос де Вит. Все повернулись к нему. — Она прилетает сегодня. Мадам Джослин Лоу.

— Барт, мы не можем говорить о ней представителям прессы, — раздраженно бросил начальник уголовного розыска.

— Знаю, бригадир. Мы и не будем болтать о ней. Для подобных дел у мадам имеется пресс-секретарь. По его словам, она сегодня утром разошлет факсы во все местные газеты. Из Лондона. — Де Вит посмотрел на часы. — Обещаю, сегодня вечером СМИ не будут грызть нас за медлительность и косность!

— Надеюсь, что ты прав, Барт, — сказал генерал. — Пошли покормим стервятников.

Пока окружной комиссар общался с представителями СМИ, Яуберт стоял сбоку. Он слушал, но его мысли были сосредоточены на предстоящих делах. То и дело журналисты спрашивали:

— Когда будет произведен арест?

— Есть ли связь между убийствами и ограблениями банков?

Все как обычно. И вдруг — новый вопрос:

— Генерал, вы слышали, что так называемый фельдмаршал Армии новой африканерской бурской республики сказал: «Маньяк с маузером призывает белых африканеров послужить отчизне»?

— Нет, — ответил окружной комиссар.

Репортер полистал блокнот.

— Цитирую: «Маньяк с маузером — голос наших предков, эхо их крови, пролитой за свободу в двух войнах против превосходящих сил противника. Это труба, которая зовет нас восстать, военный клич из забытой эпохи, когда африканерам еще было чем гордиться».

Все журналисты замолчали. Молчал и окружной комиссар. Яуберт смотрел на свои туфли, сияющие на ярком солнечном свете.

— На этот вопрос я попрошу ответить капитана Матта Яуберта, — заявил генерал.

Яуберт посмотрел на лица, замершие в ожидании. В первый миг он от ужаса лишился дара речи. Тщетно пытался он подобрать нужные слова. Сказать было нечего. Наконец он осторожно начал:

— Мы не можем пока исключить ни одной версии. Откровенно говоря, об убийстве по политическим мотивам мы говорили с самого начала. Но должен заметить, что у нас нет и не было оснований полагать, будто в деле прямо или косвенно замешана какая-либо политическая партия или группировка.

— И все же вы не сбрасываете такую версию со счетов? — спросил корреспондент радио, протягивая к нему микрофон.

— На данном этапе мы не сбрасываем со счетов ничего.

Журналисты поняли, что импровизированная пресс-конференция закончена, и начали расходиться. Команды телевизионщиков собирали оборудование, фотографы выключали прожекторы. Яуберт поднялся на крыльцо и вернулся в конференц-зал. Надо связаться с патологоанатомом.

Профессор Пейджел был недоволен сержантом О'Грейди.

— Капитан, — жаловался он Яуберту, — сержант не испытывает никакого почтения к смерти. В будущем я бы предпочел, чтобы при вскрытии присутствовали вы. По-моему, его черный юмор попросту непрофессионален.

Яуберт что-то пробормотал вместо извинения и спросил о времени смерти Макдоналда.

— Трудная задача, капитан. Точного времени я вам назвать не могу. — Профессор всегда стремился в своих заключениях к научной точности. Ведь ему частенько приходилось выступать на суде. — Грубо говоря, шесть утра плюс-минус час. — Пейджел начал подробно объяснять, как он пришел к такому выводу.

Яуберта спас голос из-за двери, звавший его по имени. Он извинился и вышел. Констебль протягивал ему трубку.

— Яуберт.

— Здравствуйте, капитан! Я Маргарет Уоллес.

— Доброе утро, миссис Уоллес.

— Не знаю, пригодится ли вам то, что я вспомнила, но, по-моему, Джимми знал одного из убитых.

Услышав, что Маргарет Уоллес говорит о муже в прошедшем времени, Яуберт понял, что она уже преодолела Врата Ночи и теперь знает, как выглядит пейзаж на другой стороне.

— Макдоналда? — спросил он.

— Нет. Другого. Из Мелкбоса. Кажется, его фамилия Феррейра.

Сердце у Яуберта забилось чаще. Наконец-то появился хотя бы один след. Первая ниточка — если не считать откровенной лжи Оливера Нинабера.

— Где вы сейчас?

— Дома.

— Я еду к вам.

Маргарет Уоллес увела его за дом, усадила за стол на краю большого бассейна и ушла заваривать чай. Вскоре она вернулась с красивым подносом, на котором стояли фарфоровые чашки, блюдца, свежеиспеченный банановый кекс и масло. Маргарет Уоллес улыбнулась и поставила поднос на белый пластмассовый стол.

— Джимми любил банановый кекс. Но я перестала его печь. Сама не знаю почему. Так бывает. Жизнь идет, и ты забываешь какие-то мелочи вроде любимого лакомства мужа. Больше приноравливаешься к детям, учитываешь их потребности, их капризы…

Она разлила чай. Яуберт слышал, как на деревьях щебечут птицы, как журчит вода, переливаясь из чайника в чашку. Он посмотрел на тонкие руки хозяйки. На безымянном пальце левой руки по-прежнему было обручальное кольцо.

— И вдруг вчера мне захотелось испечь банановый кекс. Разве не странно?

Яуберт поднял голову, увидел, что Маргарет Уоллес смотрит на него в упор своими разными глазами. Отвечать на ее вопрос не хотелось.

— Хотите кусочек?

Он кивнул, но тут же виновато добавил:

— Я на диете.

Маргарет Уоллес улыбнулась. Яуберт заметил безупречную линию губ и ровные белые зубы.

— Вы?! Неужели вам нужно худеть?

— Да.

— Что говорит по этому поводу ваша жена? — В ее голосе слышался неподдельный интерес.

— Я не женат. — И вдруг, без всякой причины, он выпалил: — Моя жена умерла.

— О, извините.

В тишине солнце как будто померкло, а все звуки в саду затихли. Молчание лежало между ними, словно осязаемая преграда. После его признания они с Маргарет Уоллес стали товарищами по несчастью, которые вместе преодолели часть пути. Обоим трудно было смотреть друг другу в глаза. Оба боялись пережить еще большую боль.

Они молча налили в чашки молока, добавили сахар, размешали его. Маргарет Уоллес ровным голосом поведала Яуберту о визите Ферди, но, рассказывая, не смотрела на своего собеседника. Интересно, подумал Яуберт, хорошая ли у нее память. Ведь с тех пор, по ее словам, прошло около четырех-пяти лет. Но тут она упомянула, что посетитель прихрамывал.

— В детстве он болел полиомиелитом.

— Вот как!

Яуберт спросил, бывал ли Ферди Феррейра у них в доме после того визита. Не помнит ли она каких-либо подробностей. Слышала ли она когда-нибудь об Александере Макдоналде. На все вопросы Маргарет Уоллес отвечала отрицательно. Потом он попросил у нее фотографию покойного Джеймса Уоллеса.

— Если можно, недавний снимок.

— Зачем?

— Я покажу его родственникам других жертв.

— Как по-вашему, важно ли то, что Ферди Феррейра у нас был?

— Именно это я и собираюсь выяснить.

Маргарет Уоллес ненадолго вышла, а потом вернулась и, не глядя Яуберту в глаза, протянула ему снимок. Он торопливо сунул снимок в карман и, извинившись, встал. Она проводила его до дверей. Прощаясь, она улыбнулась. Но улыбка вышла механическая.

Дядюшка Затопек Шольц не любил торговый центр в Тейгерберге. Ему не нравилось оформление атриума, не нравились стены с нарисованными американскими военными кораблями. Его раздражали толпы народу, громкая музыка и запах быстрой еды. Ему хотелось поскорее вернуться к себе на ферму за Малмсбери, но жена настояла, чтобы они заехали сюда по пути с аукциона, потому что в «Вулворте» шла распродажа нижнего белья, а она, по ее словам, покупала бюстгальтеры только там.

Вот почему дядюшка Зато, как все его называли, сидел в пикапе «ниссан» на стоянке. Вдруг он вспомнил, что наличных у него осталось всего несколько рандов. Надо бы заправить машину и купить табак для одного из работников.

Дядюшка Зато вытащил из бардачка чековую книжку Премьер-банка, вышел, старательно запер пикап и направился в торговый центр. Он знал, что там есть отделение «Премьера». Он не торопился — шестидесятипятилетний мужчина в твидовом пиджаке, синей рубашке с короткими рукавами, бежевых шортах, длинных бежевых носках и коричневых теннисных туфлях. Он прошел мимо припаркованных на стоянке машин, подождал, пока откроется раздвижная дверь на фотосенсорах, и направился к отделению «Премьера». Зашел за стойку, открыл чековую книжку, выписал чек и встал в очередь. Ждать пришлось довольно долго. Наконец он очутился у окошка.

Дядюшка Затопек Шольц просунул чек под стекло и посмотрел на кассиршу. Она оказалась молоденькая, с длинными черными волосами и недовольно надутыми губками.

— Дай двадцатками, солнышко, — произнес дядюшка Зато и сунул руку в карман твидового пиджака, собираясь достать кошелек.

Кассирша расслышала последнее слово и увидела, как клиент расстегивает пиджак, засовывает руку во внутренний карман.

Она торопливо нажала кнопку сигнализации и закричала.

Констебль Вуси Хумало вздрогнул от неожиданности. Оперативник в штатском стоял у окна и глазел на чернокожую красотку, мывшую пол в гастрономической секции. Услышав крики, он машинально выхватил из кобуры табельный пистолет Z-88, развернулся на каблуках, увидел кассиршу и человека, засунувшего руку под пиджак.

Хумало был хорошим полицейским. В бурном девяносто четвертом он прошел боевое крещение в пригородах Кейптауна, а несколько месяцев назад успешно сдал экзамен на чин сержанта. Хумало действовал по инструкции, которая гласила: расставить ноги, вытянуть перед собой пистолет, держа его обеими руками, прицелиться и громко, командным голосом, приказать преступнику бросить оружие. Пусть знают свое место, пусть знают, кто тут главный.

— Стоять, или я стреляю! — Его голос перекрыл вой сигнализации и испуганные крики зевак. Хумало целил прямо в лоб дядюшке Зато.

Дело довершила полная невиновность фермера из Малмсбери. Если бы дядюшка Зато был тем самым грабителем, он бы, конечно, застыл на месте, чтобы никто не усомнился в его намерениях.

Но дядюшка Зато так испугался, что быстро повернулся. Когда он увидел, что крепкий чернокожий мужчина целится в него из пистолета, ему инстинктивно захотелось взять кошелек в руки — для пущей безопасности.

Дядюшка Зато сунул руку во внутренний карман пиджака.

Хумало опустил ствол пистолета на несколько сантиметров и нажал на спусковой крючок, будучи совершенно уверен в том, что человек в твидовом пиджаке собирается выхватить свое оружие.

Пуля угодила дядюшке Зато в плечо, раздробила ему ключицу и разорвала подключичную артерию. Он упал навзничь на стойку, из раны хлынула кровь, залившая деревянные панели. Через две минуты дядюшке Зато грозила смерть от кровопотери.

Клиенты и служащие так оглушительно вопили, что Вуси Хумало, склонившийся над дядюшкой Зато, с трудом расслышал слова раненого:

— Что вы делаете?

— Вы собирались ограбить банк, — заявил Хумало.

— Нет, — прошептал дядюшка Зато. Его окутывал мрак. Вскоре он перестал что-либо понимать.

— Надо остановить кровь, — произнес вдруг сзади чей-то спокойный голос.

Констебль Хумало поднял голову и увидел молодого чернокожего мужчину в белой куртке.

— Вы врач? — спросил Хумало, отходя в сторону.

Молодой человек нагнулся и стиснул рукой плечо дядюшки Зато, останавливая кровотечение.

— Нет, — ответил молодой человек. — Я только учусь. — С этими словами он спас жизнь Затопеку Шольцу.

31

Яуберт и де Вит сидели в роскошном кабинете управляющего подразделением Премьер-банка. Окна кабинета выходили на север, на бухту. Но ни один из троих мужчин не любовался потрясающе красивым видом.

Управляющий подразделением Премьер-банка стоял перед Яубертом, уставив в него указующий перст.

— Вы обещали, что будете действовать тактично! Тактично! А что вышло? Пожилой клиент банка в реанимации! За его жизнь борется весь персонал больницы! Председатель совета директоров требует, чтобы я срочно доложил ему обстановку. У моего непосредственного начальника сердечный приступ. Каждые семь минут мне звонят репортеры. А настоящий грабитель по-прежнему разгуливает на свободе с громадным пистолетом. И в это время тактичные сотрудники отдела убийств и ограблений тактично говорят, что им очень жаль!

По лицу управляющего тек пот; его лысина сияла в свете точечных лампочек на потолке.

— Вы должны понять… — начал полковник Барт де Вит, тоже поднимая палец.

— Нет, я ничего не должен понимать! Этот жирняк, — управляющий ткнул пальцем в Яуберта, — обещал, что ничего не случится. Но он забыл предупредить, что разошлет по моим отделениям черномазых придурков с пушками! Он…

Яуберт встал, угрожающе нависая над управляющим подразделением. Его лицо находилось совсем рядом от носа управляющего.

— Слушай, — сказал Матт Яуберт.

Управляющий отступил на шаг и закрыл рот ладонью.

— Слушай меня внимательно, — продолжал Матт Яуберт. — Изволь разговаривать почтительно и со мной, и с ним. — Он ткнул пальцем в Барта де Вита. — И если ты еще раз обзовешь моих подчиненных «черномазыми придурками», я тебе морду набью.

Управляющий подразделением бросил умоляющий взгляд на де Вита. Де Вит покосился на Яуберта. На лице полковника появилась едва заметная смущенная улыбка.

— Кстати, — продолжал Яуберт, — я уже не такой жирняк. Я на диете.

Он снова сел.

Все молчали. Управляющий смотрел в пол. Потом он глубоко вздохнул, медленно подошел к своему креслу и сел.

— Извините. Извините. Понимаете, постоянный стресс… — Управляющий вынул из нагрудного кармана пиджака предписанный правилами компании носовой платок и вытер вспотевший лоб. — Стресс… — повторил он и поднял голову. — Что же будет?

— Мы отстраним от службы констебля Хумало и назначим служебное расследование, — сказал Яуберт. — Вечером мы соберем всех сотрудников полиции, несущих службу в отделениях Премьер-банка. Проведем дополнительный инструктаж, уделив особое внимание безопасности, осторожности, охране интересов клиентов. Завтра утром устроим учения, в которых примут участие все сотрудники, размещенные нами в отделениях банка. Антикризисное управление. Выдержка. Принятие решений в сложных ситуациях.

Де Вит с воодушевлением закивал.

— Начиная с завтрашнего дня операцию возглавит один из ведущих кейптаунских детективов.

Де Вит и управляющий выжидательно смотрели на него.

— Его зовут Бенни Гриссел.

— Нет, капитан, в целом я одобряю вашу реакцию на его расистские и уничижительные замечания. Но… Бенни Гриссел?

Они шли к машине Яуберта.

— Извините меня, полковник. Я должен был сначала обсудить его кандидатуру с вами. Но мысль о Грисселе пришла ко мне в голову всего несколько минут назад. Там, в кабинете.

— Гриссел сейчас валяется пьяный в больнице, — сказал де Вит.

— Полковник, я был у него вчера вечером. Он трезв. Ему нужна работа, полковник. Его нужно чем-то занять. Он должен сохранить самоуважение. Это только справедливо по отношению к нему.

— Справедливо? В таких напряженных условиях?

— Полковник, Бенни умеет справляться со стрессом. Он не может справиться только со смертью, — тихо сказал Яуберт.

Они молча подошли к белой «сьерре». Яуберт открыл перед де Витом дверцу, обошел машину, сел на водительское место. В салоне было невыносимо жарко. Они опустили стекла. Потом Яуберт завел мотор, и они поехали на шоссе номер 1.

Барт де Вит смотрел перед собой, нервно потирая пальцем родинку. Он ничего не говорил. Яуберт вздохнул и сосредоточился на дороге.

Они уже проехали выезд на номер 7, когда де Вит посмотрел на Яуберта:

— Капитан, события разворачиваются самым непредсказуемым образом. Ни вы, ни я не можем отвечать за последствия. Дело живет своей жизнью. Нам остается только молиться. Потому что, признаюсь вам откровенно, на карту поставлена моя голова. За мной наблюдают многие высокопоставленные лица. Они говорят: а, старина Двуносый! У старины Двуносого ничего не получится. Его назначили на эту должность, потому что у него есть дружки в АНК. Он не заслужил свой пост. А я так хотел доказать им, что они не правы, капитан!

Де Вит молчал до тех пор, пока они не повернули на Касселсвлей-роуд.

— Можете дать Грисселу шанс, капитан.

— Спасибо, полковник.

— Кто знает, может быть, ему и удастся добиться успеха там, где провалились другие.

По распоряжению Яуберта оперативно-следственная группа перекочевала из участка Хаут-Бэй в здание отдела убийств и ограблений. Он послал людей к Гейл Феррейре и к служащим Александера Макдоналда за фотографиями жертв. Потом созвал подчиненных в конференц-зал.

— Спасибо за все ваши труды. Вы побеседовали со всеми кейптаунскими торговцами оружием и оружейными мастерами. — Так он начал свою речь. — К сожалению, мы пока не вышли на след убийцы. Но надежда еще остается.

Все выжидательно смотрели на него.

— Существует возможность того, что жертвы были знакомы.

Несколько человек шумно выдохнули.

— Вы разделитесь на группы по двое. Каждая группа получит фотографии жертв. Мы с Леоном Петерсеном обойдем родственников убитых, а вы — их соседей, сослуживцев и знакомых. Начните с имен, написанных на доске объявлений, но список требуется расширить. Побеседуйте со всеми соседями, а не только с ближайшими. Со всеми их деловыми знакомыми. Приятелями из пивной. С кем угодно. Необходимо понять, были ли жертвы знакомы между собой и что их связывало.

Он обвел глазами сидящих. Все внимательно его слушали, охваченные волнением. Сегодня они похвастаются домашним: «Я ловлю маньяка с маузером».

— Следующая задача будет потруднее, — продолжал Яуберт. — Возможно, в деле есть гомосексуальный след.

Несколько человек присвистнули; кто-то что-то буркнул.

— Это не значит, что вам нужно в лоб спрашивать всех знакомых жертв, был ли такой-то голубым.

Все засмеялись. Яуберт поднял руку, подождал, пока в зале снова воцарится тишина. Он быстро заговорил:

— Если о чем-то подобном пронюхают репортеры, начнется хаос. Я требую от каждого старшего группы, чтобы вы вели себя почтительно. Действуйте крайне осторожно. Прямых улик у нас нет. Но версию необходимо отработать. Вы все в курсе того, как относятся к таким делам журналисты. На карту поставлена репутация полиции. Но не забывайте и о родственниках убитых. Сейчас им тяжело. Не усложняйте им жизнь бестактностью и грубостью. Вопросы есть?

— Правда, что вы подозреваете Оливера Нинабера? — выкрикнул кто-то сзади.

Яуберт покачал головой. Как быстро распространяются слухи!

— Больше нет, — решительно заявил он. Сплетни надо прекратить. — Еще вопросы?

— Ставите ящик пива команде, которая что-нибудь найдет?

— Десять ящиков, — пообещал Яуберт.

Ответом ему были продолжительные аплодисменты.

Они с Петерсеном ничего не узнали у родственников, несмотря на то что все, с кем они беседовали, долго и серьезно рассматривали фотографии остальных жертв. Всякий раз реакция была одинаковой. Люди отрицательно качали головой и говорили:

— Мне очень жаль, но…

Под вечер он отвез Петерсена в здание отдела убийств и ограблений, а сам поехал в санаторий. Медсестра направила его в комнату отдыха на третьем этаже. Войдя, он увидел, что Бенни Гриссел сидит за столом с еще пятерыми больными — троими мужчинами и двумя женщинами. Они играли в карты.

— Поднимаю ставку до сорока, — сказал Гриссел, швыряя на стол две монеты по двадцать центов.

— О господи! — воскликнула женщина с сальными волосами. Между пальцами у нее была зажата сигарета. — У тебя, наверное, флеш-рояль!

— Хочешь выяснить, так ли это, — плати, — произнес Бенни Гриссел с непроницаемым видом.

Яуберт встал у него за спиной. Никто не обратил внимания на вновь прибывшего.

— Поддерживаю, — произнес тощий как скелет человек с водянистыми голубыми глазами, добавляя двадцать центов.

— Я пас, — заявила сидящая рядом с ним пожилая женщина и раскрыла свои карты: две дамы.

— Я тоже, — сказал мужчина с красно-синей татуировкой на всю руку — от плеча до запястья, элегантный дракон, выдыхающий пламя.

— Поднимаю еще на сорок, — сказал Гриссел.

— Сдаюсь, — буркнул Скелет. — Партия твоя.

Гриссел встал, наклонился над столом, сгреб деньги.

— Покажи, что у тебя было! — потребовала женщина с сигаретой.

— По правилам я не обязан, — возразил Гриссел.

— Да ладно, раскрой карты! — сказал Дракон.

— Я блефовал, — объявил Гриссел, сметая монеты в ладонь и пересыпая их в кошелек. Он перевернул свои пять карт, лишь спрятав кошелек в карман.

— Ничего себе! Даже ни одной пары! — воскликнула пожилая женщина.

— Слишком ты умный для алкаша, — сказал Скелет.

— Он всего лишь тупой коп, — сказал Яуберт. — И сегодня вновь приступает к работе.

Всю дорогу от комнаты отдыха до коридора Гриссел горячо благодарил его за оказанное доверие. Яуберт делал вид, что не слышит. Целых пятнадцать минут он излагал сержанту свои условия. Наконец Гриссел поднял руки вверх:

— Я это все уже слышал. От жены, от брата, от Вилли Тила. Матт, ничего не помогает. Здесь мне хорошо. — Он похлопал себя ладонью по груди. — Последние несколько дней я много думал. И знаю, что продержусь неделю-другую. А потом опять пойду по старой дорожке, если только что-то срочно не предпринять. Мне нужен твой мозгоправ. Если голова придет в норму, я, может быть, и завяжу. Я и хочу завязать. Только мне требуется помощь.

— Отличная мысль, Бенни! — Яуберт посвящал Гриссела в подробности операции — поимка маньяка с маузером и грабителя, — пока Гриссел собирал вещи в большой бумажный пакет. Они вместе шли по коридорам, направляясь в приемный покой. — Ты должен заняться грабителем, Бенни. Сегодня же. Собери ребят. У тебя в подчинении вся группа.

Гриссел молчал, пока они не подошли к выходу.

— Уходите, Гриссел? — спросила медсестра за стойкой.

— Да, сестра.

— Вы боитесь?

— Да, сестра, — сказал он, расписываясь на бланке.

— Это хорошо, Гриссел. Это поможет вам дольше оставаться трезвым. Следите, чтобы он к нам больше не попадал, здоровяк.

— Да, сестра, — кротко, как Гриссел, ответил Яуберт.

Они вместе спустились по лестнице и направились к машине.

В начале пятого Матт вдруг почувствовал неодолимый голод. Он сидел в кабинете и составлял график дежурств. Одновременно он мучительно думал, искал хоть какие-нибудь зацепки. Внезапный приступ голода ударил его как громом, не давая сосредоточиться на работе — внутренности сжимались, в животе урчало, руки дрожали, голова кружилась. Больше всего на свете Яуберту сейчас хотелось оказаться за столом, с ножом и вилкой в руках, перед полной тарелкой еды: сочный стейк, дымящаяся печеная картошка в мундире, со сметаной; цветная капуста в сырном соусе, зеленая фасоль в томате, с луком; пюре из тыквы, на котором медленно тает масло, пока он посыпает еду солью и перцем…

Он так явственно представлял себе будущий пир, ему так захотелось немедленно сесть в машину и поехать в ресторан, что опомнился он только у двери. Пришлось насильно вернуться в действительность, ударив рукой о дверную притолоку.

Медсестра назвала его «здоровяк».

Управляющий подразделением Премьер-банка выразился грубее: «жирняк».

Яуберт уселся за стол, закурил «суперлегкую» сигарету. В животе снова заурчало; урчало долго, с переливами.

Он полистал блокнот, нашел телефон врача-диетолога. Врач сняла трубку после первого же звонка. Яуберт назвался.

— Доктор, с диетой ничего не получается.

Диетолог забросала его вопросами, пока не выяснила все, что ее интересовало.

— Нет, капитан, у вас все получится, если вы не будете отступать от диеты. Нельзя придерживаться программы только по утрам и вечерам. Еда в течение дня…

— Во время обеда я работаю.

— Тогда обедайте вечером, капитан. Берите с собой еду на работу.

Яуберт покачал головой. Как все несправедливо устроено!

— Сидеть на диете — тяжелый труд, капитан. Худеть вообще трудно.

— Это точно, — проворчал Яуберт и глубоко вздохнул.

Последовала долгая пауза; он слышал треск помех в трубке. Наконец диетолог сказала:

— Раз в неделю можете срываться. Но только с умом.

— Срываться с умом, — с надеждой повторил Яуберт.

— Могу лишь предложить вам «Новое поколение».

— Что?

— «Кулинарную книгу нового поколения». Она разработана кардиологическим фондом. С ее помощью разрешаю вам отклоняться от диеты раз в неделю. Но не увлекайтесь.

— «Кулинарная книга нового поколения», — повторил Яуберт, чувствуя себя полным идиотом. От голода в животе снова заурчало.

32

На одиннадцатой странице кулинарной книги было написано:

«Все мы знаем, как выглядят жировые отложения».

И ведь правы, черти, думал Яуберт, ерзая на кухонном стуле. Книга лежала перед ним на столе, рядом с ингредиентами для ужина, рекомендованного диетологом.

— Как вы себя чувствуете? — спросила доктор-диетолог, вручая ему книгу.

— Хочу стейк.

— Вы упрямец.

— Я хочу есть, — решительно заявил Яуберт.

— Попробуйте приготовить говяжье филе с грибами. Страница сто тринадцать. Но сначала прочтите рецепт до конца, подсчитайте калории и ненасыщенные жиры. И ешьте понемногу. Что толку готовить полезные блюда, а потом обжираться в одиночку?

После работы Яуберт заехал в супермаркет и, раскрыв книгу на странице сто тринадцать, послушно выбрал все нужные ингредиенты.

«Но вы, возможно, не знаете,

— читал он дальше, —

что кроме видимых жировых отложений на талии, бедрах и на груди у людей с избыточным весом образуется жир внутренний. Обычно внутренний жир обволакивает внутренние органы, особенно много его скапливается в нижней части тела, вокруг кишечника и почек, а также и сердца».

Он представил себе свои внутренности, обернутые желтовато-белым слоем жира, и его передернуло.

Далее он увидел подзаголовок: «Кожная проба». Стал читать:

«Простой и быстрый способ измерить величину своих жировых отложений — зажать между пальцами складку кожи на животе. Если складка больше 2,5 см, значит, у вас много внутреннего жира. Причем не только на талии. Можете быть уверены, что жировые отложения распределены по всему вашему телу».

Яуберт отложил книгу, нагнулся, вытащил рубашку из брюк и ущипнул себя за живот. Прикинул на глазок.

Черт! Неужели правда?

Он встал и пошел за новой рулеткой. Он нашел ее в спальне для гостей, рядом с самодельным стеллажом. Книги теснились на вкривь и вкось поставленных полках… Яуберт вернулся на кухню, сел, ущипнул себя за живот левой рукой, правой приложил к складке рулетку.

Больше четырех сантиметров! А ведь он еще немного убавил…

Разозлившись, он хлопнул кулинарной книгой о стол.

«Срывайтесь с умом»!

Он не может себе позволить вообще никаких срывов. Не имеет права отступать от диеты, раз его жировая складка на животе больше четырех сантиметров. И все внутренности покрыты толстым слоем жира!

Яуберт вздохнул, отложил книгу, взял тетрадку с диетой. 120 граммов рыбы, жаренной на решетке без масла, 250 граммов картофельного пюре, салат из помидоров и лука. Одна жировая единица.

Одна жировая единица! Он сверился с ключом в конце тетрадки. Одна жировая единица — это кусочек маргарина либо ложка салатной заправки, или майонеза, или арахисового масла, одно авокадо, либо несколько оливок, либо маложирные сливки, либо полоска бекона. Подумав, Яуберт остановился на салатной заправке и начал готовить.

— Капитан, вот сведения об Элинор Дэвидс, — сказал Сниман, протягивая Яуберту лист бумаги.

— Ответ отрицательный, — не глядя бросил он.

— Да, капитан.

Яуберт вздохнул:

— Спасибо, Геррит.

Он встал. Пора смотреть сериал «Возвращение Бенни Гриссела».

Яуберт не стал входить в конференц-зал, остановился на пороге. Пусть Гриссел не думает, что он явился следить за ним.

Гриссел стоял на стуле рядом с телевизором и держал речь перед двадцатью двумя полицейскими:

— В папке вы найдете фотографии, снятые скрытыми камерами. Камеры установлены во всех отделениях Премьер-банка. Кроме того, мы изготовили фоторобот. Так, по мнению нашего художника, может выглядеть грабитель без грима. Но это лишь наметки. И, как указывает утреннее происшествие, дело может принять опасный оборот. Ради бога, не стреляйте во всех возможных подозреваемых, которые покажутся вам похожими на фоторобот! Подключите здравый смысл. И думайте. Думайте! — Гриссел улыбнулся и обвел взглядом собравшихся в зале.

Яуберт видел на лице Гриссела следы прошлых страданий. Гриссел очень осунулся. Но голос у него был ясный, полный воодушевления.

— СМИ по-прежнему не в курсе того, что мы разместили наших людей во всех отделениях банка. Мы объяснили журналистам, что Хумало оказался в банке случайно; будто бы он и сам является клиентом «Премьера» и зашел снять деньги со счета. По идее грабитель ничего не должен заподозрить. Но наш Хамелеон отнюдь не дурак. Перед тем как совершить новую попытку ограбления, он будет страховаться. Вдвойне осторожничать. Знаю, мыслительные процессы не покрываются нашим полицейским жалованьем, но, ради бога, думайте. Думайте о благе родины. Прикиньте все хорошенько перед тем, как устраивать засаду в отделении банка. Постарайтесь, чтобы преступник вас не раскусил. Не топчитесь на одном месте. Заполните какой-нибудь бланк. Сделайте вид, будто собираетесь снять деньги со счета. Подойдите к окошку справочной. Лейтенант Бранд из отдела внутренней безопасности кратко проинструктирует вас, как вести себя со служащими банка. Объясните, что они должны быть готовы к действиям. Они должны обращаться с вами как с обычным клиентом. Не более и не менее.

Яуберт развернулся, вышел на улицу, открыл дверцу машины. Уже темнело.

Грисселу его помощь не требуется.

Оливер Нинабер, сидящий за рулем темно-красного БМВ, ухмылялся.

Полиция, видимо, держит его за дурака. Вчера он случайно обратил внимание на белый «опель-кадетт», который ехал за ним всю дорогу до дому. Чтобы не отстать, придурку пришлось проехать перекресток на красный свет. А позже он снова заметил знакомую машину на более тихих улочках Платтеклофа. Сегодня же рано утром он увидел на улице красный «форд-сьерру», припаркованный совсем рядом с его домом.

Сейчас, без четверти шесть утра, машин на дороге было мало. Тот, кто сидит у него на хвосте, должен держаться поодаль. Глянув в зеркало заднего вида, Нинабер без труда опознал красный «форд».

Напрасно они теряют время, подумал Нинабер. Он никого не убивал. Он не охотник, он — добыча. А полицейские, сами того не подозревая, взяли его под свою защиту.

Если бы не маленький цветной лейтенант, никто бы вообще ничего не заподозрил. Господи, как же быстро ему пришлось соображать во время допроса! Быстро соображать. Но именно из-за своей способности быстро соображать он и стал тем, кем стал. За шесть-семь лет превратился из обыкновенного парикмахера в миллионера.

Рассказ о том, как Макдоналд звонил ему и предлагал стать арендатором, родился сам собой. Так сказать, по нужде.

По нужде. Весь понедельник он решал насущные вопросы. С того самого мига, когда увидел Мака, лежащего на пороге жалкого деревянного домишки. Повсюду кровь — на стенах, на полу. И простреленное горло, и развороченные гениталии. После такого зрелища Нинаберу просто необходимо было почувствовать себя в безопасности.

Он хотел поговорить с Макдоналдом. Он не знал, в какое время Мак выходит в море, но надеялся, что приехал достаточно рано. Он остановился у невзрачного домишки, поднялся на крыльцо и увидел большого Мака на полу. У Мака был огромный пенис. Самый большой из всех, какой он когда-либо видел. Уж он-то помнит.

— Мак, у тебя член как бильярдный кий, — говорил тогда Ферди Феррейра. Покойный Ферди. Несчастный хромой дурак.

— «Пенис», — произнес вслух Оливер Сигмунд Нинабер и хохотнул. Именно это слово резануло слух маленького мулата-лейтенанта.

Поганый мулат! Нинабер почесал щеку. До сих пор больно. Но ничего, дело того стоило. Не так дорого он заплатил.

— Я упал, — объяснил он своей красавице жене.

— В чем тебе надо было помочь полиции? — спросила она.

Оливер Нинабер быстро сообразил, как ответить.

— Они спрашивали об одном уборщике, который когда-то у нас работал. Его обвинили в изнасиловании малолетнего. И спрашивали, не замечали ли мы за ним чего-нибудь такого…

— Милый, неужели они не могли задать тебе свои вопросы здесь?

Нинабер пожал плечами:

— Им самим уборщик не помешает. Лестница заросла грязью. Я поскользнулся и ударился о дверной косяк.

Утром Антуанетта замазала ему синяк на щеке своим гримом.

— Вот так, милый. Так гораздо лучше.

Нинабер снова повернул на Вейнберг, поехал по Мейн-роуд. Перед тем как заехать в гараж, он оглянулся проверить, видно ли «сьерру». Но на улице никого не было. Не важно, подумал он, они, наверное, остановились где-нибудь неподалеку, откуда все хорошо просматривается. Нинабер остановился на пятачке, отведенном для руководства его компании.

Он набрал комбинацию кодового замка и открыл кейс. Сверху лежал пистолет «стар». Он закрыл кейс, привычно покрутил замки. Теперь, когда полиция бесплатно взяла его под крыло, пистолет ему не понадобится. Он вылез, нажал кнопку центрального замка на брелке и пошел к лифту. Разъехались дверцы кабины. Нинабер посмотрел на часы. 6:00. Точен, как всегда. Если не считать утра понедельника. Он нажал кнопку шестого этажа. Дверцы кабины бесшумно сомкнулись.

Сниман остановился напротив офиса компании «Сервир» на Мейн-роуд так, чтобы видеть вход в здание и въезд в гараж. Он открыл стоящую рядом коробку с завтраком, достал оттуда фляжку с кофе и пакет с бутербродами. Есть не хотелось, но кофе сейчас будет кстати. Он отвинтил колпачок фляжки, налил в него дымящуюся жидкость и начал с наслаждением пить кофе маленькими глотками.

Кофе обжег губы. Выругавшись, он подул в колпачок.

Потом откинулся на удобную спинку.

Возможно, ждать придется долго.

Нинабер по привычке смотрел в пол. Он поднял голову, только когда открылись дверцы.

И сразу узнал убийцу.

В вытянутых руках — большой пистолет. Дуло смотрит прямо на него, Оливера Нинабера.

Как же легко оказалось его выследить! Достаточно смотреть на табло над дверями лифта. «П» — подвал, «Ц» — цоколь. 1, 2, 3, 4, 5, 6. Все это он понял за долю секунды.

Соображай быстрее, Оливер Нинабер! Именно поэтому ты стал тем, кем стал!

«Стар», лежащий в кейсе, слишком далеко и потому бесполезен. Зато он может говорить. Вести переговоры. Он может думать.

Нинабер предостерегающе поднял руку.

— Подождите… — сказал он, но пуля уже пробила ладонь и неумолимо неслась к его мозгу.

В среду утром, без четверти семь, Яуберт сидел на деревянной скамье в раздевалке бассейна. Локти он положил на колени, голову свесил на грудь. На бетонный пол капала вода. Он отчетливо понял, что пора бросать курить.

Легкие жгло как огнем. У него внутри скопилось много смолы, черной, липкой, грязной, густой смолы, которая после плавания склеивает легкие. Из-за этого он не может постоянно увеличивать нагрузку, не в силах преодолеть какой-то порог. Пять-шесть дорожек по утрам — и ему трудно дышать. С каждым новым гребком он все яснее представлял себе грязный налет на легких, который мешал ему вдыхать дающий силы кислород.

Матт Яуберт, живой мусоровоз. Набитый жиром и сажей.

И не важно, что он курит «суперлегкие» сигареты. Рано или поздно все равно придется бросать. Все равно они безвкусные.

Он глубоко вздохнул.

Решительно встал, направился к крючку, на котором висела его одежда. Вытащил из кармана куртки бело-серую пачку и зажигалку, подошел к большому черному мусорному баку в углу, поднял крышку и с силой швырнул в бак сигареты.

Бак был пуст. Пачка сигарет и зажигалка упали на самое дно.

Все, подумал Яуберт. С вредной привычкой покончено. Навсегда.

Он торжественно закрыл бак, повернулся и пошел в душ.

По пути на Касселсвлей-роуд он увидел плакат с анонсом «Кейп таймс»: «Медиум из Великобритании поможет поймать маньяка с маузером».

Владелец киоска развернул газету так, что Яуберт видел заголовок на первой полосе, огромное слово, развернутое на всю страницу: «Истерия». Подзаголовок гласил: «После перестрелки в банке фермер находится в критическом состоянии».

Сначала он хотел было купить газету, но тут свет на светофоре переключился на зеленый, и он поехал дальше. Значит, прилетела женщина-медиум, знакомая де Вита. В самом деле, истерия.

— Я ничего не слышал, капитан! — оправдывался Сниман. — Первый раз узнал обо всем, когда по рации назвали адрес. Я не поверил собственным ушам! Ублюдок стреляет из пушки, а я ничего не слышал!

Яуберт, Сниман, Петерсен, О'Грейди, Баси Лау и двое констеблей из участка Вейнберг склонились над останками Оливера Сигмунда Нинабера. Нинабер лежал на полу кабины лифта, прижимая к груди кейс и протянув окровавленную руку вперед. Дверцы лифта медленно, механически открывались и закрывались, били по трупу Нинабера, открывались, закрывались…

— Кто-нибудь, выключите лифт! — приказал Яуберт констеблям.

— Есть, капитан!

— Охранник у главного входа тоже ничего не слышал, — продолжал Сниман.

— Где сейчас женщина, которая нашла его? — спросил Яуберт.

— Она работает в компьютерной фирме на седьмом этаже. Сейчас ее осматривает врач. У нее шок. Говорит, что, когда лифт не пришел, она пошла по лестнице. Добралась до шестого этажа и… — Сниман показал в сторону пожарного выхода, идущего параллельно с шахтой лифта, — увидела его. Говорит, что она его узнала. Он всегда так приветливо с ней здоровался.

— Никто ничего не видел?

— По-моему, маньяк с маузером вошел через служебный вход сзади, капитан. Охранник говорит, что арендаторы постоянно оставляют дверь открытой, потому что в здании работает слишком много народу и невозможно изготовить ключи для каждого.

— С чего вы взяли, что тут орудовал наш маньяк с маузером?

Сниман достал из кармана рубашки целлофановый пакетик. В нем лежали две гильзы.

— С двери сняли отпечатки пальцев?

— Сняли, капитан, — сказал О'Грейди. — Сержант из участка позаботился.

По лестнице поднялись мужчина и женщина из бригады видеосъемки.

— Почему проклятый лифт не работает? — спросил мужчина, еле переводя дух и поднимаясь на последнюю ступеньку.

Никто ничего не ответил. Оператор увидел лежащего в кабине Нинабера. Дверцы открывались и закрывались, открывались и закрывались.

— Ух ты! — воскликнул оператор.

— Невероятно, что я ничего не слышал, — повторял Сниман.

Яуберт посмотрел на Петерсена:

— Ты был прав, Леон. Нинабер лгал.

— Но сейчас мы уже не узнаем правду, капитан.

— Мы все выясним.

— Где фотографы? Надо перевернуть его и посмотреть, отстрелены ли у него яйца, — сказал О'Грейди.

— Ты тоже считаешь, что его убил маньяк с маузером? — спросил Баси Лау.

— Еще одна жертва маньяка? — спросил в свою очередь только что подошедший патологоанатом Пейджел.

— Похоже на то.

На поясе у Снимана заговорила рация:

— Капитан Матт Яуберт, капитан Матт Яуберт! Позвоните доктору Босхофф в Стелленбошский университет. Капитан Матт Яуберт…

— Здесь где-нибудь есть телефон? — спросил Яуберт.

— В кабинете Нинабера, за углом, капитан.

Он зашагал по коридору. Анна Босхофф… Ей-то что надо? Он полез во внутренний карман за блокнотом, в котором был записан номер ее телефона.

Кабинет у Нинабера оказался роскошным — просторная приемная с дорогой, неброской мебелью, толстый ковер, на одной стене картины. Рекламное объявление Нинабера увеличили и поместили в рамку. Оно висело под большим логотипом с названием компании.

Конец эпохи, подумалось Яуберту. Успех не спугнул хищницу смерть, ей наплевать на эгоизм и тщеславие.

Телефон стоял на столе в приемной. Яуберт полистал блокнот, нашел телефон Анны Босхофф, набрал номер.

Она ответила сразу:

— Анна Босхофф слушает.

— Это Матт Яуберт.

— Мэттью! Как я рада слышать ваш голос! Но по телефону он по-прежнему кажется старым. Вы еще живы, Мэттью? Когда вы ко мне приедете?

— Мне передали…

— И вы сразу перезвонили! Быстрота, с какой действуют сотрудники полиции, позволяет чувствовать себя в безопасности. Мэттью, я звоню насчет медиума. Мадам Джослин Лоу. Надеюсь, ее «старый друг» — не вы?

— «Старый друг»?

— Вы что, газет не читаете?

— Доктор Босхофф, в настоящее время я занят расследованием убийства.

— Анна.

— Анна, ваш усыновленный гомосексуалист, выходец из среднего класса, сегодня убил очередную жертву. — Яуберт намеренно подчеркнуто назвал доктора по имени, но Анна Босхофф не отреагировала.

Услышав новость, она присвистнула.

— Он набирает обороты!

— Набирает обороты?

— Вы заметили, что почти всегда повторяете за мной конец фразы? Да, он набирает обороты. Прошло всего три дня после убийства Макдоналда, Мэттью. Промежутки времени между убийствами все время сокращаются. Сейчас, погодите… — Яуберт услышал шелест бумаги. — Между первым и вторым прошла неделя. Почти неделя, если считать первым днем день убийства. Третьего убили через четыре дня. Еще четыре дня — Макдоналд. И всего три дня до сегодняшнего. Понедельник, вторник, среда. Или два, если не считать понедельника.

— Верно.

— Мэттью, он больной. Он очень серьезно болен. Не отдает себе отчета в своих поступках. Ему нужна помощь. Картина меняется. Придется опять покопаться в учебниках. Скажите, убитый — снова гомосексуалист?

— Убитый — Оливер Нинабер.

— «Король парикмахеров»?

— Он самый.

Анна Босхофф снова присвистнула.

— Мэттью, он не был геем.

— Не был. Но откуда вы знаете?

— Я знаю мужчин, Мэттью. Нинабер точно не был голубым. Сразу видно.

— Мне надо идти.

— Сначала расскажите о медиуме. В интервью «Таймс» она заявляет следующее… — Снова шелест бумаг. — «Скажем, я приехала помочь старому другу. Человеку, связанному с расследованием». О ком она говорит — о вас?

— Нет.

— Приятно слышать. Мэттью. Но должна вас предупредить. С медиумами и им подобными будьте осторожны. Они как десантники. В свое время их изучал Мартин Рейзер из Калифорнии. Вы должны знать, что он говорит: «Главное, все они очень, очень плохо…»

В дверях показался Геррит Сниман; очевидно, он очень спешил.

— Мне правда пора, — сказал Яуберт. — Но я ценю вашу…

— Надеюсь, не только на словах, Мэттью, — сказала Анна Босхофф и повесила трубку.

Труп Нинабера перевернули на спину. На груди расплылось огромное красное пятно; в дорогом галстуке виднелась аккуратная дыра.

— Нет, фамильные драгоценности уцелели, — слегка разочарованно сказал О'Грейди, откусывая очередной кусочек нуги.

— Но тут определенно поработал наш маньяк с маузером. Представление продолжается.

— Да, как говорят любители оперы, пока поет толстуха, представление продолжается.

Неожиданно Яуберта осенило. Он знает, куда пригласить Ханну Нортир!

— Капитан, кейс заперт, — сказал сидящий на корточках Сниман.

— Пусть эксперты снимут с него отпечатки, а потом везите его в отдел. Ван Девентер откроет его своими отмычками.

— Ему понравится, — заметил О'Грейди.

— Есть, капитан!

Яуберт вышел на лестницу. Следом за ним спускались О'Грейди, Петерсен и Лау. Он шагал легко. Потому что знал, куда пригласит Ханну Нортир.

33

Грабителю льстили клички, какими награждали его журналисты. В англоязычных изданиях его называли Хамелеоном, в выходящем на африкаансе «Бюргере» окрестили Солнышком. Но, прочитав последние номера газет, он расстроился. Все решили, будто он — маньяк с маузером! А тем временем невинный пожилой фермер оказался в больнице с простреленным плечом, потому что некстати назвал «солнышком» кассиршу.

Насилие и тем более убийство претили грабителю. И лишняя огласка была совсем ни к чему. Он ведь хотел всего лишь… впрочем, теперь это уже не важно. Сейчас нужно лишь одно: как-то поправить положение.

Вот почему сегодня он решил ограбить другой банк. В «Премьере» стало слишком опасно. Кстати, что понадобилось не в меру ретивому констеблю в отделении Премьер-банка в районе Тейгерберг? Может, полиция раскинула сети? У капитана-толстяка, выступавшего по телевизору, вид был какой-то рассеянный, но ведь стать капитаном полиции не так просто.

Хамелеон не может допустить, чтобы его поймали. Нужно только исправить ошибки. И ждать, пока шумиха уляжется.

Сегодня утром он был бизнесменом: бородатым, усатым бизнесменом в черном парике, одетым в темно-серый дорогой костюм с белой рубашкой и сине-оранжевым галстуком. Он зашел в филиал Банка Южной Африки в Сомерсет-Уэсте, подальше от своих обычных «точек». И направился прямо к кассирше, коротышке среднего возраста. Из кармана он извлек белый конверт.

— Доброе утро, солнышко! — сухо поздоровался он.

— Доброе утро, сэр. — Кассирша улыбнулась. — Поосторожнее с этим словом, оно доведет вас до беды! — Она была спокойна и ничего не заподозрила.

— Как так?

— Помните человека, который грабит Премьер-банк? Чем я могу вам помочь?

— Что вы думаете о грабителе?

— Говорят, он и есть маньяк с маузером. Надеюсь, его пристрелят до того, как еще кто-то пострадает.

— Газетчики врут, — сердито заявил грабитель. — Ты меня поняла? Они врут!

— Что, сэр?

«Бизнесмен» отогнул левую полу пиджака.

— По-твоему, он похож на маузер?

Кассирша, широко раскрыв глаза, смотрела на торчащий из-под пиджака черный пистолет.

— Мне нужны банкноты по пятьдесят рандов. И давайте обойдемся без тревожной кнопки.

Кассирша торопливо закивала:

— Хорошо, хорошо, сэр, вы только не волнуйтесь.

— Это ты не волнуйся.

Она вынула из кассы пачки пятидесятирандовых купюр и выложила их на стойку.

— Положи в мешок, тупица!

Его резкость испугала кассиршу. Грабитель придвинул к ней конверт:

— Передай в полицию. Капитану Матту Яуберту.

— Хорошо, сэр.

— Какими духами ты душишься?

— «Шанель номер пять».

— Воняют просто отвратительно. — Грабитель схватил мешок и направился к двери.

Яуберт стоял у окна в кабинете покойного Оливера Нинабера и смотрел на расстилающуюся внизу панораму: Кейп-Флэтс, горы… Но он вовсе не любовался видами. Он совсем выдохся после общения с Антуанеттой Нинабер.

Сначала они вернулись в отдел убийств и ограблений, чтобы известить де Вита. Полковник улыбнулся и позвонил начальнику уголовного розыска. Потом они поехали к Нинаберу домой и позвонили в дверь.

Узнав о гибели мужа, красавица блондинка осела на пол — осела и пронзительно завопила:

— Нет, нет, нет!!!

От ее воплей раскалывалась голова.

Яуберт нагнулся и положил ей руку на плечо, но Антуанетта Нинабер рывком отбросила ее. Лицо красавицы исказилось от горя. Она вскочила и обеими руками толкнула его в грудь. Она выпихивала его за порог, на улицу, не переставая вопить и завывать. Яуберт, Петерсен, Лау и О'Грейди некоторое время постояли за дверью, из-за которой слышались нескончаемые вопли.

— Вызовите врача и какую-нибудь сотрудницу-женщину, — распорядился Яуберт, снова открывая дверь. — Тони, пошли со мной.

В прихожей стояла горничная.

— Я звоню в полицию, — заявила она.

— Мы и есть полиция.

Чернокожая горничная произнесла что-то на языке коса. Яуберт ее не понял.

— Мистер Нинабер умер, — сказал он.

Горничная заахала и запричитала на родном языке.

— Помогите нам успокоить ее. — Яуберт жестом показал в направлении, откуда слышались крики.

Они нашли хозяйку дома в спальне, на полу. К груди она прижимала фотографию мужа в рамке. Антуанетта Нинабер не слышала, как они вошли, и не догадывалась о присутствии посторонних. Она продолжала истерически рыдать и плакать.

Оставалось ждать, пока приедут врач и сотрудница полиции. Яуберт и остальные стояли в спальне Нинабера, рядом с большой двуспальной кроватью, и старались ничего не видеть и не слышать, пока высокий, стройный врач не прошел мимо них, не открыл свой саквояж и не достал шприц и ампулу. Сначала врач попытался заговорить с хозяйкой, но Антуанетта Нинабер ничего не слышала и не понимала. Потом врач сделал ей укол.

Стоя у окна в кабинете покойного Нинабера, Яуберт чувствовал себя виноватым. Опять он сыграл роль ангела смерти. Ужасно хотелось курить, затянуться душистым «Уинстоном» и забыть о пропасти, в которую низвергло Антуанетту Нинабер их появление.

— Капитан, в жизни и не такое бывает, — произнес с порога О'Грейди.

Яуберт повернулся. Интересно, долго ли сержант там стоял и наблюдал за ним?

— Да, — сказал он.

— Уж такая у нас работа.

— Хорошая работа, нечего сказать.

О'Грейди принялся рыться в карманах. Нашел новую плитку нуги, ловко сорвал обертку.

— Только это и остается, капитан.

Яуберт снова посмотрел в окно, обдумывая слова толстяка сержанта.

Странно, как он справлялся раньше? Как мог он так легко нести на плечах черный плащ? Как играл роль ангела смерти, не мучая себя угрызениями совести, которые разъедают душу, словно раковая опухоль? Может, раньше он просто был еще молодой и глупый?

Нет.

Все дело в невежестве, элементарном невежестве. Раньше понятие «смерть» было для него чистой абстракцией. Умирали посторонние люди, родные и близкие посторонних людей. Смерть была повседневным явлением. Она знаменовала собой начало охоты. Яуберт слышал звуки труб. Конница вступает в бой. Не бойтесь, прискакал Матт Яуберт — великий уравнитель, длинная рука закона, восстановитель справедливости.

И вдруг погибла Лара Яуберт, и ее муж впервые попробовал смерть на вкус.

«Уж такая у нас работа».

— Тони, я обыщу кабинет.

— А я займусь спальней. Лейтенант сейчас допрашивает горничную. Пожалуй, пришлю Баси вам в помощь.

— Спасибо.

О'Грейди удалился. Яуберт подошел к письменному столу и сел в кресло. Перед ним лежали ежедневник и карандаш. Ежедневник был ежемесячным календарем с пустыми местами, куда можно было вписывать текущие дела, но пробелы не были заполнены. Сбоку стоял телефон. Рядом с аппаратом — новый телефонный справочник Кейптауна, на котором лежали две книги поменьше. Он взглянул на обложки названия.

«Семь привычек людей, достигших успеха».

Наверное, такую книгу стоит прочесть.

«Маркетинг от „А“ до „Я“».

Книги Оливера Нинабера. Его ключики к славе и богатству. Яуберт придвинул к себе телефонный справочник. Наверное, Нинабер сидел в этом кресле и читал. А может быть, он отыскал в справочнике телефон Александера Макдоналда и договорился с ним о встрече? Яуберт раскрыл справочник, пролистал до буквы «М», нашел компанию «Макдоналд. Свежая рыба». Номер был подчеркнут. Сердце у него забилось чаще. Попробуем на «Ф». Номер Ферди Феррейры нашелся быстро, но он не был подчеркнут или как-то выделен.

Яуберт испытал разочарование.

Посмотрим на «У». Уоллес. Тоже не подчеркнуто. Уилсон, Д.? Тоже.

Значит, Нинабер все-таки говорил правду насчет Макдоналда? Яуберт раскрыл справочник на букве «А» и принялся листать его с самого начала, время от времени слюнявя палец.

Вошел Баси Лау:

— Капитан, помощь нужна?

Яуберт поднял голову:

— Да. — Он подергал ящик стола, но тот оказался заперт. — Баси, нужно осмотреть все ящики. Спроси горничную, где ключи. Может, она знает.

Когда Лау ушел, Яуберт продолжил поиски. Снова увидел следы карандаша: «Оберхольцер К. А., Си-Пойнт, Йейтс-роуд, „Нептун“, кв. 1314». И номер телефона. Яуберт долго смотрел на адрес. Зачем Нинабер его выделил? И когда? Он пролистал справочник дальше, добрался до буквы «М», снова увидел подчеркнутый телефон Макдоналда. Придвинул к себе телефонный аппарат, набрал номер.

Длинные гудки.

Он позвонил в справочную и попросил проверить номер. Ему обещали перезвонить.

Яуберт пролистал справочник до самого конца, но не увидел в нем ничего интересного.

Вернулся Лау.

— Горничная говорит, все ключи были у Нинабера.

— Разыщи Снимана. Пусть захватит ключи с собой.

Лау направился было к телефону.

— Нет, иди на улицу, свяжись с ним из машины. Мне сейчас должны перезвонить.

Лау кивнул и вышел. Яуберт встал, рассеянно подошел к окну. В глаза ему бросился знаменитый рекламный плакат Нинабера: аккуратная стрижка, честное лицо, открытая улыбка.

Что же ты скрывал, Оливер?

Он внимательно перечитал все висящие на стене документы. «Награда академии парикмахерского стиля „Золотые ножницы“», «Свидетельство об окончании бизнес-школы Кейптаунского коммерческого колледжа». «Настоящим подтверждается, что О. С. Нинабер прошел курс обучения по программе „Управление малым предприятием“». «Почетный бизнесмен года». Свидетельство о регистрации компании «Прически будущего».

Зазвонил телефон. Яуберт в два прыжка оказался у стола.

— Номер отключен, сэр. Сегодня утром.

Яуберт повесил трубку и похлопал себя по карману. Где сигареты? Он вспомнил, что больше не курит. Правильное ли время он выбрал для расставания с вредной привычкой? Сейчас некогда думать об этом. Он побежал в спальню, где нашел О'Грейди. Сержант стоял на коленях перед прикроватной тумбочкой.

— Я еду в Си-Пойнт. Передам по рации, чтобы за вами прислали машину.

Дверь квартиры номер 1314 в жилом комплексе «Нептун» открыла пожилая женщина. Она хладнокровно поведала Яуберту о смерти дочери. Худощавый седовласый муж женщины больше молчал и смотрел в пол. Родители погибшей Карины Оберхольцер были в трауре. Яуберт заметил, что одежда на них простая, но добротная.

— Заупокойная служба прошла сегодня утром, в церкви Си-Пойнта. Народу пришло немного. Пятеро или шестеро сослуживцев ушли сразу после окончания службы. Хорошо, что хотя бы начальник Карины поехал с нами в крематорий. Вот как оно бывает в большом городе. Наши соседи обязательно проводили бы ее в последний путь, но им надо было уезжать домой. У нас ферма в Кеймусе, капитан. Сын у нас учится в Америке. Он летит сюда, но на похороны опоздал.

— Миссис Оберхольцер, к сожалению, мне придется задать вам несколько вопросов.

— Я думал, дело уже закрыто, — заметил отец Карины Оберхольцер. — Полиция сказала, что произошел несчастный случай.

— Должно быть, с вами беседовали сотрудники местного отделения. Я служу в отделе убийств и ограблений.

— Она выпала. Из окна. — Рина Оберхольцер показала на соседнюю комнату, смежную с гостиной.

— По-вашему, они… те, другие полицейские… ошиблись? — спросил ее муж.

Ну как им объяснить? Подчеркнутая фамилия в телефонном справочнике…

— Не знаю, мистер Оберхольцер. Я расследую другое дело. Просто… Ее фамилия… Возможно, тут нет никакой связи…

— В мире столько зла!

— Скажите, миссис Оберхольцер, где работала ваша дочь?

— Она служила секретаршей в «Петрогазе». Уже много лет. В нашем городке для молодежи работы нет. Поэтому молодые люди заканчивают школу и уезжают в большие города. Мы, конечно, волновались за Карину. Такой большой город! И все же мы считали, что Кейптаун лучше, чем Йоханнесбург.

— Вы знаете ее здешних друзей, знакомых?

— Наша Карри была общительная девочка. Быстро обзаводилась друзьями… Часто писала нам о них. В ее письмах масса имен. Но только где же эти друзья были сегодня утром? Да, так живут в большом городе. Друзья ненадежные…

— Знакомо ли вам такое имя — Оливер Нинабер?

Родители Карины Оберхольцер покачали головой.

— Александер Макдоналд?

Нет. Они не помнят. У Карри было столько друзей…

Дрю Уилсон? Ферди Феррейра? Джеймс Уоллес?

Нет. Нет. Нет.

— Кто эти люди, капитан? — спросил отец Карины Оберхольцер.

— Они замешаны в другом деле. У вашей дочери был приятель?

Муж с женой переглянулись.

— Да, был… — нехотя ответил отец. — Он португалец. Католик.

— Вы знаете, где его можно найти?

— Сейчас он, наверное, на работе. У него ресторан в порту.

— Забегаловка, где торгуют рыбой с жареной картошкой.

— Как его зовут?

Рина Оберхольцер положила руку на плечо мужу.

— Да Коста, — сказала она с трудом. — Жулио да Коста.

34

Совещание проводили в конференц-зале. Кроме начальника уголовного розыска и де Вита собралась вся оперативно-следственная группа. Кроме того, пришли Гриссел и некоторые его люди.

Яуберт зачитывал вслух письмо от грабителя банков.

«Дорогой капитан Яуберт! Довожу до вашего сведения, что я — не маньяк с маузером. Также хочу сообщить, что я больше не буду грабить Премьер-банк, как и любой другой банк, пока вы не схватите маньяка с маузером. Мне жаль раненого фермера Шольца, но я не имею к этому никакого отношения.

Искренне ваш, Хамелеон (Солнышко)».

Яуберт перевернул письмо и показал всем присутствующим.

— Напечатано на машинке, — сказал он.

— Да, на машинке, не на принтере, — кивнул Гриссел.

— Вот сволочь, — сказал Фос. — Без ума от своих кличек!

— Вы ему верите? — спросил начальник уголовного розыска.

— Да, бригадир! — с уверенностью заявил Гриссел. — Он — не маньяк с маузером. Слишком они разные.

— Согласен, — кивнул начальник уголовного розыска. — Что вы намерены делать?

— Я намерен поймать его, бригадир, — сказал Гриссел.

— Ваш оптимизм не может не радовать.

— Есть у меня одно соображение. — Гриссел вынул из папки груду снимков и встал. — Если присмотреться, кое-что бросается в глаза. — Он начал прикалывать фотографии кнопками к доске объявлений. — Смотрите внимательно! — велел он. — И не спешите. Я тоже не сразу обратил внимание…

Он отошел в сторону, чтобы всем было видно.

— Одно остается неизменным.

Все прищурились, чтобы лучше видеть.

— По-моему, на снимках совершенно разные люди, — уныло проговорил де Вит.

— Блестяще, полковник. Вот что и я понял не сразу. Все лица выглядят абсолютно разными. Как будто перед нами не один и тот же человек. Но стоит вглядеться… Посмотрите на его нос! Посмотрите внимательно! Кончик слегка искривлен. Лучше видно издалека, потому что снимки нечеткие. На них один и тот же тип, только выглядит он каждый раз по-разному. И теперь я знаю, как его поймать.

— Как? — обреченно спросил де Вит. Видимо, он боялся, что Гриссел начнет нести чушь и начальник устроит ему публичный разнос.

— Полковник, тот, кого мы ищем, — профессионал. Не в смысле грабежа, а в смысле маскировки. Он прекрасно умеет обращаться с париками, усами и прочим гримом. Взгляните, как ловко он выдавал себя за старика! На снимке он и выглядит как старик. Вы только взгляните, какие у него морщины! Какая на нем одежда… Как если бы он играл роль в кино. Все соответствует. Для того чтобы обмануть камеру видеонаблюдения, столько ухищрений не требуется. Он профессионал, говорю вам. Он любит и умеет гримироваться. — Гриссел повернулся к аудитории: — Это его работа, его профессия.

— Ага! — воскликнул начальник уголовного розыска.

Де Вит, довольный, тер свою родинку.

— Бенни, ты молодчина, — сказал Яуберт.

— Знаю. Потому что у меня еще не все.

Все приготовились внимательно слушать.

— У него зуб на Премьер-банк. Почему он грабит только их отделения? Последний эпизод я в расчет не беру. Последний эпизод не считается, потому что сейчас он струсил. Я говорю о предыдущих разах. Умник вроде него не станет грабить отделения только одного банка. Нет, нет, у него непременно есть повод. Он ведь не идиот и догадывается, что дело привлечет к себе широкое внимание. Не нужно быть Эйнштейном, чтобы понимать: если ты постоянно повторяешь один и тот же номер, полиция попробует заманить тебя в ловушку. Он грабит именно «Премьер» потому, что у него с этим банком личные счеты.

— Вы ничего не знаете наверняка, просто гадаете, — заметил начальник уголовного розыска.

— Я не гадаю, я знаю. У меня есть версия. Вряд ли вы станете отрицать, что версия достаточно достойная.

— У всей страны зуб на банки, мать их так и растак, — проворчал Фос.

— Тоже верно, — парировал Гриссел. — Но… как вы думаете, много ли в Кейптауне профессиональных гримеров?

Все задумались.

— Вы намерены искать его среди гримеров, — сказал де Вит, морщась.

— Я обойду их одного за другим, полковник. Честно говоря, я уже навел справки. Мне посоветовали начать с Совета по искусствам. Далее я обойду все киностудии. Их у нас двенадцать или тринадцать. Конечно, тот, кого мы ищем, может оказаться и «вольным художником», но их круг очень узок. Все всех знают.

— Молодец, — похвалил Гриссела начальник уголовного розыска.

— Поэтому… прошу меня извинить, я ухожу. И людей своих забираю.

— Идите, сержант.

Гриссел вышел первым, и Яуберт отметил, что походка у сержанта стала гораздо увереннее.

«Вот и все, что я могу».

— Капитан!

Все посмотрели на Яуберта.

Яуберт поправил лежащие на столе коричневые папки, взял блокнот и начал его листать. Потом откашлялся.

— По-моему, у нас есть успехи, — сказал он, не уверенный, так ли это на самом деле. — Появились новые сведения, правда, пока непонятно, как свести концы с концами. — Он отыскал последние записи, торопливо сделанные перед самым началом импровизированного совещания. — Позвольте начать с самого начала. Четыре жертвы были знакомы между собой попарно. Судя по всему, Джеймс Уоллес знал Феррейру. Жена Уоллеса уверена, что Феррейра однажды вечером приходил к ее мужу, хотя жена Феррейры утверждает, что ей об этом неизвестно. Мы не знаем, зачем Феррейра приходил к Уоллесу. Далее, мы уверены, что Макдоналд знал Нинабера. Нинабер признал, что был на месте убийства, но…

— Почему я узнаю обо всем только сейчас? — возмутился начальник уголовного розыска.

Петерсен сжался. Де Вит открыл рот и тут же закрыл его.

— Я…

— Дело в том, бригадир, что допрос Нинабера проходил в присутствии его адвоката. Мы обязаны были действовать строго по закону, не отступая ни на йоту. По закону мы не имели права его арестовать, так как у нас было слишком мало улик. Нинабер был известным, влиятельным человеком… — Яуберт безуспешно пытался оправдаться.

— Все равно вы должны были мне сообщить.

— Да, бригадир. Признаю свою вину. Но мы не хотели лишнего шума и по другой причине. За Нинабером была установлена слежка. Мы считали его подозреваемым. Хотели посмотреть, не удастся ли найти связь между ним и остальными. Но родственники предыдущих жертв ничего не смогли подтвердить…

— Все равно вы должны были мне сообщить!

— Вы сказали, у вас появились новые сведения, — вмешался де Вит, надеясь спасти положение.

Яуберт смерил его благодарным взглядом:

— Совершенно верно, полковник. Листая телефонный справочник Нинабера, я заметил, что Нинабер подчеркнул в нем несколько фамилий. В частности, фамилию Макдоналда. И некоей мисс Карины Оберхольцер. В пятницу вечером она выпала из окна своей квартиры в Си-Пойнте на тринадцатом этаже. По словам патологоанатома, на теле нет иных травм или пулевых ранений. Детективы из участка Си-Пойнта говорят, что и признаков борьбы они тоже не обнаружили. Но я не верю в то, что ее гибель — простое совпадение. В пятницу убили Феррейру. В понедельник — Макдоналда, причем на месте убийства оказался Нинабер. Время… Начальник Оберхольцер… она служила секретаршей в «Петрогазе»… так вот, ее начальник уверяет, что в пятницу она, как всегда, была веселой и жизнерадостной. Приятель покойной — владелец портового ресторанчика. Он сказал, что в тот вечер разговаривал с ней по телефону. Она обещала зайти и помочь ему во время вечернего наплыва посетителей. Когда она не появилась, он забеспокоился. В начале одиннадцатого позвонил ей домой, но она не отвечала. Поехать к ней и посмотреть, что случилось, он мог только после работы, но тогда Карина Оберхольцер была уже мертва.

— Значит, у него алиби, — сказал Фос.

— Да, — кивнул Яуберт. — Кстати, алиби для него совсем не лишнее. Карина Оберхольцер была его тайной любовницей. Мерзавец женат. И, по его словам, Оберхольцер все знала.

Сержант уголовного розыска Карл ван Девентер попал в отдел убийств и ограблений благодаря тому, что лучше всех в Кейптауне раскрывал грабежи.

Еще до того, как его перевели в Главное управление, он мог с легкостью сказать, был ли грабитель профессионалом или любителем, всего лишь взглянув на отпечатки пальцев, на замки в доме или просто на парадную дверь.

Подобно гадальщику, который предсказывает судьбу по чаинкам, ван Девентер осматривал место преступления и моментально вычислял преступника. Он был прекрасно знаком с почерком всех известных домушников; иногда достаточно было одного выдвинутого ящика письменного стола или оставленного в пепельнице окурка.

Ван Девентер достиг такого совершенства благодаря огромному интересу к делу, трудолюбию и упорству — проявленным не только на экзаменах в полицейском колледже, но и в так называемом «уличном университете». Он умел подробно, но вместе с тем уважительно расспрашивать обвиняемых, вызывать их на откровенность. Те охотно рассказывали сержанту, каким образом им удалось отключить хитроумную сигнализацию или справиться с самым современным замком.

За долгие годы ван Девентер насобирал целую коллекцию воровских отмычек. О его коллекции в управлении ходили легенды.

Если, допустим, дети знакомого нечаянно спускали ключ от дома в унитаз, сотрудники отдела убийств и ограблений не спешили вызывать сантехника. Они заходили к Карлу ван Девентеру. Если требовалось чуточку отступить от буквы закона и, скажем, незаметно обыскать дом подозреваемого без ордера (и без ключа), вызывали ван Девентера.

Как поступить, если к вам в руки попал запертый кейс, а кодовую комбинацию Оливер Нинабер унес с собой в могилу? Разумеется, кейс нужно отнести ван Девентеру и попросить его поколдовать своими отмычками.

Констебль Сниман разыскал Карла ван Девентера в Дурбанвиле, где тот расследовал убийство, совершенное сатанистами.

— Положите мне на стол. Посмотрю вечером, когда вернусь, — распорядился Девентер.

Верный своему слову, он приступил к работе сразу же, как вернулся на работу. Вынул из внутреннего кармана куртки маленький черный кожаный мешочек, выбрал нужную отмычку, здесь повернул, там нажал… Ровно через сорок четыре секунды после того, как он взял в руки инструмент, два замка кейса открылись, звонко щелкнув.

Наградой ван Девентеру послужило то, что он первый осмотрел содержимое кейса. Он откинул крышку, увидел пистолет «стар» и понял, что трогать ничего нельзя. Пистолет вполне может оказаться орудием убийства, а к орудиям убийства лучше не прикасаться, если не хочешь выйти в отставку раньше срока.

Ван Девентер позвонил Сниману, но тот не подходил к телефону. Он позвонил Матту Яуберту, но того тоже не оказалось на месте. Ван Девентер поступил по инструкции, так, как рекомендуется поступать с ценными вещественными доказательствами. Он спустился в приемную к Мэйвис Петерсен, расписался в книге учета и запер кейс в сейф. Потом попросил Мэйвис передать Сниману или Яуберту, что кейс открыт и они могут его осмотреть.

Ван Девентер не знал, что «стар» — не орудие убийства. Как не знал он и то, что под пистолетом, между другими бумагами, лежит исписанный от руки листок. В списке из нескольких фамилий там присутствует и фамилия убийцы.

Несмотря на то что Карл ван Девентер разбирался в окурках, как гадальщик — в чаинках, ясновидящим он не был.

— Нет, я не предсказываю судьбу по чайной заварке. — Мадам Джослин Лоу широко улыбнулась.

Она стояла на парковке отеля в Ньюландзе, где испустил дух Джеймс Дж. Уоллес. Ее окружала довольно плотная толпа представителей средств массовой информации. Прибыли бригады телеканалов Эй-би-си, «М-Нет», а также фрилансеры, которые надеялись выгодно продать репортаж «Скай ньюс» или Си-эн-эн. Присутствовали и представители Би-би-Би-2 и «Темз телевижн». Подоспели и газетчики, как местные, так и иностранные. Особенно много было представителей британской желтой прессы.

Матт Яуберт, Нуга О'Грейди и Лау скромно притулились сбоку. При виде такого сборища у Лау от изумления отвисла челюсть. Яуберт стоял понурив голову. Ему не хотелось тратить время на ерунду. Сейчас можно было бы заняться другими делами. Например, позвонить Ханне Нортир и сказать: «Привет, док. Может, немного развлечемся в пятницу вечером, сходим на „Цирюльника“?»

Но он обязан находиться здесь, потому что ему нужно забрать назад приобщенные к делу улики. Мадам Лоу лично переговорила с начальником уголовного розыска, а начальник лично попросил Яуберта оказать мадам всемерную помощь.

Яуберт понимал, почему де Вит так настаивал на том, чтобы позвать мадам. Понимал он и то, почему начальник уголовного розыска так просил его помочь медиуму.

Она была симпатичная женщина за сорок, высокая, статная; держалась она с большим достоинством. Кроме того, у нее был внушительный размер бюста.

— По чайной заварке и по ладони гадают цыганки, — говорила тем временем мадам Лоу. — Я же медиум. Медиумы не гадают. Они чувствуют.

Судя по выговору, ясновидящая была женщиной образованной.

— Мне передали обрывки одежды, которую носил один из убитых; посмотрим, удастся ли мне уловить вибрации трагедии, просочатся ли они…

— «Просочатся ли они», — тихо передразнил ее О'Грейди. — Она просто шарлатанка. Но с репортерами обращаться умеет. Ишь как они уши развесили!

Яуберт ничего не сказал, потому что не помнил точно, что такое шарлатанка.

— Я чувствую мощную ауру. Должно быть, здесь собралось много талантливых людей, — сказала мадам. — Но мне придется попросить вас немного подвинуться. Чтобы я могла работать, мне нужно место — и тишина.

Журналисты притихли.

— Если можно, подождите, пожалуйста, вон там. — Длинным, унизанным перстнями пальцем она показала на край стоянки. — И прошу господ фотографов не снимать со вспышкой, когда я концентрируюсь. Позже у нас будет достаточно времени для снимков.

Толпа кротко удалилась туда, куда велела мадам Лоу; телевизионщики поспешили унести подальше камеры и штативы.

Дождавшись, пока журналисты уйдут, ясновидящая повернулась спиной к публике и подошла к тому месту, которое указал ей Яуберт (ему было очень неловко). Лужицы крови на месте убийства Джимми Уоллеса выцвели и почернели; их стало не отличить от бензиновых пятен на асфальте.

Мадам Лоу вынула из целлофанового пакета окровавленную белую рубашку Уоллеса, театрально закрыла глаза и прижала рубашку к груди. Потом она как будто окаменела.

Вдруг Яуберт услышал странные звуки — низкое, монотонное гудение. Он понял, что звуки исходят изо рта ясновидящей.

— М-м-м-м-м-м… — тянула она на одной ноте. Мычание все продолжалось, а она так и стояла на одном месте, выпрямив спину в темном, но модном платье. — М-м-м-м-м-м-м…

Интересно, что может быть общего у ясновидящей и де Вита? Какие отношения их связывают?

Анна Босхофф привела слова из статьи в «Кейп таймс»: «старый друг».

Нет, Анна Босхофф говорила, что на конференциях де Вит ни на кого и не смотрел…

— М-м-м-м-м-м-м…

Перед мысленным взором Яуберта возникла картинка: обнаженная ясновидящая раскинулась на широкой кровати в своей полутемной спальне; кругом паутина, у камина черный кот. Барт де Вит, плотоядно ухмыляясь, ласкает ее внушительный бюст, и мадам страстно мычит:

— М-м-м-м-м-м-м…

Внутри у Яуберта все сжалось. Интересно, почему он снова думает о сексе? Может быть, в предвкушении свидания с психологом Ханной Нортир? Может быть, он надеется приласкать ее, обнимать ее за хрупкие плечики своими большими руками и медленно, постепенно подготовить ее к любви? Ему захотелось нежно поцеловать Ханну в розовые ненакрашенные губы, прижать ее к себе…

Мадам Джослин Лоу шумно выдохнула через рот. Плечи ее устало просели, руки, сжимающие рубашку, скользнули вниз, голова упала на грудь. В такой позе мадам постояла так несколько секунд. Журналисты нерешительно зашушукались.

— Недостаточно, — устало, но решительно заявила ясновидящая. — Поехали дальше!

35

Они переезжали от одного места убийства к другому. Впереди, в «мерседесе», ехала сама мадам с чернокожим водителем, затем детективы в «форде-сьерра», а за ними — целый кортеж: микроавтобусы, тонвагены, лихтвагены, легковые машины с журналистами.

Пока мадам пыталась уловить вибрации последних секунд жизни Ферди Феррейры, Яуберт искал телефонную будку. В потрепанном справочнике он отыскал номер билетной театральной кассы и позвонил. Ему сказали, что в пятницу вечером действительно дают «Севильского цирюльника». А также в субботу и на следующей неделе в среду, пятницу и субботу.

Он спросил, есть ли билеты на вечер пятницы.

Все зависит от того, какие ему нужны места — дорогие или дешевые.

— Только самые лучшие, — заявил он.

— Дорогих билетов осталось мало. Если вы сообщите номер вашей кредитной карты…

Он замялся в нерешительности. Если Ханна Нортир не захочет пойти с ним… Хорошая будет картина — он с Бенни Грисселом среди любителей оперы. Два тупых полицейских слушают сопрано, либретто и прочую дребедень. Но потом решил, что надо настроиться на лучшее. Кто не рискует…

Он заказал два билета, повесил трубку и вернулся на пляж, откуда доносилось знакомое мычание: «М-м-м-м-м-м-м…»

— У меня есть интересные наблюдения, но вам придется дать мне время, чтобы привести мысли в порядок. Постараюсь собраться на обратном пути в гостиницу. Пресс-конференцию созовем на шесть?

Слова мадам Лоу не обрадовали представителей СМИ, но журналисты — народ терпеливый. Они собрали оборудование и вернулись к машинам, выстроившимся в рядок на парковке у пляжа.

— Вот трепло, — высказался О'Грейди, заводя мотор.

Яуберт молчал. Он держал рубашку, которая требовалась мадам для работы, и думал о том, как страшно ему хочется курить. Голова раскалывалась… звенело в ушах. Боже, он готов на все, что угодно, ради сигареты!

— Капитан, я тоже хочу послушать, — заявил Баси Лау. — Можно мне прийти на пресс-конференцию?

— Да.

— Интересно, что она скажет. Уловила ли она по своим вибрациям, что Уилсон был голубой, а Уоллес изменял жене направо и налево?

Проходившая мимо репортер криминального отдела «Аргуса» услышала последние слова Лау и навострила уши. К ее глубочайшему сожалению, больше ничего интересного она не услышала. Она оглянулась по сторонам — нет ли поблизости ее собратьев по перу. Оказалось, что остальные представители прессы уже уехали или стоят где-то в отдалении.

— Кого-нибудь подвезти до отеля? — громко провозгласила она, чтобы Лау ее услышал. Она говорила на африкаансе с сильным английским акцентом.

— Вы сейчас на работу, капитан? — спросил Лау.

— Нет, домой к Нинаберу, — ответил Яуберт.

— Можно мне поехать с вами? — улыбнулся Лау репортерше.

— Разумеется, — обрадовалась та.

— Сыновья Нинабера пока у соседей. Я говорил со старшим. Он сказал, что брат отца уже едет из Аудхорна. Соседи его оповестили. По словам врачей, миссис Нинабер еще под действием снотворного, — сказал Сниман.

— А что письменный стол?

— Вот все, что мы нашли. — Сниман показал на лежащую на полу аккуратную стопку. — Ничего существенного. Семейные реликвии. Свидетельство о браке, свидетельства о крещении, школьные дневники детей, фотографии…

— Молодец, хорошо поработал.

— Что дальше, капитан?

— Ты спросил мальчика про остальных убитых?

— Он таких людей не знает.

— А про Оберхольцер спрашивал?

— Нет.

— Геррит, нам предстоит начать все сначала. Я позвоню миссис Уоллес и миссис Феррейре. Ты бери на себя мать Уилсона и его сослуживцев. Спроси их о Нинабере.

Сниман кивнул и отвернулся. Яуберт понимал: молодой констебль не верит в то, что все убитые были знакомы между собой. Потом Яуберт направился в кабинет Нинабера, мельком оглядел висящие на стенах фотографии и дипломы, сел за стол и вытащил свой блокнот. Доктор Ханна Нортир. Он увидит ее завтра! Но встреча будет официальной. А сейчас он звонит по личному делу. Он набрал ее номер.

«Здравствуйте. К сожалению, сейчас я не могу подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала. Спасибо, до свидания».

Яуберт ничего не сказал. Наверное, у нее сейчас пациент. Он отключился, набрал номер еще раз.

«Здравствуйте. К сожалению…»

Какой у нее приятный голос! Она говорит так, будто ей действительно жаль, что она не может ответить. Такой мягкий, мелодичный голос. Яуберт представлял, как шевелятся ее губы. У нее красивый рот. Красивое узкое лицо, длинный изящный нос. Голос какой-то усталый… Она вынуждена нести на своих хрупких плечиках тяжкое бремя. Постоянно занимается проблемами других людей. Видимо, она никогда не отдыхает по-настоящему, не расслабляется. Может быть, ему удастся ей помочь.

Он тихо положил трубку на рычаги.

Ты влюбился, дурак!

Он машинально похлопал себя по карману, в котором обычно держал сигареты. Потом вспомнил, что бросил курить, и очень расстроился.

Как не вовремя он решил расстаться с дурной привычкой!

О господи, как хочется курить! Даже руки дрожат.

А может, не бросать так резко, а просто курить меньше? Скажем, четыре штуки в день, и не больше. Или три. Три сигареты в день никому не повредят. Одну с кофе… Нет, только не перед бассейном. Первую в кабинете. Часиков в девять утра. Одну — после диетического обеда. И одну вечером, с книжкой и бокалом вина. Кстати, и о выпивке надо подумать. Пивом больше увлекаться нельзя, от него толстеют. Лучше перейти на виски. Решено! Он приучится пить виски.

«Что будете пить, Матт?» — спросит его Ханна Нортир в пятницу вечером, когда пригласит к себе домой и они будут сидеть в гостиной, в мягких креслах. Она поставит диск с какой-нибудь оперой. Музыка будет играть тихо. В углу будет гореть красивый торшер; комната утонет в полумраке.

«Виски, — скажет он. — Пожалуйста, Ханна, мне виски».

Ханна.

Он еще ни разу не называл ее просто по имени.

— Ханна.

Услышав его ответ, она наверняка обрадуется. Виски пьют все культурные люди. Во всяком случае, все любители оперы, наверное. Она встанет и ненадолго выйдет на кухню, чтобы налить им что-нибудь выпить, а он устроится в кресле поудобнее, закинет руки за голову и придумает какие-нибудь умные замечания насчет оперы и своего кровного брата композитора Россини. Потом Ханна вернется, протянет ему бокал, а сама сядет в кресло, поджав под себя ноги, и будет смотреть, как он пьет. У нее чудные карие глаза и густые брови. Они разговорятся, а потом, когда Яуберт почувствует, что время настало, он наклонится к ней и поцелует в губы — мягко, нежно, в виде пробы. И посмотрит, как она отреагирует. А потом, чуть позже…

Он снова набрал ее номер. Ему было до боли жаль Ханну Нортир. Какая тяжелая у нее работа! В голове роились сладкие мечты.

«Здравствуйте. К сожалению, сейчас я не могу подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала. Спасибо, до свидания».

— Говорит Матт Яуберт, — тихо произнес он в трубку. — Я бы хотел… м-м-м… — Раньше он прекрасно знал, что именно хотел сказать, но сейчас оказалось, что говорить трудно. — «Цирюльник». У меня есть два билета на вечер пятницы. Вы не откажетесь пойти со мной? Перезвоните мне домой попозже, потому что сейчас я еще на работе, но не у себя в кабинете и… — Он вдруг испугался, что на кассете не хватит места, и резко оборвал себя: — Большое спасибо! — Повесил трубку, снова похлопал себя по карманам, решил, что три сигареты в день не повредят, и набрал номер Маргарет Уоллес.

К телефону подошел ее сын; он долго звал мать. Яуберт спросил, был ли Джеймс Уоллес знаком с Оливером Нинабером.

— С парикмахером?

— Да.

— Был.

Яуберт подался вперед:

— Откуда он его знал?

— Они оба вышли в финал конкурса на лучшего представителя малого бизнеса. Но победителем стал Нинабер.

Яуберт посмотрел на дипломы. Нашел тот, который искал.

— На церемонии награждения мы сидели рядом. Это было уже… два или три года назад. У него такая красивая жена. Мы с ней прекрасно поладили.

— Они общались потом?

— По-моему, нет. Мне кажется, Нинабер не очень понравился Джеймсу. За столом была какая-то напряженная атмосфера. Наверное, потому, что они были некоторым образом соперниками.

Маргарет Уоллес помолчала.

— Только не говорите, что его тоже…

— Да, — сочувственно и осторожно ответил Яуберт. — Его застрелили сегодня утром.

Он услышал, как она вздохнула.

— Господи боже! — покорно проговорила она.

— Извините, — сказал он вдруг, сам не зная почему.

— Капитан, в чем дело? Джимми был знаком с Феррейрой, а теперь с Нинабером. В чем дело?

— Как раз это я и пытаюсь выяснить.

— Здесь должна быть какая-то связь!

— Да. Итак, вы не знаете, общались ли они между собой потом?

— Нет, вряд ли. Джимми после никогда не говорил о Нинабере.

— Что ж, спасибо, миссис Уоллес.

— Капитан… — нерешительно начала она.

— Что?

— Сколько времени вам понадобилось, чтобы… То есть сколько времени, после того как… ваша жена… скончалась?

Яуберт задумался. Он не мог сказать Маргарет Уоллес правду. Нельзя говорить, что прошло больше двух лет, а он по-прежнему не может выпутаться из паутины. Пришлось солгать, чтобы у женщины с разными глазами появилась надежда.

— Около двух лет.

— Боже! — воскликнула она. — Боже!

Гриссел понимал, что гример театрального отделения Совета по искусствам не может быть грабителем по кличке Солнышко, потому что гример была женщиной. Интересная женщина, хотя и не красавица. У нее были очень короткие волосы темно-рыжего цвета, лицо открытое и умное. Она курила длинную сигарету и много жестикулировала.

— Тот, кто вам нужен, работает в кино, — заявила она низким голосом. Потом показала ему висящие на стене фотографии актеров и актрис. — Их сняли во время производства или репетиций. Взгляните на грим. Обратите внимание на глаза, на губы, на одежду. Театральные актеры гримируются по-другому. Гуще, чтобы зрителям в задних рядах тоже было видно. Да, некоторые приемы совпадают. — Она ткнула в один из снимков, разложенных Грисселом на журнальном столике. — Я бы тоже смогла его «состарить», но морщины прорисовала бы четче, глубже. Он прибегает к помощи латекса. Я рисую морщины карандашом. Латексом я бы, например, подчеркнула двойной подбородок. Да, тот, кого вы ищете, — киношный гример. Сейчас сами убедитесь. Вот смотрите. — Она показала на снимок «Элвиса». — Видите, как у него выпирают щеки? Лицо выглядит шире. Такой эффект достигается с помощью резины; полоски приклеивают к щекам изнутри. Если загримировать таким образом театрального актера, он просто не сможет говорить. А ведь на сцене нужно говорить, причем громко и выразительно, чтобы было слышно зрителям на галерке! А вот в кино озвучка часто происходит после съемок. И следующий снимок. Это не театральная борода. Театральная волосяная борода стоит намного дешевле киношной, потому что зрители не видят ее вблизи. Если вы подойдете вплотную к актеру в театральном парике, вы сразу поймете, что борода у него ненастоящая. То же самое относится к бороде и усам.

Гримерша затушила окурок и тут же закурила новую сигарету.

— Есть ли такие, кто работает и в театре, и в кино?

— Нет. А может, и есть. Но я таких не знаю. Театральный мир довольно узок. Нас здесь всего четыре или пять человек. И я не знаю ни одного, который работал бы и в кино. Любителей у нас тоже нет, не та область. Наша профессия — своего рода искусство.

— Сколько у нас киношных гримеров?

— В Кейптауне? Честно говоря, не знаю. Четыре-пять лет назад ни одного не было. Сейчас стало модно приезжать в Кейптаун, вести богемный образ жизни и умирать с голоду. Не знаю, сколько у нас сейчас киношных гримеров. Наверное, человек десять-пятнадцать… Не более двадцати.

— Есть у них профсоюз или что-то в этом роде?

Она рассмеялась; Гриссел заметил, что от курения зубы у нее желтоватые, что, впрочем, не делало ее менее привлекательной.

— Нет.

— С чего мне начать поиски?

— Я знаю одного парня, владельца центра производства ТВ-программ. Я дам вам его номер телефона.

— Центр производства ТВ-программ?

— Фильмопроизводство. Официально он называется «производитель программ». Но постоянных служащих у него нет. Компания очень маленькая. Он нанимает операторов, гримеров, режиссеров, звуковиков и так далее, со стороны. В общем, у моего знакомого должны быть телефоны всех нужных людей.

— Сколько зарабатывает гример в кино?

— В Голливуде — наверное, много. А у нас быть «свободным художником» нелегко.

— Наверное, именно поэтому он грабит банки, — сказал Гриссел, собирая свои снимки.

— Вы женаты? — спросила гримерша.

— Разведен, — ответил Гриссел.

— У вас кто-нибудь есть?

— Нет, но я собираюсь вернуться к жене. И детям.

— Жаль, — сказала гримерша, закуривая очередную сигарету. — Сейчас найду вам его телефон.

— Спасибо, что пришли, дамы и господа. Сегодняшний день для всех нас выдался трудным, и я постараюсь не тратить время понапрасну. Но сначала позвольте мне в течение нескольких минут кое-что объяснить.

Мадам Джослин Лоу стояла на сцене в конференц-зале отеля «Капское солнце». Перед ней сидели шестьдесят четыре представителя прессы и один сотрудник отдела убийств и ограблений.

— Способность к ясновидению нельзя развить в себе искусственно. Мне такая способность была дарована милостию Божией. Когда полиция просит помочь найти убийцу, я не требую платы. Помогая восстановить справедливость, я лишь вношу свою скромную лепту в общее дело и тем самым благодарю Господа. Не все верят в мои силы. Среди вас тоже наверняка найдутся скептики. Но я прошу об одном: дайте мне попробовать. Не судите меня до тех пор, пока следствие не будет закончено. И только тогда мы узнаем, сумела ли я чем-нибудь помочь.

Лау хмыкнул. Помощница, надо же! Всю обратную дорогу из Мелкбоса они с женщиной-репортером увлеченно беседовали. Обсуждали мадам. Репортерша заявила, что считает лондонскую ясновидящую обманщицей. Баси Лау соглашался. Потому что пусть даже сама репортерша не была красавицей, но ее попка замечательно смотрелась в джинсах. Если он верно разыграет свои карты, возможно, сегодня вечером ему повезет.

— Позвольте мне приступить к тому, ради чего вы все здесь собрались.

Несколько репортеров язвительно похлопали. Ясновидящая снисходительно улыбнулась:

— Уверяю вас, мне пришлось нелегко. Ведь первое трагическое событие произошло две недели назад. Время, к сожалению, ослабляет ауру. Она, как звук, проникает сквозь пространство. Чем дальше вы от нее, тем она слабее. Кроме того, если убийство совершено в общественном месте, например на автостоянке, на пляже или в лифте, восприятию мешают другие вибрации. Если снова воспользоваться сравнением со звуком, могу сказать: я словно одновременно слышу много голосов. Выбрать тот, который нужно, очень трудно.

Вот, подумал Лау, она уже ищет отговорки. Журналисты, сидящие вокруг, зашептались. Наверное, его мысли разделяли многие.

— Вижу, некоторые из вас считают, будто я заранее ищу отговорки.

Господи, подумал Лау, она умеет читать мысли!

— Но еще раз прошу вас отложить окончательное суждение на потом, потому что я достаточно впитала, чтобы составить довольно четкую картину.

В зале внезапно стало очень тихо. Слышалось только жужжание кондиционера и видеокамер.

— Прежде всего, я почувствовала много ненависти и страха. Даже на стоянке в Ньюландзе. Ненависть и страх осязаемы, их как будто можно потрогать рукой.

Репортеры бешено строчили в своих блокнотах.

— Уверяю вас, для того, чтобы ненависть была такой сильной, ей пришлось копиться много лет. И страх… он тоже зародился не сейчас. Я вижу… — Мадам Джослин Лоу закрыла глаза и выставила вперед руки, как будто защищаясь. — Фигура ожесточенная, сломленная, всецело поглощенная одной мыслью. Ею руководит не разум; ее рассудок — всего лишь тень. Она движется в сумерках, большая, внушительная, как хищник, который жаждет отомстить. Вот фигура входит в слабый участок призрачного света… На нем широкополая шляпа. Медленно проступают черты лица, тупые, искаженные. Глаза излучают ненависть. По-моему, борода. Я чувствую бороду, светлую по оттенку, возможно светло-рыжую, густую. Борода закрывает подбородок и щеки. Вижу черный плащ. Руки. Крупные, грубые, унаследованные от многих поколений предков, привыкших к тяжелому физическому труду. Он придерживает на боку необычное оружие. Он выжидает, он ищет. Хищник, воин из древних времен, похожий на призрак, посланец древней, забытой эпохи. Но он из плоти и крови, он настоящий, и ненависть и страх у него неподдельны…

Ясновидящая открыла глаза, постояла неподвижно, взяла с кафедры стакан воды и отпила маленький глоток.

— Поймите меня правильно. То, что я делаю, очень утомительно. — Мадам Лоу выпила еще воды. Потом спокойно, без надрыва и тихо, но так, что голос ее был слышен во всех углах зала, продолжала: — У меня есть основания полагать, что убийства совершены по политическим мотивам. Я говорю не об очевидных мотивах, которые были бы понятны нам с вами. Преступник руководствуется собственной логикой, его ведет больной рассудок. Его… Да, я чувствую мужчину. Но мужчину странного, необычного. Преступник осознает, что несет тяжкое бремя, он чувствует себя в ответе за судьбы страны.

— Вы считаете, что он — африканер? Бур? — не мог удержаться от вопроса репортер «Уикли мейл».

Ясновидящая улыбнулась:

— Я не слышала, сэр, с каким акцентом он говорит.

Собравшиеся разом заговорили; кто-то засмеялся. Напряжение понемногу спадало.

— Но вы говорили, у него рыжая борода. Значит, он белый?

— Белый? Да. Цвет кожи я могу определить точно.

— И он носит шляпу?

— Да.

Репортеры вскакивали с мест, протягивали вперед микрофоны. Мадам Лоу подняла вверх левую руку, унизанную перстнями. На свету заблестели, переливаясь, драгоценные камни.

— Минуту терпения. Я уже почти закончила. Но хочу кое-что добавить.

В зале снова стало тихо.

— Я почувствовала, что он носит шляпу. Но это не значит, что он носит шляпу всякий раз, как спускает курок. Я также ощутила длинный черный плащ. Но… повторяю, это всего лишь вибрация. Возможно, ему просто нравится так одеваться. Но есть и кое-что другое. Он не живет в Кейптауне постоянно. У него нет здесь дома. Его дом надо искать не здесь. Он живет на просторной равнине, освещаемой ярким солнцем. Из того места, где стоит его дом, не видно гор. Но там есть река, которая пересыхает в жару. Вот где убийца напитывается ненавистью и страхом. Вот где он черпает темную, злую энергию, которая толкает его на убийства… А теперь я с удовольствием отвечу на ваши вопросы. Но имейте в виду: я открыла вам все, что мне известно.

Руки взметнулись вверх, и вопросы посыпались один за другим.

Репортерша «Аргуса» повернулась к Лау и улыбнулась:

— А вы что думаете? Каково мнение полицейского?

— По-моему, полная хренотень, — брякнул Лау и тут же пожалел о том, что употребил такое резкое слово. Некоторым женщинам не нравится, когда мужчины ругаются, а он не хотел испортить впечатление о себе.

— Я тоже так считаю. — Репортерша улыбнулась. — Позвольте угостить вас пивом?

— Ни в коем случае, — галантно возразил Лау. — Я сам вас угощу.

На ужин Яуберт приготовил себе куриное рагу: 60 граммов курицы без кожи, 60 граммов обезжиренного соуса, 125 миллилитров смеси овощей, сколько угодно вареной (и совершенно безвкусной) цветной капусты — плюс одна жировая единица.

А на десерт — одна душистая сигарета «Уинстон» и рюмочка виски.

Его жизнь отныне измерялась в граммах.

Но он заранее предвкушал удовольствие от сигареты и виски. Благодаря им пресный вечер вдруг расцветился яркими красками. Это его награда.

После того как он позвонил Гейл Феррейре и услышал отрицательные ответы на свои вопросы, он заехал в винный магазин и купил себе бутылку виски «Гленфиддиш», потому что это была самая дорогая марка. Ему хотелось пить хорошее виски, а не какое-нибудь дешевое пойло с шотландским названием, продающееся в отделе «Товары со скидкой». Потом он заехал в кафе и купил пачку «Уинстона». Теперь сигареты лежали на столе; пачка была еще не вскрыта и сулила неземное блаженство. Да, он получит удовольствие! Как приятно чиркнуть спичкой (ведь зажигалку он выкинул утром, вместе с «Бенсон и Хэджис — суперлегкими»), глубоко затянуться…

Зазвонил телефон. Он побежал в комнату, торопливо дожевывая цветную капусту.

— Яуберт.

— Это Ханна Нортир.

Сейчас он безошибочно уловил усталость в ее голосе. Ему захотелось немедленно помчаться к ней и утешить ее, сказать, что все будет хорошо.

— Не уверена, что это удачная мысль, — продолжала она, и Яуберт вдруг пожалел, что пригласил ее в оперу.

Он не знал, что сказать.

— Вы ведь мой пациент.

Ах да! Как же он мог забыть? Как мог поставить ее в такое неловкое положение? Ему хотелось придумать какой-то достойный выход.

— Но мне нужно где-то бывать, — продолжала она, как будто уговаривала саму себя. — Можно я дам вам окончательный ответ завтра?

— Да.

— Спасибо, Матт, — сказала она и повесила трубку.

Он вернулся на кухню.

Репортерша оказалась умной, как обезьянка. Она выждала, пока они заказали по пятой кружке пива в баре отеля «Капское солнце».

— Я слышала, покойный Уоллес изменял жене направо и налево.

Она не спрашивала, а утверждала; говорила она на африкаансе, но иногда переходила на родной английский, потому что, хоть она и умела пить, куда ей было угнаться за полицейским!

— Вы, журналисты, всегда все знаете, — с искренним восхищением проговорил Лау.

Но ей требовался другой ответ.

— На самом деле я не знаю почти ничего.

— Насчет Уоллеса — все так и есть. Он был всегда готов сходить налево. Можно сказать, до самого последнего дня. В тот день он развлекался в отеле с одной блондинкой, а когда вышел, его и подстрелили.

— Но он был женат.

— Что не помешало ему обработать блондинку. — Неожиданно до Лау дошло, что он слишком разоткровенничался. — Но вы не… вы ведь не станете меня цитировать?

— У меня рот на замке. — Она улыбнулась.

«Сегодня мне везет», — подумал Лау.

— Да, он развлекался с одной блондинкой, приезжей из Йоханнесбурга. Сотрудницей компьютерной фирмы. Уоллес угостил ее обедом, а потом затащил в постель. Ван дер Мерве… где-то у меня записано, как ее зовут. — Лау вытащил блокнот, полистал, хлебнул пива. — Элизабет ван дер Мерве. Но она его не убивала. Такие вещи понятны сразу.

Он залпом допил пиво.

— Повторим?

— Почему бы и нет? — Она снова перешла на английский: — Вечер только начался! — И она наградила Лау многозначительным взглядом.

36

Нинабер знал Макдоналда и Уоллеса. Уоллес знал Феррейру.

Есть еще Оберхольцер. И Уилсон, который никак не вписывается в общую картину.

Накануне вечером, после обескураживающего разговора с Ханной Нортир, Яуберт принялся обдумывать дело со всех сторон. И сейчас, в бассейне, он тоже думал. Кусочки головоломки никак не желали складываться.

Чувство было знакомым: сознание, что каждая мелочь что-то значит, но улик недостаточно, чтобы распутать дело, набрать достаточно сведений и составить полноценную версию. Он испытывал досаду и раздражение, потому что не знал, где искать. Возможно, ответ уже есть, возможно, ответ совсем рядом. Иногда нужно просто изменить угол зрения. Придумать новый подход.

Вчера ночью он испробовал все, что можно.

Владелец фирмы по рассылке почты. Ювелир. Безработный плотник. Рыбак. Парикмахер.

Сорок лет, тридцать с чем-то, пятьдесят, сорок, сорок.

Успешный человек, ни то ни се, успешный, так себе, успешный.

Бабник. Гей. Любитель порнушки. Насильник. Был ли Нинабер верен жене? Пока неизвестно.

Карина Оберхольцер… При чем здесь Оберхольцер? Да и замешана ли она в дело? У нее был роман с женатым мужчиной, португальцем. Может быть, до португальца у нее был роман с Нинабером? Яуберт плыл и намечал дела на сегодня. Позвонить в больницу. Выяснить, можно ли сегодня навестить миссис Нинабер. Поговорить с начальником Оберхольцер. Где она работала раньше? Еще раз позвонить волосатому Вальтеру Схютте из «Квикмейла». Знакомо ли ему имя Карины Оберхольцер?

Что доктор Ханна Нортир захочет обсудить с ним сегодня?

Только бы не разреветься, Господи, только бы снова не разреветься!

Надо увести разговор подальше от Лары. Он не сможет завтра вести Ханну в оперу, если сегодня будет говорить о Ларе.

Ханна умеет развязывать язык. В уме ей не откажешь. Может снять с него шкурку, как с апельсина, и добраться до мякоти. Она слишком умна для него.

Может, не стоит идти к ней сегодня? Позвонить, сказать, что поиски маньяка с маузером требуют слишком много сил и он не успевает. Он придет к ней в следующий четверг, как обычно. Но в оперу-то они пойдут?

Яуберт без труда подтянулся, выпрыгнул на бортик, не замечая, что совсем не запыхался. С мыслями о работе он проплыл гораздо больше обычного. Он оделся, поехал на Касселсвлей, стараясь не смотреть на крупные газетные заголовки:

«Медиум говорит, что убийца — бур!»

Передовица в «Бюргере» называлась так:

«Жизнь „короля парикмахеров“ оборвалась!»

Буквы назойливо лезли в глаза, но Яуберт так напряженно думал, что не вникал в смысл.

Анна Босхофф сказала, что убийца «набирает обороты». Больной человек, который не отдает себе отчета в своих поступках. И он, Яуберт, ничего не может поделать, чтобы остановить его. Когда маньяк снова нанесет удар?

Вечер. Середина ночи. Раннее утро. Раннее утро. Раннее утро.

Он убивает не в разгар дня. Чем ты занимаешься весь день, ублюдок? А может, ты просто не имеешь возможности следить за своими жертвами в течение дня?

Яуберт ехал на работу привычным маршрутом, как каждое утро. Он не смотрел по сторонам и не догадывался о сюрпризе, спрятанном в сейфе, в кейсе покойного Нинабера.

— Сержант ван Девентер сказал, что положил кейс в сейф, — сказала Мэйвис Петерсен, как только он вошел в здание.

Яуберт поблагодарил Мэйвис, попросил разрешения забрать вещественное доказательство, расписался в книге и унес кейс с собой в кабинет. Положил кейс на стол, достал пачку «Уинстона», положил рядом с кейсом, сходил в комнату отдыха и налил себе большую кружку черного несладкого кофе. Вернулся, сел в кресло, закурил сигарету и глубоко затянулся.

Хорошо!

Отпил глоток крепкого растворимого кофе, снова затянулся…

На кейсе стоял оттиск: «Настоящая буйволовая кожа».

Он откинул крышку. Сверху лежал пистолет, он стоял на предохранителе. Яуберт достал блокнот и записал:

«Вопросы к Антуанетте Нинабер: он всегда носил с собой пистолет? Знал ли он Оберхольцер? Феррейру? Уилсона? Был ли верным мужем?????»

Отложил ручку и блокнот, вынул пистолет, понюхал ствол. Из него явно давно не стреляли; кроме того, его не мешало бы почистить. Зачем ты таскал с собой пистолет, Оливер? Яуберт отложил пистолет в сторону, взял сигарету, снова затянулся.

Черная книжечка с золотыми уголками. Ежедневник и блокнот. Яуберт открыл ежедневник на дате первого убийства. 2 января. Ничего особенного. Стал листать дальше. 3, 4, 5, 6, 7, 8 января. Встречи с неизвестными ему людьми. «День рождения Олли». Один из сыновей. 9, 10, 11-е…

И вдруг Яуберт увидел список.

«Мак Макдоналд. Карина Оберхольцер. Яквес Кутзе». И ниже: «Эстер Кларк».

Матт Яуберт забыл о сигарете, зажатой между пальцами. Он перечитал список. Потом встал и подошел к двери.

— Нуга! — закричал он что было мочи, высунувшись в коридор. — Сниман! Баси! — В его голосе послышались новые нотки. Он закричал снова, еще громче.

«Мэттью, он больной. Он очень серьезно болен. Не отдает себе отчета в своих поступках».

Теперь его движущей силой были слова Анны Босхофф. Он остановит ублюдка! Он позаботится о том, чтобы Яквес Кутзе и Эстер Кларк не отправились на тот свет раньше времени. Яуберт чувствовал себя как утопающий, которому бросили спасательный пояс, как кочевник в пустыне, который вдруг увидел оазис. Как полководец перед началом решающей битвы.

В конференц-зале было людно и шумно. Яуберт сидел у стены. Рядом с ним — О'Грейди. Они раздавали списки с фамилиями. Сотрудники, которых выделили в помощь оперативно-следственной группе, выстроились в очередь. Их разбили на команды по двое. Приказ: найти именно того Кутзе и именно ту Кларк. Скупые зацепки — список с фамилиями и фотографии жертв маньяка с маузером. И Карина Оберхольцер.

— Здесь целых пятьдесят четыре Кутзе, мать его за ногу, — ворчал О'Грейди, листая телефонный справочник.

— И сотни баб по фамилии Кларк, — вторил ему Сниман.

— Кстати, — вспомнил Яуберт, — на всякий случай надо искать еще Кутзее с двумя «е» на конце, а также проверить женщин с фамилиями Кларкс и Клак.

— Еще сотня, — в отчаянии проговорил Сниман.

— Ничего страшного, — ответил Яуберт. — Все закончится сегодня. — Он говорил веско, решительно.

Вошел де Вит. Яуберт доложил о развитии событий и попросил прислать еще людей. Де Вит, страшно разволновавшись, затрусил к себе в кабинет звонить начальнику уголовного розыска и окружному комиссару.

Лау явился позже всех; от него несло перегаром, зато он то и дело расплывался в довольной улыбке. Яуберт поручил ему расспросить родственников убитых в связи с новыми именами. Потом они спустились в конференц-зал, чтобы проинструктировать новеньких. Надо искать конкретных людей. Придется опросить массу мужчин с именем «Я. Кутзе» и не меньше женщин с именем «Э. Кларк». Да и первая буква имени может оказаться не той. Вполне возможно, что Яквес — второе имя, а на самом деле человека, которого они ищут, зовут по-другому. Но с чего-то ведь надо начинать.

— Покажите им снимки. Прочитайте все имена и фамилии. Следите за ними внимательно, потому что они могут лгать, — инструктировали они помощников. Нинабер солгал, что не знает Макдоналда и Уоллеса, и в результате его убили. Что скрывал Нинабер? Зачем ему понадобился пистолет? Всегда ли он носил его с собой?

Сниман поспешно ксерокопировал список, найденный в кейсе Нинабера. Яуберт подгонял его.

Зал постепенно заполнялся. Прибыли помощники из участков. Из Парла и Фиш-Хука, со Столовой горы и из Стелленбоша. Не все были довольны, что их бросили на прорыв. Ведь каждый из них занимался и своими делами, расследовал другие преступления. Но многие радовались смене обстановки и возможности поучаствовать в поимке знаменитого маньяка.

— Позвоните в больницу. Спросите, можно ли поговорить с женой Нинабера, — велел Яуберт Герриту Сниману, раздав последнюю стопку фотокопий.

Сниман быстро убежал. Яуберт и О'Грейди продолжили инструктаж.

— Врач говорит, что она пришла в сознание, но пока не может никого видеть, — доложил Сниман, когда вернулся.

— Посмотрим, — проворчал Яуберт. — Вот, раздайте остальное. Я еду в больницу.

В Крайфонтейне, на пустыре между школой Олкерс и железнодорожными путями, стоял большой шатер. У входа поставили рекламное объявление: «Храм Спасителя. Богослужения: среда — 9.00; воскресенье — 9.00, 11.00, 19.00».

Рядом с шатром, под брезентовым навесом, стоял большой автоприцеп «Спрайт-Альпин». Пастор Пауль Яквес Кутзе сидел внутри, на диване, который при необходимости раскладывался в двухместную кровать. Пастор готовился к вечерней службе.

Кутзе и не подозревал, что его разыскивают почти все сотрудники уголовного розыска. Телевизора у него не было, а газет он не читал. Во время своих вдохновенных проповедей он часто называл средства массовой информации «орудиями дьявола».

Он был погружен в работу, обдумывал фразы, которые произнесет с сосновой кафедры, шептал слова Священного Писания, которые скоро обрушатся на прихожан, усиленные динамиками.

«Ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления…»[6]

* * *

— Сержант, сведения, которые вы запрашивали, у меня, — сказала секретарша управляющего подразделением Премьер-банка.

Гриссел сдвинулся на край стула и достал ручку, чтобы записывать.

— Я весь внимание, — сказал он.

— Пять из четырнадцати человек, чьи фамилии вы перечислили, являются клиентами «Премьера». Карстенс, Гелденхёйс, Милош, Радеманн и Стюарт.

— Дальше! — нетерпеливо воскликнул Гриссел, закончив писать.

— Карстенс и Радеманн — женщины. Из троих оставшихся мужчин двое — трудные клиенты.

— Да?

— Милош и Стюарт. Милош задолжал банку сорок пять тысяч рандов; за последние два года он шестнадцать раз просрочивал выплату процентов.

Гриссел присвистнул.

— Мы заморозили его счет для безналичных расчетов. Сберегательного счета в нашем банке у него нет. Банк подал на него иск; мы пытаемся вернуть деньги через суд. У Стюарта два месяца назад отобрали машину после того, как он шесть месяцев подряд не платил проценты. Общая сумма его задолженности составила девятьсот восемьдесят рандов семьдесят шесть центов. Его чековая книжка и кредитная карта также были заморожены. У него есть в нашем банке и сберегательный счет. На балансе пятьсот сорок три ранда восемьдесят центов.

Гриссел все записал.

— Сержант, — сказала секретарша сладким голоском, — мой начальник просил еще раз напомнить вам, что все полученные сведения сугубо конфиденциальны.

— Естественно. — Гриссел широко улыбнулся.

— Доктор, я вас прекрасно понимаю, но и вы меня поймите. На свободе разгуливает маньяк. По мнению криминалистов, он совершенно неуправляем. А у вас лежит женщина, которая может предотвратить дальнейшее кровопролитие.

Яуберт гордился собой за то, что подобрал такие верные слова.

— Капитан, вы не понимаете. Ее состояние весьма… Она балансирует на краю пропасти. И я, как врач, первым делом обязан защитить ее.

Яуберт решил разыграть козырную карту.

— Доктор, я ведь могу обратиться в суд и потребовать судебное предписание.

— Капитан, судья прислушается и к моим доводам.

Шах! Они стояли лицом к лицу в коридоре частной клиники. Врач был низкорослый, тощий, с темными кругами под глазами.

— Пойду спрошу, согласна ли она.

— Буду вам очень признателен.

Врач открыл дверь и скрылся. Яуберт не знал, куда девать руки. Заложил за спину, сунул в карманы. Перепалка с врачом совсем расстроила его. Времени и так мало, а тут… Он начал расхаживать туда-сюда по толстому ковру.

В коридор вышел врач:

— Она вас примет. Говорит, что многим вам обязана.

— Спасибо, доктор.

— Даю вам пять минут, капитан. И будьте с ней помягче. — Он придержал дверь, пропуская Яуберта вперед.

Антуанетта Нинабер выглядела ужасно. В углах рта залегли глубокие складки. Глаза запали, осунувшееся лицо, туго обтянутое кожей, похоже на череп. Она лежала утопая в подушках; верхняя часть тела слегка приподнята. Из запястья торчит игла, прикрепленная к трубке капельницы. На ней была голубая ночная рубашка. Светлые волосы разметались по подушке безжизненной массой.

Яуберт подошел к кровати.

— Мне очень жаль… — начал он, чувствуя себя очень неловко.

— Мне тоже, — глухо ответила она.

Снотворное еще не до конца вышло из организма; Яуберт заметил, что смотрящие на него глаза слегка не в фокусе.

— У меня к вам несколько вопросов. Если устанете, скажите.

Антуанетта Нинабер кивнула в знак согласия.

— Был ли ваш муж знаком с Ферди Феррейрой или Дрю Уилсоном?

Прошло несколько минут, а потом она покачала головой: нет.

— С Кариной Оберхольцер?

— Нет.

— Яквесом Кутзе?

— Нет.

— Эстер Кларк?

— Нет… — ответила она дрожащим голосом.

— Ваш муж обычно носил с собой в кейсе огнестрельное оружие?

Глаза Антуанетты Нинабер закрылись. Шли секунды. В коридоре послышались шаги.

Слышит ли она его?

Ее глаза открылись.

— Нет, — ответила она. В уголке глаза набухла слеза; она стекла по бледной щеке, упала на голубой ворот сорочки, где не сразу впиталась в материю.

Яуберта раздирали противоречивые чувства. Время не ждет; надо спросить ее, был ли муж ей верен. Но такой вопрос нельзя задавать — по крайней мере, сейчас. А если как-нибудь иначе, помягче? «Был ли ваш брак счастливым?» Антуанетта Нинабер смотрела на него выжидательно и затравленно, как будто она была зверем, а он — охотником и целился в нее из дробовика.

— Спасибо, миссис Нинабер, — сказал он. — Надеюсь, вы скоро… желаю вам всего доброго.

Ее губы едва слышно прошептали:

— Спасибо. — Бывшая кинозвезда отвернулась, уткнулась в подушку.

Яуберт сидел в своем кабинете, прижав к уху телефонную трубку.

Жулио да Коста сказал, что Карина Оберхольцер вроде бы упоминала имена Яквеса Кутзе и Эстер Кларк, но подробностей он не помнит.

— Она была такая болтушка, капитан. Постоянно что-то рассказывала. И смеялась. Очень живая девушка. Любила веселье, вечеринки, любила людей. Работала она только ради денег и для того, чтобы скоротать время. А по-настоящему ее жизнь начиналась по вечерам. Так мы с ней и познакомились. Однажды в пятницу вечером она пришла ко мне в ресторан — уже поздно, в первом часу ночи. Вместе с толпой друзей.

— А дальше?

— Капитан, вы и сами знаете, как это бывает. Нельзя все время только работать. И вы знаете, как тяжело, когда дома жена.

Яуберт промолчал. С подобной проблемой он не сталкивался.

— Это ведь не запрещено законом, — оправдывался да Коста. — Да и потом, я у нее был не первый.

— Откуда вы знаете?

— Мужчина всегда знает такие вещи, капитан. Если бы вы были знакомы с Кариной, вы бы поняли, что я имею в виду. Она была горячая штучка.

— Она рассказывала вам о своем прошлом?

— Она только говорила, что не хочет, чтобы жизнь проходила мимо. Она хотела наслаждаться каждой минутой.

Яуберт закончил разговор.

Карина Оберхольцер из Кеймуса. Часто смеялась, любила болтать и всю свою недолгую жизнь радовалась на полную катушку. Старательная провинциалка, дочь фермера, любовница католика-португальца — и, возможно, многих других мужчин. Неужели у нее не было по-настоящему близких друзей, которым она поверяла бы свои тайны?

Он нашел телефон родителей Карины, набрал междугородний код, стал ждать. Его соединили не сразу. Ответил женский голос — прислуга.

— Хозяев сейчас нет. Уехали в Йоханнесбург встречать сына.

Яуберт достал из ящика стола пластиковый контейнер и открыл его. 60 граммов обезжиренного творога; четыре рисовые лепешки; помидор, авокадо, латук-салат с небольшим количеством салатной заправки. Умереть можно от голода. Но сегодня, по крайней мере, у него есть «Уинстон». Сигарета станет наградой за труды. Хоть какое-то удовольствие.

В коридоре послышались торопливые шаги. Кто-то бежал.

Нашли кого-то, догадался Яуберт.

В кабинет ворвался Лау:

— Капитан, маньяк убил Яквеса Кутзе! Меньше часа назад! И его видели!

Двоим парнишкам-шестиклассникам очень хотелось взглянуть на труп, но полицейские и слышать ничего не хотели. Пришлось мальчишкам ждать поодаль, за канатами-растяжками, на которых держался шатер. К шатру одна за другой подъезжали полицейские машины. И все равно это было гораздо интереснее, чем два урока биологии, которые они пропускали.

Детектив, приехавший одним из первых, подошел к ним еще с одним человеком, здоровяком.

— Вот эти ребята, капитан.

— Спасибо, — сказал здоровяк и протянул им большую руку. — Матт Яуберт, — представился он.

— Меня зовут Джереми, сэр.

— Невилл, — сказал второй.

Они обменялись рукопожатиями.

— Давайте рассказывайте.

— Сэр, это не вас позавчера показывали по телевизору?

Яуберт пожал плечами:

— Может, и меня.

— Значит, его прихлопнул маньяк с маузером?

— Да, возможно.

— Ух ты! Он их отстреливает одного за другим! — воскликнул мальчишка с нескрываемым восхищением.

— Мы его поймаем.

— Сэр, мы видели только его машину, — сказал Джереми. — Мы услышали выстрелы. Мы стояли за сараем для тракторов, когда услышали выстрелы, но тут проехал поезд, и мы толком ничего не поняли. Тогда мы подошли поближе, чтобы взглянуть, что происходит. И заметили машину.

— Какая марка?

— Как говорится, мнения разделились.

— Ты, тупица, не можешь отличить одну машину от другой! — воскликнул другой мальчик.

— Я-то разбираюсь в машинах. А вот тебе не мешает сходить к окулисту!

— Заткнись! — воскликнул Невилл, но беззлобно. Видимо, друзья часто ссорились.

— У него «уно», сэр, белый «фиат-уно». По-моему, двигатель бензиновый, а не дизельный, но я не уверен. Просто у машин с дизельным двигателем всегда бывают такие яркие полосы и жалюзи.

— Нет, сэр, у него «фольксваген-ситигольф». Белый. Я всегда узнаю «гольф» сзади, потому что у моего брата точно такой же. Он тоже служит в полиции, сэр. В Натале. Они стреляют зулусов.

— Заткнись, — сказал Джереми, — а то тебя посадят.

— Ты уверен, что это «фиат-уно»?

— Да, сэр.

— Номер запомнил?

— Мы пришли слишком поздно. Увидели его только сзади, когда он уже отъезжал.

Яуберт прикинул расстояние между площадкой у школы и дорогой, по которой уехала машина.

— Вы его не разглядели?

— Нет, сэр.

— Что ж, ребята, спасибо вам большое. И если кто-нибудь из вас вдруг переменит свое мнение насчет марки машины, дайте мне знать. Я работаю в отделе убийств и ограблений.

— Да, сэр, конечно.

Он уже собирался подойти к автоприцепу, когда его окликнул Джереми:

— Сэр!

— Что?

— А может, нам все-таки можно взглянуть на труп?

Яуберт с трудом удержался от улыбки.

— Нет, ребята. — Он покачал головой. — Зрелище не из приятных.

— Много крови, сэр?

— Несколько ведер.

— А дырки от пуль?

— С кулак, — бессовестно солгал Яуберт.

— Ух ты! — воскликнул Джереми.

— Вот это да, — восхищенно протянул Невилл. — Его маузер — настоящая пушка.

Мальчишки ушли, оживленно переговариваясь. В их кругах подобные сведения стоят целое состояние.

37

Труп нашли двое новичков, приданных в подкрепление оперативно-следственной группе.

— Скорее всего, мы с убийцей разминулись всего на несколько минут. Кровь еще не свернулась.

Труп лежал в автоприцепе; первый выстрел угодил Кутзе в голову. Второй выстрел — в сердце. Так убийца поступал со всеми предыдущими жертвами, за исключением Макдоналда.

Если бы только он заглянул в тот кейс на день раньше! Но откуда ему было знать? Яуберт подошел к «сьерре», вызвал по рации О'Грейди. Надо отозвать людей, которые ищут Яквеса Кутзе. Теперь все силы надо бросить на поиски Эстер Кларк. Он должен спасти хотя бы одного человека.

— Капитан! — позвал его Лау из прицепа. — Нашли его адрес. Он жил в Дурбанвиле.

По крайней мере, ясно одно. В «список Нинабера» вошли не случайные люди. И в нем осталось только одно имя.

Яуберт позвал Лау, и они поехали в Дурбанвиль. Кутзе жил в центре, в полуразрушенном доме. Участок вокруг дома был давно не кошен, клумбы заросли сорняками.

— Надеюсь, проповедник из него получился не такой плохой, как садовник, — заметил Лау. Он захватил с собой связку ключей, висевших в замке автоприцепа, и пробовал один за другим, пока дверь, наконец, не открылась.

Они вошли. В гостиной не было мебели, только на полу стоял телефон. На кухне в мойке скопилась грязная посуда. В углу тарахтел допотопный холодильник. В коридоре — голый пол. Ни ковра, ни дорожки. То же самое — в первой спальне. Во второй стояла односпальная кровать, тумбочка без выдвижных ящиков. На полу лежала груда книг и брошюр. Яуберт взял верхнюю, прочитал заглавие: «Восхвалим имя Его».

На прикроватной тумбочке лежал вскрытый конверт. Яуберт вытащил письмо на бланке адвокатской конторы «Смутс, Кемп и Смолл».

«Уважаемый мистер Кутзе!

По словам нашей клиентки, миссис Ингрид Йоханны Кутзе, вы до сих пор не выплатили ей алименты, оговоренные в постановлении суда о разводе…»

* * *

Гриссел шел по следу Джорджа Майкла Стюарта.

В его квартире в Ораньезихте никого не оказалось, но консьерж сказал, что Стюарта всегда можно найти в ресторанчике «Кристи» на Лонг-стрит. Он подрабатывает там официантом.

Не найдя свободного места для парковки рядом с рестораном, Гриссел оставил машину за углом, на Уэйл-стрит. Ресторан в обеденное время был набит до отказа; клиентами были, судя по виду, преуспевающие молодые бизнесмены-яппи. У дверей Гриссела встретил высокий и худой официант с нервной улыбкой. Он быстро проводил его за столик в углу, рядом с кухней, и принес меню.

Гриссел чувствовал себя неуютно. Ему казалось, будто все посетители косятся на него. Уж больно его внешность не вязалась с таким модным местом. Быстро просмотрев меню, он убедился, что почти все блюда ему не по карману. Решил остановиться на самом дешевом тыквенном супе. Потом начал осматриваться. Посетителей обслуживали всего два официанта-мужчины, оба белые — тот, который встретил его у дверей, и второй, среднего роста и телосложения. Оба были одеты одинаково: черные брюки, белая рубашка и черный галстук-бабочка. У обоих были короткие черные волосы; оба были гладко выбриты. И носы у обоих чем-то напоминали нос грабителя.

Второй, официант среднего роста, подошел к его столику, сжимая в руке блокнот и ручку.

— Рекомендую наши фирменные блюда, сэр, — механически сказал он, почти не глядя на Гриссела.

— Как вас зовут?

— Майкл Стюарт, — ответил официант, удивленно посмотрев на любознательного клиента.

— Принесите, пожалуйста, тыквенный суп.

— Хорошо. — Официант черкнул в блокноте. — Что еще?

— Больше ничего. Спасибо, мистер Стюарт.

— Пожалуйста. — Стюарт убежал на кухню.

Англичанин, отметил про себя Гриссел. А грабитель говорит на африкаансе. Для отвода глаз?

Он облокотился на стол и наклонился вперед, положив подбородок на скрещенные кисти рук. Оглядел обедающих. В основном мужчины, но иногда попадаются и женщины. Ресторан расположен недалеко от Верховного суда и парламента. В ресторанчике обедают напыщенные богачи, которые разъезжают на дорогих иномарках и без конца болтают по сотовому телефону. Мужчина за соседним столиком с наслаждением тянул пиво, наклонив кружку. На шее у него ходил кадык — вверх-вниз. Он не отрываясь выпил все до дна. Потом поставил кружку на стол и вытер губы салфеткой.

Гриссел представил, как тепло разливается в животе, как становится легко и приятно, как уходят куда-то все заботы.

Он опустил голову. У него на столе стояли приборы со специями. Он протянул руку, взял солонку. Руки у него вспотели.

Майкл Стюарт так и не вышел из кухни. Гриссел понял, что попал в точку.

Он нащупал на поясе табельный пистолет. Не надо было спрашивать, как его зовут. Бросил взгляд на дверь кухни. Сколько прошло времени? Пять минут. Теперь между столиками сновал только высокий и худой официант; он убирал пустые бутылки, спрашивал, нравится ли клиентам еда.

Где Стюарт?

Шли минуты; напряжение росло. Если преступник что-то заподозрил и бежал черным ходом, сейчас он уже на вокзале.

Суп не готовят так долго.

Внезапно решившись, он встал, держась за пистолет, и торопливо зашагал в сторону кухни. Металлическая дверь открывалась легко. Гриссел отступил на шаг, поднял ногу, толкнул дверь, ворвался на кухню — и врезался прямиком в Джорджа Майкла Стюарта, который нес на подносе тарелку ярко-желтого супа. Горячая жидкость плеснула Грисселу на рубашку и галстук, Стюарт пошатнулся, упал, сел на пятую точку. Вытаращив глаза, он ошеломленно смотрел в дуло пистолета.

— Неужели я так плохо обслуживаю? — испуганно спросил он.

Адвокат Кемп, одетый в аккуратный темно-серый костюм с модным галстуком, по габаритам оказался ровней Матту Яуберту. Он сидел на краю грязноватого стола; Яуберт и Лау расположились перед ним в креслах. Адвокат звонил в Ист-Лондон своей клиентке, миссис Ингрид Йоханне Кутзе.

Он сразу согласился помочь детективам. Кемп действовал решительно, быстро соображал, говорил низким, бархатным голосом. И прическа у него была до боли аккуратная.

Яуберт незаметно оглядывал костюм адвоката — двубортный пиджак в тонкую, едва заметную полоску.

В чем завтра пойти в оперу? Вот бы купить такой же костюм, как у Кемпа! И подстричься. Он должен выглядеть безупречно. Если, конечно, Ханна Нортир сегодня скажет, что завтра пойдет с ним. Если ему вообще удастся сегодня попасть к Ханне Нортир.

— Ясно, — говорил адвокат в трубку. — Ясно. Хорошо. Спасибо, до свидания. — Он отключился. — Оказывается, она сейчас в отпуске. Ныряет с аквалангом. Я даже не знал, что она занимается дайвингом! Такая тихоня, типичная «серая мышка»…

Кемп сел в большое кресло.

— Я не стал говорить ее сослуживцам о гибели ее мужа. — Он начал что-то писать в большом блокноте, вырвал страницу и протянул ее Яуберту. — Вот ее рабочий телефон, адрес и название фирмы. Она работает в бухгалтерии. Мне сказали, что она вернется только в понедельник.

— Придется лететь, — сказал Яуберт, обращаясь к Лау. Потом он взглянул на адвоката: — Почему они развелись?

— Из-за его веры, — ответил Кемп. — Раньше он, если я не ошибаюсь, работал техником по ремонту телевизоров. Здесь, в Бельвиле, в ремонтной мастерской. И вдруг «обратился» и сразу потерял работу, потому что весь день проводил в церкви, в какой-то секте, где прихожане весь вечер поют осанну и хлопают в ладоши. Жене надоело, и она подала на развод. Детей у них, к счастью, не было. Сначала он не хотел разводиться. Мол, развод против Закона Божьего и против веры. Но мы на него как следует нажали. И выговорили алименты… Она никогда нигде не работала. Муж хотел, чтобы она сидела дома, нянчила детей и вела хозяйство. А сам вечно где-то пропадал…

— Потом он основал собственную секту?

— Уже после развода. Мне известно не все, только то, что рассказывала моя клиентка. Ей не верилось, что он сможет проповедовать. Говорила, что из него, бывало, слова не вытянешь. Но вот внезапно пробил час… Кутзе вышел из всех сект и основал собственную. И кстати, дела у него пошли совсем неплохо.

— Где он проповедовал? У него имелось постоянное место?

— Не знаю. Вы ее спросите.

— Большое вам спасибо. — Яуберт и Лау встали.

— Пожалуйста. Люблю помогать стражам порядка, когда могу. Вы арестуете маньяка с маузером?

— Вопрос решится в течение нескольких часов.

Яуберт обернулся с порога:

— Можно полюбопытствовать, где вы покупаете одежду?

— В Квинспарке. — Адвокат улыбнулся. — Но должен вам признаться… Одежду мне покупает жена. Я в этом ничего не смыслю.

Ресторанчик опустел. Гриссел сидел за столиком; рубашка и галстук выглядели относительно чистыми, но еще не высохли. Их долго оттирали влажными салфетками. Напротив сидел Стюарт. Он угощал детектива крепкими сигаретами.

— Я не граблю банки. — Стюарт говорил на африкаансе с заметным акцентом.

— Чем докажете?

— Спросите хоть Стива. — Стюарт ткнул сигаретой во второго официанта, убиравшего со столов вместе с несколькими чернокожими женщинами. — Я провожу здесь каждый день с десяти утра до полуночи.

— А может, он тоже врет…

— Да нет, Стив — хозяин заведения. Он зарабатывает много денег. Зачем ему лгать?

— Почему вы здесь работаете?

— Потому что в Кейптауне на всех гримеров работы не хватает. Жалею, что вообще сюда приехал.

— А зачем вы, кстати, сюда приехали?

— Не «зачем», а «за кем». За одной женщиной. И еще хотел любоваться Столовой горой, океаном и наслаждаться атмосферой большого города. Та женщина меня бросила, потому что у меня нет денег. Я задолжал банку, а гримеров здесь больше чем достаточно. Последний заказ поступил два месяца назад. Французы приезжали снимать телерекламу. Но машина… Приходится до сих пор за нее выплачивать, хотя ей уже пора на свалку…

Гриссел достал из кармана фотографию грабителя в костюме Элвиса.

— Вы его знаете?

Стюарт взял снимок.

— Он… — Он не сразу вспомнил подходящее слово на африкаансе. — Неаккуратный. Топорная работа.

— То есть?

— Посмотрите на бакенбарды. Виден клей. Может, потому, что он гримирует сам себя. Довольно трудное дело. Я никогда не гримировался, даже не пробовал.

— Вы его знаете?

— Нет.

— Слышали о Янеке Милоше?

— М-м-м…

— Вы его не знаете. — Гриссел заранее знал ответ. Настроение упало ниже некуда. Он так надеялся, что Стюарт окажется человеком, которого он ищет. Потому что человек, которого зовут Янек Милош, вряд ли родился в семье африканеров. Вряд ли он вежливо грабит банки и называет кассирш «солнышком». Версия рушилась на глазах.

Помощники возвращались ни с чем. Яуберт следил за дверью конференц-зала с растущим отчаянием. Никто не мог найти женщину по фамилии Кларк или Кларг.

Он бросил взгляд на часы. Свидание с Ханной Нортир все приближается и приближается. А у него до сих пор нет никакого оправдания…

Зашел Лау — попрощаться перед дорогой. Он заказал билет на рейс в Порт-Элизабет и Ист-Лондон. Самолет вылетал в половине седьмого. Они еще раз пробежались по вопросам, на которые Яуберт хотел найти ответы. Лау ушел, щуря запавшие с перепою глаза.

Вошли еще два детектива, качая головой.

— Телефон, капитан! — крикнула Мэйвис из-за двери.

Он встал и торопливо вышел в приемную.

— Яуберт.

— Капитан, говорит Бертус Бота. Мы нашли Эстер Кларк. Но она умерла. Умерла от рака. В начале декабря.

— Откуда вы звоните?

— Из дома ее сестры в Фиш-Хуке. Покойной было пятьдесят три года. Старая дева. Художница. Рисовала рождественские открытки и всякое такое для одного издательства в Мейтланде, но работала дома. У нее обнаружили рак позвоночника. Сестра считает, это из-за того, что Эстер целыми днями сидела, и не важно, что говорят врачи. Она говорит, все, что ей известно о маньяке с маузером, она узнала из газет и из телепередач.

— Она совершенно в этом уверена?

— Да, капитан. Мы показали ей фотографии и все остальное.

— Сестра никогда не общалась с Оливером Нинабером? — Яуберт еще надеялся, хотя надежды таяли. Может быть, в Кейптауне не одна Эстер Кларк? Когда же все это кончится?

— Она говорит, что никуда не выходит. По ее словам, на улицах опасно. А всех знакомых сестры она знала.

Яуберт напряженно обдумывал вопросы.

— Как фамилия врача, который лечил ее сестру? Спросите, я подожду.

Он слышал, как Бота положил трубку; потом послышались приглушенные голоса. Бота вернулся и сообщил все нужные данные. Яуберт записал. Больница «Гроте Схюр». Он поблагодарил Боту и снова бросил взгляд на часы. Времени как раз хватит, чтобы съездить в больницу, а потом — к психологу.

38

Как оказалось, врач очень хорошо помнил Эстер Кларк.

— Она никогда не жаловалась. Сильная женщина. Должно быть, ей было очень больно, особенно в последние месяцы.

— Когда ей поставили диагноз?

— Три или четыре года назад. Мы все перепробовали…

— Что вы можете сказать о ее психическом состоянии?

— Сильная женщина, я ведь вам сказал.

Яуберт снова и снова забрасывал удочку в бесплодных попытках выяснить хоть что-то, что прольет свет на это темное дело. Но понял, что и здесь зашел в тупик.

Он поехал в город; по пути вызвал по рации О'Грейди.

Толстяк сообщил, что никаких новых Эстер Кларк не обнаружено. Зато в автоприцепе пастора Яквеса Кутзе нашли кое-что интересное. Под сиденьем лежали сорок тысяч рандов. Наличными. И банковские документы, согласно которым дела у секты шли очень и очень хорошо. Списки прихожан, дьяконов, старост…

Яуберт велел привезти все материалы к нему в кабинет. А Бертуса Боту с напарником отправить назад, к сестре Эстер Кларк. Выяснить, в какую церковь ходила покойная. И еще раз обзвонить родственников всех жертв. Расспросить детей Нинабера. Известно ли им о храме Спасителя.

Перед ним снова забрезжил лучик надежды. Каждое дело, каждое досье похоже на гору, на которую надо взобраться. Иногда достаточно рук и ног, и подъем проходит быстро, а на вершине — ты предъявляешь ордер на арест, аккуратно формулируешь мотив, предъявляешь улики, раскрываешь причинно-следственные связи. Но иногда, как сейчас, гора гладкая и скользкая, нет выступов, на которые можно встать, не за что ухватиться. Ты поднимаешься и падаешь, поднимаешься и соскальзываешь вниз. Никак не двигаешься вперед, не знаешь, как достичь вершины.

И вдруг — крохотный сдвиг. Наконец есть повод желать чьей-то смерти. Причина, по которой маньяк с маузером вышиб мозги у шестерых людей, отправил их к праотцам.

Деньги.

Вот корень всех зол. Движущая сила, мотив, который заставляет воровать, стрелять, бить, резать и жечь.

В приемную психолога он входил упругой, бодрой походкой. В крови бурлил адреналин. Они уже близки к цели. Он раскроет дело. Сегодня же!

Ханна Нортир открыла дверь кабинета. Она улыбалась.

— Входите, капитан Матт Яуберт! — весело пригласила она, и он обрадовался, потому что сразу понял: завтра она пойдет с ним в оперу. — Наверное, сначала надо обсудить завтрашний вечер, — сказала она, раскрывая знакомую зеленую папку. — Чтобы больше уже о нем не думать. Мне нельзя идти с вами. Это неэтично. И несправедливо по отношению к вам, потому что нас с вами ждет еще много работы. В общем, нельзя со всех точек зрения.

Яуберт смотрел на нее, стараясь не выдать разочарования; это удавалось ему с огромным трудом.

— Но есть и другая сторона медали. Мне приятно, что вы меня пригласили. Не могу вспомнить, когда я в последний раз ходила куда-либо с большим, сильным мужчиной. Мне очень хочется пойти. Я очень хочу послушать «Севильского цирюльника». Я хочу куда-нибудь сходить. Я на распутье… Да, наверное, у меня получится отделить личную жизнь от работы. Должно получиться. Но не за ваш счет.

Она говорила быстро, горячо — Яуберт еще не видел Ханну Нортир такой оживленной. Ее тонкие руки жестикулировали, помогая ей говорить, зрачки расширились. Она была так красива, что он не мог отвести от нее взгляд.

— Матт, вы в состоянии отделить лечение от личных дел?

Не спеши, велел он себе. Не умничай.

— Да, наверное, — откровенно и несколько задумчиво ответил он.

— Вы должны быть совершенно уверены.

— Я уверен.

Пожалуй, поспешил!

— Если передумаете, вы еще успеете перезвонить мне завтра.

Так идет она с ним или нет?

— Я напишу вам мой домашний адрес. Когда начинается спектакль? В восемь?

Яуберт кивнул.

— Заезжайте за мной в 7:30.

— Спасибо!

За что он ее благодарит? Он испытывал такую горячую благодарность, что внутри у него все сжалось.

— Как двигается расследование?

Он ответил не сразу. Сначала надо было перестроиться, переключить передачу.

— Хорошо. Очень хорошо. Мы почти у цели.

— Расскажите.

— Сегодня утром произошло еще одно убийство. Убит бродячий проповедник в Крайфонтейне. В его автоприцепе нашли деньги. По-моему, вполне подходящий мотив. В общем, поимка маньяка с маузером — лишь вопрос времени.

— Я так рада за вас! — искренне сказала она, отодвигая от себя зеленую папку. Потом заговорила медленнее. Теперь она смотрела прямо перед собой. — Пожалуйста, расскажите о служебном расследовании.

Вот о чем ему совсем не хотелось вспоминать.

Все произошло через четыре месяца после смерти Лары. Но этого он ей не сказал. Пусть сама догадается.

Ханна Нортир слишком быстро переключилась с личных отношений на профессиональные. Он не успел подготовиться. Он ждал мягкой посадки, а теперь пришлось оживлять воспоминания, тогдашние мрачные мысли, открывать дверцы в голове, слушать голоса. Его окружал сплошной мрак. Он чувствовал невыносимую тяжесть. Кошмар окутал его липким плащом. Трудно поверить, что всего несколько секунд назад сердце было легким как перышко и взлетало, как птица.

Яуберт закрыл глаза.

Ему не хотелось вспоминать.

Нехотя он принялся расставлять образы по порядку, приказывая себе не спешить.

Чернота. Мрак.

Он лежит в постели. Зима.

Зрительные образы. Голову постепенно заполняли старые мысли. Поздно ночью он лежал в постели и вспоминал, медленно вспоминал все до мелочей, даже привкус во рту. Одеяло было тяжелое; он погружался в мир снов, навещал свою жену в царстве мертвых, слышал ее смех, ее голос. Зазвонил телефон; капитана Яуберта вызвали в Пэроу. Он вышел на крыльцо; в тот день дул холодный и промозглый северо-западный ветер.

Дом с бетонными стенами; калитка; тропинка между клумбами; маленький фонтанчик в центре газона; на улице зажглись синие фонари; любопытные соседи в халатах прижались носом к стеклу, смотрят; констебль доложил, что преступник находится в доме — застрелил жену и не выходит; соседи услышали выстрелы, постучали в дверь, он начал стрелять по ним и кричать, и сказал, что сегодня он всех их сотрет с лица земли и отправит в ад; сосед поранил щеку осколком стекла после того, как преступник выстрелил в окно прихожей.

Яуберт подошел вплотную к двери; нет, надрывался сержант, нет, капитан, не надо! По инструкции он обязан был зайти сбоку, прислониться спиной к стене; но Яуберт действовал не по инструкции. У него все внутри выгорело, почернело, покрылось слоем сажи. Он крикнул: я не вооружен; вот, смотри, я вхожу и кладу табельный пистолет на крыльцо. Открываю дверь, вхожу. Крики сержанта: нет, капитан! Что вы делаете, господи? Он совсем спятил!

Яуберт закрыл за собой дверь. В доме гулял ветер. Он слышал завывания.

— Вы что, спятили? — В него целится ствол «магнума»; мужчина, стоящий в коридоре, практически безумен, охвачен ужасом. — Я вас сейчас всех перестреляю!

Яуберт не двигался и смотрел на мужчину; он не мигая смотрел мужчине в глаза и ждал, когда пуля пробьет мозг и упадет занавес.

— Ты псих, уходи! — Изо рта у мужчины текла слюна; глаза были похожи на глаза загнанного зверя. Рука, сжимающая большой револьвер, тряслась.

Яуберт не шевелился. Стоял на месте и равнодушно смотрел в одну точку.

— Где она? — спросил он ровно.

— На кухне. Шлюха! Она сдохла, шлюха. Я убил ее. Сегодня я вас всех поубиваю! — Револьвер снова нацелен на него; мужчина шумно дышит, грудь у него колышется, его трясет.

— За что?

Он услышал сдавленный всхлип — в нем смешались боль и отвращение; ствол «магнума» опустился на несколько миллиметров; мужчина закрыл глаза, открыл.

— Убью…

Ветер, дождь бьет в стекло, стучит по железной крыше; в окнах отражаются огни, тени от колышущихся веток. Убийца привалился к стене, но револьвер не выпустил; снова всхлипнул, еще и еще, зарыдал; осел на пол; ноги подогнулись, глаза ничего не видят; застыл на полу бесформенной кучей, свернулся в клубок, обняв руками колени; крепко держит револьвер и воет, как ветер, которому так же тоскливо, как и его душе.

Дыхание уже не такое учащенное.

— Что я мог поделать?

Рыдания.

— Что я мог поделать? Она сказала, что не желает меня больше видеть! Что я мог поделать?

Плечи трясутся; все тело сотрясается.

— Она моя! — Как ребенок. Голос тонкий, жалобный.

Молчание, которое тянется бесконечно долго.

— Она сказала ему: «Ты знаешь, что я твоя». А я стоял за стеной — она не знала, — я стоял там и слышал, как она говорит: «Я вся твоя». — Последние слова снова перешли в рыдания; голос стал выше на октаву, слова неразборчивые. — «Сделай мне как вчера ночью», — сказала она. Я ударил ее, и она побежала. Сначала в ванную… — Убийца поднял голову; взгляд умоляющий. — Я даже не знаю, с кем она разговаривала!

Ответа не последовало.

— Что мне теперь делать?

В коридоре: он стоит, мужчина полулежит-полусидит, привалившись к стене; револьвер болтается на уровне колен; кто-то снаружи зовет: капитан, капитан… Снова тишина, только ветер, дождь и рыдания. Они стали тише, ровнее. Убийца не сводит взгляда с револьвера.

Вдруг — осознал возможность выхода, утешения; обдумывает, прикидывает, примеряется.

Решение созревает медленно.

— Выйдите отсюда, пожалуйста.

Да, он выйдет. Ему самому знакомо подобное желание, подобное решение. Он знает, что такое мрак. Яуберт разворачивается кругом, к двери; открывает. Снаружи крики: капитан, господи, вы живы? Что он там делает, подонок? Из-за двери слышится выстрел; он не двигался, стоял на месте, опустив голову. Наконец они сообразили, ринулись мимо него в дом.

«Приговор условный».

Яуберт в упор посмотрел на Ханну Нортир. Она хотела о чем-то спросить. Она хотела знать. Она хотела пустить душу Матта Яуберта в плавание в неизвестном море, очертить побережье Берега Мертвых, описать приметы, дать им имена. Спрашивайте, док, спрашивайте. Я расскажу, насколько близок я был к самоубийству в ту ночь, когда вернулся домой. Мне хотелось вышибить себе мозги из табельного пистолета, чтобы их разнесло по всему полу. Я видел и чувствовал облегчение моего товарища по несчастью из Пэроу. Я был близок к тому. Я сжимал в руке табельный пистолет, палец лежал на спусковом крючке. Я был уже на пути к Ларе.

В дверь постучали, и к нему в дом ворвался Вилли Тил. Матт, господи боже, что ты делаешь! Тонкая рука легла ему на плечи. Они стояли на крыльце, он положил голову Тилу на грудь, опустив пистолет. Мгновение прошло, порыв прошел.

Спрашивайте, док.

Ханна Нортир, не глядя на него, что-то быстро писала в проклятом личном деле. Яуберту хотелось выхватить папку и прочесть, что она пишет. Посмотрим, что на уме у нашего умного доктора.

— А рапорт на вас? — Она снова заговорила тихо, как в предыдущие разы, веселость куда-то исчезла, растворилась в черной туче, которая была Маттом Яубертом, единственной на свете умной черной туче, которая отбрасывает тень на все, к чему приближается, которая закрывает собой солнце, подавляет смех.

— Ван дер Вейвер, тот самый сержант, который был со мной в Пэроу, остался недоволен приговором. Решил, что наказание недостаточно суровое. Он сказал, что я подверг опасности жизнь других людей. Подговорил остальных. По сути, он был прав. Они пошли с рапортом к Тилу, моему командиру. Тил сказал, что со мной все в порядке, а они слишком спешат. Тогда они написали жалобу, направили ее самому окружному комиссару; они считали, что сплоченность — основа полиции. Мой отец настиг меня из могилы. После смерти дал мне то, чего не мог дать при жизни. Странно, правда, Ханна?

Он впервые назвал ее по имени, без уважительного «доктор». Ну и пусть. Сегодня она могла бы отнестись к нему гуманнее. Могла бы обсудить с ним другое, всякие мелочи, потому что он собирается с духом. Я очень стараюсь собраться с духом, Ханна, а ты опять бередишь старые раны. Но я не псих, док, я поправлюсь, обещаю, завтра вечером я буду в полном порядке.

Она высморкалась. Только тут Яуберт заметил, что она плачет. Он привстал.

— Жизнь — странная штука, — сказала она вполне спокойно. — На сегодня достаточно.

Тут он понял, что тронул ее. Интересно, чем? И что все это значит?

Как только Янек Милош открыл дверь, Гриссел сразу понял: он!

— Тот самый нос, — вырвалось у него.

Милош повернулся и побежал. Выругавшись, Гриссел бросился за ним. Если не схватит мерзавца сразу же, все пропало. Метров через сто или даже меньше он выдохнется и уже не догонит беглеца.

Милош на бегу захлопывал за собой двери, но дверь черного хода оказалась заперта, а он в спешке никак не мог попасть ключом в замок. Гриссел толкнул его плечом. Милош отлетел к стене. Послышался глухой удар, беглец громко ахнул. Гриссел толкнул его на пол, навалившись на спину коленом, прижимая его к полу. Он выкрутил ему руку и завел повыше, к шее. Наручники на правую руку. Щелк! Схватил за другую руку. Щелк!

— Здравствуй, солнышко, — сказал Гриссел и чмокнул Янека Милоша в лысый затылок.

— Если ты не подашь в суд на «Аргус», это сделаю я, — сказала по телефону мать Маргарет Уоллес. Ее голос звенел от волнения.

— Почему, мама?

— Даже говорить не хочу. Они напечатали ужасную ложь!

— Мама, да в чем дело?

— Ты расстроишься.

— Мама, прошу тебя!

— Они пишут… Боже, милая, они нагло лгут! Просто я так… так…

— Мама! — отчаянно вскричала Маргарет.

— Они пишут, в тот день, когда Джимми… когда Джимми погиб, он был… с другой женщиной!

— Вы просто издеваетесь надо мной! — Начальник уголовного розыска расхаживал взад и вперед по конференц-залу. — Министр рвет и мечет, а вы говорите, что по-прежнему ничего не знаете! В прицепе проповедника нашли сорок тысяч рандов — ну и что? По субботам он отвозил выручку в банк. Он основал секту, но родственники других жертв никогда о такой не слышали! — Он остановился и смерил де Вита и Яуберта грозным взглядом. — Значит, вы все-таки издеваетесь!

Оба смотрели в пол.

— Вы хоть представляете, как на нас давят сверху?! Генерал так напуган, что не подходит к телефону, а мне пришлось сбежать из собственного кабинета, потому что на улице окопались газетчики! Эти сволочи повсюду пролезут! Только что караульный буквально вырвал меня из когтей стервятников! А вы по-прежнему ничего не знаете! — Начальник уголовного розыска снова забегал по залу, размахивая руками. Лицо у него побагровело, на шее вздулись жилы. — Министр говорит, что мы сделались посмешищем для всего мира. Мы, простые буры, настолько тупы, что приходится присылать к нам на помощь ясновидящую! Кстати, кто это придумал? У вас есть список людей, которых собирается убить мерзавец, но жертвы продолжают умирать как мухи! А вы радуетесь, потому что список заканчивается! — Бригадир лягнул ногой стул. Стул упал, задел стену, отскочил, звякнул об пол. — Никто ничего не хочет сказать?

— Бригадир, — начал де Вит, смущенно и криво улыбаясь.

— Нечего подлизываться! За сорок лет службы я ни разу еще не сталкивался с такими тупыми подчиненными! По-моему, вы не способны выловить и дохлого кузнечика из банки варенья! Чего еще вы ждете от маньяка? Чтобы он, мать его так и растак, вошел сюда, разбил свой вонючий маузер об стенку и сказал: «Поймайте меня, пожалуйста»? К вашим услугам все, что только пожелаете! Весь личный состав! Что еще мы должны сделать? Привлечь людей из соседней провинции, из Гаутенга? А как насчет армии? Давайте и их вызовем, и танки, и самолеты, и военно-морской флот, будь он неладен! Да что там! И китайцев позовем в помощь, у них ведь полным-полно ясновидящих и колдунов, чтоб им провалиться! И японцев тоже. И из Голливуда пускай приедут, снимут вас в кино. Кстати, только их камер здесь и не хватает! — О стену полетел другой стул. — Господи боже!

Де Вит, Яуберт, Петерсен, О'Грейди, Сниман и Фос не поднимали головы.

Начальник уголовного розыска размахивал руками; казалось, от гнева он лишился дара речи.

Открылась дверь, и на пороге показался довольный Гриссел.

— Дамы и господа! — весело объявил он. — Позвольте представить: Хамелеон. Он же Солнышко! — Ухватив подозреваемого за рубашку, он втащил его в зал.

39

— 10 января, 19:17. Допрос подозреваемого по делу два дробь один дробь пять дробь четырнадцать. Отдел убийств и ограблений, Бельвиль. Допрос ведет сержант уголовного розыска Бенджамин Гриссел. Присутствуют: полковник Барт де Вит, капитан Матт Яуберт, капитан Герри… то есть…

— Гербранд.

— Капитан Гербранд Фос. Первый вопрос к подозреваемому. Назовите ваше полное имя.

— Янек Вацлав Милош.

— Национальность?

— Эскимос. Сами слышите. Я прекрасно говорю по-эскимосски.

— Национальность?

— Южноафриканец.

— Номер удостоверения личности?

— Пятьсот девяносто пять пять один два семь ноль ноль один.

— Адрес?

— Пайнлендс, Айрис-авеню, семнадцать.

— Вы осведомлены о том, что имеете право пригласить адвоката. Если у вас нет своего адвоката или вы не можете воспользоваться услугами платного адвоката, вы получаете право пригласить государственного защитника. Вы имеете право в любое время просить помощи государственного защитника, после чего дело будет рассмотрено окружным судом или судом высшей инстанции…

— Избавьте меня от этого. Мне не нужен защитник.

— Он вам пригодится. Вы обвиняетесь в вооруженном ограблении, Вацлав.

— Пушка была игрушечная.

— Пистолет.

— Все равно.

— Вы признаете, что отвечаете на вопросы добровольно, без какого-либо принуждения или давления со стороны представителей полиции Южной Африки…

— Южно-Африканской полицейской службы.

— Извините, полковник. Без какого-либо принуждения или давления со стороны представителей Южно-Африканской полицейской службы?

— Да.

— Почему у вас такая фамилия?

— Старая, почтенная эскимосская фамилия.

— А вы шутник, Вацлав.

— Ладно, ладно. Мой отец был поляк.

— А мать из африканерской семьи?

Молчание.

— Будете говорить? Допрос записывается на пленку.

— Да. При чем тут происхождение моих родителей?

— Профессия?

— Домохозяйка.

— Нет, ваша профессия.

— Я гример. Работаю вне штата.

— Вы не очень преуспеваете?

— Я ни при чем. Во всем виновато южноафриканское телевидение. Чем больше сериалов оно закупает за рубежом, тем больше наших гримеров подыхает от голода.

— Поэтому вы решили ограбить пару-тройку банков.

— Только «Премьер». В другой банк я пошел специально, чтобы передать вот ему записку.

— Для протокола: обвиняемый имеет в виду капитана Матта Яуберта. Почему вы выбрали именно «Премьер», Вацлав?

— Они мне должны.

— Они вам должны?

— Я хотел набрать сорок пять тысяч рандов, не больше. Столько они мне задолжали.

— Почему?

— Мой дом…

— Что с вашим домом?

— Я решил взять кредит на покупку дома. Они с радостью пошли мне навстречу. Никаких проблем, мистер Милош. Всегда рады вам помочь, мистер Милош. Если вы подпишете вот это дополнительное соглашение, мы снизим ставку по кредиту на четверть процента.

— И что?

— А потом они ликвидировали заем. Потому что их эксперт не заметил структурный дефект, пока я не указал им.

— Какой еще структурный дефект?

— Вся задняя стена дома медленно-медленно проседает, уходит в песок, но в контракте, уже подписанном мною, говорилось, что продавец не несет за это ответственности! «Нам очень жаль, мистер Милош, но кредит недостаточно обеспечен. Нет, мистер Милош, капитальный ремонт обойдется в слишком большую сумму. Давайте оформим вам кредит на ту же сумму. Кредит с овердрафтом. Пожалуйста, перечитайте параграф такой-то и такой-то, подраздел такой-то. Процент по кредиту будет лишь немногим выше». А потом поганое телевидение — чтоб оно сгорело! — перестало давать мне заказы, и что мне оставалось делать? Звонить в уголовный розыск и жаловаться, что меня ограбили?

— И тогда вы начали грабить банки?

— Я искал работу.

— Но безрезультатно.

— Нет, что вы. Меня завалили предложениями. «Двадцатый век — Фокс», «Эм-джи-эм», «Уорнер»… Просто в очередь выстроились. Но мне в тридцать два года что-то не хочется становиться миллионером…

— Вацлав, вы слишком много умничаете и язвите.

— Попробуй, приятель, найти работу, если у тебя белая кожа. «Какой у вас опыт работы, сэр? Вы гример? Мы вам перезвоним. Правда, сейчас мы работаем в соответствии с программой позитивных действий».

— И тогда вы начали грабить банки?

— Тогда я решил сам вернуть должок.

— Вацлав, то, что вы сделали, называется вооруженным ограблением.

— Меня зовут Янек. Не было у меня никакого оружия. Я ходил с игрушкой.

— Вы признаете, что ограбили отделения Премьер-банка 2 и 7 января на семь тысяч и одиннадцать тысяч двести пятьдесят рандов соответственно? И что 11 января вы попытались ограбить милнертонский филиал банка? А 16 января вы ограбили отделение Банка Южной Африки в Сомерсет-Уэсте на три тысячи рандов. Всякий раз вы угрожали служащим огнестрельным оружием.

— Дьявол, вы что, совсем? Вы же видите, что у меня за оружие! Игрушка!

— Можете доказать, что ваш игрушечный пистолет тот самый, которым вы пользовались во время налетов?

— Нет. Но…

— Что?

— Я не хотел никого ранить. Вел себя вежливо и культурно до тех пор, пока вы не растрезвонили про маузер.

— Про какой маузер, Вацлав?

— Меня зовут Янек, мать вашу! Вы отлично знаете, какой маузер я имею в виду! Я говорю про парня, который перестрелял пол-Кейптауна! Про маньяка!

— Что вам известно о маньяке с маузером?

— То же самое, что и всем остальным гражданам ЮАР! То, что я читал в газетах и слышал по радио.

— Где вы храните свой маузер?

— Слушайте, я готов сотрудничать со следствием и все такое, но не надо вешать на меня еще и убийства!

— Вы первый начали, когда заговорили о маузере в Милнертоне. Цитирую показания мисс Розы Вассерман: «И тогда он сказал: жаль, что я не прихватил свой маузер».

— Та толстая корова не хотела отдавать мне деньги. Пришлось ее немного попугать.

— Сейчас ваш дом обыскивают двенадцать детективов. Если они найдут маузер…

— Ничего они не найдут!

— Почему, Вацлав? Вы его прячете где-то в другом месте?

— Черт побери, да нет у меня никакого маузера! Сколько раз вам повторять? Я даже не знаю, где такой достать. Я купил игрушечный пистолет, похожий на настоящий, но ни разу не вынимал его из кармана. Боялся, что служащие банка сразу опознают игрушку. Ладно, ладно, признаюсь, деньги я брал. Но это было не ограбление. И не воровство. Я возвращал свои деньги! Банку Южной Африки я бы все вернул, до последнего цента, но только после того, как получил бы их от «Премьера». Ясно? Вы не заставите меня признаться в том, чего я не делал!

— Где деньги, Вацлав?

— Янек.

— Где деньги, Янек?

— Это мои деньги.

— Где они?

— Да пошли вы все! Я так и так сяду, а когда выйду, «Премьер» опять начнет тянуть из меня денежки. Плюс проценты. Так какой смысл?

— Янек, если вы вернете деньги, судья отнесется к вам благосклонно.

— Это мои деньги.

— Где ваши деньги, Янек?

Молчание.

— Янек!

— На потолке. Под трубой отопления.

Они совещались в кабинете де Вита. Начальник уголовного розыска разговаривал с ними на равных. После своей проникновенной речи он счел своим долгом участвовать в работе оперативно-следственной группы.

У Яуберта пересохло во рту; он морщился от табачного перегара. В комнате для допросов он отказался от своего зарока курить не больше трех сигарет в день — надо же было как-то справиться со зверским голодом и головной болью, от которой ломило виски. Он не отставал от Гриссела, курил одну сигарету за другой и только было потянул из пачки еще одну, да вовремя взглянул на табличку на столе де Вита: «Здесь не курят».

Они заново изучали все папки с материалами дела — строчку за строчкой, букву за буквой, вертели так и сяк кусочки головоломки. Белых пятен было гораздо больше, чем деталей, которые вдруг совпадали, подходили друг другу. Они начали с самого начала, рассматривали версии, которые рассыпались от одного вопроса, шелестели бумагами, строили версии, отказывались от них. Наконец они пришли к выводу, что ничего не понимают, как ни крути.

В четверть двенадцатого решили подождать Баси Лау, который должен был вернуться, найдя Ингрид Йоханну Кутзе.

Может быть, утро вечера мудренее.

Яуберт поехал домой, усталый телом и душой. Он хотел есть и пить. По пути он вспоминал все, что случилось сегодня.

У его калитки стояла машина.

Он затормозил у гаража, вылез и подошел к машине. БМВ, увидел он при свете уличного фонаря.

На веранде он уловил какое-то шевеление.

Рука потянулась к пистолету, инстинкт взял верх. В кровь хлынула струя адреналина, он сразу забыл об усталости, в голове прояснилось.

— Вы подонок!

Знакомый голос.

Маргарет Уоллес решительно двинулась к нему навстречу, не замечая пистолета.

— Вы подонок!

Он шагнул к ней, совершенно не понимая, что она делает у него дома. Никакого оружия у нее не было. Неожиданно Маргарет Уоллес набросилась на него и принялась бить кулаками в грудь.

— Вы скрыли от меня! — Она молотила его по груди, и Яуберт невольно отступил и прикрылся рукой, в которой он сжимал пистолет. Ему не было больно; он просто был ошеломлен ее натиском. — Подонок, вы скрыли от меня!

— Что… — начал было он, пытаясь схватить ее за руки, но она продолжала наступать. Он увидел ее искаженное гневом лицо. Она больше не излучала горе. Сейчас она дышала ненавистью и болью.

— Я имела право знать! Кто вы такой, чтобы скрывать от меня? Кто вы такой?

Ему удалось перехватить ее правую руку, потом левую.

— О чем вы говорите?

— Сами знаете, подонок! — Она укусила его за руку и вырвалась.

Яуберт ахнул от неожиданности, но выпустил Маргарет Уоллес.

— Я понятия не имею, о чем вы.

— Зато знают все остальные! Все остальные в курсе! Вся страна! Вы все рассказали газетчикам, а от меня утаили! Что вы за человек?

Она замахнулась и ударила его по лицу; он почувствовал во рту соленый привкус крови.

— Прошу вас! — Его крик остановил ее. — Прошу вас, объясните, в чем дело!

— Джимми был с другой женщиной! — сказала она и расплакалась, прижав к груди кулаки, словно пытаясь защититься. — Вы все знали! Вы… Пытались меня разжалобить, рассказывали о своей жене. Подумать только, я ведь вас жалела! Ах вы, подонок! Я вас жалела! Вы не заслуживаете жалости. Что вы за человек? — Кулаки разжались, и она вдруг горько, безнадежно заплакала. В ее словах было столько боли.

— Я… я…

— Почему вы ничего мне не сказали?

— Я…

— Зачем надо было сплетничать?

— Я не сплетничал…

— Не лгите мне, подонок! — Она снова набросилась на него.

Неожиданно Матт Яуберт заорал:

— Я ничего не рассказывал газетчикам! Видимо, насплетничал кто-то другой. Я ничего не говорил вам, потому что… потому что… — Господи! Потому что он знал, что это такое, жалел ее, помня, как она вышла им навстречу в желтом фартуке. Он сочувствовал ее горю. Маргарет Уоллес не доводилось быть посланцем смерти, ни разу не случалось приносить дурные вести. — Потому что я не хотел… причинять вам еще больше боли.

— Боли? Вы не хотели причинять мне боль? А сейчас? По-вашему, сейчас мне не больно, тупой ублюдок? Знаете, как мне больно? Знаете? — Они стояли на газоне; в свете уличного фонаря капельки росы сверкали, как бриллианты. В его доме было темно, на улице тихо. Только звенел ее голос.

— Да, знаю, — негромко сказал он.

— Врете! — Гнев вскипал в ней с новой силой.

— Знаю, — тихо, очень тихо повторил он.

— Врете! Вы подонок! Ничего вы не знаете. Откуда вам знать!

Дело было не в трудном дне, утомлении и натянутых нервах после выволочки бригадира, убийства и болезненного сеанса у Ханны Нортир. Просто у него наболело. Созрело желание выплеснуть все. Зелье варилось два года и два месяца, и теперь оно переливалось через край. Зелье выльется, очистится душа, вскроется наконец гнойный нарыв, терзающий его изнутри. Голова кружилась; он резанул скальпелем, исполненный гнева и ужаса, облегчения и страха.

— Уж кто-кто, а я знаю! — заревел он. — Я знаю!

Он подошел к ней, подняв плечи и выставив голову.

— Не хуже, чем вы! Нет, лучше, гораздо, гораздо лучше! Я все знаю! — В тот миг ему хотелось растоптать ее. — Знаю! Потому и скрыл от вас, как ваш муженек провел последний день своей жизни! Вы попрощались с мужем, провожая его утром? Попрощались? А я нет. Так и не сказал ей «До свидания». Она просто ушла. Я проснулся, а ее не было рядом. Она ушла!

Он слышал себя как бы со стороны. Потом стало слышно только его дыхание, очень частое: вдох-выдох, вдох. Перед ним разверзлась пропасть, которую ему предстояло пересечь. Он увидел ее мрачные глубины и испугался. Он должен пройти над бездной по канату, но только без страховки. Страх поднимался исподволь, зарождался где-то в животе и вдруг хлынул вверх. Яуберт отпрянул назад. Закрыл глаза. Он знал, что руки у него дрожат, но нерешительно шагнул вперед и тронул носком ноги проволоку, лежащую впереди. Теперь он уже не может повернуть назад.

— Она просто ушла… — заговорил он тихо, но она его прекрасно слышала. Чувствовала его страх.

Вдох-выдох.

— Иногда посреди ночи я прикасался к ней — к плечу, к бедру. Чувствовал ее тепло. — Он глубоко вздохнул. — Я всегда радовался оттого, что она рядом. Она была как свет в окне. Она так быстро засыпала. Я ни о чем не догадывался. Она служила в ЮАНБ — Южно-Африканском бюро по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Как-то я спросил, чем конкретно она там занимается. Она рассмеялась и ответила, что она — тайный агент. А больше она ничего рассказать не может. Даже мне. По вечерам она очень быстро засыпала. И спала сладко, как ребенок. Наверное, именно тогда все началось. Если бы я уделял ей больше внимания, если бы я чаще расспрашивал ее, если бы я не был так занят своей работой и так не гордился собственными достижениями…

Его презрительный смех относился к нему самому; смех вышел больше похожим на всхлип. Но смех дал ему храбрость сделать следующий шаг, несмотря на то что проволока, протянутая над темной бездной, была тонкой и раскачивалась во все стороны.

— Я считал, что они там, в ЮАНБ, играют в игрушки. Думал: если бы я занимался такой ерундой, как они, я бы тоже спокойно спал. Мне казалось, что моя работа значительнее, важнее. Ночью, ворочаясь в постели рядом с Ларой, я ощущал свое превосходство.

Маргарет Уоллес протянула к нему руку, положила ему на плечо. На секунду ее рука стала спасательным поясом. Потом он отстранился. Он должен добраться до противоположного края один, сам. Он подавил волнение, жалость к себе, страх.

— Я был таким самодовольным! — воскликнул Яуберт, сбрасывая ее руку. Как будто был недостоин сочувствия. — Как странно, — продолжал он почти удивленно. — По-настоящему мы живем лишь у себя в голове. Как заключенные. Хотя глаза смотрят наружу, мы находимся внутри, заперты в собственных черепах. Мы ничего не знаем о других. Живешь с человеком рядом, видишь его каждый день и считаешь, будто знаешь его, потому что видишь его глазами. И думаешь, что другие тоже все знают, потому что они умеют видеть. А на самом деле никто ни про кого ничего не знает. Каким я был самодовольным! Я был так занят собственной службой, собственными делами. Преисполнен чувства собственной важности. Я считал себя эталоном.

Он поморщился, не отдавая себе отчета в том, что строит гримасы. Руки дрожали, глаза были по-прежнему закрыты.

— В том-то и трудность, что нельзя выбраться из собственной головы. Я казался себе кристально чистым. Потому что Силва был таким грязным. Мы измеряем мир категориями «белое — черное». Силва был убийца, грязный, черный, как смертный грех. А я был чистым, белым лучом правосудия. Меня поддерживали, поощряли, одобряли. Возьми его! Окружающие рисовали меня еще чище, чем я был на самом деле. Возьми Силву, отомсти за убитых девушек, за двух женщин, которых он выкинул в мусорный контейнер. Отомсти ему за коллегу, которого нашли с дырой во лбу. Отомсти за наркотики, за его неуязвимость, за его грязную, черную душу.

Яуберт оглянулся назад. Оказывается, он преодолел достаточно длинный отрезок пути.

Он сделал еще один шаг по проволоке.

— Ставить подслушивающие устройства противозаконно. Нам не разрешают. Но если ты чист, сила на твоей стороне. Я купил такую штуку на Фортреккер-роуд у здоровенного частного сыщика с красным лицом, поехал в Клифтон и стал ждать. Я ждал все утро, до тех пор пока он не уехал. Прекрасное было утро, ни ветерка, ни облачка. Окна квартиры Силвы выходили на океан. На балконе стоял телескоп. Все было такое белое. И дорогое. Не скрою, я боялся. И спешил. Пока ставил жучки, невольно сравнивал его жизнь и мою. Я еле свожу концы с концами, а он… Вот что можно купить за деньги. Один жучок установил в телескоп, один в мини-бар, еще один — рядом с кроватью, еще один — в телефон. Я заплатил консьержу из собственного кармана двести пятьдесят рандов, и он разрешил мне спуститься в подвал, где я установил приемник и диктофон.

Яуберт не смотрел вперед, потому что инстинктивно понимал: сейчас проволока закачается, путь станет невидимым, непроходимым, и ему захочется повернуть назад. Он зашагал быстрее, убивая страх словами.

— В ту ночь Лара не пришла домой ночевать. Я позвонил в ЮАНБ. Мне сказали, что она на задании. Что за задание? «Мы не имеем права говорить». — «Она моя жена». — «Яуберт, она тайный агент. Вы же знаете, как работают тайные агенты». Я бродил по дому и чувствовал ее запах, видел журналы в гостиной и у ее кровати. И думал о своих планах, о жучках, о диктофоне. Я волновался — вдруг ничего не запишется? Спал я плохо; ночь была длинная и утро длинное. Потом я снова поехал в Клифтон, спустился в подвал. Там было темно.

Ему хотелось кричать, потому что проволока под ним закачалась, прогнулась. Сейчас он сорвется вниз. Под ним бездонная пропасть! Руки раскинулись в стороны, закачались в поисках равновесия. Яуберта била крупная дрожь. Он забыл, что рядом стоит Маргарет Уоллес. Он говорил словно сам с собой. В жизни осталась лишь одна цель: дойти до конца.

В тот день он в полной темноте отпер щитовую, надел наушники и перемотал пленку назад. И нажал на диктофоне кнопку «Воспроизведение». Прислонился затылком к холодной дверце щитовой и услышал шорох. Он пытался понять, что происходит, — он ведь был белой рукой правосудия. Силва был черный. Он услышал, как открывается дверь, потом закрывается.

«Ну, что скажешь?» — голос Силвы.

«У тебя тут мило. Какая у тебя есть музыка?»

Он дернулся вперед, голова ударилась об угол электрошкафа. Голос Лары! А может, все-таки…

«Что хочешь послушать?»

«Что-нибудь ритмичное».

Шарканье, рок-музыка, ужасно громкая, заглушает голоса. Минуты тянулись страшно медленно. Шея и плечи у него затекли. Что там происходит? Ничего не понятно. Смех Лары между двумя песнями — веселый, беззаботный. Силва:

«Ну ты даешь, детка!»

Снова смех Лары и музыка.

Он перемотал пленку вперед, отматывая каждый раз по небольшому фрагменту, слушая музыку и тишину между песнями. Минут через двадцать послышалась медленная, томная мелодия. Яуберт промотал кассету назад. Видимо, рок надоел. Мертвая тишина, шорох. Звяканье кубиков льда о стекло. Неразборчивое мычание Силвы. Музыка стала громче, потом тише. Тишина. И вдруг — скрип. Яуберт понял: они переместились на постель. Постель у Силвы была очень широкая и тоже белая.

«Классная фигурка, детка, танцуешь ты клево, а какая ты в постели?»

Лед звякает о стекло.

«Не пей слишком много, детка, покажи мне свою грудь. Покажи, что у тебя есть!»

«Смотри!» — Его Лара. Он как будто видел ее воочию: он знал свою Лару, знал, когда у нее делается такой хрипловатый голос, когда язык слегка заплетается. Он хотел ее остановить. Не с ним, моя Лара, только не с ним!

«Боже, какая у тебя фигура! Обалдеть можно… Да, да, иди ко мне!»

Лара смеется:

«Времени еще много».

Силва:

«Сейчас, детка, нет, сейчас, давай же, прыгай сюда».

Смех Лары. Тишина. Постель. Скрип-скрип-скрип.

«Да, вот так, возьми его, да, так, хорошо, о, какая ты горячая, сейчас, сейчас, да…»

Его Лара… Ему хотелось сорвать с себя наушники, взбежать вверх по лестнице, ворваться в шикарную квартиру. Но ведь она приходила к Силве вчера, не сейчас. Голоса на пленке:

«О-о-о…»

Его сковало ледяным холодом.

«Да, сядь сверху, да, о боже, как сладко, я сейчас… м-м-м…» — Все быстрее и быстрее. Его Лара… Он знал ее, знал свою Лару.

Музыка прекратилась. Осталось только дыхание — медленнее, медленнее, тише, ровнее. Скрип пружин. Тишина. Треск.

«…ты что, уже уходишь?»

«Спи».

«Вернись».

«Сейчас».

«Что ты делаешь?» — голос настороженный.

«Кое-что проверяю».

Тишина.

«Ну-ка, посмотрим, что тут у тебя?»

«Что ты делаешь? Не трогай! Это мое!» — Испуганно. Его Лара.

«Так-так-так!»

Громкий скрип пружин.

«Все было слишком просто, детка. Так я и знал, все прошло слишком гладко».

Глухой удар — Силва ударил ее кулаком.

«О-о! — Лара. Тихий вскрик: — О-о!»

«Ах ты, сука! Прикончить меня захотела? Думала, я совсем тупой? Говори, на кого ты работаешь? Думаешь, я идиот? Все было слишком гладко, никогда не верь, если сучка сразу прыгает к тебе в постель… прощайся с жизнью, дрянь!»

«Ты спятил, Силва, я всегда ношу его с собой, ты же знаешь, как сейчас опасно, Силва, пожалуйста…»

«Меня еще мать учила никогда не доверять тем, кто сразу прыгает в постель. Ты подстава, детка. Думаешь, я идиот? Ты поторопилась, детка, думаешь, раз я пьян, то совсем ничего не соображаю? Кто тебя послал?»

«Силва, ты псих, не знаю, с чего ты вдруг… ах…»

«Я тебя убью на хрен, сука! Говори, кто тебя послал! Или не надо — мне по фигу. Сейчас сдохнешь. А ну, посмотри на меня! Сегодня ты трахалась в последний раз! Посмотри на меня…»

«Нет, Силва, пожалуйста, не…»

«….посмотри на меня…»

«….пожалуйста, не надо…»

Громкий выстрел. Пуля как будто попала в него, прошла навылет, пробила плоть, кровь и душу, пригвоздила его к месту. Из него вытекала жизнь, он умирал. В нем не осталось ни единой целой косточки, ни единой целой клеточки. Щелкнул диктофон, погасла желтая лампочка. Зажужжала пленка, перематываясь назад, к началу. Он дергался, бился всем телом. Яуберт стоял на газоне и дрожал, потому что ему вдруг стало очень холодно. Маргарет Уоллес подошла к нему и крепко обняла. Пленка перемоталась. Воспроизведение пошло заново. Загорелась желтая лампочка: открывается дверь, шаги, «Ну, что скажешь?» — «У тебя тут мило. Какая у тебя есть музыка?»… Маргарет Уоллес держала его, все крепче прижимая его к себе, чтобы остановить судороги, сотрясающие его. Они вдвоем стояли у него в саду и горько плакали.

40

— Тело нашли в реке, в том же месте, где и остальных, а потом поехали его брать. Он вытащил пистолет, и его застрелили.

Они пили кофе — черный, крепкий сладкий кофе, как он любил. Яуберт смотрел на сидящую напротив Маргарет Уоллес.

— А вы? — спросила она.

— Не знаю, потом был полный провал. Пустота. Я где-то бродил. И вдруг оказалось, что я сижу на пляже, мимо ходят люди, удивленно глазеют… Я встал, пошел к тому частному детективу, у которого купил аппаратуру, швырнул ему в лицо его барахло, ударил его и вышел. Прошел всю Фортреккер-роуд. Потом я вернулся домой; ко мне пришли с работы. Мне все рассказали, а я не мог сказать им, что уже все знаю. Вот что самое страшное: я не мог рассказать им. Они просидели со мной всю ночь. Боялись оставлять меня одного.

Кофе, сигарета.

— Тогда я не плакал. Сейчас в первый раз. — Вдруг он осознал: — Да, сейчас я в первый раз плакал по ней.

Так они сидели и молчали. Они сидели долго. Наконец кофе был выпит, и она встала.

— Дети…

Яуберт кивнул. Он вышел проводить ее до машины. Она смотрела на него, не в силах подобрать нужные слова. Завела мотор, на прощание прикоснулась к его руке и медленно покатила по дорожке. Он смотрел ей вслед. Красные огни скрылись за поворотом. Яуберт еще долго стоял у своей калитки. Он был совершенно опустошен. Нарыв вскрыт; рана кровоточит, края красные, чистые. Кровь хлынула потоком, бурным потоком. Он поднял голову и посмотрел на звезды. Как, оказывается, они ярко сияют! Он вошел в дом, в темноте пробрался к себе в комнату, снял рубашку, галстук, туфли, носки и брюки, лег на кровать и стал думать о Ларе. Все дверцы в его голове были открыты. Лара, Лара, Лара. Он думал до тех пор, пока за окном не забрезжил рассвет.

Потом он встал, налил полную ванну горячей воды, сел, подождал, пока кожа привыкнет. Намылился — тщательно, изведя массу пены для ванны. Смыл мыло, докрасна растерся полотенцем. Надел чистую, свежепоглаженную одежду — белую рубашку, серые фланелевые брюки, полосатый галстук, темно-синий свитер. Вышел на кухню, взял щетку и крем для обуви, почистил туфли до блеска. Запер парадную дверь, сел в машину, включил «дворники», чтобы стереть с лобового стекла росу. И поехал на работу.

Вошел в приемную. Мэйвис поздоровалась. Он бегло улыбнулся в ответ, поднялся по лестнице, вошел в свой в кабинет, сел. Реальность была нереальной. Как будто все немного размыто.

Пальцы терли виски, терли глаза.

Маньяк с маузером.

Яуберт подался вперед, облокотился о стол. Надавил ладонями на глазные яблоки: глазам было больно. Он пытался сосредоточиться, сфокусироваться. Когда позвонит Баси Лау? Скорее бы…

Больше он ничего не мог сделать. Только ждать. Нет, он должен кое-что сделать. Обязан.

Уоллес, Уилсон, Феррейра, Макдоналд, Нинабер, Кутзе.

И Оберхольцер.

Спросить ее родителей насчет Кутзе, насчет секты.

Медленно, как во сне, он снял трубку. Набрал номер.

— Алло?

— Миссис Оберхольцер, говорит Яуберт из Кейптаунского отдела убийств и ограблений.

— Доброе утро.

— У меня к вам еще несколько вопросов, миссис Оберхольцер.

— Насчет маньяка с маузером?

— Да, миссис Оберхольцер.

— Мы услышали те фамилии… На следующий день.

Яуберт почувствовал себя виноватым. Надо было их предупредить, объяснить.

— Вы, должно быть, звоните из-за того, вчерашнего. Из-за священника.

— Да, миссис Оберхольцер.

— Я перечитала ее письма. Там ничего нет.

— Ничего о его секте?

— Нет.

Опять тупик.

— Спасибо, миссис Оберхольцер.

— Произошел несчастный случай. Мы знаем, что произошел несчастный случай.

— Да, миссис Оберхольцер.

— Что ж, тогда всего хорошего.

— Спасибо. — Вдруг Яуберт вспомнил, что все время забывал спросить мать Карины Оберхольцер еще кое о чем. Скорее всего, это тоже тупик. Но все равно он обязан спросить — хотя бы ради проформы.

— И последнее. Где ваша дочь работала до «Петрогаза»?

— В ККК.

Яуберт опешил.

— В колледже.

— А, значит, в колледже?

— Кейптаунский коммерческий колледж. Там были какие-то бизнес-курсы. Не знаю, существуют ли они сейчас. Карри жаловалась, что там мало платят. Потому и ушла.

Кейптаунский коммерческий колледж. Яуберт несколько раз повторил название. Как будто оно ему где-то уже встречалось, только вот где? И когда?

— Спасибо, миссис Оберхольцер.

— До свидания, — сухо попрощалась его собеседница. Впрочем, она держалась не слишком дружелюбно и во время всего разговора. Она никак не хотела менять точку зрения на произошедшее с дочерью — несчастный случай, трагедия.

Кейптаунский коммерческий колледж.

Мысли разбегались; он пытался поймать их и связать. Снова произнес название вслух, повращал плечами, чтобы ослабить напряжение. Закурил, откинул голову на спинку кресла, попытался привести мысли в порядок. Начни с начала. Вспомни поочередно Уоллеса, Уилсона, Феррейру, Макдоналда, Нинабера, Кутзе. Нет, ничего не лезет в голову. Опять он ошибся. Устал. Ничего нет, только игра его воображения.

И вдруг — озарение. Есть! Он схватил блокнот, полистал. Ничего, ничего, ничего.

Яуберт встал, потянулся, смял окурок и вышел в тихий коридор. Рано, остальных еще нет. Надо сходить в комнату отдыха, налить себе кофе — покрепче и послаще. В коридоре его и осенило. Он замер на месте, ахнул. Он слишком боялся надеяться, слишком боялся думать. На стене в доме Джеймса Дж. Уоллеса висели дипломы, но он, идиот, не рассмотрел их хорошенько. Он повернулся, поспешил к себе в кабинет, но не успел снять трубку, как вспомнил слова Гейл Феррейры о своем муже, Ферди: «Одно время он говорил, что хочет работать на себя, открыть свое дело. Да только куда ему! Записался он в бизнес-школу, и все равно ничего у него не вышло».

Сердце застучало в грудную клетку — быстро, бешено.

В кабинете Нинабера на стене: «Свидетельство об окончании бизнес-школы Кейптаунского коммерческого колледжа». «Настоящим подтверждается, что О. С. Нинабер прошел курс обучения по программе „Управление малым предприятием“».

Он протянул руку к телефону. И вдруг телефон зазвонил.

— Яуберт, — машинально заявил он, думая о своем. Мысли неслись вперед бурным потоком.

— Говорит Маргарет Уоллес.

Совпадение его ошеломило.

— Зачем вы позвонили? — взволнованно и бестактно спросил он.

— Чтобы сказать, что мне ужасно жаль. — В ее голосе еще слышались отголоски ночного страха.

— Я кое-что нашел, — сказал он, потому что не хотел сейчас обсуждать вчерашнюю ночь. — Ваш муж… Он учился в бизнес-школе при Кейптаунском коммерческом колледже?

Три секунды, три удара сердца она молчала.

— Это было так давно, — сказала Маргарет Уоллес, и Яуберт понял, как она устала. — Шесть или семь лет назад. А может, восемь?

— Значит, он там учился.

— Да.

— Мне нужна дата. Адрес колледжа, фамилии однокурсников. Все.

— Зачем? Я хочу сказать, он учился так давно.

— По-моему, это имеет отношение к делу. По-моему, это может привести нас к тому, за кем мы охотимся.

Тут она наконец уловила перемену в его голосе. Он был полон жизни.

— Я посмотрю и перезвоню вам.

— Спасибо, — сказал он, но Маргарет Уоллес уже повесила трубку.

Яуберт схватил телефонный справочник. «Кейптаунский коммерческий колледж. Вудсток, Протеа-роуд, 195». Набрал номер. Долго слушал длинные гудки. Посмотрел на часы. Двадцать минут восьмого. Еще рано, придется ждать. Он позвонил Гейл Феррейре, но та тоже не подошла к телефону. Должно быть, едет на работу. Ну почему он всегда так плохо рассчитывает время?

Некого послать домой к Уилсону и на траулер к Макдоналду; некого попросить отвечать на телефонные звонки. Он понял, что наконец попал в яблочко, хотя пока неизвестно, что все это значит. И все-таки он оказался прав — жертвы как-то связаны между собой. Он был прав, дамы и господа. Матт Яуберт не идиот, только пострадал от стихийного бедствия, да, немного пострадал… ну ладно, сильно пострадал, но все можно исправить. Серые клеточки по-прежнему в порядке, дамы и господа, и сегодня он намерен закрыть дело. А вечером он поведет Ханну Нортир на «Цирюльника», дамы и господа, и вот тогда восстановительные работы пойдут полным ходом. Потому что он свободен — рана кровоточит, но гной вышел.

Захотелось выпить кофе и плотно позавтракать — съесть яичницу с беконом и сосисками, жареные помидоры, тост с маслом и кофе. А потом выкурить «Уинстон». Жить все-таки хорошо! А потом он вернется к своей диете, станет очень-очень худым, стройным и мускулистым. И бросит курить. Он встал, сбросив с плеч усталость, как старую одежду. Пошел за кофе. В коридоре услышал звонок и побежал обратно.

— В восемьдесят девятом, — сказала Маргарет Уоллес. — Он учился в августе, сентябре и октябре восемьдесят девятого года. Теперь я вспомнила. Он записался в вечернюю бизнес-школу, а в конце курса вся группа куда-то ездила на несколько дней. На стене висит диплом об окончании, а еще я нашла расписание и рекламный буклет. Сам колледж находится в Вудстоке, на Протеа-роуд. Фамилия человека, подписавшего диплом, — Слабберт, В. О. Слабберт, секретарь. Капитан, это было семь или восемь лет назад. Что же это все значит, ради всего святого?

— До конца дня я вам сообщу.

Петерсен пришел на работу первым. Яуберт послал его в Хаут-Бэй выяснить насчет Макдоналда. Потом прибыл О'Грейди и тоже немедленно получил задание. Опоздавший Сниман сразу включился в работу.

— Капитан, припоминаю, что-то в таком роде валялось в платяном шкафу Дрю Уилсона. Там среди прочего барахла был и диплом. Но я не подумал, что он может оказаться важным.

— Я и сам ничего такого не подумал бы, — сказал Яуберт. — Привезите диплом мне.

Де Вит расхаживал по кабинету Яуберта и нервно тер пальцем родинку. Фос спокойно пил чай, а потом произнес:

— Ну, напарник, теперь-то ты его прищучишь.

Зазвонил телефон. О'Грейди из дома Нинабера.

— Капитан, диплом он получил в восемьдесят девятом году. Все совпадает!

Они ждали, переговаривались, размышляли. В половине девятого Яуберт позвонил Гейл Феррейре на работу.

— Да, в восемьдесят девятом, капитан. Ближе к концу года. Ближе к концу жизни. Тогда Ферди уже стал никудышный.

— Семь лет, — сказал де Вит. — Долгий срок.

— Точно, — кивнул Яуберт.

Снова зазвонил телефон.

— Капитан, говорит Баси Лау. — Голос у сержанта был какой-то слабый, дрожащий, как у старика.

— В чем дело, Баси?

— Чтобы догнать жену Кутзе, пришлось выйти в море на лодке.

— Ну и что?

— У меня морская болезнь, капитан. Тошнит ужасно.

— Баси, миссис Кутзе с тобой?

— Да, капитан, но она говорит, что не знает остальных. Она никогда не слышала о…

— Погоди! Спроси ее, учился ли Кутзе в школе бизнеса при Кейптаунском коммерческом колледже. В восемьдесят девятом году.

— В какой-какой школе?

— Ты спроси, учился ли он в Кейптаунском коммерческом колледже в восемьдесят девятом году. — Яуберт произнес название медленно, по слогам.

Лау прикрыл ладонью микрофон. Все напряженно ждали.

Скоро удивленный Лау доложил:

— Да, капитан, учился. Он… — Лау перебил женский голос, но Яуберт не мог разобрать, что говорит бывшая жена Кутзе. Слышал только нетерпеливое «да, да, да». Потом Лау снова заговорил в трубку: — Оказывается, именно тогда, под Рождество, ему вдруг взбрело в голову основать собственную секту. По словам миссис Кутзе, с того и начались все беды.

— Он ничего не рассказывал ей об учебе? О своих однокурсниках, например?

Лау снова на некоторое время прикрыл микрофон рукой.

— Нет, капитан, он ничего ей не рассказывал.

— Спасибо, Баси.

— Это все, капитан?

— Да, Баси, все. Можешь…

— А колледж… это что-то новенькое?

— Похоже, они все там учились.

— Чтоб я сдох!

— Возвращайся скорее, Баси. Лучше морем.

— Капитан…

— Шучу, шучу!

— Ха-ха, — невесело хохотнул Лау.

Из Хаут-Бэй вернулся Петерсен.

— Пусто. Ни диплома, ничего.

— А его команда?

— Говорят, что ничего такого не помнят.

— Не важно. Макдоналд так или иначе тут замешан, через Нинабера.

— Что дальше?

— Дальше мы едем в Кейптаунский коммерческий колледж.

41

В. О. Слабберт, секретарь, директор и единственный акционер Кейптаунского коммерческого колледжа, был похож на огромную жабу. Сходство усиливали многочисленные двойные подбородки, широкий плоский нос, широкий лоб, мясистые оттопыренные уши и стрижка «под матроса». Слабберт с довольным видом взирал на делегацию отдела убийств и ограблений. Они вошли к нему в кабинет гуськом: впереди Яуберт, за ним О'Грейди и де Вит. Замыкал шествие Петерсен. После того как все представились и сели, Слабберт сказал:

— Называйте меня Во. Вы, наверное, пришли записаться на курс. — Он шмыгнул носом, причем нос дернулся к левому углу рта.

— Нет, — сказал Яуберт.

— Не хотите прослушать курс? — удивился Слабберт, снова пошмыгав и покрутив носом.

— Мистер Слабберт, мы расследуем убийства, совершенные в Кейптауне в последние две недели.

— Вот как, — разочарованно протянул Во.

— Нам сообщили, что у вас работала мисс Карина Оберхольцер.

— Да, работала.

— Расскажите нам о ней.

— Она умерла?

— Да.

— Карина умерла, — повторил Слабберт, словно не мог поверить в такое, и снова шмыгнул носом.

Хоть бы высморкался, что ли, подумал Яуберт.

— Сколько времени она у вас работала?

— Года четыре или чуть больше. Кто… Как она умерла?

— Мистер Слабберт, какую она выполняла работу?

— В основном административную. Принимала заявления и вступительные взносы, рассылала лекции, следила за тем, чтобы все преподаватели вовремя получали методические материалы. У нас нет постоянного штата; наши преподаватели работают в нескольких местах сразу.

— Что еще входило в ее обязанности?

— Людей у нас немного; кроме Карины работали еще два-три человека. Понимаете, мы тогда только начинали. Карине приходилось помогать во всем — немножко то, немножко се. Она выполняла обязанности администратора, секретаря, секретаря на телефоне, иногда немного печатала.

— А потом уволилась?

— Да, перешла в какой-то нефтяной концерн.

— Почему?

— Для Карины деньги играли важную роль. Она была хорошенькая и хорошо работала, но, по-моему, слишком много думала о деньгах. Я просил: «Карри, потерпи». Но она всегда отвечала, что жизнь стоит денег. Ах, какая она была хорошенькая! Всегда смеялась, много болтала. Пришлось убрать ее с телефона, потому что начались многочисленные личные звонки. — Шмыг.

— Она работала у вас в восемьдесят девятом году?

— Да, кажется… Да, она пришла к нам в восемьдесят седьмом. Жаль, у ее родителей ферма на северо-западе. Я видел их один или два раза… Наверное, они тяжело перенесли ее смерть.

— Говорит ли вам что-нибудь имя Джеймс Дж. Уоллес?

— Нет, едва ли…

— Дрю Уилсон?

— Не могу…

— Ферди Феррейра?

— Постойте, ведь так зовут жертв маньяка…

— Александер Макдоналд?

— Если они жертвы маньяка с маузером, почему я ничего не слышал о малышке Карине?

— Мистер Слабберт, говорят ли вам что-нибудь их имена?

— Да, конечно, я их слышал. Там еще был владелец сети парикмахерских — как бишь его фамилия?

— Нинабер.

— Да, и о нем я тоже слышал, и о вчерашнем убитом, преподобном…

— Он был пастором.

— Да-да, пастор. Но… Неужели сегодня убили еще кого-то? Малышку Карину?

— Нет, не сегодня. Мистер Слабберт, откуда вы узнали про маньяка с маузером?

Шмыг; нос скривился.

— О нем трудно не узнать. Газеты только о нем и пишут.

— Вы слышали данные фамилии только из сообщений СМИ?

— Да.

— Мистер Слабберт, вы знаете некую Эстер Кларк?

— Да, я знаю Эстер Кларк. Только не говорите, что ее тоже…

— Эстер Кларк из Фиш-Хука, которая рисует рождественские открытки.

— Я не знал, что она рисует рождественские открытки.

— Старая дева, за пятьдесят?

— Нет, это не наша Эстер. Наша была славная девчушка. Молодая.

— «Была»?!

— Да, никто не знает, что с ней случилось. Взяла и исчезла перед началом учебного года. Наверное, поменяла телефон. С тех пор я о ней не слышал.

— Откуда вы ее знаете?

— Она читала у нас курс по самореализации. Умная девушка, только что окончила университет. Мы поместили объявление о том, что ищем преподавателей, и она почти сразу пришла на собеседование. Умница, светлая голова…

— Что за курс по самореализации?

— Мы, знаете ли, открыли школу для представителей малого бизнеса… — шмыг, — вечернюю школу. К тому времени мы уже освоили вечерние курсы, но только в Кейптауне; заочные курсы по другим предметам, вечерние — по творческим дисциплинам и бизнес-школа. Так сказать, азы: как начать собственное дело, юридические аспекты, пути и способы изыскания денежных средств, бухгалтерия, акции… и прочее. Потом мы поняли, что нам необходим некий завершающий предмет, после которого наших слушателей можно выпускать в свободное плавание. Самореализация. Норман Винсент Пил, Дейл Карнеги — как завоевывать друзей и мыслить позитивно, в таком вот ключе. — Слабберт снова шмыгнул носом, и Яуберт задумался, не предложить ли ему носовой платок.

— Эстер Кларк читала курс по самореализации в 1989 году.

— Да.

— У студентов-вечерников.

— Нет, малышка Эстер придумала вывозить слушателей на природу. В пятницу и субботу они выезжали на Берг-Ривер. Там, между Парлом и Франсхуком, есть небольшой пансионат. Она сама все придумала — сказала, что студенты устают по вечерам. Им надо куда-то ненадолго уехать, отдохнуть, побыть вдали от привычного окружения. У нее всегда было много свежих мыслей. Мы до сих пор делаем так в конце курса. В группе обычно десять-двенадцать слушателей. В субботу вечером, после того как они прослушают курс по самореализации, мы выдаем им дипломы.

— Как часто вы вот так выезжаете?

— Всего раз в год. Дело в том, что занятия в бизнес-школе продолжаются три месяца. Слушатели занимаются по вечерам, так как днем они работают. Невозможно заставить их учиться каждый вечер — они просто не захотят.

— И это все, чем занималась Эстер Кларк? Она работала у вас всего два дня в году?

— Нет, она еще составляла лекции для курсов творческого мастерства. Мы до сих пор пользуемся ее материалами. Она написала вводную лекцию о том, что такое творческое начало. Кроме того, она проверяла творческие работы студентов и составляла программы экзаменов.

— Здесь, в вашем офисе?

— Нет, у меня нет денег на то, чтобы держать постоянный штат преподавателей. Она работала дома.

— Где она жила?

— В Стелленбоше. По-моему, она еще где-то училась.

— А потом вдруг взяла и исчезла?

— Я бы не сказал, что она «исчезла». Но все было очень странно. Перед началом очередного учебного года мы стали ей звонить. Но у нее то был отключен телефон, то нам говорили, что мы ошиблись номером. Не помню, сколько времени мы ее разыскивали. Слали ей письма и телеграммы, но она так и не объявилась. Наверное, переехала. Пришлось спешно подыскивать ей замену. Сначала я думал, что она вернется — уехала в отпуск или еще что-то. Но потом мы оставили попытки ее найти.

— Кто сейчас читает курс по самореализации?

— Зеб ван ден Берг. Он много лет прослужил во флоте, сейчас в отставке. Но малышка Эстер… Мы до сих пор пользуемся ее наработками.

— Имела ли какое-то отношение к ее курсу Карина Оберхольцер?

— Она организовывала выездные занятия, договаривалась о размещении слушателей, готовила лекционный зал, проводила церемонию награждения и выпуска. Она приезжала в пансионат по субботам.

Все задумались. Наконец Яуберт спросил:

— Мистер Слабберт, в каком году исчезла Эстер Кларк?

— Надо подумать. — Шмыг… Нос снова дернулся — мелкий тик лицевых мышц. — Сейчас, сейчас. — Он принялся считать, загибая пальцы. — Семьдесят восьмой, восемьдесят восьмой, девяносто девятый… — Да, в девяностом, потому что тогда срочно пришлось искать замену; но преподаватели из других мест требовали слишком большой гонорар и потому надолго у нас не задерживались.

— Значит, Эстер Кларк провела последние занятия по самореализации в 1989 году.

— Да, наверное.

— Мистер Слабберт, мы почти уверены в том, что все жертвы маньяка с маузером в 1989 году были слушателями вашей бизнес-школы.

— Не может быть!

— У вас сохранились сведения о слушателях за тот год?

— Они были нашими слушателями?

— Вы ведете архивы?

— Они были нашими слушателями?! Они все?!

— Мистер Слабберт, нам нужны ваши архивы!

— Да, сведения мы храним…

— Можно взглянуть?

Слабберт вернулся в действительность:

— Конечно, конечно! Я вам покажу. — Он выдвинул ящик письменного стола, вытащил оттуда связку ключей. — Пойдемте со мной.

— Куда?

— Бумаг слишком много; в моем кабинете они не поместились бы. Я храню архивные материалы на маленьком складе.

Следом за Слаббертом они прошли через большой зал. Там за столами сидели четырнадцать сотрудниц — четырнадцать женщин, белых и черных. Они разбирали документы и беседовали по телефону.

— Там и фотография должна быть, — сказал Слабберт, когда все вышли на улицу.

— Чья фотография?

— Выпускной снимок слушателей. Вся группа с дипломами. Но чтобы найти то, что вам нужно, придется повозиться, — ответил Слабберт и шмыгнул носом.

42

«Маленький» склад оказался размером с ангар для «боинга». Грязная, ржавая сборная конструкция помещалась на пустыре у свалки, огороженной забором. Слабберт с трудом распахнул огромные деревянные раздвижные двери и исчез в полумраке. Они услышали щелчок выключателя. Потом замигали лампочки; высоко под потолком зажегся свет.

О'Грейди негромко выругался. Остальные молча воззрились на то, что открылось их взглядам. Груды и груды коричневых картонных коробок занимали все пространство склада — от пола до потолка, от стены до стены. Коробки были аккуратно сложены на металлических стеллажах; почти везде они стояли в несколько ярусов.

— Трудность в том, — заявил Слабберт, жестом приглашая детективов войти, — что в самом начале мы не думали, что документов окажется так много. Потом нашим слушателям понадобились копии дипломов, подтверждение оценок и прочее, и вдруг мы поняли, что все это надо где-то хранить. Но к тому времени скопилось столько бумаг… В общем, мы ведем архив по всем правилам только с девяносто второго года.

— А до того? — встревоженно спросил Фос.

— До того… я же говорю, в том-то и трудность.

— Что это значит? — Сердце у Яуберта упало.

— Документы не были подшиты. У нас элементарно не хватало рабочих рук. Рабочие руки стоят денег. И потом, нас редко просят добыть документ, датируемый раньше девяносто второго года.

— Где могут находиться документы восемьдесят девятого года? — спросил Яуберт.

— Вон в том ряду.

— Где именно в том ряду?

— Откровенно говоря, не имею ни малейшего понятия.

Барт де Вит запросил подкрепление, на сей раз только из отдела убийств и ограблений. Ему не хотелось снова объясняться с начальником уголовного розыска. Остальные закатали рукава и начали перекладывать картонные коробки. Скоро стало понятно, как организовать работу. Когда прибыли помощники, их тут же включили в цепочку.

Одни снимали коробки с полки, развязывали веревки, вскрывали. Другие вынимали из коробок содержимое и складывали стопками на полу. Яуберт, Петерсен, Фос, О'Грейди и присоединившийся позже Гриссел быстро просматривали документы, ища даты, имена, названия учебных дисциплин.

— Кто потом расставит все по местам? — встревоженно шмыгнув носом, спросил Слабберт.

— Ваши помощники, служащие, — веско ответил де Вит.

— Время — деньги, — захныкал Слабберт и тоже стал помогать. Он стаскивал коробки, которые уже были осмотрены, в угол.

Работа продвигалась медленно, потому что вначале все документы складывались в коробки бессистемно — сведения о курсах компьютерной грамотности лежали рядом с «Введением в журналистику», «Основы сварки» хранились рядом с «Живописью для начинающих».

Де Вит распорядился, чтобы им привезли обед — жареную курицу и кока-колу. Они ели не прекращая работы, ругались, смеялись, жарко спорили. Просматривали одну коробку за другой — ничего. День медленно двигался к концу, гора коробок постепенно уменьшалась. В начале четвертого они просмотрели около половины, но безрезультатно. Детективы сняли галстуки, закатали рукава. У двери аккуратным рядком лежали кобуры с табельными пистолетами. Одежда у всех покрылась пылью, как и руки и лица. Время шло; иногда они перекидывались скупыми замечаниями.

Яуберт и Гриссел вышли на перекур. Спины и плечи у них онемели. Усталость снова навалилась на Яуберта.

— Хочу попросить у полковника отпуск, — сказал Гриссел, затягиваясь «Ганстоном». — Хочу куда-нибудь свозить жену и детей недельки на две, посмотрим, может быть, нам удастся начать все сначала.

— Это хорошо, Бенни.

— А потом попрошу перевести меня куда-нибудь в провинцию. Стану начальником участка в какой-нибудь глухомани, где всего-то и работы — в пятницу вечером сажать за решетку пьяниц-буянов да раскрывать кражи со склада.

— Да-да, — кивал Яуберт. Ему-то как начать жизнь сначала?

Потом они вернулись на склад, к остальным, сели на холодный бетонный пол, послюнявили пальцы и снова начали листать документы. Яуберт очень спешил. Он предвкушал вечернее свидание, хотя и боялся опоздать. Может, перезвонить в кассу, попросить поменять билеты на другой день? Но сможет ли Ханна Нортир пойти с ним в оперу в другой день? «Я хочу куда-нибудь сходить. Я на распутье…» Интересно, на каком распутье она находится, думал он, листая, листая, листая, проглядывая, проглядывая. Гора документов все росла; Яуберт поморщился.

Начали спорить насчет ужина. Что лучше — пицца или рыба с жареной картошкой? Все, что угодно, лишь бы не курица. Детективы жаловались на жен, которые будут опять ругаться из-за того, что они задерживаются на работе. Может, Мэйвис обзвонит их и объяснит? Время приближалось к семи.

Вдруг Бенни Гриссел радостно воскликнул:

— Феррейра, Ферди! — и вскинул папку с документами над головой.

Все замерли; кто-то зааплодировал.

— Уилсон, Дрю Джозеф. Вот они!

Все обступили Гриссела. Гриссел вытаскивал одну папку с документами за другой — заявление с просьбой зачислить на курсы, платежные документы, результаты сдачи экзаменов, табель успеваемости, чеки, вопросы и ответы, список полученных оценок. Все подшиты вместе.

— Макдоналд, Кутзе, Уоллес, Нинабер. Все здесь!

— А общая фотография есть?

Гриссел пошелестел бумагами.

— Нет, — сказал он. — Где коробка, откуда это взяли?

К ним просеменил запыхавшийся Во Слабберт. Он в углу пытался расставить коробки с уже просмотренными документами по местам.

— Снимок должен быть в одной из папок.

Папки быстро разошлись по рукам; детективы быстро-быстро листали страницы, разрывали подшивки.

— Вот, — сказал Гриссел, у которого явно был удачный день. Он встал, потянулся, вытащил скрепку, осторожно взял фотографию, уронив остальные документы на пол. Посмотрел на слегка пожелтевший снимок.

Яуберт подошел к Грисселу, попытался разглядеть лица через плечо друга.

— Какой тут Нинабер молодой, — удивленно заметил Петерсен.

Яуберт протянул руку за снимком. На секунду ему показалось, будто он видит… Нет, не может быть!

Черно-белая фотография. Несколько мужчин в костюмах, при галстуках, стоят полукругом. У каждого в руке диплом. Уилсон не вовремя моргнул и потому вышел с закрытыми глазами. Макдоналд широко улыбается — он на голову выше остальных. Кутзе серьезен. Ферди Феррейра съежился, не смотрит в камеру. Уоллес скрестил руки на груди; между ним и Феррейрой заметное расстояние, он как будто не хочет стоять рядом с калекой. Но ничего этого Матт Яуберт не замечал.

Он недоуменно смотрел на маленькую стройную женскую фигурку на первом плане. Она была на голову ниже самого невысокого из слушателей. Яуберт ничего не понимал. Время как будто остановилось. Он медленно вынул фотографию из рук Гриссела, поднес к свету, принялся разглядывать.

Она не улыбалась. Слегка хмурила лоб — он прекрасно помнил это ее выражение. Знакомый овал лица, нос, рот, подбородок, узкие плечи. Семь лет назад волосы у нее были длиннее, они ниспадали на плечи, закрывая маленькую грудь. Платье чуть ниже колен. Какого цвета? На черно-белом снимке платье вышло серым. Туфли без каблука. Серьезная. Она выглядела такой серьезной…

— Вот малышка Эстер, — сказал подошедший Слабберт. — Славная девочка.

Она жила в районе Обсерватории. Старый дом после ремонта покрасили коричневой краской — темно-коричневой. На двери и окнах — белые опрятные решетки. Садовая калитка открылась бесшумно. Он прошел по асфальтированной дорожке, между двумя рядами цветов. Ухоженный садик, аккуратно подстриженный газон. У двери висел бронзовый молоток, но он негромко постучал в дверь костяшками пальцев. В левой руке он держал фотографию.

— Ты ее знаешь, — спросил Гриссел, увидев, как побледнел Яуберт.

Все головы повернулись к нему. Яуберт молчал и смотрел на снимок. Застывшее мгновение. Такой она была семь лет назад. В голове не было ни одной мысли. Она среди мертвецов, невозможно!

— Я ее знаю, — сказал наконец Яуберт.

Сотрудники забросали его взволнованными вопросами:

— Откуда?

— Как?

— Почему?

Рука, держащая снимок, слегка дрожала. Ему казалось, что все вокруг какое-то ненастоящее, как во сне. Иногда во сне видишь человека в таком необычном месте и окружении, что хочется засмеяться и закричать: «Ну и дикие же у меня фантазии!» Но то, что он видел сейчас, не было сном. То, что он видел, было явью.

— Я поеду один.

Де Вит вышел проводить его до машины.

— Капитан, я должен перед вами извиниться.

Яуберт молчал.

— Прошу вас, будьте осторожны, — заботливо добавил полковник.

В тот миг Яуберт кое-что понял про де Вита.

— Да, я буду осторожен, — тихо ответил Яуберт, как будто внушая себе что-то. В нем крепла решимость.

За дверью послышались торопливые шаги — кто-то быстро шел по деревянному полу. Дверь распахнулась; на пороге стояла она.

— Вы рано! — Ее розовые губы улыбались. Она подкрасила их помадой — чуть-чуть, едва заметно. Раньше он ни разу не видел, чтобы она красила губы. Волосы зачесаны назад и заплетены в косу, открытая шея белая и беззащитная, черное платье открывает плечи. Яуберт долго смотрел на нее, словно хотел навечно сохранить в памяти ее образ. Улыбка на ее губах увяла: она заметила, что он не нарядился. Приехал как был — без пиджака, без галстука, в грязной рубашке с закатанными рукавами.

Яуберт молча протянул ей снимок. Ее лицо превратилось в маску. Только глаза… Она не сводила с него умоляющего взгляда. Потом взяла снимок. И тут на нее словно опустилась мрачная тень. Веки медленно закрылись, затем открылись. Она не сводила глаз со снимка. Разжала пальцы — фотография упала на деревянный пол — и отвернулась. Как будто забыла о его присутствии.

Потом отвернулась и пошла прочь. Яуберт смотрел на ее красивые плечи. На них словно свалилась тяжкая ноша. Она шла медленно, с достоинством, не обращая на него никакого внимания. Он шел за ней. Осторожно ступал по половицам. Она скрылась в комнате. Яуберт остался в коридоре. Здесь было светло и пахло ее духами — легкий, нежный аромат. Яуберт топтался на месте, не зная, что делать дальше.

Послышался шорох. Хозяйка вернулась. В руках у нее был пистолет. Правая рука сжимает изящную рукоятку в форме черенка, тонкие пальцы левой руки придерживают длинный ствол. Она несла пистолет как жертву. И казалась особенно хрупкой. Она остановилась, не дойдя до Яуберта нескольких шагов, продолжая сжимать тяжелый пистолет. Потом низко склонила голову, словно ожидая, что палач отрубит ее, и закрыла глаза.

Яуберт невольно сопоставлял улики и делал выводы. Все выходило машинально, само собой. Больше всего ему хотелось повернуться и уйти. Он чувствовал полное опустошение. Он смотрел на нее и машинально представлял судебный процесс. Неопровержимые доказательства вины налицо. У меня все, ваша честь…

Охота закончена.

— Почему?

Она не шелохнулась.

Яуберт ждал.

Он услышал тихий вздох. Едва слышный. Ее маленькая грудь еле заметно шевельнулась. И снова застыла на месте — словно окаменела.

Яуберт осторожно шагнул вперед и положил руку ей на плечо. Она была холодна как лед. Он обнял ее, повел по коридору. Она шла послушно, не сопротивляясь. Он повернул направо, в гостиную. Увидел два больших мягких кресла в цветочек. Сейчас, в сумерках, обивка казалась бесцветной. Картины на стенах в полумраке были просто черными квадратами. Ковер приглушал шаги. Он усадил ее в кресло, поправил подушки. Она наконец открыла глаза. Она сидела прямо, сжимая лежащий на коленях маузер обеими руками. Яуберт упал перед ней на колени:

— Ханна!

Она посмотрела на него — и сразу же отвела глаза в сторону.

Яуберт протянул руку, чтобы взять у нее пистолет, но она сжимала его слишком крепко. Он решил не спешить.

— Ханна!

Розовые губы чуть разомкнулись. Она словно впервые его заметила. Дернулись уголки рта, как если бы она хотела улыбнуться. Потом она опустила голову и стала разглядывать пистолет, который сжимала в руках.

— Странно, — произнесла она так тихо, что Яуберт едва расслышал. — Я всегда страшно его боялась. Когда дедушка доставал его из кожаной кобуры. Он выглядел таким зловещим. Огромным, уродливым. И запах… Когда он расстегнул кобуру, я почувствовала… запах смерти. От него пахло старостью и смертью, хотя дедушка его регулярно чистил. Дедушка что-то мне рассказывал, но я ничего не слышала. Я не отрываясь смотрела на пистолет. Не сводила с него взгляда, пока дедушка не заканчивал его чистить и не убирал. Только потом я переводила взгляд на дедушку. Хотела убедиться, что он застегнул кобуру, убрал пистолет на место.

Она снова посмотрела на Яуберта. Уголки губ опустились, отчего ее рот стал похож на полумесяц.

— Я нашла его среди папиных вещей. Все старые вещи я делила на две кучки. В одну складывала то, что хотела оставить, в другую — то, что пойдет на выброс. Мне так мало хотелось оставить. Его и мамины фотографии. Библию, какие-то документы. Часы. Мешочек я сначала положила в другую кучку. Потом переложила его. Потом снова определила «на выброс». Потом расстегнула пряжки, почувствовала запах и вспомнила дедушку. Тогда я решила его оставить.

Взгляд ее блуждал; в полумраке Яуберт не видел ее глаз. Вдруг она посмотрела на него в упор:

— Я никогда не думала, что когда-нибудь воспользуюсь им. Почти забыла о нем. — Она замолчала; руки разжались.

Яуберт прикидывал, не опасно ли сейчас забирать у нее пистолет.

Она снова как будто забыла о его присутствии.

Яуберт позвал ее по имени, но она не шелохнулась.

— Ханна!

Она моргнула.

— Почему? Почему ты это сделала?

Она глубоко, медленно вздохнула, резко выдохнула и заговорила.

43

Они хохотали за дверью — все громче и громче, веселее и веселее. Снаружи было ясно и тихо. Великолепная, совершенная ночь. Ярко светила полная луна; звезды казались мерцающей пылью, раскинувшейся от края до края неба. Ни облачка; воздух ароматный, теплый. Эстер Кларк стояла на крылечке лекционного зала. Внизу журчала речка, в воде отражалась желтая луна. Вина в ее бокале оставалось на донышке. Вино было очень сухое, но она смаковала солнечный букет, отпивая каждый раз по крошечному глотку. Она позволяла себе выпить всего один бокал. Ну, может, еще полбокала — потом, когда вернется к себе в номер. В награду за хорошую работу. Группа попалась нелегкая. Разные характеры. Все по-разному относятся к учебе. Разная степень интеллекта. Нелегко было их расшевелить; ей пришлось затратить гораздо больше усилий, чем обычно. Но, несмотря ни на что, она добилась успеха. Каждый из них открыл в себе что-то новое, каждый вырос над собой — правда, некоторые выросли совсем немного, но возможность духовного роста заложена не ею.

Еще год-два такой работы — и она займется чем-то более важным и значимым. Колледж — всего лишь ступенька на пути к вершине, так сказать, временная передышка. Стыдно ей не было. Слабберт платил мало, а требовал от преподавателей много. Трудиться приходилось самоотверженно, с полной отдачей.

Всего год-другой.

Эстер покатала вино на языке, проглотила, насладилась послевкусием. Скорее бы вернуться к себе! Слушателей размещали по двое, они с Кариной ночевали в одноместных домиках. Она сама настояла на уединении по ночам — ее личное время неприкосновенно. Ее ждут книга и музыка. Сегодня перед сном она поставит «Трубадура» — если успеет, послушает первые два акта. «Зачем в ваших операх столько смертей?» — спрашивали даже во времена Верди. «Но разве вся жизнь не есть смерть?» — отвечал маэстро. Она улыбнулась луне, повернулась, открыла раздвижные двери, вошла в зал.

Они сидели вокруг стола и оживленно болтали. Перед каждым стоял бокал. Нинабер произносил речь, а Макдоналд, Феррейра и Кутзе его слушали. Уилсон, ее лучший ученик, единственный из всей группы, к кому она питала слабость, держался чуть поодаль. Уоллес и Карина Оберхольцер уединились в торце стола и о чем-то шептались.

Очевидно, кроме нее, никто не пил сухого белого вина. На столе теснились пивные бутылки — пустые и полные, бутыли бренди и виски, коктейли, большое ведерко со льдом. Эстер взяла вино и налила себе ровно полбокала.

— Извините, я иду спать, — сказала она, когда все подняли на нее глаза.

Выпускники пытались ее удержать. Нет-нет, мы вас не отпускаем! От выпитого взгляды у них сделались совсем стеклянными.

— Я вас провожу, — заявил Макдоналд.

Остальные громко расхохотались.

— Для тебя она слишком тонка, — лукаво проговорил Ферди Феррейра, но Эстер стало не по себе.

— Чем ближе кости, тем слаще мясо…

Она испугалась. Криво улыбнувшись, пожелала выпускникам приятно провести остаток вечера. Завтра утром все разъезжаются по домам.

Все наперебой желали ей спокойной ночи и сладких снов.

— Держите руки над одеялом! — крикнул Ферди Феррейра, когда она стояла на пороге.

Кое-кто громко захохотал. Выйдя за дверь, она покачала головой. Необработанный алмаз — вот кто он.

За порогом царила ночь. Жужжали ночные насекомые, тихо журчала река. Где-то лаяла собака. В гору с ревом взбирался грузовик. Она отходила все дальше, дальше от пьяных выкриков и смеха. Впереди ее ждет отдых. Все идет точно так, как и должно быть. Эстер подготовилась ко сну, пока слушатели переодевались к выпуску. В заключение она произнесла небольшую речь, похвалила всех своих учеников, вручила им дипломы об окончании курса. Когда настала очередь Макдоналда, он потребовал, чтобы она разрешила себя поцеловать. Выпускники пожимали друг другу руку, поздравляли, перешучивались. Потом все сфотографировались; Карина Оберхольцер велела им стать полукругом и несколько раз щелкнула затвором камеры.

Она отперла дверь своей спальни. Горело бра над кроватью. Все в порядке. Она закрыла дверь, привалилась к ней спиной и облегченно вздохнула.

Сначала она нажала кнопку проигрывателя. Комнату заполнили звуки музыки. Она согнула в колене правую ногу, подняла ее повыше, сняла туфлю. Потом вторую. Начало обычного ритуала. Поставила туфли у дверцы шкафа — ровно, симметрично. Расстегнула блузку начиная сверху, посмотрелась в большое зеркало. Сейчас ей не хотелось заниматься самовнушением, повышать свою самооценку, мысленно проговаривать все свои действия — пусть это всего лишь игра, в которую она играет сама с собой почти каждый вечер. Она повесила блузку на плечики в шкаф, повернулась и расстегнула «молнию» на юбке. Проворно сняла ее, по очереди поднимая ноги. Машинально разгладила ткань, собирая воображаемые нити. Юбку она повесила рядом с блузкой.

На нижнем белье она не экономила. Расстегнула застежку бюстгальтера, осмотрела белую грудь. Она улыбнулась, потому что дала себе слово. Она не будет мучиться из-за того, что грудь такая маленькая. По крайней мере, сейчас. Сейчас она слушает красивую музыку, и настроение у нее хорошее.

Через голову она надела мягкую ночную рубашку. Поправила на узких, почти мальчишечьих бедрах. Материя приятно щекотала кожу. Она в последний раз бросила в зеркало довольный взгляд. Все-таки она молодец — очень аккуратно развесила вещи. Завтра утром она соберется за несколько минут. Выключила верхний свет, взбила подушки и скользнула под одеяло. Взяла с прикроватной тумбочки мемуары. Не стала, как обычно, ругать себя за то, что не любит так называемое «легкое чтение», а просто устроилась поудобнее и раскрыла книгу.

И стала читать.

Дважды ее отвлекал шум от затянувшейся вечеринки. Сначала она услышала взрыв хохота, заглушивший музыку. Она укоризненно покачала головой. Когда же они угомонятся? Потом она снова сосредоточилась на книге.

Вдруг хохот послышался снова. Видимо, они решили «гульнуть напоследок». Пьяные выкрики и смех были отчетливо слышны во время паузы между арией и речитативом. Отчетливо слышался голос Макдоналда, ему вторил Кутзе. Кто-то грязно выругался. Эстер Кларк возмутилась. Захотела встать и урезонить их, но передумала. Они же взрослые люди. Некоторое время она смотрела в книгу, не видя слов. Потом снова погрузилась в вымышленный мир.

Сначала ей не хотелось спать; теперь сон стал желанным другом.

Она дослушала арию до конца и нажала кнопку «Стоп». Заложила страницу закладкой, положила толстый том на тумбочку, выключила бра. Легла на левый бок, свернулась калачиком и закрыла глаза.

Уснуть никак не получалось из-за шума. Хохот и крики делались все громче. Они заглушали и реку, и прочие ночные звуки. Безобразие! Когда же они, наконец, разойдутся? Который час? Смотритель пансионата будет недоволен. От беспокойства сон у нее совсем прошел.

Она встала, раздосадованная, подошла к окну, отодвинула цветастую занавеску. Интересно, что они там вытворяют?

Высоко в небе стояла яркая луна. Деревья, кусты и трава купались в ее призрачном свете. Эстер посмотрела на соседний домик, в котором продолжалась вечеринка. В окнах кто-то шевелился, но издали было не разглядеть.

Вдруг она различила в темноте какие-то неясные очертания. Совсем близко, на берегу реки. Кто там?

Странное животное — почти квадратное. Нет, там человек… Два человека! Они обнимаются… Эстер Кларк отвернулась, отошла от окна, как того требовали правила приличия. Эстер узнала секретаршу, и ее обдало жаром. Как Карине не стыдно! Карина была с Уоллесом. Они страстно целовались на берегу реки. Уоллес грубо ласкал рубенсовские формы секретарши. А та впилась в него губами. Оба были сильно навеселе.

Их надо остановить. Она обязана их остановить!

Уоллес задрал юбку на своей партнерше, ловко стянул с нее колготки, обхватил руками голые ягодицы. Карина опытной рукой нащупала под его брюками детородный орган, начала поглаживать его. Поцелуй затягивался. Уоллес стянул с Карины блузку, расстегнул бюстгальтер…

Эстер отвернулась; ей стало очень стыдно. Это она во всем виновата. Потом она снова выглянула в окно. Она смотрела как завороженная. Не было сил оторваться…

Карина ловко расстегнула «молнию» на брюках Уоллеса. Они снова начали целоваться. Потом секретарша спустила со своего партнера трусы, опустилась на колени, взяла его член в рот… Он остановил ее, помог встать, обнял за плечи и повел куда-то, забыв застегнуть ширинку. Карина коротко хохотнула.

Эстер не знала, что делать. Отвратительная сцена, свидетельницей которой она стала, будила в ней не только возмущение, но и какое-то другое, неясное чувство. Уоллес женат. У него дети. И Карине Оберхольцер это известно. Эстер закрыла глаза. Пусть убираются подальше! Когда она снова выглянула в окно, там никого не было.

Больше всего ее возмущала их несдержанность. Они настоящие дикари. Не умеют вести себя как нормальные цивилизованные люди. А он… как он будет смотреть в глаза жене?

Почему же она смотрела на них и не могла отвернуться?

Краем глаза Эстер снова уловила какое-то движение.

Что они там делают?

Оказывается, остальные сидели в кустах и наблюдали за парочкой! После того как Уоллес увел Карину, они вышли из засады и поплелись за ними. Все пьяные, с остекленелыми глазами.

Макдоналд, Феррейра, Кутзе и Нинабер. Уилсон нерешительно плетется в хвосте.

Эстер следила, как неуклюжие тени бредут мимо ее домика. Макдоналд споткнулся и громко выругался. Она поняла, что все выпускники напились до умопомрачения.

Эстер тихо задвинула занавеску; плотная ткань скрыла луну. На душе у нее было неспокойно. Как они посмели! Долго же она будет их помнить… Но сейчас спать совершенно расхотелось. Какой уж тут сон! Она щелкнула выключателем. Поставила музыку. Пусть знают, что разбудили ее. Пусть им будет стыдно!

Она села на кровать.

Что они там делают? Прямо как дети. Эстер подошла к другому окну, отодвинула штору.

Они смотрели в окно соседнего домика; на их лица падал свет из комнаты. В соседнем домике жила Карина. Эстер поняла, что они подсматривают. Вдруг Ферди Феррейра расстегнул брюки и начал мастурбировать. Она задернула штору. К горлу подкатила тошнота; ее чуть не вырвало, но она закрыла рот руками. Только этого не хватало! Так ей и надо. Она должна была выйти к ним и прекратить безобразие. Эстер снова села на кровати и сделала звук погромче. Боже, какие они примитивные!

Во всем виновато спиртное. Она добьется, чтобы на выездных курсах запретили выпивку!

Эстер легла, взяла книгу, попыталась сосредоточиться. Но буквы прыгали перед глазами. Она с трудом одолела полфразы, и ее опять замутило. Снаружи послышались шаги — наверное, уходят. Насмотрелись, наконец.

Дверь ее домика с треском распахнулась. На пороге показался Макдоналд. Она поспешно привстала, отложила книгу. Лицо побелело от ужаса.

— Чего там, Эстер, давай трахнемся! — Макдоналд тащил за руку Уилсона. Оставил его, подошел к кровати, набросился на нее, отшвырнул книгу. Обхватил ее обеими руками.

Она громко закричала, внезапно разозлившись и испугавшись. Она пыталась оттолкнуть его. Над ней нависло его красное лицо; Эстер поняла, что Макдоналд мертвецки пьян. От него несло перегаром. Он навалился на нее всей тяжестью. Она билась и металась, пытаясь вырваться. Он задрал ее ночную рубашку, схватил за грудь.

— А, вижу, ты не совсем плоская!

Она громко кричала, звала на помощь. Ей никак не удавалось сбросить его с себя. Макдоналд был слишком тяжелым. Скотина!

— Да ладно тебе, — бормотал он, хватая ее за запястья и закидывая руки за голову. Эстер никак не удавалось укусить его. Она изворачивалась, повернула голову набок.

Макдоналд сорвал с нее трусики.

— Какая ты мелкая!

Она впилась зубами в толстую волосатую руку. Он дернулся, сильно ударил ее по голове.

— Ах ты, сучка, еще кусается!

— Не надо! — крикнул Уилсон.

В комнату ввалились остальные.

— Я тоже, — сказал Феррейра, по-прежнему мастурбируя.

— Н-ну ты даешь, Мак, — бормотал Нинабер. Язык у него заплетался.

Макдоналд снова схватил ее за руки. Из носа у нее потекла струйка крови. Она еще сопротивлялась, но силы ее слабели. Она с ужасом подумала, что ее никто не спасет. Макдоналд сопел, коленом раздвигая ей ноги. Она изворачивалась, сопротивлялась из последних сил. Вдруг он снова навалился на нее всей тяжестью.

— Откройся, Эстер!

— Мак, не надо! — сказал Уилсон, пошатнувшись.

— Пошел ты! — огрызнулся Макдоналд, оглядываясь через плечо. — Твоя очередь следующая. — Он ухмыльнулся и, снова навалившись, вошел в нее, немилосердно давя.

Ей показалось, будто внутри произошел взрыв. Сначала больно не было. Потом нечеловеческая, страшная боль. Она поняла, что вот-вот потеряет сознание. Он расценил ее слабость как признак поражения, отпустил руки, приподнялся, оглянулся.

— Смотрите-ка, она тоже может трахаться! Не хуже иных прочих.

Эстер то куда-то проваливалась, то приходила в себя. Внутри горел огонь, адский огонь, причинявший страшную боль.

Неожиданно он обмяк; выругавшись, приподнялся и снова вошел в нее.

— Ха-ха-ха!

— Давай скорее, Мак!

— Сейчас, минуту.

Оргазм.

— Ферди! — Макдоналд встал и позвал следующего.

Но Кутзе оказался проворнее Феррейры. Он заранее расстегнул брюки. Опустился перед ней на колени, положил руку ей на живот, погладил, вошел, сразу закончил и, ошеломленный, отошел. Феррейра оттолкнул его, склонился над Эстер Кларк, начал лизать ей грудь. От его слюны на коже оставались липкие дорожки. Потом он переключился на низ живота. Быстро расстегнул штаны — и на нее полилась желтоватая жидкость.

— Олли! — рявкнул Макдоналд.

Нинабер ухмыльнулся, покачал головой.

— Дрю! Где Дрю?

Уилсон выбежал на улицу; его рвало.

— Что вы делаете? — Из темноты, спотыкаясь, вышли Уоллес и Карина Оберхольцер.

— Вы получили удовольствие. Мы видели, как вы трахались! Теперь очередь Дрю. — Макдоналд схватил Уилсона за шею и втащил в комнату.

Уилсон прижал руки ко рту. Кадык на горле ходил ходуном.

— Я… не могу. Не могу.

Макдоналд подтолкнул Уилсона к кровати.

Она горела на костре; все кругом было в огне. Она плыла сквозь огонь, легкая как перышко — на нее не действовало земное притяжение. Она плыла, окруженная броней из боли.

— Ты голубой, Дрю! Гомик! — Макдоналд ударил его по затылку. Уилсон пошатнулся и упал. — Трахни ее! — Макдоналд схватил Уилсона за рубашку.

— Не надо, Мак! — сказал Уоллес.

Карина Оберхольцер стояла на пороге и молча смотрела на происходящее.

— Да пошел ты, Уоллес. Сам-то потрахался всласть, мать твою! Мы все видели!

Макдоналд рывком поднял Уилсона на ноги.

— Трахни ее, гомик!

Уилсон заслонил лицо руками. Макдоналд схватил его за горло. Эстер Кларк лежала на кровати. Глаза у нее были открыты, широко открыты — она смотрела в потолок. Уилсон плакал. Он никак не мог справиться с «молнией» на брюках. С трудом расстегнул пояс. Его детородный орган был маленьким и мягким; отворачиваясь от Макдоналда, он нехотя прижался к ней.

— Засунь своего дружка внутрь, педик долбаный! — Макдоналд навис над кроватью, зорко наблюдал за ними. Краснолицый, рыжий. Красноносый.

Уилсон вошел в нее, почувствовал, как его член стал липким от крови.

— Давай кончай, а я посмотрю!

Уилсон притворялся, будто тоже может быть с женщиной, как они все. Макдоналд схватил его сзади за ягодицы, принялся подталкивать. Уилсона вырвало; он ничего не мог с собой поделать. Потом вырвало еще раз — прямо на нее.

Яуберт поднялся с колен.

Она говорила монотонно, как робот, и взгляд у нее был совершенно мертвый. Она неподвижно сидела в кресле и смотрела в одну точку. Слушать дальше у него не было сил.

— На следующее утро меня разбудили птицы и сияющее солнце. Наступил другой день. Еще один день. А я лежала, как мертвая. Сначала вернулся слух. Я услышала птичий щебет. А запахов не различала. Я вообще ничего не чувствовала. Долго лежала неподвижно. Когда пошевелилась, стало больно. Тогда я опустила голову и осмотрела себя. Мое тело больше не было моим телом. Оно стало чужим. Грудь была не моя, и живот, и ноги. Я не хотела мыться, потому что это было не мое тело. Мое тело чистое.

Яуберт сел в кресло напротив. Он очень устал.

— Они все уехали. Утром было так красиво и так тихо. Только птицы.

Наконец она замолчала. Хорошо, что она наконец замолчала.

Яуберт долго сидел и смотрел на нее. Она сидела напротив, но как будто одновременно была где-то еще.

Почему ему больше не хочется прикасаться к ней?

Оказывается, то был еще не конец.

— В прошлом году я сдавала анализ крови. Обязательная диспансеризация. Врач все никак не мог мне сказать, ему хотелось как-то смягчить…

Ему хотелось заткнуть уши. Он догадывался, он понял, но… это уж слишком.

— Врач попросил меня сдать повторный анализ. Сначала решил, что произошла ошибка. — Она улыбнулась.

Яуберт не видел, но почувствовал, как она улыбается. Последние слова она произнесла более знакомым голосом:

— Очень странное название. Я — ВИЧ-положительная. Положительная! — Улыбка по-прежнему играла у нее на губах. Последние слова она произнесла почти весело. — Тогда я и купила «смит-и-вессон».

Ему стало нехорошо. Словно тяжелый груз придавливал его к креслу. Все тело будто налилось свинцом.

Улыбка на ее лице исчезала, таяла постепенно, кусочек за кусочком.

Надо забрать у нее пистолет…

Он остался на месте.

К дому подъехала машина. Яуберт понял, что будет дальше. Но не услышал ожидаемого хлопанья дверей.

— Но твое имя… — произнес он, и собственный голос показался ему слишком громким.

Он не понял, расслышала ли она его.

Палец плотнее лег на дуло маузера.

— Они убили Эстер Кларк.

Ему не хотелось, чтобы те, кто сейчас приехал на машине, заходили сюда.

Он не хотел задавать вопросы, готовые сорваться с губ. Больше всего ему хотелось уйти, а ее оставить здесь. Жаль, что Эстер Кларк не умерла.

Осталось выяснить последнее.

— Когда тебе передали мое личное дело…

Она как будто проснулась. И долго смотрела на него, возвращаясь в настоящее.

— Я не знала, что это дело расследуешь ты.

А он вовсе не о том хотел ее спросить.

— Когда я пригласила тебя в оперу… Больше никто не должен был прийти. К тому времени я уже все знала.

Ему захотелось уйти.

Она по-прежнему не сводила с него глаз. Левая рука отпустила ствол маузера, правая крепче сжала его, палец на спусковом крючке.

— Пожалуйста, выйди отсюда.

Он смотрел на нее и не мог насмотреться. В последний раз он видит ее наедине. Скоро этот краткий миг пройдет и начнется будущее. В будущем возможно всякое.

Яуберт встал и подошел к ней вплотную.

— Нет, — сказал он. Он не мог уйти, потому что она помогла ему исцелиться. Он осторожно вынул маузер у нее из руки.

44

Чтобы избежать встречи с журналистами, пришлось выходить из здания Верховного суда через боковую дверь. Все газеты написали об аресте обвиняемой. Потом интерес постепенно угас. Но сейчас дело передали в суд, и репортеры снова оживились.

Яуберт услышал сзади голос:

— Капитан!

Он остановился и стал ждать.

— Как вы? — спросила Маргарет Уоллес.

— Устал. А вы?

— У меня все нормально.

Она действительно хорошо выглядела. Разноцветные глаза стали ясными.

— Может, выпьем кофе? — Яуберт не желал возвращаться назад.

— С удовольствием.

Они шагали рядом в серых августовских сумерках. Вспоминать тихую, бессловесную фигурку на скамье подсудимых не хотелось. Правда, у каждого были на то свои причины.

На Гринмаркет-сквер они вошли в небольшую кофейню; Яуберт пропустил спутницу вперед. Они сели, заказали кофе.

— Я не хотела приходить на заседание. Но мне надо было на нее взглянуть. Всего один раз. Хотелось передать ей, что я на нее не сержусь.

Яуберт мог бы сказать, что это не имеет никакого значения. Он уже знал результаты психиатрической экспертизы. Вечером их представят судье.

— Но она выглядит такой… далекой, такой отстраненной.

— Да, — сказал он.

— Вы похудели.

Неожиданно для себя Яуберт обрадовался.

— Вы так думаете?

— Да.

Им принесли кофе.

— Как же вам это удалось?

— Работы было много.

Сначала он стремился скрыться, спрятаться от всех. В том числе от себя самого. И от Анны Босхофф — она звонила ему два раза, а потом сдалась. И от нового психолога. Позже он стал загружать себя работой с лечебными целями, искать равновесие, шаг за шагом, мало-помалу.

— И еще я бросил курить.

— Замечательно!

— Как ваши дети?

— Сейчас уже лучше. Но по-прежнему…

— Я продал дом.

— Я тоже. Теперь мы живем в Клермонте. Аштон-Виллидж. Там очень красиво.

— А я недалеко от Столовой горы.

— Купили другой дом?

— Нет, я… — Яуберт долго подыскивал нужное английское слово, наконец вспомнил. — Я живу в квартире.

— Если хотите, перейдем на африкаанс. Я, правда, говорю на нем не очень хорошо.

— А по-моему, замечательно.

Пауза.

— Вы когда-нибудь были в опере? — спросил он.

Примечания

1

АНК — Африканский национальный конгресс, с 1994 г. — правящая партия (в союзе с Конгрессом южноафриканских профсоюзов и Коммунистической партией ЮАР). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

На самом деле фраза принадлежит Джону Брэдфорду (1510–1555), английскому реформатору и мученику. Когда он был заключенным в лондонском Тауэре и увидел преступников, идущих на казнь, то, согласно легенде, произнес: «Кабы не милость Божия, шел бы так и Джон Брэдфорд» («Кабы не милость Божия, шел бы так и я»). Фраза стала афоризмом, который использовали многие известные люди, в том числе и Черчилль.

3

Имеется в виду Южно-Африканская полицейская служба.

4

Тоффлер Элвин (р. 1928) — американский социолог и футуролог, один из авторов концепции «сверхиндустриальной цивилизации».

5

АОАН — радикальная военизированная организация в ЮАР. Является боевым крылом маоистской политической партии Панафриканский конгресс Азании, представляющей интересы коренного населения ЮАР. Принимала участие в партизанской борьбе против режима апартеида (с сопредельных территорий Замбии и Мозамбика); осуществляла индивидуальный террор против белых поселенцев в сельской местности. К 1999 г. структуры АОАН формально ликвидированы в рамках процесса национального примирения. На текущем этапе руководство организации выступает против политики межрасового согласия, реализуемой руководством страны. Другое наименование — Армия освобождения народа Азании.

6

Мф., 15: 19.

Content

Деон Мейер
Смерть раньше смерти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Примечания