Ханс Киллиан

В тени побед

Немецкий хирург на Восточном фронте

1941–1943

Каунас

Медленно, не торопясь, я поднимаюсь вверх по лестнице огромной школы и принимаюсь блуждать по серым коридорам неприветливого здания – пока наконец мне не удается разыскать IV отдел старшего квартирмейстера. Повсюду царит привычное рабочее оживление. Вверх и вниз снуют офицеры, унтер-офицеры, секретари и даже штатские, хлопают двери. По коридору, весь запыленный, проносится связной-мотоциклист. Налетает на военного врача, о чем-то его спрашивает и спешит дальше в указанном направлении. Капитан медицинской службы, еще молодой человек, заметив меня, поворачивается и идет навстречу. Мы приветствуем друг друга. Повезло! Сам адъютант главного врача армии.

– Будьте любезны, сообщите о моем прибытии господину генерал-майору медицинской службы. Я назначен на должность хирурга-консультанта.

Кажется, он знает об этом и спешит доложить о моем приезде. Остается немного времени, чтобы настроиться на первую встречу со своим начальником.

Долго ждать не приходится. Адъютант возвращается и приглашает меня в просторную комнату – рабочий кабинет генерал-майора медицинской службы. Тот сидит за простым длинным деревянным столом, углубившись в изучение карт и донесений. Лишь спустя некоторое время он разгибается и медленно поднимается со своего места – со всем величием, на какое только способен полный маленький человечек. Впечатляет его генеральская форма с золотыми петлицами и ярко-красными лампасами. Выслушав мой рапорт, генерал-майор не без удивления восклицает:

– Вот это да, уже прибыли, профессор! Так быстро. Мы ждали вас здесь, в Каунасе, не раньше, чем через несколько дней.

Он даже вообразить не может, что своими словами повергает меня в шок. «Раз твое появление на фронте не требовалось столь срочно, – проносится в моем уме, – ты мог бы еще три часа спокойно оставаться дома с женой, присутствовать при рождении вашего первенца, помочь ей пережить кризис. Ты мог хотя бы один-единственный раз взять на руки крохотное создание, прежде чем отправляться в Россию».

Наверное, генерал-майор почувствовал мою горечь, однако виду не подал. Он молчит, а мысли тем временем переносят меня к последним событиям.

Еще и трех недель не минуло с тех пор, как наш госпиталь, где царило глубочайшее спокойствие мирного времени, посетил инспектор военной медицинской службы. Когда я провожал его до автомобиля, он обернулся и произнес: «Не думайте, господин профессор, что мы оставим вас в Берлине. При первой же необходимости я учту ваше пожелание отправиться на фронт».

Уже на шестой день после этой встречи я получил приказ ехать в Каунас в качестве хирурга-консультанта при главном враче армии. Командир Управления медицинской службы в Страсбурге, неврастеничный психиатр, понукаемый чувством долга, торопил меня как можно скорее отправляться в путь. В дальнюю, изматывающую дорогу, с ее жарой и сутолокой военных эшелонов, с неразберихой привалов и остановок. И вот я в Каунасе, столице Литвы, перешедшей в наши руки.

Подчеркнутая сдержанность моего начальника не вполне вяжется с добродушным выражением толстого лица, с круглой головой, мягкими чертами и голубыми глазами: ощущается явное несоответствие формы и содержания. Долгое время он изучающе разглядывает меня, пытаясь составить обо мне представление. Я тоже пользуюсь моментом, чтобы довершить в уме его портрет. Когда сталкиваются два незнакомых медика и с ходу пытаются поставить друг другу диагноз – в этом есть какая-то особая прелесть. Наконец он продолжает бесстрастным тоном:

– Не ждите, что здесь, на фронте, вам доведется работать в тех же комфортных условиях, что и в университетской клинике, господин капитан. Здесь все довольно просто. Мы вынуждены обходиться самыми примитивными средствами. А сейчас вас проводят в отдел армейской медицинской службы, на ваше рабочее место.

Видимо, ему не терпится побыстрее распрощаться со мной. Он протягивает мне руку и желает успеха.

Ожидая своего сопровождающего, я размышляю над последней фразой генерал-майора. Он сказал, что меня должны проводить в отдел армейской медицинской службы. Неожиданная новость! Во время Первой мировой войны хирург-консультант находился при штабе армии. А здесь, в этой огромной цементной постройке, я не вижу никого из военного руководства, ни одного офицера-оперативника. Раньше было иначе.

Появляется ефрейтор медико-санитарной службы. Спустившись по лестнице, мы выходим из школы и идем по улицам чистого, но непривлекательного Каунаса к штабу армейской медицинской службы. Здесь как раз пакуют вещи, так как на рассвете приказано передислоцироваться в Даугавпилс. Меня приветливо встречает командир, призванный на действительную службу полицейский врач, и с ходу приглашает в импровизированный офицерский клуб.

Когда мы заходим, от группы людей, ведущих оживленный разговор, отделяется высокий господин, старший капитан медицинской службы, и приближается ко мне.

– Виганд, – представляется он. – Рольф Виганд. Я тоже хирург-консультант. Нас здесь двое.

Раньше мы уже часто встречались на конгрессах хирургов, правда, не были знакомы лично.

– Присаживайтесь ко мне за стол, есть о чем поговорить.

Имя Виганда знакомо мне по его научным трудам. Все ожидали, что человека, много лет проработавшего старшим врачом[1] в университетской клинике, ученика знаменитого хирурга, ждет пост заведующего кафедрой. Однако призвание не стало реальностью. Вероятно, его постигло жестокое разочарование. Даже сегодня, глядя на него, ощущаешь какую-то горечь, которая гложет его душу. В нашей армии профессор Виганд состоял на службе еще со времен похода на Францию. В петлице он носит Железный крест. Очень скоро между нами завязался интересный профессиональный разговор о военно-полевой хирургии, особенно о закрытых костных переломах. Это его конек, его профессиональная сфера деятельности, наверное, поэтому он в красках и так убедительно описывает мне все бедствия фронта. Голубые, как сталь, глаза возбужденно поблескивают. Он напоминает ландскнехта, грубого, но сердечного, иногда вспыльчивого, резкого и даже слегка агрессивного. Свою фуражку он носит вызывающе – набекрень, точно бойкий молодой офицер. Однако возраст и состояние здоровья мало соответствуют ухарскому образу. На щеках темными пятнами проступают фиолетовые сосуды, все лицо изборождено морщинами – признаки преждевременного старения. Втайне я ставлю ему предположительный диагноз – атеросклероз.

Как старший по возрасту и более опытный на поле сражений, он оставляет за собой роль ведущего, в то время как мне отводит роль молодого человека, так называемого второго хирурга в армии. Я безропотно принимаю ее, однако не могу избавиться от ощущения, что мое появление вызывает у него неприятные чувства. Наш разговор продолжается до глубокой ночи. Виганд не скрывает своего консервативного отношения к классической хирургии, ко всему новому он относится скептически, с предрассудками и отвергает. Нужно ли мне считаться с его мнением? Слегка тревожась, я иду вместе с товарищами на квартиру.

Жители Каунаса рассказывают, что перед своим отступлением русские совершили ужасающие преступления. Всех задержанных заложников, находящихся в тюрьмах, согнали во двор и расстреляли. Наши солдаты нашли убитых.

Наступление на Даугавпилс

На рассвете 4 июля 1941 года, после ночных сборов, груженые машины санитарной дивизии выстраиваются в колонну. Начинается наступление на Даугавпилс, который наши войска должны взять штурмом. Каждому советнику полагается легковой автомобиль с водителем. За рулем моего автомобиля сидит обер-ефрейтор, крепкий малый с огрубевшими руками и хитроватыми голубыми глазами, судя по всему, родом из Альп. Его зовут Густель. Между нами сразу устанавливается контакт. Густель – мировой парень!

Поднимается солнце, незаметно подкрадывается день с его мучительной жарой. Нас окутывают облака пыли, во рту пересыхает, солнце слепит глаза. Автоколонна ползет по бесконечным стрелам дорог со скоростью улитки. Железная дорога, артерия армии, тянется на северо-восток через город Укмерге то по холмистой местности, наполненной очарованием, то снова через лес или же пересекает пустынную, выжженную солнцем землю. Повсюду видны следы боев, спаленные дома, воронки от гранат, поломанные кусты, вырванные с корнем деревья, а на обочинах, справа и слева от дороги, – первые кресты. От многих сожженных деревянных домов и деревень остались лишь каменные печи, смотрящие в небо. Повсюду одна и та же необыкновенно унылая картина разрушения, напоминающая греческие развалины.

Остановка. Путь заграждает полевая жандармерия. Моторы урчат все тише и наконец замолкают совсем. Посреди внезапно наступившей тишины издалека доносятся звуки пулеметной очереди. Значит, еще неизвестно, что нас ждет впереди. Возможно, русские значительно усилили сопротивление. Даугавпилс перешел к нам только после ряда обходных маневров. Остается только ждать. Мы выходим из машин, разминаем затекшие ноги, перекусываем, а затем часами валяемся в сухой траве, беззащитно подставляя себя палящему солнцу. Наконец, трогаемся в путь. Машины лавируют между выбоинами и колеями. Нас мотает во все стороны.

К счастью, сохранился большой мост через Даугаву. Колонны тянутся через него бесконечной цепью. Мы спускаемся с холма, взору открывается обширный вид на город, в лик которого жестоко вцепились острые когти войны. Вдали, сквозь полосы дыма и местами вспыхивающие очаги пепелищ, поблескивают белые причудливые башенки гарнизонной церкви.

Наконец, до нас доходит очередь переправляться через реку. Мост содрогается под тяжестью машин. Указатели регулируют въезд в город, напоминающий армейский лагерь.

Нашему санитарному батальону выделили неплохо сохранившийся дом. Временно мы располагаемся здесь. По небу разливается вечерняя заря, гнетущая жара не спадает, ни ветерочка. В воздухе стоит жуткий сладковатый смрад. На берегу Даугавы, недалеко отсюда, под откосом лежит русский танк, подбитый нашей артиллерией. Под его обломками, в железных тисках, зажато тело погибшего русского танкиста.

При свете сумерек я мчусь к реке и впервые вижу необычную красновато-коричневую воду русских рек, в которой, по всей видимости, присутствуют дубильные вещества или железосодержащие соли. С шумом и гамом, как дети, резвятся солдаты в воде, ища прохлады. Мир на войне!

Голубые купола

Блуждая вдоль берега, я сворачиваю по направлению к городу и неожиданно оказываюсь посреди руин русской церкви с величественным голубым куполом. Голубой свод высоко возносится над хаотично разбросанными, низенькими, полуразрушенными деревянными и кирпичными домами. Невиданно, как в сказке. Скорей всего, большевики сняли покрытие из золота и закрасили огромный купол кричащей холодно-синей краской, смесью кобальта и ультрамарина.

Почему именно этот холодный, ядовито-голубой цвет, задаю я себе вопрос, почему? Люди, живущие среди однообразия бесконечных снежных полей или монотонности серо-желтой пустыни, ощущают огромную потребность в ярких красках. В тропических регионах глаз пресыщается, и палитра, наоборот, становится чрезвычайно утонченной.

Во время Первой мировой войны турецкие офицеры имели привычку носить у себя в рюкзаке разрисованные плитки и раскладывать их в пустыне перед своими палатками. У нас это считалось дурацкой манией. Однако мания оказалась заразной. Уже спустя несколько недель немецкие солдаты тоже повадились брать с собой в дорогу цветные изразцы и выкладывать их перед палатками. Глаза жаждали красок.

Я постоянно замечаю, что в северной части России встречаются дома, избы и церкви всего лишь двух цветов. Это та самая леденящая голубизна и теплый оливковый тон зелени. Нигде не увидишь охровый желтый или насыщенный красный. Преобладает голубой. Где голубые купола – там Россия.

Первая операция

Напротив нашего общежития расположен полевой госпиталь. Санитарные машины непрерывно подвозят раненых с фронта. На северо-востоке от Даугавпилса развернулось танковое сражение.

Меня охватывает необъяснимая тревога, я иду в госпиталь. Удивительно, с какой скоростью и тщательностью наши опытные и дружно работающие санитары выгружают раненых и регистрируют их по ярким карточкам, прикрепленным к форме. В вестибюле с них при необходимости снимают одежду, осматривают и в зависимости от вида и тяжести ранения распределяют по разным корпусам. Отбирают тех, кому требуется срочное оперативное лечение, и готовят к операции.

Главный врач госпиталя, майор медицинской службы в запасе, приветливый и симпатичный невысокий человек, сразу же ведет меня к своему хирургу – обер-лейтенанту медицинской службы доктору Генриху, светловолосому уроженцу Шварцвальда. Его ассистент с темными волосами и в очках, лейтенант медицинской службы доктор Бауэр, как выясняется, родом из Ульма. Втроем мы совершаем обход, чтобы выявить самые тяжелые случаи. Несмотря на примитивные полевые условия, с первого взгляда можно отметить хорошую организацию и старательность всех, кто обслуживает раненых.

Мы подходим к группе с легочными стреляными ранениями. Раненые мирно лежат в своих койках и, за исключением одного, пребывают на удивление в хорошем расположении духа. Я интересуюсь у обер-лейтенанта: как на фронте обстоят дела с легочными ранениями?

– В большинстве случаев исход благоприятный, – отвечает он с почти отсутствующим видом и торопит меня дальше, чтобы показать раненого, состояние которого явно беспокоит его. Пробираясь между кроватями, мы проходим в небольшое помещение, где на операционном столе лежит смертельно бледный солдат. По словам доктора Генриха, он получил ранение в спину бронебойным снарядом, огромная рана на спине сильно инфицирована, солдат в лихорадке. С утра без сознания. Доктор показывает мне его температурную кривую. Не остается сомнений, что состояние чрезвычайно тяжелое. Диагноз – общая гнойная инфекция.

– Будьте добры, покажите мне рану.

Мужчина лежит на животе, марлевая ткань свободно прикрывает рану на спине. Доктор Бауэр осторожно удаляет марлю, поддев ее пинцетом. Чудовищная картина! В результате удара снаряда почти треть кожного покрова спины содрана. Рана имеет неприятный цвет, кажется слишком сухой и грязной, края распухли и вздулись. Человек выглядит абсолютно высохшим. Сухая кожа сморщилась, глаза впали, вокруг глаз образовались огромные тени. Потухший взгляд устремлен вдаль. Зловещие признаки. Уже слишком поздно, слишком поздно.

– Можно ли еще что-то сделать, господин профессор? – едва слышно спрашивает доктор Генрих.

– Может, попытаться еще раз иссечь края раны?

– Нет, этим вы ничего не добьетесь, наоборот, только усугубите его состояние. Больному нужна жидкость. Кроме обильных инъекций, я вряд ли что-то могу предложить.

Неожиданно у меня возникает новая идея:

– Вообще-то, доктор, если у нас есть сульфаниламид, возможно, не все потеряно.*[2]

– Сульфаниламид? Ничего подобного мы здесь на фронте не имеем. Во Франции у нас был порошкообразный сульфаниламид белого цвета, мы засыпали его в раны. Он назывался септопликс. Но потом исчез. Почему – не знаю. – Доктор Генрих развел руками. – Хорошо, что вы сказали. Я постараюсь разобраться.

Мы продолжаем вести разговор об обработке ран сульфаниламидом, как вдруг неожиданно к нам подбегает, или, лучше сказать, стремительно подлетает, унтер-офицер медицинской службы и возбужденно прерывает нас:

– Господин обер-лейтенант, только что доставлен тяжелораненый. Стреляное ранение в шею. Дыхание затруднено.

Мы мчимся туда.

На носилках лежит светловолосый парень. Его тело перетянуто ремнями, чтобы не свалился. Мне в глаза бросается то, что руки вытянуты не над ремнями, как обычно, а под ними. Голову с обеих сторон поддерживают подушки. Доктор Генрих хватает прикрепленную к раненому карточку. С его уст не слетает ни слова, на лице никаких эмоций. Молча он протягивает мне окровавленный клочок бумаги. Я разбираю: «Франц Мюльбах, 20 лет, рядовой мотопехоты, ранен утром… – го числа и т. д. Стреляное ранение шейного отдела позвоночника».

Я гляжу на его голубовато-бледное лицо со впавшими скулами. Широко распахнутые глаза боязливо смотрят по сторонам. Он дышит прерывисто, воздуха не хватает. Может быть, ему мешает тугая, пропитанная кровью повязка на шее. Кажется, он в сознании, и я обращаюсь к нему:

– Что с тобой, приятель?

С невообразимым напряжением, сдавленным голосом он произносит:

– Я… не могу… больше… двигаться, господин капитан.

– Только спокойствие, Франц, дыши глубоко и спокойно. Мы сейчас посмотрим.

Быстро мы приказываем санитарам переложить его с носилок на стол.

– Принесите кислород, – кричит доктор Генрих.

Приносят баллон с кислородом, приставляют его к раненому. Между тем мы проверяем подвижность его членов. Поднимаем руку – она бессильно падает вниз. Поднимаем ногу – она беспомощно опускается на стол и сама собой выворачивается наружу. Лишь только голову, да и то с большим трудом, преодолевая неимоверную боль, Франц еще может повернуть направо и налево. Я расстегиваю его рубашку и наблюдаю за грудной клеткой. При вдохе она едва поднимается. Видимо, ребра и грудные мышцы полностью атрофированы, функционирует только диафрагма. При каждом вдохе нижние ребра втягиваются внутрь. Незаметно я поворачиваюсь к Генриху:

– Вы это видели?

Он кивает, и мы оба думаем об одном и том же: повреждение спинного мозга в области пятого и шестого шейных позвонков. Паралич всех четырех конечностей, грудных и брюшных мышц, а значит, и паралич мочевого пузыря и прямой кишки.

Доктор Бауэр в разных местах сжимает кожу так, чтобы Франц мог почувствовать боль. Никакой реакции! Ниже области черепа и шеи все тело лишено чувствительности. Мы обступаем носилки, но никто из нас не решается заговорить.

– Пусть снимут повязку, – говорю я, нарушая молчание. Это делается со всей осторожностью, Франца переворачивают на бок, так чтобы мы могли осмотреть шею сзади. Видны две раны от огнестрельного ранения, края которых соприкасаются под действием сокращения шейных мышц. Из отверстий едва-едва сочится кровь. Моя рука скользит вдоль шейных позвонков, указательным и средним пальцами я прощупываю остистые выступы. Вот-вот, что-то не то, я настораживаюсь. Пятый или шестой выступ, не могу сказать точно, подается, раскачивается, слегка хрустит, видимо, его основание прострелено, а значит, сломано.

– Доктор, теперь ваша очередь, а потом – немедленно в операционную. Открывайте зал и освобождайте место.

Доктор Генрих разворачивается, с изумлением воззрившись на меня:

– Вы имеете в виду, что я должен его оперировать, господин профессор? То есть здесь, в полевых условиях, провести операцию на позвоночнике, открыть канал спинного мозга?

– Разумеется! Это наш единственный шанс. Только подумайте: очевидно, что пятый межпозвоночный диск раздроблен, спинной мозг защемлен или даже поврежден. Если паралич поднимется выше и затронет четвертый шейный сегмент, человек погибнет. Вам же это известно. О том, чтобы ждать или транспортировать, не может быть и речи, даже на самолете. Мы же не можем бросить его умирать, надо действовать, и немедленно.

Доктор Генрих по-прежнему сомневается в правильности моего решения. Он старается успокоиться, однако сам не хочет оперировать. Пусть я проведу операцию – случай как раз для хирурга-консультанта. А они с доктором Бауэром будут мне ассистировать.

– Если вы настаиваете, я готов! Попросите, пожалуйста, чтобы сделали рентгеновские снимки шейных позвонков в двух плоскостях.

Оба врача растерянно смотрят на меня.

– Но мы не можем. У нас нет рентгеновского аппарата. И генератора электрического тока тоже нет.

– Что?! Нет полевого рентгенаппарата? И как же вы собираетесь узнавать, в каком месте, насколько глубоко застряла пуля или осколок снаряда, где находится зона повреждения, как правильно соединить кость? – Я вне себя от ярости.

Тут коллеги сообщают, что лишь немногие подразделения медицинской службы снабжены рентгеновским оборудованием. Во время похода на Францию тоже мало кто имел рентгеновские трубки и генераторы. По причине молниеносной войны перед наступлением было приказано оставить весь тяжелый багаж, включая рентгеновские аппараты. В то же время ветеринарные лазареты были полностью укомплектованы генераторами для обеспечения света, операционной техникой и рентгеновскими аппаратами. Ведь тут дело касалось конного состава.

Неприятный сюрприз. Мои коллеги стоят передо мной, потупив взор, храня гробовое молчание.

– Все равно, значит, будем оперировать без снимков, – отрезал я в ответ на их краткий доклад. – Пожалуйста, пусть все подготовят к операции. Встречаемся здесь через пятнадцать минут.

Я убегаю за своими инструментами: несколько элегантно изогнутых ножниц, корпия, кусачки Люэра, шпатель для операций на мозге, иглодержатель, специальный набор для сосудистой хирургии, все специальные приспособления. Эту коллекцию я всегда вожу с собой в ручном багаже; обычно в госпиталях этих предметов не бывает. Мне нравятся красиво оформленные и удобно лежащие в руках инструменты.

Итак, мне предстоит первая серьезная операция в полевых условиях, необходимое хирургическое вмешательство с риском для жизни пациента.

Запылившиеся «санитарки» поблескивают в лунном свете перед крыльцом. Одни раненые выходят с окровавленными повязками, других заносят в госпиталь на носилках. Слышатся жалобные завывания и стоны, иногда крики. Конвейер страданий. Взор устремляется к звездному небу, высоко за пределы задыхающейся в муках земли, в бесконечную ясную высь, где нет всех этих безымянных страданий и бед, которые человек учиняет себе подобным. Человек человеку волк.

Издалека я замечаю Густеля, стоящего около санитарной машины, и подзываю его к себе.

– Густель, будь добр, сбегай за сумкой с инструментами, она в квартире рядом с моими вещами. Быстро, Густель, дело очень срочное.

Он убегает и спустя две минуты уже несется обратно с сумкой.

– Что-нибудь еще, господин капитан?

– Ничего, Густель, спасибо. Держи за меня кулаки, будет трудно.

Какую-то долю секунды он смотрит на меня своими ясными глазами охотника. Он понял, в чем дело.

С инструментами я бегом мчусь в лазарет, в операционном зале передаю их фельдфебелю, чтобы прокипятил.

Мы вынуждены оперировать Франца, перевернув его на живот, подложив под грудь подушку и немного свесив голову вниз. Я укладываю его. В операционной встречаю доктора Генриха и доктора Бауэра.

– Что с освещением, есть ли у нас хотя бы приличная бестеневая лампа?

Доктор Генрих пожимает плечами. Насколько ему известно, лишь немногие недавно сформированные подразделения медицинской службы имеют в своем снаряжении транспортируемые бестеневые лампы. Для сложных случаев они каждый раз используют саперный прожектор, закрепляя его на треножной подставке.

– Так уж и быть, на этот раз опять воспользуемся прожектором.

Дренажного прибора, который значительно облегчил бы операцию, у нас, конечно, тоже нет.

Постепенно до меня начинает доходить, в каких условиях вынуждены оперировать наши полевые врачи, сколько всего им не хватает. Сидя дома, легко морщить нос, видя неудовлетворительные результаты работы военных хирургов.

– Есть вопросы?

Доктор Бауэр спрашивает, какой наркоз применить.

– Никакого! Если поврежден пятый сегмент спинного мозга, раненый не будет ощущать боли до самой середины горла. Что касается верхней части зоны операции, то достаточно местного обезболивания; это я сделаю сам. Кто-то во время операции должен подавать Францу кислород. Это имеет решающее значение. Что-то еще неясно? Нет? Хорошо. Надеюсь, нам повезет.

Через полчаса в операционной все готово. Санитары постарались на славу. Франца укладывают на операционный стол. На стерильных тканях в идеальном порядке разложены хирургические инструменты, в том числе и мои. Я по очереди оглядываю каждый предмет, это успокаивает. В конце концов, операция на позвоночнике – не пустяк. Теперь за дело, только быстрей, быстрей.

Мы моем руки, никто не произносит ни слова, все поглощены предстоящим событием. Что нас ждет – кто знает!

Какое-то время я наблюдаю за Францем, у меня возникает ощущение, что работа его диафрагмы ослабевает. Мы не можем терять время. Наперегонки со смертью.

Стоя у раковины рядом со мной, доктор Генрих трет руки. Внезапно мне в голову приходит мысль, которой я делюсь с ним:

– Мы должны проникать в зону повреждения с крайней осторожностью. Осколок кости мог попасть в канал спинного мозга, даже повредить сам мозг.

По серьезному лицу доктора заметно, что его беспокоит та же мысль. Бауэр весь белый, для таких нагрузок он слишком молод. Мы быстро вытираем руки, ныряем в операционные халаты. Пока доктор Бауэр дезинфицирует шейную зону, мы натягиваем резиновые перчатки.

Бросаем взгляд на Франца. Его затылок чисто выбрит, однако мне не нравится, как он лежит. Не хватает ватного валика под головой. Мы подкладываем небольшую подушку, набитую песком.

Тело пациента покрывается тканью, за исключением небольшого квадрата в области шеи – зоне операции. Наконец все готово. Мне подают шприц с однопроцентным раствором новокаина. Я мгновенно делаю местное обезболивание. Одновременно ставится капельница с физиологическим раствором. Он капает медленно, со скоростью один стакан в час – едва слышно.

Внезапно вспыхивает саперный прожектор, и по всей операционной разливается ослепительно яркий свет. В основном луч направлен на шею, однако свет слишком рассеянный. Это сильно мешает, глаза должны привыкнуть. Примитивно обставленное помещение кажется призрачным. На белой стене, точно привидения, двигаются тени. Одному санитару поручено отгонять мерзких навозных мух. Все обмениваются последними вопрошающими взглядами, затем звучит знакомое: «Начали!»

Рука сжимает острый скальпель; от затылка, точно посередине между основаниями мышц, рассекая шейную повязку, вниз до остистого отростка седьмого позвонка я делаю разрез. Лезвие предельно острое. Острие касается выступов, я быстро обхожу их. Рана зияет.

– Корпию!

Ассистирующий фельдфебель-санитар реагирует мгновенно. Замечательный, надежный человек. Как рысь, следит за моими действиями. Квалифицированная медсестра не могла бы работать лучше.

В считанные секунды длинные мышцы с левой стороны отделены от остистых выступов до самых дужек. Как обычно, кровь течет ручьем. Генрих тампонирует рану. Ту же самую операцию мы повторяем с правой стороны, осторожно, чтобы не причинить вреда.

Теперь все зависит от того, что мы обнаружим. Всех охватывает напряженное любопытство. В помещении царит абсолютная тишина. Я проверяю каждый позвоночный выступ. Начинаю сверху. Второй, третий и четвертый прочно закреплены. Четвертый позвонок слегка поврежден у основания. Теперь пятый выступ. Я берусь за него – он шатается, он потерял опору и больше не держится. Как мы и предполагали, он наверняка раздроблен. Итак, именно здесь повреждение, о чем и говорили паралитические явления. Вопрос только в том, задет ли шестой позвонок. Сейчас узнаем. Мой зажим обхватывает шестой позвонок. Он не подается, значит, не сломан. Таким образом, область повреждения заметно сузилась.

– Доктор Бауэр, пожалуйста, откройте рану как можно шире. Я должен удалить остистые отростки.

Снова начинается работа сверху. Дело идет быстро. Никто не произносит ни слова. Третий и четвертый остистые отростки срезаются до самого позвоночного кольца.

– Теперь, Франц, лежать смирно, не двигаться! – кричу я парню, так как он в сознании.

– Конечно, господин капитан, – доносится из-под простыни его слабый голос. Парень на самом деле лежит смирно, пока я осторожно извлекаю из раны отломившийся остистый отросток пятого позвонка. Он еще за что-то держится – за тонкие обрывки мышечной ткани. Прикладываем тампон, затем заглядываем внутрь. Кольцо пятого позвонка раздроблено, не хватает задней части дужки, я вижу это очень четко, но где же она? Снова и снова осушаем рану тупфером. Наконец я замечаю что-то светлое в позвоночном канале. Только на секунду. Это, должно быть, отломившаяся позвоночная дужка. Она застряла глубоко и, несомненно, давит на спинной мозг. Доктор Генрих наклоняется, он тоже напряженно вглядывается в глубь раны.

– Доктор, вы видите отломки кости, вон тот глубоко впившийся осколок? – Я едва слышно спрашиваю его, чтобы Франц не услышал.

– Да, конечно!

Его глаза горят от возбуждения, теперь и к нему наконец-то пришла уверенность. Бауэр тоже осматривает рану. Он по-прежнему совершенно бледен.

Что делать – ясно, но удастся ли мне извлечь осколок кости из узкого канала? Со всей тщательностью я выбираю из своих инструментов изящный корнцанг. Генрих промокает рану, затем я ухватываю осколок, но он – ни с места. Зловещий отломок прочно застрял внутри.

Тут ничего не поделаешь, нужно освобождать место, удалять соседние позвоночные дужки. Иначе не получится освободить отломившуюся часть и извлечь ее из спинномозгового канала.

Эта трудоемкая работа протекает при полном спокойствии, но как можно скорее. Становится все труднее из-за недостаточного обзора раны, поскольку там постоянно скапливается кровь.

Доктор Генрих пытается даже откачать кровь шприцем, но этого недостаточно. Мы обходимся тампонами. Настоящая пытка, ведь мы все трое знаем, что каждая минута может стать решающей.

Стерильный воск для уплотнения кровоточащих костных каналов подошел бы как нельзя кстати и помог бы, но к чему спрашивать, ведь его наверняка нет. Итак, продолжаем дальше.

Все вокруг уже поняли, что дело осталось за малым. В душной комнате повисло мертвое молчание.

Наконец, отверстие в позвоночном канале, кажется, расширилось. Я снова захватываю глубоко застрявший осколок кости. Вся работа проводится прямо рядом со спинным мозгом. Длина обломка с острыми краями примерно два сантиметра. Вращательными движениями, соблюдая полную осторожность, я все-таки вызволяю его изнутри. Готово. Я вытаскиваю осколок из раны и поднимаю его высоко вверх, чтобы все могли увидеть.

По комнате проносится легкий вздох. Нам все-таки удалось освободить спинной мозг. Все перешептываются друг с другом, неимоверное напряжение спадает.

Продолжаем дальше. В глубине раны проблескивает желтоватым цветом твердая спинномозговая оболочка (Dura mater). Я тщательно проверяю ее – повреждений нет. Не видно никаких отверстий. Значит, спинной мозг был только сдавлен, прокола не было. Мой средний палец, минуя место защемления, скользит ниже вдоль по оболочке, я хочу выяснить, что скрывается внизу. Кончик пальца не проваливается в пустоту, значит, спинной мозг не разорван. Наоборот, я нащупываю плотную припухлость, которая образовалась, видимо, после защемления в результате сильного кровоизлияния в спинной мозг.

Что теперь? На секунду я задерживаюсь взглядом на окнах. Они затемнены, неба не видно, лунный свет совсем не проникает внутрь. Все с нетерпением ожидают моего решения.

– Итак, только ущемление, оболочка не прорвана, – бормочу я еле слышно. – Также не наблюдается разрыва или прокола спинного мозга. В общем, довольно благоприятная новость. Достаточно того, что мы ликвидировали ущемление.

– Готово. Рана зашивается!

Бауэр реагирует мгновенно. Он вынимает из раны большие четырехзубые крючки, и шейные мышцы снова соединяются. Накладывается несколько крупных швов для удержания тканей, затем – более мелкие швы: нить соединяет края раны, кожа смыкается. Все проходит очень быстро.

Нас переполняет радость, уверенность, мы опьянены нашим успехом. Есть надежда, что устранение ущемления благоприятно скажется на спинном мозге и Франц выкарабкается. Санитары сияют.

Шею перевязывают, затем Франца осторожно переворачивают на спину. Его перекладывают с операционного стола на носилки, заворачивают в покрывало. Я сажусь рядом, хочу с ним заговорить, но он не отвечает! Раненый почти без сознания. Но почему? Несмотря на подачу кислорода, он по-прежнему иссиня-бледный. Воздухообмен значительно сократился.

Меня охватывает глубокий страх. Я срываю с него покрывало, освобождаю грудную клетку и вижу, что диафрагма поднимается неравномерно, движения слабые и судорожные. Генрих с Бауэром насторожились. В ужасе они приближаются к нам. Санитары прерывают свою работу и обступают носилки.

Все видят зловещие признаки: паралич, несмотря на ликвидацию ущемления, поднялся выше и затронул область четвертого шейного позвонка. Ошеломленный, я хватаю Франца за руку: неровный пульс едва прощупывается, кровяное давление резко упало. Франц находится в тяжелейшем геморрагическом шоке. Его глаза вылезают из орбит, темные зрачки расширяются, он смотрит на меня, хочет что-то сказать, но силы оставляют его, он не может произнести ни слова. Внезапно происходит остановка дыхания, Франц задыхается. Мы тотчас же начинаем делать искусственное дыхание, через носовую полость подается кислород.

Напрасно мы боремся за его жизнь. После меня искусственную вентиляцию легких проводит Генрих, затем Бауэр или кто-то из санитаров, и так по очереди, час за часом. После полуночи мы сдаемся, сердце не работает. Франц мертв. Серая тень нависла над его юным обреченным ликом.

В немом отчаянии мы обступаем носилки.

Почему Францу суждено было погибнуть, почему? Из-за чего он умер? Ведь удалось освободить спинной мозг. Неужели действительно смерть наступила от паралича спинного мозга в области шеи? Но почему, почему? Мы столкнулись с загадкой. Со стыдом я вынужден признать, что моя первая серьезная операция на фронте закончилась провалом. Моя ли в том вина? Может быть, я слишком много на себя взял? Меня терзают сомнения.

Я благодарю всех за помощь и, изможденный, в полном унынии возвращаюсь в нашу квартиру.

Значит, вот как обстоят дела на фронте. Ворочаясь на своем топчане, мучаясь от духоты и клопиных укусов, я провожу бессонную ночь. Просто не представляю, в чем причина неудачи. Тут я вспоминаю профессора Шмидта, нашего главного патологоанатома. Уж он-то поможет раскрыть эту тайну. Утром первым делом отправлюсь к нему.

Профессор Шмидт, статный седовласый человек с ясными голубыми глазами, сохранил свой независимый образ мышления и не оказался в плену у таких академических слабостей, как надменность и лесть. Именно поэтому меня тянет к нему. Он добрый друг и помощник, и с самых первых минут знакомства нас связывают общие мысли и интересы. Шмидт уже слышал о нашей операции на позвоночнике. Я в подробностях рассказываю, как печально все закончилось, и прошу его провести вскрытие, чтобы узнать истинную причину смерти.

Он приходит вовремя. Мы сгрудились вокруг препараторского стола и наблюдаем за работой профессора. Его профессионализм достоин восхищения. Он действует с привычной легкостью, тщательно проверяет все органы и под конец целиком вынимает поврежденную часть спинного мозга. Молча он осматривает препарат и показывает его нам. Комментарии излишни: по темному цвету и сильной припухлости можно без труда догадаться, что спинной мозг был сильно защемлен обломком пятого позвонка как раз на уровне пятого спинномозгового сегмента. Ткань в этом месте опухла, и образовалась гематома; из-за чего произошла блокада нервных окончаний и паралич всех четырех конечностей.

– Не можете ли вы объяснить нам, почему паралич, несмотря на удаление костного отломка, распространился выше зоны защемления спинного мозга?

– Нет, – медленно отвечает Шмидт, – пока нет.

Если сейчас он разрежет спинной мозг, тот развалится. Поэтому профессор предлагает сначала законсервировать его, а затем уже разрезать. На это уйдет восемь дней. Как же долго мне придется ждать и пребывать в неведении!

Он конечно же понимает мое нетерпение, мои тревоги и беспокойство. И, уходя, старается утешить меня:

– Не вините себя. На вашем месте я бы тоже рискнул.

– Все не так просто. Меня по-прежнему тяготит одна мысль. Дело даже не в том, допустил я ошибку или нет. Скорее вопрос стоит принципиально: должны ли мы при подобных параличах, возникших в результате повреждения спинного мозга в области шеи, с ходу отказываться от операции или все равно должны оперировать, осознавая всю опасность и риск для жизни больного?

– Я прекрасно понимаю вас, – отвечает Шмидт, – но сейчас вам нужно набраться терпения и дождаться результатов. Война, мой друг, – продолжает он с мрачным видом, – не скоро кончится.

Приходится смириться. На прощание я с благодарностью пожимаю профессору руку.

Что он сказал? Через какое-то время до меня доходит смысл его слов. «Война не скоро кончится». Никто из нас не питает иллюзий насчет продолжительности этой ужасной войны или по поводу ее исхода. Ни сейчас, ни потом, никогда – но мы молчим.

Восемь дней ожидания. Время напряженной работы. Война неустанно подбрасывает к нашим дверям свои жертвы. Наконец, заключение готово.

– Заходите, пора, – говорит профессор Шмидт.

Мы проходим в его небольшую лабораторию. Он просит ефрейтора подать ему стеклянную колбу и среди плавающих в растворе формалина органов отыскивает спинной мозг нашего парня. Затем вскрывает его.

– Глядите, вот отгадка: тяжелый случай гематомы спинного мозга.*[3] В результате ущемления была разорвана центральная артерия спинного мозга. После чего произошло кровоизлияние в нервную ткань над вторым спинномозговым сегментом. Вы едва ли могли спасти этого человека. В трагическом исходе операции нет вашей вины, не упрекайте себя.

Я с благодарностью принимаю слова этого доброго, мудрого человека, избавившего меня от угрызений совести.

– Но что же нам теперь делать в подобных случаях, – задаю я ему вопрос, – оперировать или отказываться от операции?

– Я не хирург, – отвечает Шмидт, – но, раз вы меня спрашиваете, все-таки отвечу: «Да, я бы стал оперировать, снова и снова».

Это полностью совпадает с моими убеждениями. Я никогда не сдамся.

Форстер

Невыносимый зной, ночные мучения с клопами, густые тучи навозных мух – вот чем вспоминаются дни, проведенные в Даугавпилсе. Мучения для нас, адская пытка для беспомощных раненых и больных. Мухи облепляют все неприкрытые участки тела, лезут в лицо, глаза, нос, падают к нам в тарелки. Кто знает, может, перед этим они ползали по трупам или возились в грязи.

В таких условиях, какие защитные меры ни принимай, не приходится ждать ничего хорошего. Дело кончается массовой диареей, сопровождающейся лихорадкой. Затем у некоторых болезнь перерастает в хроническую, мучительную дизентерию с кровавым поносом.

Итак, уже в Даугавпилсе начинается изнурительная череда приступов кишечной колики с рвотными позывами и кровотечениями, что очень скоро приводит к истощению наших людей. Болезнь не щадит никого. Самое невыносимое и мучительное состояние для хирурга – это когда приступ начинается во время операции. Нам не остается ничего другого, как соорудить прямо по соседству с операционной туалет, куда можно сбежать, если внезапно подступают боли и спазмы кишечника. Каждый раз во время этих отвратительных перерывов грубо нарушаются правила асептики.

Кроме всего прочего, дизентерия осложняется воспалительными процессами. Эти болезни сводят меня впервые с профессором Форстером, нашим терапевтом, неисправимым насмешником и блестящим диагностом. Мне знакомы его критические труды по туберкулезу. В свое время они привлекли к себе всеобщее внимание. Ему об этом известно. Как-то раз, приехав из Мюнхена, он торжественно продекламировал со своим баварским акцентом: «Да, мой дорогой, когда все вы, преданные забвению, будете гнить в подземном царстве, мир еще долго будет вспоминать Бернарда Форстера!»

Среди специалистов-консультантов он слывет самым критичным, бескомпромиссным и свободным от иллюзий человеком. Не верит ни единому политическому сообщению и до глубины души ненавидит фюрера империи, насчитывающей тысячелетнюю историю, со всеми его приспешниками.

– Привет! – кричит он уже издали однажды утром. – Терапевту-консультанту требуется помощь хирурга: как вам это понравится! – Затем продолжает уже серьезным тоном: – На той стороне в полевом госпитале лежит молодой парень с тяжелейшей дизентерией. Состояние тяжелое, большая кровопотеря. Сейчас наблюдаются острые боли в правой нижней части живота и вздутие брюшной полости. Мой диагноз: острый гнойный аппендицит наряду с дизентерией или прободение и абсцесс толстой кишки. В любом случае температура высокая. Осмотрите его?

Конечно, осмотрю. Мы вместе направляемся в терапевтическое отделение заново обустроенного госпиталя, где лежит больной. Я осторожно прощупываю живот, обнаруживаю вздутие брюшной полости и уплотнение в нижней части живота и немедленно подтверждаю диагноз Форстера.

– Его нужно срочно оперировать.

Форстер с интересом наблюдает за операцией. Червеобразный отросток, уже разорвавшийся и находящийся в стадии абсцесса при острой дизентерии толстого кишечника, отыскивается и удаляется. Делается дренаж. Все проходит хорошо. Несмотря на дизентерию, швы не расходятся.

Как и Виганд, Форстер служит в нашей армии с начала войны. С этим шутником и острословом мы превосходно проводим время, пусть даже иногда его ирония больно цепляет за живое. Когда он нападает на Виганда, из-под очков с золотой оправой начинают сыпаться искры. Виганд багровеет. Иногда нам с трудом удается растащить этих двух задиристых петухов и унять их пыл.

Кругом трудности

После нескольких дней отсутствия профессор Виганд возвращается из своей поездки обратно на линию фронта, в штаб медсанбата. Я решил воспользоваться этой возможностью, чтобы обсудить с ним вопрос обработки ран сульфаниламидом.

Начало не предвещает никаких бурь.

– Почему, – задаю я простой вопрос, – почему, собственно говоря, здесь на фронте мы не пользуемся сульфаниламидом?

– А, вы имеете в виду такое белое вещество, якобы чудо-порошок, под названием «септопликс»? Во Франции у нас его было много среди трофейного лекарства, в небольших бумажных упаковках.

– Совершенно верно. Но я говорю и о других сульфаниламидах. Нам, по крайней мере, следует попробовать применять их во избежание заражения ран.

Виганд вдруг вспыхивает и резко обрывает меня. Он вне себя от гнева:

– Если мы начнем применять эту дрянь, вот увидите – люди испортят нашу хирургию. Всякие зеленые юнцы напрочь забудут о надлежащей обработке раны. Они ведь станут полагаться на этот проклятый чудо-порошок, а если операция не удастся, невинно умоют руки. Нет! Никогда! Без меня!

Я вновь спокойно пытаюсь объяснить уже с другой точки зрения:

– Не могу принять ваши аргументы. Мы с вами – и вы, и я – хирурги-консультанты. Именно от наших указаний зависит, будут ли нарушать классические правила хирургии. Если мы объявим обработку ран сульфаниламидом дополнительной мерой и будем строго требовать, чтобы техника обработки ран, оправдавшая себя во время войны, осталась неизменной, то, на мой взгляд, ничего серьезного не произойдет. Только подумайте, коллега Виганд, сульфаниламиды дают нам шанс уменьшить возможность серьезного заражения, продлить время инкубации раны и, возможно, даже предотвратить развитие ужасных возбудителей газовой гангрены. Неужели вы от этого откажетесь? Я не собираюсь.

Какое-то время Виганд размышляет, однако теперь он ожесточился, замкнулся, стал неприступен и резок. С еще большей горячностью он отвергает мое предложение. У него даже срывается голос.

– Пока я здесь, этот чертов порошок применяться не будет. Я ничего не хочу знать ни о каких сульфидах-сульфаниламидах, как их там. И попрошу вас себе это уяснить!

Ничего не поделаешь, подумал я и смолчал. Больше с ним не о чем разговаривать.

И с чего он так взъярился, чуть не дошел до оскорблений? Сейчас это беспокоит меня даже больше, чем неудавшаяся попытка раздобыть сульфаниламид. Однако, несмотря на отпор, я не собираюсь отказываться от своего намерения. Наверняка найдется приемлемое решение.

Есть и другие проблемы и заботы. После боев военные госпитали испытывают острую нехватку воды и электроэнергии. Коллеги, в основном спокойные, опытные хирурги резервной медико-санитарной службы фюрера, жалуются на недостаток оборудования, которое даже хуже, чем в полевых лазаретах. Необходимо что-то предпринять, нельзя оставлять все как есть.

В ежедневных осмотрах, операциях, коллоквиумах проходят жаркие дни. Даже редкая гроза не приносит желанной прохлады.

Однажды мне на глаза попадается группа раненых с тяжелыми переломами бедра и голени. Санитары только что привезли их с линии фронта и выгрузили перед лазаретом. Страдающие от дикой боли, близкие к состоянию коллапса после транспортировки, эти люди представляют собой невообразимо жуткое зрелище. На места переломов наложены шины, но молодые фронтовые хирурги, работающие на передовой, не попытались придать конечностям удобное положение и обеспечить неподвижность поврежденной части тела, после того как стих первичный травматический шок. Лишь у немногих раненых гипсовая повязка. Ошеломляющая картина. Как такое стало возможно? Неужели русским неожиданно удалось прорваться? Неужели возникла такая острая необходимость срочно, раньше времени, погружать людей в машины? Ни в коем случае!

Я обращаюсь к одному из санитаров:

– Объясните, пожалуйста, почему раненых с переломами конечностей транспортируют в неправильном положении, лишь наложив шины?

– Очень даже объясню, профессор, – ухмыляется он. – Дело в том, что у нас нет приспособлений для фиксации и вытяжения конечностей. Винтовые тросы имеются в большом количестве, но к ним не хватает натяжных скоб. Среди нашего оборудования нет средств для скелетного вытяжения, устройств для фиксации таза. Ко всему прочему у нас большой дефицит гипсовых повязок. Гипсовых лонгетов нет и в помине. В настоящий момент мы пользуемся гипсом, изъятым у русских.

У меня перехватывает дыхание.

– Что вы говорите? – Я не верю своим ушам. – У вас нет натяжных скоб и поэтому вы вообще никак не вытягиваете сломанные конечности?

– Ну да.

– В таком случае лечение переломов осуществляется как в Средние века.

– К сожалению, так оно и есть.

– Но ведь это ужасно, это просто катастрофа! Я вне себя.

Он прав. Вскоре я лично убеждаюсь в том, скольких инструментов не хватает для оказания хотя бы отчасти удовлетворительной помощи раненым с переломами костей. И это в 1941 году! Некоторые инструменты можно заменить, используя кое-какие подручные приспособления. Только одну вещь ничем не заменишь: скобы Киршнера, используемые для крепления натяжных проволочных тросов. Их нужно обязательно раздобыть – во что бы то ни стало.

Сплошь и рядом чего-нибудь не хватает. Я пребываю в постоянном напряжении. Во время многочисленных осмотров в лазаретах с хирургами происходит один и тот же неизбежный разговор:

– Есть у вас генератор электрического тока?

– Нет.

– А рентгеновский аппарат?

– Нет.

Иногда я слышу в ответ:

– Да, но он остался далеко в обозе.

– Есть ли у вас бестеневая лампа?

– Нет.

– Респираторы для лечения ранений грудной клетки?

– Нет.

– Сульфаниламидные препараты?

– Были, уже закончились.

– А что-нибудь похожее?

– Нет.

– Как у вас с гипсовыми повязками?

– Плохо. Осталось немного, но совершенно твердые.

– Здесь есть устройство для фиксации таза или инструменты для скелетного вытяжения конечностей?

– Нет.

– А как же вы оказываете помощь раненым с переломами конечностей?

– Сами видите!

Значит, вот как обстоят у нас дела. Известно ли об этом главному врачу армии? Вот почему он сказал мне при встрече будто между прочим: «Не ждите на фронте никаких удобств, на передовой все просто».

Сплошные несчастья

Резиденция главного врача и его штаб располагаются в небольшом пригородном городке под Даугавпилсом. Густель на машине отвозит меня туда. Мы едем вдоль Даугавы мимо крепости. Заведующие отделениями, корпусные и дивизионные врачи, генерал-майор медицинской службы танкового отряда собрались, чтобы обсудить сложившееся положение. После окончания дискуссии я немедленно подхожу к главному врачу.

– Вы хотите со мной поговорить, профессор?

– Разумеется, господин генерал-майор. Прошу вас выслушать меня.

– Если это необходимо. Он начинает нервничать.

– Да, необходимо, господин генерал-майор! – настойчиво подтверждаю я.

Известный своей нерешительностью, он очень не любит, когда от него требуют принимать решения. Однако сейчас дело касается раненых.

– Итак, о чем речь?

– О несчастьях, господин генерал-майор, о сплошных несчастьях, – бодро рапортую я ему прямо в лицо. – За последние восемь дней я основательно осмотрел лазареты и госпитали, даже оперировал. И пришел к неутешительным выводам.

– К неутешительным? Ну, не думаю, что все так плохо, – задумчиво произносит он.

– И даже хуже, – отвечаю я упрямо и решительно, не давая ему возможности возразить.

– Хорошо, хорошо, если есть необходимость, то докладывайте. Сигару?

Он протягивает мне портсигар. Поблагодарив, я отказываюсь. Он закуривает с явным наслаждением.

– Пункт номер один, господин генерал-майор, – начинаю я. – В полевых и военных госпиталях нет ни одного рентгеноскопа и никакого агрегата для генерирования электрического тока.

– Знакомые проблемы, господин профессор. Как все знакомо! – Он машет рукой и заявляет: – На то есть свои причины. Перед началом стремительного наступления наших войск вышел строгий приказ весь тяжелый груз оставить на границе, в том числе и рентгеноскопы. В конце концов, подразделения медицинской службы должны поспевать за боевыми частями, им нужно быть мобильными. Молниеносная война, вы же понимаете.

– Не совсем!

– Извините?

– Я не совсем вас понимаю, господин генерал-майор. Учитывая, что успех хирургов полностью зависит от наличия генератора и рентгеноскопа. – И объясняю подробно: – Только с помощью такого генератора можно использовать дренажный насос, электродрель, легкий или тяжелый рентгеноскоп, не говоря уже об электрическом освещении лазаретов и операционных. Между прочим, ветеринарные лазареты полностью оснащены генераторами и рентгеноскопами, электрическим освещением, электродрелями и другими современными приборами, в чем я мог убедиться лично. О лошадях заботятся лучше, чем о больных и раненых.

Я с напряжением жду, как он отреагирует на мои слова. Он что-то бормочет. Кажется, в принципе согласен. Тушит свою только что начатую сигару о пепельницу, видимо, она ему больше не доставляет удовольствия. Затем встает, некоторое время в молчаливой задумчивости ходит по комнате, в конце концов, останавливается у окна и смотрит на улицу. Наконец, начинает:

– Все это так, однако подумайте сами. Требования инспекции медицинской службы никогда не учитывались в полной мере, принимая во внимание темп оснащения и многочисленные нововведения. Наверху первым делом заботились о танках, самолетах, гранатах. А поскольку промышленность уже не справлялась с объемом производства, то санитарное дело оказалось в самом конце списка первоочередных задач. Конечно, однажды и наши пожелания будут исполнены, но пока время не пришло. Я надеюсь, что теперь вам понятны глубокие причины дефицита.

Он медленно поворачивается и смотрит на меня. Наши глаза встречаются, но я остаюсь непреклонным.

– Я очень хорошо осознаю все эти трудности, господин генерал-майор. Однако в интересах раненых необходимо устранить ощутимые недостатки.

– Но что же я могу поделать? – ворчит он раздраженно.

– Господин генерал-майор, пожалуйста, добейтесь того, чтобы, по крайней мере, сюда на фронт привезли рентгеноскопы.

От возбуждения я вскакиваю:

– Прошу вас подумать о том, какие последствия повлечет за собой отсутствие возможности проводить рентгенологическое обследование. Они будут просто катастрофическими, господин генерал-майор. Мне лично довелось наблюдать, как хирурги вернулись к средневековым методам лечения тяжелых переломов конечностей!

– Средневековым? Ну, вы преувеличиваете, господин капитан.

– Нет, господин генерал-майор, нисколько. Без рентгеновского снимка невозможно точно определить тип перелома и расположение отломков. Ни один хирург без снимка не скажет, насколько сместились фрагменты костей относительно друг друга. Не узнает, остались ли в зоне повреждения осколки металла. Если пуля застревает в теле, никогда не знаешь, в каком месте и насколько глубоко она застряла. Последствия просто ужасны, господин генерал-майор. И вот молодой, еще не опытный хирург, не представляя, где сидит осколок, кромсает ткани вдоль и поперек, нанося огромный вред. Разве можно такое допустить? Господин генерал-майор, на передовой непременно должны быть рентгеновские аппараты!

Его взгляд мрачнеет. Глубоко тронутый, он кивает:

– Видит бог, профессор, я и не представлял, что хирурги на передовой работают в таких условиях. Разумеется, мы немедленно решим, что можно предпринять. Есть другие пожелания, господин капитан? – Он делает паузу. – Еще какие-нибудь несчастья?

– Да, господин генерал-майор, несчастья не кончаются! Я сам свидетель – хирурги в госпиталях не имеют возможности вправлять кости методом вытяжения конечностей. Потому что у них нет скоб Киршнера. Стальных натяжных тросов сколько угодно, но чем они могут нам помочь, если их нельзя натянуть, господин генерал-майор? Хирурги в отчаянии. Они вынуждены вправлять переломы, точно в прошлом столетии, руками, это значит, что костные отломки сильно смещены, конечности укорочены – хирургам приходится просто накладывать гипс и в таком постыдном виде отправлять раненых на родину. Господин генерал-майор, вы не знаете, есть ли у нас на складах скобы Киршнера?

Главный врач не знает. Он зовет старшего аптекаря и спрашивает, есть ли на каком-нибудь складе натяжные скобы и скобы Киршнера. Господин старший аптекарь дает уклончивый ответ, из которого ничего не ясно.

– Господин генерал-майор, – спрашиваю я дальше, – есть ли в Даугавпилсе склад русской медицинской службы, который можно обыскать?

Нет, сообщений о наличии трофейного склада медицинской службы не поступало.

– Тогда я прошу вас разрешить мне взять это на себя. И разузнать самому.

– Пожалуйста, если вы на что-то надеетесь. Еще вопросы?

– Конечно.

Жестом он показывает, что уже хватит, но я не теряюсь и упрямо продолжаю дальше:

– Мы должны отважиться и попробовать обрабатывать раны сульфаниламидными препаратами, господин генерал-майор.

– Простите? – Он смотрит на меня совершенно озадаченно. – Вы требуете, чтобы на фронт доставили сульфаниламид? Да разве вы не знаете, что профессор Виганд не желает ничего слышать об этих сульфаниламидах и настроен категорически против них?

– Это мне известно, господин генерал-майор, но я не считаю это правильным.

– У нас было очень много сульфаниламидных препаратов из французских запасов, но профессор Виганд попросил меня отправить все обратно.

– Разумеется, я этого не знал, – отвечаю я довольно раздраженно.

Однако с Вигандом может возникнуть серьезный конфликт. Пустяки! Дело не в нас, речь идет о лечении раненых, поэтому я настойчиво продолжаю:

– Отношения профессора Виганда к этому вопросу я никак не могу одобрить. На мой взгляд, его аргументы не обоснованны, а беспокойство не оправданно. Мы ни в коем случае не должны упускать возможность продлить инкубационный период ранения, снизить или вообще предотвратить возможность заражения. Пожалуйста, господин генерал-майор, распорядитесь, чтобы на фронт доставили септопликс или элейдрон, чтобы эти средства можно было использовать хотя бы в дивизиях, за которые отвечаю я.

Он медлит с ответом, кажется, он все еще не решился исполнить мою просьбу. Вдруг приходит неожиданная помощь.

Раздается стук в дверь. Генерал-майор, обрадовавшись возможности отвлечься, в полный голос кричит:

– Войдите!

Заходит профессор Хаген, наш главный гигиенист, один из известнейших бактериологов. Мы дружески приветствуем друг друга – мы с ним старые знакомые. Узнав, о чем речь, он с восторгом поддерживает мое предложение. Только после этого главный врач сдается и в нашем присутствии пишет телеграмму в инспекцию медицинской службы с просьбой обеспечить армию сульфаниламидными препаратами для обработки ран.

Через семь дней после этого разговора в военный госпиталь Даугавпилса прибывает первый рентгеноскоп. Хирурги могут вздохнуть с облегчением.

Мы ищем скобы Киршнера

– Густель!

– Да, господин капитан?

– Послушай. Даю тебе служебное задание. К завтрашнему вечеру ты должен выяснить, где в Даугавпилсе находится склад медицинской службы. Наверняка должен где-то быть. В один прекрасный день мы отправимся туда за покупками. Уловил?

– Конечно, господин капитан. – Он широко улыбается и подмигивает. – Организационные вопросы – это, можно сказать, мое призвание!

– Тогда за дело, Густель.

Он разыскал склад, даже два. Один в крепости, второй – за чертой города. Мы сразу же отправляемся в путь, сперва в крепость, но, к сожалению, обнаруживаем там одни только противогазы.

Пользуясь случаем, мы осматриваем крепость. Она построена еще в царские времена. Рядом с неуклюжим губернаторским дворцом красуется, точно драгоценность, причудливый костел с двойной башней. Он давно уже перестал быть культовым сооружением. Вандализм коммунистов осквернил его, большевики превратили костел в кинотеатр и спортивный зал. Лишь стены храма напоминают о старой, верующей России.

Должно быть, Густеля посещают те же самые мысли – по нему заметно. С чувством отвращения мы покидаем крепость и едем вдоль Даугавы. На том берегу реки расположено летное поле. Периодически приземляются и стартуют «юнкерсы». Налажена транспортировка наших тяжелораненых.

Выехав за пределы Даугавпилса, мы шныряем взад и вперед по улицам небольшого городка в поисках второго русского склада. И в конце концов обнаруживаем его на какой-то тихой улочке. Охраны нет, двери широко распахнуты. Видимо, до нас здесь уже кто-то побывал. Удивленно озираясь, мы с Густелем проходим по комнатам, сплошь забитым различными материалами, где наряду с самыми современными аппаратами для специальных исследований хранятся всевозможные инструменты и предметы медицинского оборудования: хирургические инструменты всех типов, полностью укомплектованные наборы для нейрохирургии, для хирургии верхних и нижних конечностей и грудной клетки. Густель роется в ящиках.

– Посмотри, – кричу я ему, – нет ли где скоб Киршнера. Ты ведь знаешь, они выглядят как никелированные подковы.

– Я уже ищу, господин капитан.

– И как успехи? – спрашиваю я с нетерпением.

– Никак. Пока ничего.

– Ищи дальше.

Между тем я тоже копаюсь в инструментах. Мне бросается в глаза, что русские хирурги выбрали совсем немного элегантных и легких инструментов. Большинство моделей грубые и тяжелые, но почти все они из Туттлингена.

Переходим из комнаты в комнату, от полки к полке, роемся во всех шкафах, во всех ящиках. Ничего. Но ведь должно быть наверняка!

Мы перекликаемся. То Густель зарывается в куче коробок, то я. Вдруг, уже упав духом и собираясь бросить это занятие, я натыкаюсь на плоские коробки, раскрываю одну и не верю своим глазам. В упаковке лежит настоящая первоклассная скоба Киршнера в комплекте с гаечным ключом.

– Густель! – кричу я. – Дружище, иди сюда, вот они. Хватай сколько можешь и неси в машину.

Мы упаковываем 120 комплектов скоб и тащим их к машине. Приличный вес, нечего сказать, – даже колеса проседают.

– Поезжай не торопясь, Густель, теперь рисковать нельзя.

Он сияет. Я чувствую себя Санта-Клаусом. Со склада мы с ходу отправляемся по всем лазаретам и распределяем скобы Киршнера. Одну упаковку оставляем себе.

Коллеги тоже сияют от счастья. Теперь они наконец-то могут как следует вытягивать сломанные конечности.

Еще одно несчастье

По радио ежедневно звучат фанфары. Специальные сообщения о великих победах. Сводки новостей вермахта полны оптимистических прогнозов. Но потери возрастают, госпитали танковой дивизии, сражающейся на линии фронта прямо перед нами, переполнены. Подразделения медицинской службы, о которых вермахт никогда не сообщает, находятся в критическом положении. Госпитали Даугавпилса не справляются с работой. Самолеты не успевают перевозить раненых. Теперь остается надеяться только на то, что скоро для санитарных машин откроется дорога на Каунас.

В середине месяца, 15 июля 1941 года, в нашу армию с визитом прибывает генерал-фельдмаршал фон Браухич. Мы надеемся, что он посетит какой-нибудь госпиталь. Ничего подобного. Он лишь проводит совещание в штабе армии! Видимо, находясь под впечатлением от разрушительного сражения на приграничной российской территории, битвы под Белостоком, Минском и сражения в районе Смоленск – Витебск – Полоцк – Невель – Могилев, он спешит объявить собравшимся офицерам, что поход на Россию уже почти выигран.

Когда до нас, советников, доходит эта стремительно распространяющаяся фраза генерала-фельдмаршала, от ужаса мы теряем дар речи.

Смена позиций

Нас перебрасывают на передовую, к населенным пунктам Розица, Освея, Себеж, где расположились полевые госпитали, которые, не отставая, следовали за нашими наступающими дивизиями и оказались в трудном положении.

Трогаемся в путь ранним утром. На полностью изъезженных дорогах, по которым проходят дивизии, наш автомобиль трясет и качает во все стороны, когда мы проезжаем по глубоким, с полметра, канавам или буксуем в песчаных рытвинах. К счастью, земля сухая, и колесам есть за что уцепиться. На подъемах Густель старается удерживать машину, чтобы оси не соскальзывали вниз – иначе застрянем. В час делаем десять, самое большее пятнадцать километров. Чтобы добраться до Розицы, нам потребовалось пять часов.

Проезжаем через редкие, убогие деревеньки. Они напоминают картины старинных немецких мастеров – Альбрехта Дюрера, Ганса Бальдунга Грина, Мартина Шонгауэра, Ганса Альдорфера. Нечто подобное можно было увидеть у нас в XIII–XIV веках.

Чем ближе к границе между Латвией и Советским Союзом, тем хуже и опаснее путь, поскольку территория заминирована. Посреди дороги солдаты воткнули в землю палки с предостерегающими табличками и пометили безопасный маршрут объезда. Я выхожу из машины и иду вперед, показывая Густелю отмеченные участки. Страхованием жизни, правда, это не назовешь.

Затем начинается граница. Здесь дорога заканчивается. Мы находимся на нейтральной полосе. Страшно. Части, идущие впереди, проложили через болото и беспорядочно разбросанные кусты своеобразный бревенчатый путь. Машина скачет по настилу через дикие заросли, под которыми теряются линии колючей проволоки. Примерно через пятьсот метров внезапно на горизонте всплывает ряд покинутых русских сторожевых вышек. Мы на территории Советского Союза. Вокруг ни души. Необычная тишина и заброшенность. Бревенчатый настил заканчивается. Дальше, по широкой и твердой дороге, мы едем уже быстрее. Иваны хорошо позаботились о дорожном сообщении с пограничными пунктами.

Путь пролегает по холмистой местности, нигде ни единого оврага или перелеска – вплоть до расположенной в самой низине деревни Розица. Указательные таблички ведут к большому деревянному дому, окруженному низкими хижинами. У входа развивается белый флаг с красным крестом. Полевой госпиталь.

– Останови машину, Густель, первым делом зайдем сюда, – говорю я и отправляюсь к дому.

Радостная встреча. Начальник госпиталя, майор медицинской службы Михаэль, коренастый светловолосый вестфалец, рассказывает, как он следовал прямо за боевыми частями и попал в сутолоку. Раненым повезло, поскольку им оказали помощь еще на передовой.

Основная работа уже выполнена. Осталось еще семьдесят тяжелораненых, среди которых – тридцать с легочными ранениями. Мы всех осматриваем. С одним раненным в живот солдатом, которому хирург уже удалил селезенку и зашил несколько дырок в толстой кишке, завязывается серьезный разговор. Частенько мы обсуждаем этот вопрос: что нужно делать при ранениях живота?

Еще накануне похода на Францию среди хирургов не существовало единого мнения, нужно оперировать или нет. В конечном счете все эти споры сводились к сообщениям времен Русско-японской войны. Дело в том, что тогда, во время сражений за Мукден и Порт-Артур, хирурги наблюдали, что раненные в живот после операции умирали, а те, которых считали безнадежными и просто оставляли лежать, выживали. Частично такие удивительные случаи повторялись и во время Первой мировой войны. Затем картина изменилась. Теперь мы требовали проведения срочной операции еще в дивизионном медпункте на передовой.

Пациенты с легочными ранениями чувствуют себя хорошо, раненые с переломами – плохо, у многих раны гноятся. Мы пробираемся от кровати к кровати. И внезапно останавливаемся перед мертвенно-бледным солдатом.

– Что с ним? – спрашиваю я. – Большая кровопотеря?

– Да, господин профессор. Пробита подколенная артерия.

– Как давно он был ранен?

– Пять дней назад.

– А когда раненого доставили к вам?

– Всего лишь несколько часов назад.

Я прошу его снять повязку. Нога в скверном состоянии. Голень и стопа посинели, почти почернели. Конечность отмерла, погибла. Почему на передовой ничего не предприняли, почему сразу же не вывели сосуд наружу и не попытались зашить отверстие в артерии?

– Жаль! Слишком поздно, – констатирую я, бросаю мимолетный взгляд на коллегу и произношу одно-единственное роковое слово: «Ампутировать».

Он кивает. Он все понял и точно знает, о чем я думаю. Мы идем дальше.

Две русские

Осмотр окончен.

– Что еще? – спрашиваю я Михаэля.

– Нечто необычное: дело в том, что здесь у нас две русские пленные, так называемые фельдшеры. Обе ранены, одна незначительно, другая – тяжело.

– Да что вы, неужели русские посылают женщин на передовую?

– Конечно. По крайней мере, в полевые лазареты. Видимо, у них не хватает врачей.

Женщины-врачи в полевых лазаретах? Такого я еще не видел. Наши сестры работают только в больших военных госпиталях и в госпиталях, расположенных в глубоком тылу, а женщины-врачи – исключительно в тылу.

– Могу ли я осмотреть их?

Главврач указывает на закрытую дверь небольшой комнаты, куда поместили двух женщин. Он просит открыть. Втроем в сопровождении санитара мы заходим внутрь.

Тотчас же одна из русских вскакивает со стула. На ней военная форма – брюки галифе, на ногах сапоги, ее с трудом можно отличить от мужчины: худощавая, подтянутая, ни малейшего намека на женственность ни в бледных чертах славянского лица, ни в манерах; волосы коротко подстрижены. Она бросает в нашу сторону презрительный, упрямый взгляд. Перевязанная правая рука висит на груди. Как мне передают, никаких серьезных повреждений нет. По ее личному знаку, вшитому в униформу, можно понять, что по званию она старший лейтенант медсанбата.

Другая женщина лежит на кровати. В одежде. Она тоже смотрит на нас, на лице застыл немой страх, она дрожит, как перед смертью. До самых глаз она натягивает простыню, как будто наш вид внушает ей ужас. В ее больших темных глазах отражается неуверенность в том, что с ней будет дальше. Вероятно, это юное создание думает, что мы ее по меньшей мере изнасилуем или вообще расстреляем.

Я смотрю на нее, перевожу взгляд на другую, сравнивая обеих. Одна хладнокровна, замкнута, враждебна и преисполнена ненависти, при этом абсолютно владеет собой. А другая – просто раненое существо, раненая женщина, которая страдает от боли и при этом пытается держать себя в руках. У нее глубокая, гнойная рана мягкой части правого бедра. На личном знаке написано имя «Татьяна Семенова».

– Татьяна!

После того как я медленно произношу благозвучное русское имя, она выпрямляется. Знаками я пытаюсь объяснить, что хочу осмотреть рану. Она понимает и в ужасе сопротивляется, больше от страха, чем от стыда. С улыбкой, абсолютно спокойно, я смотрю ей в глаза, затем осторожно беру простыню, медленно стягиваю ее, без малейшего насилия, и поворачиваю девушку на бок. Удивительно, но она позволяет это проделать и совсем не сопротивляется. Чувствуется, что она доверяет нам и, словно терпеливый ребенок, лежит не шелохнувшись. Очень осторожно мы снимаем промокшую повязку, в то время как другая женщина, ненавистница, враждебным взглядом наблюдает за нами. Мы говорим тяжелораненой какие-то добрые слова, чтобы хоть как-то облегчить муки, потому что она по-прежнему чувствует себя растерянно под взглядами присутствующих мужчин.

Открытая рана занимает большую площадь. Санитар приносит чистый перевязочный материал. Я сам делаю перевязку. Должно быть, Татьяне больно, но она держит себя в руках. Я кладу свою руку ей на лоб, чтобы проверить температуру: у нее сильный жар. Внезапно я чувствую, что все ее внутреннее напряжение куда-то уходит, она расслабляется; и вся воинская выправка, навязанная ей, быстро слетает с нее. Всего лишь на долю секунды она устремляет на меня удивленный взор своих темных глаз, а затем закрывает их и устало откидывается на подушку, будто полностью доверившись. Она снова вернулась к своей сути, к своей природе девушки, молодой женщины. Тихонько я присаживаюсь на край кровати, потрясенный таким преображением.

Тут происходит нечто невиданное и неслыханное: она раскрывает глаза, подается ко мне всем телом, хватает мою правую руку и касается ее губами. Волнующий жест человеческой благодарности, ничего более. Беспомощно я смотрю на нее, застыв от неожиданности. Я чувствую себя неловко и быстро отдергиваю руку.

В то же самое мгновение другая женщина, коммунистка, как фурия кидается на молодую, несмотря на ее рану, ее боль, кричит на нее, ругается, угрожает – точно с цепи сорвалась. Доктор Михаэль и другой коллега бьются с ней, хватают за руки и отбрасывают назад. Я тоже вскакиваю с места, загораживаю кровать и начинаю орать на бешеную мегеру в униформе. Если не слова, то, по крайней мере, мои угрожающие жесты ей наверняка понятны. А главного врача я прошу незамедлительно отправить эту свирепую даму в лагерь военнопленных. Там срочно требуются русские врачи.

Ее выводят, дверь закрывается. Я остаюсь наедине с другой, мертвенно-бледной, которая лежит здесь в муках, полная отчаяния. Ее взгляд необычайно растрогал меня. Затем она поворачивает голову, прячет лицо в подушки и начинает безудержно рыдать.

Татьяна знает, что потеряла честь, свое лицо и что потом ее потребуют к ответу, отправят в Сибирь или вообще расстреляют… в то время как другая останется жить. Я чувствую, что мне нечем дышать. Повеял ледяной восточный ветер. Подавленный, я выхожу и оставляю ее одну.

Себеж

Себеж расположен на берегу очаровательного озера среди покатых холмов. В результате тяжелых боев город сильно пострадал. Разрушенные, спаленные дома, сломанные телефонные вышки, с которых гроздьями свисают спутанные провода, загораживают улицы. В нескольких сохранившихся на полуострове домах расположены два наших лазарета. У дверей одного из них стоит профессор Виганд. Мы сердечно приветствуем друг друга.

– Этот лазарет осматривать уже не требуется?

– Да, я тут уже побывал. Поезжайте в другой, а мне нужно дальше на север, в Опочку.

– Тогда сегодня вы берите на себя левый фланг армии, а я – правый. Согласны?

Он кивает.

– Так лучше всего, – замечает он. – Идут тяжелые бои. К северу от Себежа образуется большой котел. Там должны окружить несколько русских дивизий. Вы хотите что-то сказать? – прибавляет он.

– Да.

– И что же?

– Я думаю, нам следует издать общие указания для предотвращения газовой гангрены. Я постоянно обнаруживаю, что при обработке ран допускаются принципиальные ошибки. Каналы ран вычищаются и выскабливаются не полностью. Потом, эта вечная проблема с жесткими гипсовыми повязками. Вечно одно и то же. Конечность отмирает, и все – ампутация.

– Сделаем, – резко отвечает он. – Еще что-то?

Теперь настало время сказать ему. Медленно, стойко выдержав его ожидающий взгляд, я произношу:

– Я заказал сульфаниламид через главного врача армии для тех дивизий, за которые я отвечаю. И я его получу.

Он глубоко вздыхает:

– Вы все-таки настояли на своем. Так я и думал.

Абсолютно спокойно и беспристрастно я объясняю ему:

– Мы хотим выяснить, есть ли преимущество у сульфаниламида и стоит ли применять его при обработке ран. Кажется, при легочных ранениях он будет полезен. В соответствии с вашим пожеланием ваш район не будет обеспечен сульфаниламидом.

Виганд застонал и скривился. Он испытывает явное отвращение к сульфаниламиду. Ему совсем не понравилось, что я, так сказать, загнал его в угол. Чтобы умерить его раздражение, я предлагаю составить общую инструкцию по применению и через главного врача армии донести ее до всех.

– Таким образом, – добавляю я, – принципы классической хирургии останутся незыблемыми.

Теперь в его ворчании слышатся нотки примирения.

– Согласны?

Он взял себя в руки, даже можно разобрать, что он бормочет. Постепенно и нехотя он сдается:

– Ладно, договорились. Как только появится возможность, напишем директивы. Если вам угодно. Однако все равно из этого ничего не выйдет. Вот увидите.

Мы тепло прощаемся друг с другом.

– Счастливой поездки! – кричу я ему вслед и думаю: однако вопрос с сульфаниламидами разрешился лучше, чем я предполагал.

Русский при смерти

Едва автомобиль Виганда скрылся за поворотом, Густель повез меня в другой лазарет. Мы легко находим его, он расположен недалеко от церкви прямо на возвышении. Когда я вхожу, хирурги оперируют одновременно на разных столах и не могут оторваться от работы. Поэтому меня сопровождает только главврач, странноватый человек с кривыми ногами. Заметно, что он придает большое значение своему положению и статусу, который является своего рода компенсацией за все недостигнутое в мирное время. Судя по его выговору, он родом из Саксонии. В нем чувствуется военная жилка. Вместе мы совершаем обход. Все в порядке.

– Есть ли у вас отделение для русских раненых? – осведомляюсь я между делом.

– Да… конечно.

– Можно его осмотреть?

– Непременно, оно расположено в соседнем здании. Правда, он медлит, по всей видимости, этот осмотр ему не по душе.

Многим полевым госпиталям в то время приходилось устраивать такие специальные отделения и оказывать помощь самим, потому что русских врачей не было.

Мы идем в соседний дом, на который указал главврач. Здесь находятся свыше сорока раненых красноармейцев. Видно, что медицинская помощь оказывается им кое-как, не в полной мере. Медленно переходя от одного человека к другому, мы движемся по огромному залу. Внезапно останавливаемся перед жутко обезображенным русским, который, похоже, уже умирает. Я срываю с него покрывало. Стреляное ранение легких. Повязка на груди пропиталась кровью. Обнаженное тело мужчины вздулось от воздуха, как у водолаза, опухшее лицо изуродовано, глаза слиплись, веки выпирают. Бесформенная шея раздулась и сильно напряглась. Русскому не хватает воздуха, он вот-вот задохнется, он весь уже темно-синий. Нет никаких сомнений: эмфизема легких и средостения.*[4]

При выдохе воздух поступает в ткани, под кожу и скапливается в средостении.[5] Легкие, а также крупные вены сдавлены изнутри. Приток крови к сердцу крайне затруднен.

Я быстро хватаю его запястье, нащупываю пульс и едва-едва ощущаю его. Сердце бьется слишком быстро, а кровяное давление резко упало. Жизнь человека в смертельной опасности, в нашем распоряжении осталось всего несколько минут.

Я не могу получить представления о состоянии легких, так как вся грудная клетка, брюшная полость и даже бедра, включая половые органы, уже вздулись от скопившегося воздуха. При простукивании они издают глухой коробочный звук, а при надавливании на огромные воздушные подушки слышится скрип, подобный хрусту снежного кома. Можно ли, можно его еще спасти? – задаю я себе мучительный вопрос.

– Немедленно в операционную, быстрее, иначе будет слишком поздно!

– Профессор, у нас нет свободного стола, – замечает главный врач, – и потом, я полагаю, что наши люди важнее.

– Нет! – грубо обрываю я его. – Нет, господин майор, важнее всего человек, жизнь которого под угрозой. Если нет свободного стола, пусть мне поставят обычный стол в операционной. Если и этого нет, все равно, тогда я буду оперировать прямо на носилках. Но операция состоится! Нужно срочно действовать, иначе в операционную доставят уже труп. Я бегу готовиться.

– А кто же должен вам ассистировать? – возмущенно спрашивает он.

– Вы лично, господин майор! Если я могу вас попросить, – другие при деле. Быстро отдавайте свои распоряжения и – ко мне.

Раскрыв рот, он смотрит мне вслед. Я бегом мчусь в операционную.

– Господа! – обращаюсь я к коллегам. – Скорее отодвиньте что-нибудь в сторону. Срочная операция. Эмфизема легких. Человек задыхается. Стол сюда! Мне нужен скальпель, два крючка, несколько зажимов. А вы работайте дальше. Ассистировать будет главврач.

Коллеги смотрят на меня в недоумении. Такого у них еще не было. Санитары в операционной быстро реагируют, они сразу соображают, в чем дело. Из какого-то кабинета мигом притаскивают стол, покрывают его белой тканью. Тут же вносят и кладут русского. Я снимаю мундир, повязываю резиновый фартук, быстро опускаю руки в раствор сублимата, досуха вытираю их, натягиваю резиновые перчатки. Главврач, заметно побледневший, проделывает то же самое, ему приходится переступить через себя.

Абсолютно обнаженное тело лежит на столе. Жуткое зрелище.

Начали: на область шеи льется йод, размазывается, затем шею закрывают. Молча я вручаю доктору зажимы, беру скальпель. Наркоз? Нет, русский уже серо-синего цвета и давно потерял сознание.

Теперь с предельной концентрацией я командую:

– Шейный разрез! Вы, коллега, зажимаете торчащие сосуды. Ясно?

Я приступаю, делая поперечный разрез над скуловой впадиной. Тотчас же из сосудов брызжет темная кровь.

– Давайте зажимайте, – кричу я безвольному ассистенту и быстро разрезаю ткань. Ножницы проникают в полость за грудину. Вдруг из раны под мощным напором вырывается воздух. Возможно, это спасение.

– Кислород, быстро, – приказываю я стоящему рядом санитару.

Из напряженного, опухшего горла через рану постоянно выходят наружу газы. Удушение спадает.

У нас на глазах человек расслабляется, к лицу приливает кровь. Теперь с помощью новокаина я блокирую нервные окончания в области шеи с двух сторон, чтобы, придя в сознание, раненый не сошел с ума от боли.

Тем временем остальные хирурги заканчивают свои операции. Напряжение в зале передается всем. Они с любопытством подходят и наблюдают за нами. Все смотрят на изуродованного человека, который по-прежнему выглядит как водолаз.

Мы успели, нам удалось! С каждой минутой дыхание налаживается: через двадцать минут русский очнулся.

Главврач тоже пришел в себя. Кажется, он под впечатлением от сделанного и очень доволен собой. Неожиданно начинает болтать без умолку. Все улыбаются.

Осталось наложить мягкую повязку, и дело сделано. Теперь нужно только обрабатывать рану. Воздушная эмфизема спадет сама.

Конечно, все счастливы. Иногда единственное, что человеку нужно, – это просто быть счастливым.

Патрульные поневоле

На следующий день главный врач армии приказывает мне отправляться в Усть-Долись, деревню, расположенную прямо на краю окруженной территории, около озера Невель. Говорят, тамошний полевой госпиталь крайне перегружен. Судя по карте, местечко расположено в сорока километрах к югу от Пустошки. Итак, сначала нам нужно ехать до Пустошки, а затем свернуть на юг. Тяжелые бои с русскими, попавшими в окружение, все еще в полном разгаре. Невзирая ни на что, они пытаются прорваться.

– Господин генерал-майор, – спрашиваю я, – вы не знаете, дорога от Пустошки на юг, в сторону Усть-Долиси, свободна? Сумеем ли мы добраться?

– Не имею ни малейшего представления, – усмехается он. – Да вы сами увидите. Поезжайте спокойно. Все будет в порядке.

Необычное утешение.

Я в бешенстве. У меня отобрали Густеля, перекинули его на другую машину, а вместо него в качестве ассистента дали какого-то непробиваемого флегматика, в чьих хирургических и водительских способностях я вовсе не уверен, и как назло именно перед этой поездкой в Усть-Долись. Густеля необходимо вернуть! Я мчусь к командиру и договариваюсь с ним. Нам дают открытый автомобиль, что меня очень устраивает.

До Пустошки все идет гладко, затем начинаются приключения. Ни один человек не может нам сказать, что нас ждет в лесу южнее Пустошки. Сначала мы переправляемся через несколько взорванных Иванами мостов, затем оказываемся в необъятно огромном лесу. Рядом со мной на сиденье лежит готовое к бою оружие. Местность становится все более пустынной, не видно ни одной машины, ни единой души, мы сами кажемся себе покинутыми всеми. Повалено много деревьев, однако мы каким-то чудом проезжаем и движемся дальше по темному лесу, по совершенно прямой просеке, каждый момент ожидая сюрпризов.

Дорога поворачивает, и нашим глазам открывается пренеприятнейший сюрприз: на бесконечно прямом пути далеко впереди мы видим танки.

– Дружище, Густель, давай вправо. Сворачивай на обочину и останавливайся.

Он выкручивает руль, в то же мгновение я высоко поднимаю бинокль и осматриваю приближающуюся танковую колонну. Кто это может быть? Иваны? Немцы? Щекотливый вопрос. Чертовски неприятная ситуация. Я не могу поверить в то, что это русские танки. Однако полной уверенности нет.

– На, посмотри. – Я передаю бинокль Густелю. – Думаю, это немецкие танки.

Густель не уверен. Взволнованно я говорю:

– Если это русские танки, то у нас в багажнике есть граната. В любом случае поедем на свой страх и риск. Давай едем дальше.

Медленно-медленно Густель давит на газ, машина трогается. Я не выпускаю танки из виду. Выстрелов не раздается, это успокаивает.

– Густель, прибавь газу.

Он переключает скорость на вторую передачу. А потом мы дружно и с облегчением вздыхаем, по белым четким крестам распознав немецкие танки. Они останавливаются перед нами. Из люков выглядывают люди в черной форме. Сверху долетает голос озадаченного лейтенанта:

– Откуда вы? Кто вы вообще такие? Как оказались за линией фронта?

– Разрешите представиться, – я отдаю честь, – хирург-консультант армии. Впереди дорога свободна от врага, господа!

Тут вся компания ухмыляется, эхом разносятся смешки.

– Теперь хирурги вместо патрульных? – шутит, спускаясь с танка, командир колонны.

– В свободное от работы время, господин капитан. Главный врач армии пообещал: все будет в порядке. И как видите, все действительно оказалось в порядке.

Дружный хохот.

– Скажите-ка, доктор, нельзя ли вас переманить в наш взвод? Может быть, в качестве разведчика или заградительного щита?

– Пройденный этап, – небрежно отмахиваюсь я, – все было, господин капитан. Четыре года солдатом во время Первой мировой, тогда у меня тоже был взвод, но я все испортил. Теперь перешел на другое поприще.

– А жаль, вы бы неплохо подошли нашей команде.

– Кто знает! В любом случае я к вашим услугам, господин капитан.

Я отдаю честь, мы от всего сердца пожимаем друг другу руки. Танкисты подмигивают нам, пока мы медленно проезжаем мимо колонны.

Это был передовой отряд танковой дивизии, который участвовал в сражении под Невелем и вырвался вперед.

Вскоре мы прибываем в небольшую, окруженную лесом деревушку Усть-Долись; вся деревня запружена разнообразным транспортом. В полевом госпитале кипит работа. Не раздумывая, я сразу же присоединяюсь. Пока мы оперируем, в лазарет непрерывной чередой идут Иваны. Сдав оружие, они сдаются сами. Видимо, в их рядах пронесся слух, что мы не причиняем вреда военнопленным. За несколько часов наш лазарет обслуживает свыше ста военнопленных.

Здесь лежат 170 тяжелораненых, тридцати девяти еще требуется помощь. Мы работаем при тусклом свете, дело пока продвигается. После полудня наконец-то удается перекусить. Во время перерыва я пользуюсь возможностью осмотреть территорию. Спаленные и разрушенные дома, немыслимое количество оставленной русскими техники, пулеметов, орудий. Группа земляков столпилась вокруг русского грузовика, на котором установлена странная штука – реактивная установка. Как и все, я вижу ее впервые.

Усть-Долись расположена в непосредственной близости от линии фронта, проходящей через город Невель. На правом фланге в районе Невеля наши разместили четыре пехотные и две танковые дивизии – довольно мощное соединение. Меня так и подмывает ненадолго наведаться в Невель и удивить своих коллег.

Хирурги тотчас узнают меня. Сколько радости! Все наперебой рассказывают о тяжелых боях на их фронте.

Я, конечно, не могу долго задерживаться. Обратная дорога в Усть-Долись проходит по дальней границе окруженной территории. В этом месте Иваны отчаянно пытались прорваться. Снова и снова их отбрасывали с большими потерями. Вокруг в поле стоят бесчисленные пушки, автомобили, танки, тут же видны следы массовых захоронений.

Мы медленно едем дальше и внезапно натыкаемся на два тяжелых зенитных орудия. Стволы уставились прямо в небо. Мы останавливаемся, подходим ближе. То, что мы видим, удивляет и озадачивает нас: эта русская зенитная батарея оснащена самой современной техникой, с электронными датчиками. Значит, вот как выглядит якобы никудышное оружейно-техническое обеспечение советской армии. Интересная новость!

До Пустошки нам приходится добираться той же дорогой, что и раньше. Другого пути нет, поэтому двадцать километров мы пробираемся через бесконечный жуткий лес. Густель открывает окна. На протяжении всей поездки я не выпускаю из рук оружия, так как из леса постоянно выбегают красноармейцы – либо поодиночке, либо целыми толпами. Охваченные паническим ужасом, они пересекают дорогу и скрываются в густой чаще леса. К счастью, многие из них побросали оружие. Так мы и едем дальше мимо спасающихся бегством русских – без происшествий.

Густель в ударе

В десяти километрах от Пустошки в стороне от дороги расположена небольшая деревушка. Мы хотим попытаться раздобыть какое-нибудь пропитание. В этом деле Густель – настоящий мастер. Это его страсть, как выражается он сам.

Среди бревенчатых деревенских домов не видно ни души. Видимо, жители боятся солдат. Все разбежались и попрятались. Мы вылезаем из машины и принимаемся кричать. В конце концов откуда-то осторожно, с недоверчивым видом выходит крестьянин. Заметив, что мы без оружия, он по-русски зовет кого-то в открытую дверь. Тут на пороге появляется его жена в окружении многочисленных детишек и с самым младшим на руках. Густель оживляется. По-русски он не знает ни единого слова, тем красноречивее и настойчивее его жесты, с помощью которых он пытается объяснить этим людям, что нам нужна какая-нибудь еда. Размахивая руками, он носится между крестьянами, которые постепенно выползают из своих хибар, и повторяет на ломаном немецком: «Ам-ам, смотри сюда, ам-ам, иди и принеси пару яичек, ам-ам, понял, ты, иди уж, ам-ам».

Наконец, до них доходит, и они действительно приносят целую корзину яиц. Вдруг Густель замечает жир-нющего петуха, набрасывается на него, чтобы схватить, да не тут-то было – эта бестия снова и снова ускользает. Все громко хохочут. Несколько мальчуганов тоже начинают гоняться за петухом, и в конце концов в охоту включается вся деревня. Густель с проклятиями и воплями бежит впереди.

– Черт тебя возьми, поганый петух, дьявольское отродье!..

В конце концов они его поймали и свернули ему шею.

Деревенские обступают машину и оживленно болтают. Денег они не берут. Одна женщина пробирается вперед, видимо заметив, что я врач, и знаками зовет меня за собой. Что у нее там, чего ей нужно? Войдя в деревянную избу, она проводит меня в жилую комнату с очень низким потолком и указывает на странное деревянное корыто, свисающее с потолка, вроде тех, которые используют пекари для замешивания теста. Корытце подвешено к потолочной балке за четыре веревки, так чтобы можно было его покачивать. В нем лежит младенец.

Матушка озабоченно показывает на своего отпрыска. Я понимаю, в чем дело. Ребенок производит впечатление совсем больного, личико пепельно-серого цвета, мертвенно-бледное. Я осматриваю грудную клетку и ножки: тяжелый рахит. Наверное, опасаясь простуды, крестьяне не выносят своих детей из избы на первом году жизни.

Женщина вынимает ребенка из корыта, высвобождает из пеленок. Я сам беру его на руки и выношу на улицу. Показываю на солнце, чтобы объяснить матери, что ее ребенку нужен свет и воздух, в огороде выдергиваю из земли морковку и показываю, что ребенок должен есть свежую морковь. Она слушает меня с недоверием; затем подходят другие женщины, никто не хочет мне верить. Снова и снова я показываю на солнце и на искривленное рахитом тельце ребенка и говорю: «Нехорошо, нехорошо».

После долгих раздумий они наконец понимают, что я хочу до них донести.

Мать берет больного ребенка на руки; она не перестает кланяться и все время норовит поймать мою руку, чтобы поцеловать ее. Эта трогательная благодарность нам неприятна, мы к этому не привыкли. Женщина идет в дом, укладывает ребенка в корытце под одеяло и возвращается к нам с полными руками свежих огурцов, которые преподносит мне. Густель тащит свои трофеи к машине. Четыре курицы, полную корзинку яичек и огурцы – фантастика!

Выехав со двора на улицу, мы видим, как люди машут нам вслед до тех пор, пока автомобиль не скрывается из вида.

Через Пустошку дорога ведет обратно в Себеж. Там осталось лишь несколько человек из командного состава медико-санитарной части армии во главе со Шмидтом, нашим патологоанатомом. Сама часть между тем на целых двести километров продвинулась к северу и обосновалась в Бору. Я должен остаться со Шмидтом и обслуживать весь южный фланг армии – огромный район, протянувшийся от линии фронта до Резекне и Люцина.

Целый день отдыхаем в Себеже. Это совершенно необходимо. Диарея, сопровождаемая болью и лихорадкой, не дает покоя ни днем, ни ночью.

Вечером, на закате, слышится какой-то жуткий непонятный шум. Мы выходим из дома. С возвышенности нашему взору открывается долина, заполненная тысячами и тысячами русских пленных. Вид этой серо-коричневой массы людей вызывает отчаяние и напоминает согнанных в кучу коров или баранов. Что станется с ними, задаю я себе немой вопрос. Наступает ночь, становится прохладно. В ужасе я возвращаюсь обратно в дом.

Важное сообщение: на нашем южном фланге захвачено местечко Новосокольники, расположенное в 30–40 километрах от Пустошки и Великих Лук. Очевидно, русские отступают за реку Ловать.

Несмотря на трудности наступления, проходящего по изъезженным дорогам, весь фронт от Балтийского до Черного моря находится в постоянном движении. На севере мы приближаемся к Ладожскому озеру. Уже достигнут восточный берег Днестра. Окончено крупное сражение под Смоленском.

Лошадь

30 июля. Главный врач армии приказывает мне отправляться в Новосокольники. Его тревожит увеличение потока раненых. За сутки были переполнены все перевязочные пункты и полевые лазареты.

Густель проверяет автомобиль, упаковывает все необходимое и мои инструменты. На рассвете мы выезжаем. Первая часть пути нам уже известна. Мы мчимся на полном газу. Представляю, что творится на линии фронта!

До Пустошки добираемся легко, без остановок, затем начинаются проблемы. На изъезженной дороге, по которой проходило наступление, наша колымага трещит по всем швам; испорченный амортизатор все время подводит, рессоры сильно перегружены. Того и гляди начнется морская болезнь. Мы ковыляем по дороге со скоростью пешехода, проделывая не больше десяти километров в час. Успеем ли к вечеру в Новосокольники? Мы должны, обязаны, как угодно.

Вокруг ни души, навстречу не попадается ни одной машины. Что-то здесь нечисто.

Постоянно вязнем в песке, колеса беспомощно буксуют. Того и гляди где-нибудь застрянем. С безоблачного неба немилосердно палит жгучее солнце. Глаза горят, губы пересыхают и трескаются. Не поездка, а настоящая пытка и для людей, и для машины.

После поворота, миновав песчаный холм, автомобиль въезжает в сосновый перелесок. За ним начинается глубокая песчаная яма, которую не объедешь. Пренеприятный сюрприз. Похоже, без буксира не справиться.

– Остановись, Густель!

Я вылезаю. Утопая в песке, брожу между соснами в поисках объезда и, наконец, нахожу местечко, где, кажется, можно проехать. Метр за метром Густель проползает вслед за мной на первой скорости. Из-под колес вздымается песок. Автомобиль упрямо продолжает карабкаться на горку и наконец на полном газу выезжает из ямы. Я бегу за ним. Густель справился – вывел нашу «тележку» на твердую землю. Я мигом заскакиваю в машину, и мы едем дальше.

Проехав метров сто, мы замечаем, что дорога раздваивается. Странно! Приближаясь к развилке, видим, что все машины вынуждены были сворачивать в сторону, чтобы объехать лежащую прямо посреди дороги мертвую лошадь, тяжеловесное охладелое животное, которое, очевидно, к ночи совершенно обессилело и пало прямо здесь.

На мгновение мы притормаживаем и молча смотрим на кобылу – белую в яблоках. Вид этого околевшего создания, валяющегося посреди дороги, приводит в отчаяние. Животное все осунулось. На загривке видны открытые, гноящиеся нарывы, над которыми стаями кружат черные мухи. В широко распахнутых глазах, неподвижно устремленных в небо, застыла печаль. Края век облепили тысячи навозных мух.

– Гиблое дело, Густель, – в конце концов произношу я, – едем дальше.

Он кивает:

– Да, всего лишь лошадь.

Взвыл мотор. Густель включает первую скорость, жмет на газ и так быстро отпускает сцепление, что машина резко срывается с места. Мне передаются его чувства. Я и сам чувствую то же самое. Мы молчим.

В полном изнеможении, перетряхнув все свои косточки, к закату мы все-таки добираемся до Новосокольников и останавливаемся перед дверями полевого госпиталя.

Здесь тяжелейший кризис: не хватает рук. Из-за внезапного увеличения числа раненых все работники медсанбата оказались перегруженными. Ответственный за корпус врач не знает, что и делать. Русские усилили сопротивление перед Великими Луками, где с большими потерями идут ожесточенные бои за переправу через Ловать. Это место расположено на важнейшем железнодорожном пути России, который, проходя через Ржев и Себеж, соединяет Москву с Курляндией, Ригой и Лиепаей. По этой дороге русские перебрасывают в места сражений запасные дивизии из Москвы и подвозят в большом количестве артиллерию всех калибров. Нет недостатка и в снаряжении. Отчаянно и ожесточенно повсюду гремят бои.

До нас доходит неприятная новость: дополнительный корпус соседней армии, сражающейся на правом фланге, вводят в бой слишком поздно. Из-за этого две наши ударные дивизии вынуждены перейти к обороне и отступить за Ловать – первое весьма ощутимое поражение.

В связи с последними обстоятельствами главный врач корпуса спешно приказал своему второму лазарету переместиться ближе к фронту и расположиться в Новосокольниках. Тем временем здесь уже кипит напряженная работа.

Наш полевой госпиталь переполнен. Сотням раненых уже оказана помощь. Люди с легкими ранениями перевезены в другое место. Перед нами около двухсот солдат с тяжелыми и крайне тяжелыми ранениями, которым требуется операция и которых еще нужно разместить. Главврач распределяет их по разным домам. Не остается ничего другого, хотя при этом мы теряем возможность постоянно следить за всеми.

Я тотчас включаюсь в работу и начинаю оперировать. Приток раненых не прекращается, становится все тяжелее, положение крайне напряженное.

Хуже всего то, что иссякают запасы перевязочного материала. У нас еще осталось немного бинтов, компрессов, гипсовых повязок. Все закончилось! Обеспокоенный главврач, мой давний знакомый, подходит к операционному столу, за которым я работаю, и спрашивает, что можно сделать. Не прекращая операции, я обдумываю проблему и советую обратиться к полкам, не исключено, что они помогут нам с перевязочными материалами.

Я останавливаюсь, чтобы скорректировать действия молодого ассистирующего врача:

– Держите крючки крепче, раздвигайте сильнее, мне плохо видно. Так, вот-вот, теперь правильно. Постойте, не уходите! – кричу я главврачу вслед и – снова ассистенту: – Вы что, не видите, что из сосуда брызжет кровь? Зажать, быстро!

Он выполняет.

– Попробуйте просто отправить два грузовика, скажем, до Каунаса. Пусть они привезут перевязочный материал, гипсовые повязки и шины. Потребуйте еще один или два полных набора хирургических инструментов и не забудьте самое главное – скобы Киршнера.

– А еще нам очень не хватает игл и шовного материала, – раздается голос врача от соседнего стола.

Главврач все понял. Не говоря ни слова, он бежит на улицу. До нас отчетливо доносится его голос. Вскоре на улице с грохотом заводятся два грузовика. Водителям выдают необходимые справки и документы. Машины отъезжают, постепенно вдали затихает шум моторов.

Мы продолжаем оперировать, семь часов без перерыва. Я беру на себя два тяжелых брюшных ранения с разорванными кишками, ранение в печень, накладываю шов на простреленную главную артерию руки, обрабатываю несколько ран в ягодичной области, на спине. Напоследок удаляю разорванную почку – человек чуть не умер от кровопотери.

Конвейер страданий движется бесперебойно.

На нас наваливается еще одна напасть – нехватка воды. Из-за отсутствия дождей и палящей жары запасы воды в колодцах и стоячих лужах иссякли, ручьи пересохли. Оставшаяся вода просто вызывает отвращение, она источает дурной запах и по никому не известной причине имеет черноватый цвет. Возможно, в ней содержатся серные соли. Мы ее кипятим. Главврач отправил машину за водой.

В перерыве между операциями я пытаюсь связаться с главным врачом армии, но, несмотря на все усилия, телефонисту не удается прорваться. Тогда я прошу главврача отправить связного, быстро составляю письменное донесение, передаю письмо посыльному и призываю его сделать все возможное, чтобы добраться.

– Речь идет о раненых товарищах. Помните об этом!

– Слушаюсь! – отвечает он и срывается с места. Он едет как сумасшедший, наперекор всем трудностям.

Мы ждем и ждем его ночь напролет, терзаемые беспокойством. Вдруг до нас доходит жестокая новость: он потерпел аварию. Что делать? Недолго думая я сам решаюсь ехать обратно в Пустошку, чтобы оттуда связаться с врачом армии.

Густель является по первому зову. Мы трогаемся в путь уже на рассвете и вновь ползем по старой, изъезженной дороге, по которой проходило наступление. Густель крепко держится за руль, почти высовываясь из окна автомобиля, то и дело переключает скорость. В воздух летит пыль, ям становится все больше.

Опять мы приближаемся к сосновой рощице. Вот и развилка. Густель жмет на тормоз и, как по приказу, останавливается перед мертвой лошадью. Она выглядит уже не так, как раньше. Жгучее солнце ускорило процесс разложения. Кобыла раздулась, в кишках наверняка скопились газы, готовые вот-вот вырваться наружу. Огромное тело распухло так сильно, что околевшие ноги приподнялись над землей и торчат в воздухе. Мы вперили взгляд в мертвую лошадь. Шея беспомощно лежит на песке. Рот в пене, глаза впали и сморщились, полчища жирных мух черным руном окутали ноздри и глаза, облепили раны на загривке и в других местах. На песке образовались канавки. Вокруг ползают темные трупные жуки.

Почему никто не закопает тушу? Ни у кого нет времени.

– Поехали дальше, Густель.

Мы подъезжаем к проклятой песчаной яме и насыпи. Проберемся ли? Как и в первый раз, я снова выхожу из машины. Густель трогается, у меня перехватывает дух – машина того и гляди перевернется. Но Густель справляется.

До Пустошки мы добираемся, когда уже почти стемнело. Я опять не могу дозвониться, линия повреждена, тогда я пишу главному врачу армии второе срочное донесение, в котором описываю сложившееся положение и срочно требую материалы и людей, без которых мы не продержимся. Водитель грузовика немедленно отправляется с моим донесением в Себеж к главному врачу. Я намерен остаться в полевом госпитале в Пустошке до тех пор, пока не получу ответ и дальнейшие распоряжения.

Долгие часы ожидания…

Наконец ответ от главного врача приходит, однако совершенно не тот, которого я ожидал. Вопреки моим ожиданиям и к моему великому удивлению, мне не нужно срочно возвращаться в Новосокольники. Вместо этого я должен отправляться в глубокий тыл и осматривать другие военные госпитали и подразделения медицинской службы. Такое решение мне абсолютно непонятно, я даже прихожу в бешенство. Какая бессмыслица, думаю я про себя.

Но приказ есть приказ.

С досадой, измученные и к тому же снова с температурой на следующее утро мы вдвоем отправляемся в тыл, чтобы осмотреть указанные главным врачом лазареты. Мой визит оказывается там совершенно ненужным.

Все мои мысли в Новосокольниках. Как вдруг неожиданно приходит приказ туда возвращаться.

– Густель, – ворчу я, – приказано ехать обратно. В Новосокольники! Едем!

Он тоже тяжело вздыхает, ведь именно там мы сейчас и должны находиться. В тот же день, 1 августа 1941 года, мы отправляемся в путь. Солнце жарит, воздух дрожит, земля раскалена. Густелю нехорошо. По дороге у него сильно разболелся желудок. Иногда ему становится так плохо, что он сгибается прямо за рулем. Он мертвенно-бледен, на лбу выступает пот, мы вынуждены останавливаться. Благодаря успокаивающему и обезболивающему средству он перемогает тяжелейшие приступы. Мы едем дальше.

До Пустошки добираемся сравнительно быстро, а затем опять начинается мучительная качка. Проклятия, слетающие с наших уст, совсем не помогают. Разве что на сердце становится легче.

Через час машина снова приближается к сосновому перелеску. Поглядывая на Густеля, я понимаю, что он тоже думает о мертвой лошади. Вдруг раздается скрип, автомобиль заносит, он сползает передними колесами влево и останавливается. Густель резко жмет на тормоз и глушит мотор. Что случилось?

Мы вылезаем из машины и оцениваем повреждения. Полетела передняя рессора. С левой стороны сломан второй главный рессорный лист. Вот это подарочек посреди России, прямо скажем.

Что теперь делать? Я лезу под автомобиль, принимаю необходимое положение и, оглядывая снизу все это хозяйство, думаю: наверняка что-то еще можно исправить! В конце концов, не загорать же здесь в ожидании помощи. Надо ехать дальше, но с такой поломкой не поедешь – главная рессора, на которой висит колесо, тоже сломается. Переднее левое колесо слетело со своего основания. Починить? Ясное дело. Как же иначе?

– Густель, – зову я, – неси сюда домкрат. Поднимай кузов с левой стороны, я хочу получше разглядеть передние рессоры.

Он подставляет снизу домкрат и приподнимает кузов. Ага, все ясно! Нужно каким-то образом закрепить рессорное соединение. Сломанную рессору мы спокойно вставляем обратно. Вопрос только в том, как ее закрепить. Может быть, каким-нибудь стволом, деревянной балкой?

Тут я вздыхаю с облегчением:

– Дружище, у нас ведь есть шина и проволока?

– Конечно, господин капитан, – отвечает Густель.

Вот оно, спасительное решение! Вместо шин мы используем рукоятки пневматических шин, закрепляя их двойными проволочными петлями. Для страховки на случай резких толчков над листовыми рессорами еще прикрепляем кусок дерева. Когда все сделано, Густель убирает домкрат. Порядок. Автомобиль стоит вроде бы прямо, управлять можно.

Итак, мы едем дальше, ползем медленно и осторожно, со скоростью лесной улитки. Машина снова приближается к песчаной насыпи и роковой яме. Остановка. На этот раз нам приходится подкладывать сосновые ветки в самых опасных местах. Почти задевая боками деревья, Густель проскакивает через насыпь и с размаху выезжает на знакомую дорогу.

И вот опять развилка. Мы ничего не говорим, не переглядываемся. Каждый лишь с надеждой думает про себя: может быть, кобылу уже похоронили? Но ее даже не присыпали. Это ощущается по сладковатому трупному запаху.

Из бесформенно раздувшегося трупа с торчащими ногами тем временем вышел газ. Тело кобылы лопнуло и сжалось. Нам не по себе.

– Не останавливайся, поезжай дальше, скорей.

Темнеет, время поджимает.

В ночь на 2 августа мы добираемся до лазарета. Повсюду идут операции. Хирурги стоят за своими столами. Раненые прибывают бесконечным потоком.

Четыре часа утра, светает. Мы по-прежнему в операционной. Внезапно раздаются орудийные залпы. Похоже, стреляют немецкие батареи, но мы в этом не уверены. Раненые рассказывают, что наши танки нанесли ответный удар в направлении Великих Лук. Наступление прошло успешно, в некоторых местах нам удалось прорваться, однако Великие Луки по-прежнему остаются в руках русских. Без сомнения, русские стали очень сильными, сильнее, чем когда-либо прежде. Видимо, сейчас в их распоряжении есть большое количество батарей. Утром меня сменяют. Я могу немного отдохнуть. Только одной этой ночью в нашем лазарете была оказана помощь тремстам раненым, многие из которых находились в тяжелом состоянии. Что же будет дальше? Машины с водой все еще не вернулись, и где застряли наши грузовики, одному богу известно. Дело плохо.

Я не нахожу себе места, снова встаю и иду к раненым. С ужасом снова обнаруживаю человека, который после легочного ранения выглядит как надутый водолаз. Его срочно отвозят в операционную, и все повторяется точно так же, как с тем русским в Себеже.

Молниеносно я рассекаю шейную область. Изнутри с шумом выходит воздух. У раненого к тому же образовался клапанный пневмоторакс: в плевральной полости под большим давлением скопился воздух. Мы делаем пункцию грудной клетки, из отверстий наружу устремляется воздух. Несмотря на все усилия, уже слишком поздно: на столе перед нами лежит бездыханное тело.

Днем поступление раненых на какое-то время снижается, но к вечеру и с наступлением ночи ввиду драматического развития событий приток пациентов снова резко возрастает. До трех часов утра, сменяя друг друга, мы оперируем на разных столах.

Госпиталь переполнен до такой степени, что раненые лежат во всех коридорах прямо на соломе. Нам приходится перешагивать через них. Хуже всего то, что наш перевязочный материал, обезболивающие средства, медикаменты – короче говоря, все, что необходимо для операций, подошло к концу. Мы продержимся еще одну ночь, а дальше – ничего.

В соседнем лазарете такая же ситуация, они ничем не могут нам помочь. В отчаянии мы по-прежнему ждем возвращения отправленных грузовиков. Они никак не едут.

Звоню главному врачу корпуса. Мы знакомы еще с мирного времени. Я описываю ему наше ужасное положение и предлагаю обратиться в какой-нибудь полевой госпиталь, находящийся в настоящее время в тылу.

– Будет сделано, профессор. Конец связи, – кричит он и вешает трубку.

Предположим, главврач армии даст свое согласие, но сколько еще придется ждать, пока они доберутся до нас, кто знает? События развиваются драматически: идет жестокая борьба. Русская артиллерия с каждым часом становится все сильнее, палит как сумасшедшая.

Всю эту ночь мы оперировали не отрываясь, приходилось рассчитывать на самые примитивные средства. Окна затемнены, удушливый воздух пропитан парами эфира. Время от времени, чтобы подкрепиться, выпиваешь глоток чая или кофе с омерзительным вкусом. Во всем виновата вода. Один молодой хирург не выдерживает, падает в обморок и выбывает из строя. Неудивительно, мы все уже на последнем издыхании. Странно, что молодые более чувствительны, чем мы, те, кто постарше.

Вдруг снаружи доносится гул и рев мотора. Что случилось? Произошло чудо! Два грузовика, несмотря на сломанную рессору, прибыли из Каунаса, доверху нагруженные санитарным материалом. Мы сразу же забыли про нашу усталость, мы спасены. Теперь снова можно как следует работать.

На нашей территории русские останавливают наступление. Пленные подтвердили, что двум нашим дивизиям, ведущим тяжелые бои у Великих Лук, противостоят девять русских дивизий, оснащенных тяжелой артиллерией. Ничего удивительного, что наши ребята перешли к обороне, а у реки Ловать началась так называемая позиционная война. Однако северный фланг нашей армии стремительно продвигается в направлении Холма, а с южного берега Ильмень-озера – к Старой Руссе. К югу от Киева, у города Умань, сейчас, должно быть, идет смертельный бой. Это значит, что под Смоленском удалось сжать огромное кольцо.

К нашему удивлению, вечером привезли новую партию санитарного материала. Главврач армии спешно отправил транспорт в Новосокольники.

Работу хирургов резко прерывает неожиданный воздушный налет русских. Вокруг разрываются бомбы. Пулеметная очередь строчит между домами. Появляются раненые.

В Новосокольники прибыл третий лазарет и уже открылся: на него легла основная нагрузка по оказанию помощи раненым. Мне удается освободиться и заняться другими вопросами.

Наш автомобиль тем временем кое-как починили. Механики сняли два рессорных листа с какой-то старой машины и приделали к нашей. Сердечно простившись со всеми, я снова занимаю место рядом с Густелем. Он заводит мотор, и автомобиль, покачиваясь, трогается с места. Мы не произносим ни слова. Каждый обреченно думает о лошади. Поскольку этот участок пути нам уже хорошо знаком, мы точно знаем, в каком месте на дороге будет развилка. У меня колотится сердце. Густель побледнел.

В последний раз мы останавливаемся около мертвой кобылы. Теперь в песке лежит лишь скелет. Бесцветные ребра торчат по отдельности, они уже не связаны между собой. Голый, бесцветный череп. В глазницах высохшие глаза. На какое-то время мы застыли в немом оцепенении.

Никогда раньше я не ощущал с такой силой бренность всего земного. Процесс разложения обретает глубокий смысл. Безжизненная материя стала существом, лошадью. Но это проявление жизни всего лишь временное явление. Однажды жизнь снова покидает созданный ею организм и распадается на свои неживые изначальные составляющие: газы, жидкости, соли, а ветер рассеивает их. Остается лишь скелет – известковое образование. Но и это со временем разрушается.

– Поехали, Густель. Чего мы ждем?

Снова путь проходит через песчаную яму и насыпь между соснами. Пока мы едем, я размышляю о своеобразном слове «разложение», о значении приставки «раз», которая также встречается в словах «развеять, рассеять, разлюбить, расцвести, развиваться, разрушать».

Мы добираемся до Пустошки. Здесь кризис, кажется, тоже миновал. По хорошей дороге мы едем дальше мимо прекрасного озера Себеж, поблескивающего в лучах заходящего солнца. Густель останавливается, я срываю с себя одежду, бросаюсь в воду и плыву далеко-далеко. Прохладный поток прогоняет дурные воспоминания. Немного обсохнув, я бегу вдоль песчаного берега. Золотистые удоды перелетают над кустами, в воздухе чибисы играют в свои странные игры. На ветках сидят несколько сизоворонок. Их крылья отливают металлическим синим и темно-фиолетовым блеском, в отличие от зеленой окраски всего остального оперения. Дюрер когда-то изобразил такое крыло.

5 августа. Сегодня я с тоской вспоминаю дом. Я до сих пор не получил никаких новостей и начинаю беспокоиться.

Двойное название

Быстрый осмотр в Освее. Крайняя необходимость привела меня в полевой госпиталь в Троице-Хлавицах. Местечко под названием Троице-Хлавицы, которое солдаты прозвали «доппельнаме»,[6] расположено на дороге, ведущей в город Холм, где прорывается вперед ударное звено нашей армии. Дивизии прокладывают себе путь через необъятные лесные просторы. Повсюду болотистые чащи. Никому не известно, что нас здесь ждет.

Погода сегодня великолепная. Мы с Густелем едем по главной дороге. И под вечер добираемся до небольшого лагеря посреди леса.

Переполненный лазарет лихорадит. С ближней линии фронта непрестанно подвозят новых раненых. Несколько секунд я наблюдаю за работой хирургов в операционной. И вдруг замечаю, что один хирург, худощавый северянин, страшно мучается. Он мертвенно-бледен, то и дело прерывает работу. Весь лоб в испарине. Я незаметно привожу себя в порядок и подстраиваюсь к нему.

– Доктор, ступайте отдохните, я продолжу операцию, – говорю я потихоньку.

С благодарностью он смотрит на меня, затем пулей мчится в туалет. Все та же история.

До полуночи оперируем без перерыва. Долгожданная пауза. На рассвете подвозят еще пятьдесят раненых. Под Холмом наша армия переходит к обороне и по обеим сторонам ударного клина укрепляет защиту, чтобы отгородить опасную болотистую местность. Расстояние между нашими соседями справа и слева составляет теперь около семидесяти километров. Это не слишком успокаивает. Похоже, такие пустяки в армии уже никого не беспокоят. Какая разница по сравнению с тем, что было раньше!

Все следующее утро мы посвящаем переломам; с ними дело обстоит из рук вон плохо. Это просто счастье, что я захватил с собой натяжные тросы и скобы Киршнера в достаточном количестве. Теперь, на примере пятнадцати переломов бедра и голени, можно продемонстрировать, как работает моя техника для иммобилизации и вытяжения конечностей. Кроме того, по быстрому улучшению общего состояния, нормализации температуры, исчезновению болей младшие коллеги могут убедиться в благотворном воздействии правильного вправления костей.

Вечером мы с одним врачом ускользаем ото всех в небольшую деревушку, где находится великолепная церковь. Уже издали сквозь ветви деревьев мелькают ее охристые стены. Мы заходим внутрь и замираем в безмолвии, пораженные великолепием алтаря, богато украшенного позолоченной резьбой, и бесчисленными иконами, выполненными в стиле новгородской школы. Все росписи сделаны в XIII–XIV веках. На прекрасных деревянных картинах изображен труд монахов, библейские сцены в своеобразных насыщенных тонах: коричнево-желтом, оливково-зеленом, красном и черном… Можно увидеть и примитивные изображения, символы веры и глубокой мистики. Эти образы напоминают мозаику Равенны.[7]

Мои пальцы скользят по обломку позолоченного изразца, на обратной стороне которого еще можно различить и нащупать борозды, оставшиеся от инструмента скульптора. Церковь опустела, двери распахнуты настежь, окна заколочены, многие ценные иконы уже наверняка украдены.

Воскресное утро. На рассвете под открытым небом в полевых условиях начинается богослужение. Плотными рядами земляки обступают молодого священника, читающего проповедь. Внезапно из лесной чащи появляются мужчины и женщины, неся на руках малых детей. Медленно и робко, оглядываясь по сторонам, они подходят и останавливаются в ожидании окончания молитвы. Затем один из них приближается к священнику и знаком показывает, что просит окрестить детей. Матушки сразу же подлетают ближе. Священник благословляет их и малышей. Затем крестит детей, которых здесь больше сотни. Без единого слова мы наблюдаем за этой сценой до самого конца.

Бесшумно, так же как и появились, деревенские снова исчезают в дремучем лесу. Военные молча расходятся.

Загадочный случай

10 августа. Приказано немедленно отправляться в Новоржев. Новоржев – небольшая, полуразрушенная деревушка с дворянской усадьбой, напоминающей дворец, но с совершенно запущенным садом. От величественных зданий остались одни руины, следы великой революции.

Здесь размещается медико-санитарная часть обаятельного и энергичного старшего полкового врача Ранка, которого я знаю еще с мирного времени. Еще тогда я отмечал его отзывчивый характер, элегантные манеры, но вместе с тем – резкие перепады настроения. После несерьезной, вздорной болтовни о полном реформировании всего медицинского обслуживания – конечно, мы все сделали бы намного лучше – Ранк удаляется к себе в палатку. Три дня он никому не показывается на глаза. Может, что-то случилось?

В сопровождении другого хирурга, шваба, со слабыми признаками базедовой болезни на лице, я совершаю осмотр. Мы переходим от одного солдата к другому. Я все время стараюсь разговорить раненых, чтобы вывести их из состояния подавленности. Потеря индивидуальности во время страданий – вещь просто невыносимая.

Вдруг коллега докладывает мне о загадочном случае. Один раненый уже больше восьми недель мучается от весьма странных, чрезвычайно болезненных мышечных спазмов и судорог в левой стопе и голени, где у него хорошо залеченная, большая поверхностная рана. Доктор не может объяснить этого состояния, поскольку рана выглядит безупречно.

– Понятия не имею, что с ним! Парень просто симулирует. Постоянно скулит, мечется и жалуется. Ночью не дает заснуть другим раненым.

Меня ведут в небольшую комнату. Человек, лежащий передо мной на кровати, видимо, испытывает мучительную боль, хотя и не жалуется. Лицо перекошено, раненая нога покоится на шине. Повязку снимают. При этом солдат слегка выпрямляется, затем тотчас же поворачивается на бок и от боли скрипит зубами.

Доктор обращается к нему:

– Расскажите профессору, на что вы жалуетесь. Собравшись с духом, он произносит:

– Мышцы стопы и икры сводит так, что я даже спать не могу. Это продолжается вот уже восемь недель, и становится все хуже. Я не знаю, что мне делать, господин врач. Больше не могу выносить эту боль.

Странно! Коллега не верит парню не без оснований, так как большая поверхностная рана и правда в очень хорошем состоянии. У раненого уже несколько недель нет никакой температуры.

Однако у меня не создается впечатления, что парень симулирует или преувеличивает. Боль отчетливо врезалась в его черты. А почему левую ногу так странно сводит судорогами, почему стопа выворачивается? Ощупывая голень, чувствую, что мышцы и в самом деле напряжены, а поврежденная нога лежит в зафиксированном положении. Но ведь ничего не заметно – ничего! Внезапно в голову приходит роковая мысль. Не об этом ли человеке мне рассказывал Форстер, случайно видевший его?

– Послушай, приятель, – я начинаю осторожно задавать вопросы, – тебе легко глотать, когда ты пьешь или ешь? А говорить не трудно? Рот открывается как обычно или нет?

– До вчерашнего дня я мог спокойно открывать рот, а сегодня мне уже трудно, щеки так странно напрягаются. Не знаю почему.

В ужасе я начинаю ощупывать жевательные мышцы и прошу его попытаться открыть рот. Ему тяжело, челюсть раздвигается не полностью, он больше не может широко открыть рот. Верный признак. Доктор очень внимательно следил за нашим разговором. Теперь, когда до него доходят мои подозрения, он взволнованно спрашивает:

– Вы полагаете, что это ст…

Я обрываю его на полуслове, делаю знак замолчать, а сам обращаюсь к раненому:

– Господин доктор даст тебе что-нибудь от этих неприятных судорог, затем исчезнут и боли.

Мы незаметно выходим из комнаты, чтобы молодой человек ничего не заподозрил. За дверью коллега уже не может сдержаться:

– Думаете, столбняк? Но ведь прошло так много времени!

– Вы абсолютно правы. Речь идет о позднем столбняке и к тому же о крайне редко встречающейся форме. Столбнячный яд образовался в ране после повреждения и проник в соседние ткани, что и привело к местным мышечным судорогам. Однако столбнячный яд вместе с кровью проник дальше и постепенно скопился в чувствительных зонах спинного мозга, поэтому теперь уже начались судороги жевательных мышц в области челюсти – отличительный признак столбняка. Вопрос только в том, доктор, вводили больному противостолбнячную сыворотку после ранения или нет?

Мы требуем его больничный лист, там черным по белому написано, что раненому делали инъекцию. Я хочу удостовериться, снова иду к нему и спрашиваю:

– Дружище, вспомни-ка поточнее, делали тебе после ранения укол или нет?

Он сразу соображает, что я имею в виду, и отвечает:

– Конечно, господин врач.

– А куда?

Он показывает на левую сторону груди. Мне приходится ему поверить.

В чем же дело? Сыворотка не подействовала? Эта противостолбнячная сыворотка действует в течение десяти дней, не больше. А пациента ранили уже почти десять недель назад. Яд мог образоваться в безжизненной ткани лишь спустя десять дней.

– Неприятная история, доктор. Поздний столбняк, конечно, должен проходить не так тяжело, как ранний, может быть, есть надежда, но кто знает наверняка? Пропишите своему пациенту максимальные, но переносимые дозы противостолбнячного антитоксина и попробуйте уменьшить судороги, вводя раствор авертина. Кенигсбергские хирурги, кажется, достигали каких-то результатов с помощью этих средств.

– У нас в аптеке есть авертин?

В аптеке лазарета его нет, но нам удается его достать через аптекаря в Бежаницах, небольшом соседнем селе. Мы интенсивно лечим больного, но, к сожалению, совершенно напрасно. Через несколько дней он умирает от тяжелейших судорог всего организма.

Холм

Левый фланг нашей армии перешел к непрерывному наступлению по обеим сторонам озера Ильмень. Южный ударный клин продвигается в направлении Старой Руссы, северный захватывает Новгород, древний варяжский город, входивший когда-то в Ганзейский союз.[8] Холм сдался, однако теперь приходится обороняться от массированных атак русских. При этом Иванам удается окружить один полк. Через два дня мы его освободили. В пятнадцати – двадцати километрах вокруг Холма расположились боевые дивизии. Посреди бесконечных болотистых лесов они в полной изоляции. Установить связь с остальным фронтом практически невозможно.

Утомительное продвижение вперед. Маленькие русские мальчуганы стоят вдоль дороги, предлагая нам голубику в плетеных тростниковых корзинках. Это не мелкая, величиной с горох, черника, которую мы знаем, – голубика в два раза крупнее, сочнее и источает восхитительный аромат.

Наши представления о знаменитом городе Холме далеко не соответствуют действительности. Типичный русский провинциальный городок, отличительной чертой которого являются, пожалуй, лишь несколько более высоких, по сравнению с другими, домов из красного кирпича. Ловать протекает по глубокому извилистому руслу прямо посреди города. Это придает местности очень живописный вид. Высоко на склоне среди величественных деревьев высится богатая старинная церковь с византийскими куполами.

С той стороны Холма прямо из главного перевязочного пункта прибыли раненые с жесткими и слишком тугими гипсовыми повязками. Странгуляция[9] натворила бед. Приходится полностью ампутировать конечности. Я бросаюсь разыскивать виновного. Маркировку санитарной части легко разобрать. Мы быстро находим дивизионный медпункт и того врача-ассистента, который накладывал эти опасные жесткие гипсовые повязки. Его молодость озадачивает меня. Но он уже не самый младший, ему даже пришлось заменять тяжело заболевшего хирурга. Недолго думая я делаю ему выговор:

– Разве вы не знаете, что после ранения конечности сильно отекают и, если их загипсовать без мягкой подкладки, могут серьезно пострадать из-за недостаточного притока крови или вообще отмереть?

Он стоит передо мной, сгорая от стыда:

– Нет, господин профессор, пожалуйста, простите мою грубую ошибку. Я действительно не знал этого. Девять лет проработал врачом в сфере страхования и совершенно неожиданно был назначен хирургом в медико-санитарную часть.

Ну что на это скажешь? Вместе мы совершаем основательный осмотр. Молодой хирург с благодарностью выслушивает все мои объяснения и советы.

На север

По распоряжению главного армейского врача я должен переехать в Бор, расположенный в двухстах километрах к северу от Бежаниц, чтобы вновь присоединиться к медико-санитарной дивизии армии, которая расквартирована в находящемся неподалеку Александрове.

22 августа в четыре часа утра мы отправляемся в дальний путь. И на этот раз не обошлось без трудностей. Несмотря на водительское мастерство Густеля, несколько раз мы застреваем, однако не упускаем при этом возможности насладиться ароматной лесной земляникой. В некоторых местах она расстилается по земле ярко-красным ковром. Поздно вечером, после изрядной дорожной тряски, мы прибываем в Бор. Старший квартирмейстер вместе со штабом обосновался в заброшенном, полуразрушенном дворце князя Строганова. Я сразу же иду с рапортом к главному врачу. Сообщить нужно многое, мы давно не виделись. Я рассказываю ему о Новосокольниках, не забываю упомянуть о вреде, нанесенном жесткими гипсовыми повязками или нашими полевыми шинами, которые из-за ущемления вен жгутами во многих случаях привели к огромным кровопотерям и даже к летальному исходу из-за сильного кровотечения во время транспортировки. Наконец, переходим к случаю позднего столбняка в Новоржеве. По всей видимости, он производит на врача глубокое впечатление. Поэтому я сразу же предлагаю сделать всей армии противостолбнячные прививки. Он озадаченно смотрит на меня.

– Господин генерал-майор, во многих армиях уже давно сделали, почему мы все никак не соберемся? Начните!

Он долго колеблется и размышляет. Как обычно, подходит к окну, вперяет свой взор в даль и обдумывает проблему. Можно поудобнее устроиться в кресле и выкурить сигарету – это каждому известно.

Я размышляю о нерешительности этого человека. Пора завершить его портрет. Он довольно тучен, даже чересчур. Во время сильной жары ему явно приходится нелегко. Дышит как астматик. Когда он возбужден, ему часто не хватает воздуха. Возможно, его неизменная медлительность вызвана этим состоянием. Из-за нее среди своих коллег – генералов он получил прозвище Лоэнгрин.[10] Лоэнгрин? Почему? Однажды я спросил одного высокопоставленного офицера медицинской службы, откуда такое прозвище, и получил резкий ответ: «И так понятно… Никогда больше не спрашивай меня!»

Кстати, со столбняком дело тогда обстояло довольно странно. После начала Первой мировой войны, когда бои шли в черноземных областях Эльзаса, хирурги в южнонемецких лазаретах приходили в отчаяние из-за бесчисленного количества случаев заболевания столбняком. Тогда еще не проводили предварительной вакцинации путем введения противостолбнячной сыворотки. В 1914–1915 годах уровень смертности среди молодых мужчин стремительно возрос. Затем, задолго до начала Второй мировой войны, ученые Рамон и Целлер обнаружили, что благодаря активной иммунизации путем введения ослабленного столбнячного яда (анатоксина) можно обеспечить надежную защиту от столбняка на десять или более лет. Другие армии – французская, американская и даже Красная армия – стали пользоваться этим методом. Таким образом, советский солдат, как правило, был хорошо защищен от столбняка, а немецкий – нет. «Почему же у нас ее не делают?» – спросил я как-то при случае гигиениста инспекции медицинской службы в Берлине и получил неожиданный ответ: в России, по его словам, не существует столбняка, поэтому в активной иммунизации против него нет необходимости. Как и раньше, решили ограничиться пассивной иммунизацией с помощью специфической антитоксичной противостолбнячной сыворотки.

Надо сказать, это не было лишено смысла. Российская земля на самом деле оказалась не плодородной для развития столбнячной палочки и сопутствующих ей спор. Заболевание столбняком происходило редко. Однако дивизии перебрасывали с места на место, они не все время воевали в России, их направляли также во Францию, в Италию – в земли, где столбнячные палочки встречаются в изобилии. Поэтому я и забеспокоился.

Проходит минут пять, а главный врач все еще размышляет. Затем он резко поворачивается, устремляет на меня взгляд и произносит:

– Да, я должен еще раз обдумать этот вопрос в спокойной обстановке.

Тем дело и кончилось. Ни один немецкий солдат не был подвергнут активной вакцинации против столбняка.

Наше новое жилище в Александрове расположено на холме. Это большая помещичья усадьба, в которой живет местный врач, женщина-офтальмолог, со своими тремя дочерьми. По всей видимости, дом вместе со всеми прилегающими постройками служил раньше своего рода передовым укреплением перед дворцом князя Строганова. На территории очаровательного сада – озеро и баня. Для нас это настоящий рай. Баней пользуемся не только мы, но и деревенские девушки, и хозяйские дочки. Они не все время остаются в самой бане; достаточно пропарившись и докрасна нахлестав себя березовыми вениками, они прямо голышом безо всякого стеснения выбегают на улицу и с мостков бросаются в ледяную воду озера. Солдаты, точно фавны, засев в кустах, стараются не упустить этот момент.

Русская врач, женщина с мягкими материнскими чертами, в соответствии с новыми советскими порядками занимается здесь общей врачебной практикой и обслуживает весь район. Как нам рассказывали, она была замужем за дворянином, которого похитили красные. Никто не знает, что они с ним сделали. Теперь у матери семейства остались три дочери, о которых она заботится. Старшая – милое, открытое создание. От нее мы многое узнаем о советской России.

В этой местности очень неспокойно. Вокруг бродят банды партизан. Семья живет в постоянном страхе перед ними. Внезапно ночью из леса выскакивают вооруженные до зубов мужчины, стучатся в дверь, врываются в дом и предъявляют свои требования. Горе тому, кто их не выполнит. Затем они снова бесследно исчезают под покровом ночи.

Трудности

К сожалению, разговор с главным врачом не остался без последствий. На следующий день с фронта прибывает Виганд и, узнав о нашей беседе, с ходу нападает на меня:

– Мне бы не хотелось, чтобы вы обсуждали с главным врачом вопросы хирургии в мое отсутствие.

– Господин Виганд, коллега, так дело не пойдет. Наша работа основана на обдуманном сотрудничестве. Мы должны разрабатывать предписания вместе, но это ни в коем случае не означает, что у вас есть право ограничивать мою независимость и давать мне указания. Я не могу позволить, чтобы вы вмешивались в мои разговоры с главным врачом.

Виганд перестал мне доверять, он заботится о своем престиже. Это сразу чувствуется. Однако, не ожидая отпора, переходит на примирительную позицию. Уже на следующий день нам приказано вместе явиться на совещание к главному врачу. Нужно принять решение по многим вопросам, в том числе о дальнейшем применении сульфаниламида. Дело доходит до ссоры. Под влиянием Виганда главврач хочет ограничиться применением слабодействующего сульфаниламидного препарата пронтелбин, в то время как я предлагаю перейти на более сильный препарат мезодин, поскольку, на мой взгляд, он обеспечит более надежную защиту от опасных бацилл газовой гангрены и столбняка. К сожалению, достичь ничего не удается. Я замечаю, что Виганд распаляется, того и гляди, разразится буря, – и замолкаю. Мне кажется, важнее сохранить уже достигнутое.

После этого Виганда словно подменили, он пришел в наилучшее расположение духа. Когда мы вернулись в Александрове, тут же сел со мной редактировать специальные указания по обработке ран сульфаниламидными препаратами. И при этом, к моему удивлению, проявил большое понимание.

Армия в опасности

К югу от озера Ильмень наши дивизии непрерывно наступают. Они останавливаются перед Старой Руссой. Говорят, за город разгорелись ожесточенные бои. Наша медико-санитарная часть в Александрове оказалась глубоко в тылу. Нужно переместиться ближе к линии фронта. Передовые команды уже расположились в Борках, между Сольцами и Мшагой, прямо на реке Шелонь. 4 сентября мы переезжаем. Колонна движется мимо городов Порхов, Дно по направлению к населенному пункту Борки.

Когда мы приближаемся к небольшому городку Порхов на Шелони, меня охватывает чувство необъяснимой тревоги. Словно я непременно должен посетить местный лазарет. В доме ощущается неспокойная атмосфера. Солдаты носятся взад и вперед, какие-то группы перешептываются между собой. У входа меня радостно встречает начальник лазарета, он явно взволнован.

– Слава богу, это вы, профессор! – с облегчением восклицает он.

– Что такое, – удивляюсь я, – что-то случилось?

– Да, нас сильно беспокоит один пациент из терапевтического отделения. Наш терапевт полагает, что у него туляремия*[11] или чума.

– Как?! – восклицаю я, совершенно обескураженный. – Туляремия или чума? Ну знаете ли, это просто невероятные диагнозы!

– Я, конечно, сразу принял все необходимые меры, отдал распоряжение изолировать больного. У двери поставили дежурить постового. Выставлены дезинфекционные тазы. Следует незамедлительно известить главного врача. Сейчас должен прийти главный гигиенист. – Начальник не замолкает ни на секунду. От переживаний он весь вспотел. – Только подумайте об ответственности: чума – даже представить трудно, это же опасность для всей нашей армии, для всего наступления…

– Погодите, успокойтесь! А то я ничего не разберу. Каким образом ваш доктор пришел к такому экстравагантному диагнозу?

– У больного сильный жар, все железы набухли, невозможно себе представить, бубонная чума!

– Отведите меня, пожалуйста, к больному. А также мне хотелось бы поговорить с вашим терапевтом.

Идем. В небольшой комнатке, куда мы заходим, перед постелью больного сидит совсем юный бледный доктор. Он поднимается, приветствуя нас. Я тотчас же задаю вопрос:

– Скажите, пожалуйста, какие у вас основания для такого диагноза – бубонная чума?

– Обнаружена ригидность затылка, высокая температура, сопровождаемая ознобом. Кроме этого, все железы в области шеи, под ключицей и подмышечные железы чрезвычайно набухли и очень болезненны. Опухоль еще не распространилась на лимфатические железы в паховой области, но это ведь возможно.

Нет сомнений в том, что юный солдат очень болен. Глаза воспалены. Температура наверняка выше 39 градусов. От испуга у него даже не поворачивается голова.

– Где больней всего? Ты можешь вертеть головой туда-сюда? – обращаюсь я к нему.

– Нет, господин доктор. Больше всего болит сзади под головой.

– Та-ак, посмотрим.

Я осторожно поднимаю его рубашку, освобождая грудную клетку, и ощупываю железы: поднижнечелюстную, подъязычную, околоушные и подмышечные. Терапевт оказался прав – все они набухли и при надавливании очень болезненны.

– Хм, – буркнул я. – Ваша правда, доктор, все местные лимфатические железы набухли, отсюда и подозрения.

– Конечно!

Но лимфатические железы в области паха не набухли, вероятно, они и не болят. Чтобы убедиться в этом, я спрашиваю больного:

– Здесь болит, когда я надавливаю?

– Нет, господин доктор, внизу совсем не больно.

Теперь переходим к затылку. Кожа подвижная, но горячая; слева от средней линии в глубине прощупывается большая твердая опухоль. Хм, значит, вот в чем причина ригидности затылка. С сердца будто камень свалился. Медленно я выпрямляюсь и встаю со своего места.

– Кажется, я могу вас успокоить. Немедленно отправляйте своего пациента в операционную к вашему хирургу рассекать нарыв в области затылка.

Гной тек рекой, армия была спасена.

Грязная война

Наша автоколонна устало плетется по скользкой дороге вслед за наступающей армией. Снова и снова колеса автомобилей пробуксовывают в грязной жиже. Нас бросает из стороны в сторону. Каждую секунду образуются заторы – то и дело какой-нибудь грузовик, артиллерийское орудие или автомобиль с боеприпасами застревают в грязи и преграждают путь.

Неожиданно мы сталкиваемся с тыловыми гиенами. Вооруженный пулеметами отряд окружил деревню. Это значит, что под покровом ночи партизаны заминировали дорогу. Из-за взрывов мы теряем людей и оборудование. Жестоко и беспощадно отряды СС проводят облавы. Хватают каждого, кто не является жителем деревни и не имеет при себе документов.

Медленно Густель проезжает мимо бревенчатых домов. Вдруг мы замечаем группу эсэсовцев в плащах с автоматами и карабинами в руках. Они охраняют несколько русских мужчин, выстроенных в ряд с поднятыми вверх руками, лицом к стене. Я обращаюсь к одному эсэсовцу:

– Что здесь происходит? Кто эти люди?

– Партизанские свиньи, – раздается в ответ, – сейчас мы их уложим.

И парень ухмыляется так, словно все это доставляет ему удовольствие. К горлу подкатил комок. Я тороплю Густеля ехать подальше отсюда. Бледный как мертвец, он старается держать себя в руках.

Русская война становится страшной. Нас всех гнетет ужас, но каждый остается наедине со своими мыслями, одинокий и покинутый. Чувство отвращения переполняет душу. Нам стыдно.

После бесконечной поездки наконец-то добираемся до стометрового моста через реку Шелонь под Сольца-ми. На мосту образовалась пробка. Приходится ждать. Все вытянулись в ряд.

Город Сольцы живописно расположился на берегу реки – типичный российский гарнизонный городок. Неподалеку находится аэродром с огромными ангарами, казармами, административными зданиями. Тут же кинотеатр и другие постройки, идеально подходящие для размещения военных госпиталей. Здесь можно принимать раненых из северных районов сражений, из Новгорода, а также с востока и юга, из-под Старой Руссы. Аэродром приводят в порядок: наши летчики его изрядно подпортили. По краям летного поля можно видеть множество разрушенных русских самолетов: бомбардировщиков, истребителей и других машин – настоящее кладбище.

Наш новый лагерь располагается почти в десяти километрах к востоку от города, в небольшом лесу на берегу Шелони. Мы сворачиваем в Борки. Машина останавливается перед настоящей огромной дачей. Раньше здесь, по-видимому, находился детский сад. Вокруг здания теснятся домики, которые подойдут в качестве лабораторий для патологоанатомов. Я поселяюсь в одной комнате с язвой Форстером. Самую большую комнату командир нашей медико-санитарной дивизии отводит под клуб.

Идиллический уголок земли эти Борки. Если, выйдя из дома, пройти несколько шагов по направлению к Шелони, окажешься на краю высокого обрыва. Над головой – огромные древние сосны. Далеко внизу сверкает зеркальная гладь реки, которая медленно и величественно несет свои воды. На том берегу видны избушки небольшой деревеньки. Они так гармонично вписываются в ландшафт, что еще более мелкие рыбацкие хижины, расположившиеся на склоне, почти сливаются с землей.

Впереди на линии фронта идет ожесточенное сражение за Старую Руссу, знаменитый курорт на озере Ильмень, где жил Достоевский и где он написал свой роман «Идиот».

Аллея повешенных

Впервые въезжаем в Старую Руссу спустя два дня после взятия города. Пасмурная, промозглая погода, город производит унылое впечатление. Дождь насквозь пропитывает землю, делая ее рыхлой. Неприятно, холод пронизывает до костей, знобит. Сточные канавы переполнены водой. Малейшие углубления на дороге наливаются огромными лужами.

Вдоль южного берега озера Ильмень дорога тянется прямой полосой и сворачивает только у небольшой деревеньки Коростынь, расположенной на высоком холме. Оттуда взор устремляется в бесконечную даль, уходящую за горизонт над поверхностью озера, вода которого во время шторма приобретает странный коричневый оттенок, видимо, из-за того, что со дна поднимается ил.

В Коростыни находятся развалины дворца великой императрицы Екатерины II, которая часто бывала в Старой Руссе.

Наконец, показались башенки и купола церквей. Над развалинами города еще витают облака дыма. Чем ближе к нему, тем сильнее нас охватывает чувство тревоги и неопределенности. Всем известно, какими тяжелыми были бои за Старую Руссу. В конце концов наша машина при въезде в город попадает в пробку, так как главный мост через реку Полисть, где пролегает трасса, разрушен, а прямой доступ к городу заблокирован. Приходится ждать, пока не освободится какая-нибудь лазейка. Наконец нам удается проскочить вслед за тяжелым, нагруженным артиллерийскими боеприпасами грузовиком и достичь другого берега. На первой скорости машина взбирается по скользкому склону, кто-то подталкивает нас сзади. Мы выезжаем на главную улицу, ведущую к старому рынку с низкими аркадами, магазинчиками и трактирами. Каким-то чудом по воле судьбы эта рыночная площадь уцелела. Она напоминает о Древней Руси. На площади в пестром беспорядке сгрудились автомобили и всякого рода прочий транспорт. Многие крестьяне в поисках укрытия бежали в город. На другом берегу Полисти виднеется причудливая башенка церкви, отражающаяся в воде со всеми своими куполами. Церковь частично разрушена, красные разграбили ее и превратили в этнографический музей примитивного искусства. Символ культуры.

Осторожно мы едем по главной улице – аллее. Здесь санитарная часть организовала дивизионный медпункт. Внезапно чувство страха перед неопределенностью воплощается самым ужасным образом.

На одном из перекрестков я невольно поднимаю глаза. На балконе дома в разодранных в клочья лохмотьях болтаются тела троих повешенных. Густель тоже заметил их. Судорожно вцепившись в руль, он продолжает вести машину. Отвратительная картина преследует нас по пятам. На каждом фонарном столбе мы обнаруживаем новых повешенных, со свернутой набок головой, с выпавшим языком. На нас смотрят сине-серые лица с остекленевшими глазами, устремленными в пустоту.

Я приказываю остановиться, подзываю фельдфебеля и спрашиваю:

– Что здесь произошло? Какой ужас!

– Господин капитан, – рапортует он, – акт возмездия. Все они преступники. Их выпустили из тюрем и ради устрашения вчера публично повесили вместо заложников.

– Да, но за что? – беспомощно пробормотал я.

По словам фельдфебеля, в одном здании разместили большой отряд молодых ребят из трудовой армии, которые едва успели приехать сюда на велосипедах со своими лопатами и карабинами.

– Как только они расположились, – продолжает свой рассказ фельдфебель, – весь дом взлетел на воздух. Пятьдесят девять юнцов погибли на месте, господин капитан, пятнадцать тяжело ранены. Вы не представляете себе, как возмущены были наши люди. Мы нашли электрический запальный кабель, который вел к подрывному устройству, заложенному в доме. Какая-то фанатичка сначала спокойно наблюдала за тем, как ребята заходили внутрь, а затем совершила это массовое убийство. Когда ее схватили, она, даже не дрогнув, созналась в преступлении и по закону военного времени была расстреляна на месте. Потом произошло все остальное, господин капитан, – акт возмездия.

Да, эта война действительно стала грязной, беспощадной, и мы должны вписать в ее строки свои имена.

Начальник доктор Кнорре

Подавленные, мы молча едем дальше. Слева виден штаб Красной армии, деревянная неотесанная изба с белыми столбами. Мы, не останавливаясь, сворачиваем к югу и направляемся через разрушенный город прямо в парк, где находится курорт Старой Руссы, солеварня и старинная, построенная в стиле 1830-х годов, сильно поврежденная гостиница. В парке, в большом деревянном доме, расположился полевой госпиталь одной из наших ударных дивизий.

Старая Русса, знаменитый грязевой курорт еще с царских времен, одновременно являлась гарнизоном лучших кавалерийских полков, среди которых был и полк кирасир под командованием кайзера Вильгельма П. Каждый год сюда съезжались представители высшей знати, великие князья, в том числе и Николай Николаевич,[12] игравший важную роль при дворе до 1914 года. Прекрасная королева Румынии Мария[13] тоже здесь гостила. Необыкновенно красивые монастыри и церкви дополняют романтический образ этого небольшого города. Многочисленные реки, соединенные мостами, вьются змейками через город, стекаясь в устье Ловати. Старая Русса до 1900 года была русским Гамбургом. Затем над ней бурей пронеслась красная революция, оставив здесь свои кровавые следы. Место аристократии на курорте заняли новые господа красной империи – Ленин, Сталин, Молотов и другие. Теперь уже они приезжали сюда поправлять свое здоровье и пользоваться услугами оставшегося здесь врача-немца. Большевики лишили его собственной практики, но предложили государственную службу с жалким окладом.

Сердце сжимается от боли за Старую Руссу. Повсюду среди развалин еще пылает огонь. Над хламом и пеплом руин клубится черный дым.

Добравшись до госпиталя, мы видим, что там кипит работа. Люди трудятся по всем углам и закоулкам. Драят до блеска полы и стены, расставляют кровати, организуют разные отделения. Одна старушка, моющая пол, заговаривает со мной по-немецки: это жена старого врача. Она вынуждена работать уборщицей, чтобы прокормить себя и своего мужа. При виде этих двоих старых людей сердце сжимается от жалости. Мы как можем помогаем им.

Хирурги уже оперируют, и среди них – пожилой хирург из Берлина, чудесный остроумный человек старой закалки, – профессор Термойлен, назначенный сюда для подкрепления. Мы немного знакомы по берлинским конгрессам и хорошо понимаем друг друга.

Я тотчас докладываю о своем прибытии начальнику полевого госпиталя майору медицинской службы в запасе доктору Кнорре, врачу, имеющему на родине свою практику. Насколько мне известно, ничего выдающегося его практика собой не представляет. Но здесь он чувствует себя владыкой и центром вселенной. Корректно и подчеркнуто любезно я прошу его предоставить мне квартиру. Мне выделяют небольшую комнату. Густеля тоже хорошо разместили.

Немедленно начинается работа. Осматриваем нескольких пациентов, многое обсуждаем, однако я не хочу мешать хирургам и уезжаю обратно в дивизионный медпункт, расположенный в штабе Красной армии.

Молодой хирург показывает мне целую группу раненых с переломами бедер, которым уже сняли гипсовые повязки. Заботятся о них превосходно, они лежат в своих кроватях, их не беспокоят ни боли, ни высокая температура.

В сумерках еду обратно в госпиталь. Напряжение спало, все вроде бы улеглось. Мы немного приводим себя в порядок и доверительно болтаем друг с другом. То, что я слышу, просто возмутительно. По всей видимости, начальник решил компенсировать свои неудовлетворительные достижения в медицине военной педантичностью и грубостью. Я иду к нему в кабинет, чтобы обсудить некоторые вопросы. На письменном столе у него лежат карточки с историями болезней. Он сидит и подчеркивает красными чернилами все ошибки и описки; если же в какой-то истории болезни он обнаруживает слишком много ошибок, то просто рвет карточку на части. Тот, кто писал, должен переписывать заново. Крайне удивленный, я спрашиваю его:

– Скажите, коллега, зачем вы это делаете, ведь мы, в конце концов, на войне?

Он смерил меня удивленным и вместе с тем презрительным взглядом и заявил авторитетным тоном:

– Ответственность, господин капитан!

Да, такому уже ничем не поможешь, подумалось мне.

Но это еще не все! Майор медицинской службы доктор Теобальд Кнорре тиранит своих людей и доводит их своей несговорчивостью и начальственными замашками до белого каления. Того и гляди разразится мятеж. Он беспокоится только об административных мелочах, да с какой въедливостью! Чтобы при необходимости помочь кому-то из врачей – это он, как начальник, считает ниже своего достоинства. Коллеги отзываются о нем с горечью.

Вечером мы все вместе отправляемся в комнату, которая служит нам клубом. На столе безупречный порядок. Белая скатерть, сверкающая посуда, даже цветочки в вазочках. Господа офицеры стоят вокруг, никто не решается сесть. Затем входит господин начальник. Он приближается к своему месту во главе стола, какое-то время стоит не шевелясь, осматривает, приставив к глазу монокль, своих офицеров, затем садится и командует:

– Прошу занять свои места, господа!

Это относится и ко мне. Он просит меня присесть рядом с ним. Я думаю: настоящий офицерский клуб, прямо как в мирное время.

На самом деле довольно приятно посидеть за убранным и чистым столом, но Теобальд ведет себя словно высокомерный командир полка. Никто не имеет права садиться, пока он не занял свое место, никто не может без его позволения выйти из-за стола, пока он сам не поднимется, не важно, сколько времени, будь то вечер, или далеко за полночь, или вообще раннее утро. И это несмотря на то, что его врачи порой валятся с ног от усталости, как и сегодня.

К концу ужина и без того еле слышная беседа за столом стихает. Веки Теобальда опускаются, слипаются, и вдруг этот малый и в самом деле засыпает прямо за столом.

Церебральный склероз!*[14]

Ну, теперь, думаю я, изможденные коллеги могут расходиться. Однако они остаются, даже не трогаются с места, лишь время от времени посматривают на своего спящего начальника. Когда я тихонько спрашиваю: «Вы не хотите пойти прилечь? Кто знает, что предстоит нам ночью!» – обер-лейтенант медицинской службы в запасе, старый хирург, возмущенно шепчет мне на ухо:

– Ни в коем случае, господин профессор, это совершенно исключено! Господин майор регулярно засыпает по вечерам. Если же потом, когда он проснется, а он иногда просыпается лишь в два часа ночи, он кого-нибудь не обнаружит на месте, то сделает ему служебный выговор и обругает его за непослушание и нарушение военных порядков.

Поистине милая обстановочка. Тихо, чтобы раньше времени не разбудить Теобальда, я втолковываю коллегам:

– Пожалуйста, под мою ответственность, господа! Спокойно вставайте и отправляйтесь спать. Только тихо, чтобы господин майор не проснулся. Я с ним посижу.

Поначалу они никак не могут осмелиться, до тех пор пока не замечают мою усмешку, говорящую о том, что я задумал нечто особенное.

Я спокойно остаюсь сидеть за столом рядом с Теобальдом, попиваю хорошее французское красное вино и выжидаю. Примерно через полчаса высокий господин соизволил проснуться. Он потирает глаза, затем смотрит по сторонам. Не обнаружив своих офицеров, он в бешенстве срывается с места и вопит изо всех сил:

– Где мои господа офицеры?!

– Ваших врачей я отправил спать, – отвечаю спокойно я, – они слишком устали и должны отдохнуть. Мы еще не знаем, что произойдет сегодня ночью.

– Неслыханно! Я не позволю вам отбирать у меня право отпускать всех из-за стола.

– Вы заблуждаетесь, господин майор. Если начальник засыпает в клубе за столом и тем самым, в военном смысле, так сказать, выбывает из рядов, то командование автоматически переходит к офицеру, старшему по чину. Это ясно. В данном случае им оказался я. Поэтому я и отпустил всех, им необходим сон и отдых. Это тоже ясно!

– Я, – закряхтел он, – я расцениваю это как посягательство на мои права начальника. Я буду на вас жаловаться!

– Этого, господин майор, – замечаю я равнодушно, – вам запретить никто не может. Однако, полагаю, преимущество будет не на вашей стороне. Вы нарушили первейший военный принцип. Он гласит: солдат должен быть здоров, и обязанность начальника – заботиться об этом.

Я медленно поднимаюсь со своего места и любезно добавляю:

– А теперь, господин майор, и я, в свою очередь, с вашего любезного позволения хотел бы удалиться и одновременно поблагодарить вас за милую квартиру и гостеприимный прием. Уже на рассвете я отправлюсь дальше, и кто знает, представится ли мне еще раз такая честь – встретиться с вами.

Он беспомощно стоит передо мной, не находя слов. Монокль вываливается у него из глаза. Я отдаю честь, низко кланяюсь и отправляюсь к себе.

Утром следующего дня на обратном пути в Борки нам снова приходится проезжать по аллее повешенных. От чудовищного зрелища становится жутко. Миновав переправу через Полисть, мы вздыхаем с облегчением.

За раненых нужно просить

Наши дивизии наступают на востоке и юго-востоке. Ведущая танковая дивизия продвинулась на 120 километров от Холма, захватила важнейший населенный пункт Молвостицы и уже должна стоять перед Демянском. Три дивизии продвигаются через Ловать к Поле и вдоль реки к Демянску. Таким образом снова образуется зона окружения. Возникают два кольца – на юге и на севере.

Теперь совершенно ясно, что Старая Русса станет важнейшим центром по оказанию помощи раненым. Расположившиеся там лазареты должны сняться с места и следовать за своими дивизиями. Надо приближаться к линии фронта, где идут бои. Главный врач, принимая во внимание эту ситуацию, вызвал военный госпиталь, который должен обосноваться в Старой Руссе. Поскольку я нахожусь в глубоком тылу в Борках, я предлагаю главнокомандующему направить меня в Старую Руссу. Он соглашается.

Как всегда, меня отвозит Густель. Он сильно исхудал, правда, в конце концов, мы все такие. Прямая, как стрела, дорога пока еще в хорошем состоянии. На повороте под Коростынью мы останавливаемся, чтобы вдоволь насладиться удивительным видом, открывающимся на озеро Ильмень. На какое-то мгновение солнце прорывается сквозь низко нависшие тучи. Свежий ветерок колышет сверкающую зеркальную гладь воды. За расплывающимся в тумане горизонтом совсем не видно противоположного берега. Белоснежная пена танцует на гребнях волн, взволнованная вода оживленно пенится у берегового склона, края озера окрасились коричневым цветом. Рыбацкие лодки покачиваются на волнах, рыбаки свернули паруса и спокойно плывут, отдавшись воле волн.

Чтобы не встречаться с начальником Кнорре, я располагаюсь в местном лазарете Старой Руссы.

Здесь главная проблема – особый тип ранений. Русские заложили на главной дороге, а также без разбора на всей территории бессчетное количество фугасов самой примитивной конструкции, в форме деревянных тарелок. Теперь к нам поступают раненые с ужасными повреждениями ног. В одной только Старой Руссе в лазаретах я обнаруживаю двадцать пять таких несчастных. Зачастую ткани настолько разорваны, а кости до такой степени раздроблены, что лечение одно – ампутация. Также чрезвычайно велика опасность газовой гангрены. Троим раненым приходится ампутировать сразу обе ноги.

В тот же день я успеваю посетить еще один госпиталь. Он должен переезжать в Парфино на реке Ловать и напрасно ожидает, что ему на смену приедет отделение военного госпиталя.

Ничего не подозревая, захожу в операционную – и что я вижу? Нет, не верю собственным глазам, неужели это возможно! Невысокий подтянутый человек с умным взглядом, который, стоя у головы пациента, оперирует поврежденный глаз, не кто иной, как полковник доктор Криглер. Ошеломленный, я восклицаю:

– Господин полковник, неужели вы оперируете?

– Ясное дело, как же иначе, – кратко отвечает он и удивленно смотрит на меня, – почему же нет?

– Достойно всеобщего внимания!

– Да в чем дело, профессор?

– Чтобы высокопоставленный офицер медико-санитарной службы еще и за нож брался – такого я пока не видел!

– Послушайте-ка, – с уверенностью начинает он, – я ученик Франца (знаменитого военного хирурга и инспектора медико-санитарной службы), и, как начальник медицинского корпуса и врач-офтальмолог, я не позволю лишать меня права оперировать поврежденные глаза.

Замечательный пример! Большинство офицеров медицинской службы тратят свои силы, ведя изнурительную бумажную войну в администрации, совершенно пренебрегая обязанностями врача. Медицинское руководство становится все более похожим на предпринимателей, занятых транспортировкой больных.

– Могу я поговорить с вами, господин полковник? – прошу я его.

– Конечно! Я почти закончил.

После операции мы долгое время беседуем в соседней комнате. Он передает мне точные сведения о новом расположении дивизионных медпунктов и полевых госпиталей своего корпуса. Я со своей стороны сообщаю о самых серьезных из допущенных ошибок.

Доктор Криглер не боится говорить откровенно и выходит из себя, когда мы начинаем обсуждать некоторые неприятные вопросы, среди которых упавшая за время этой войны репутация врачей и всего медицинского обслуживания по сравнению с опытом Первой мировой войны. Звучат резкие слова.

– Повсюду нужно ходить и просить за раненых, профессор, – с горечью в голосе восклицает он. – А если проявить настойчивость и требовать, то добьешься еще меньшего или вообще ничего. Машины с боеприпасами, конечно, намного важнее, чем транспорт для перевозки раненых. Черт бы их побрал!

Мы утопаем в грязи

11 сентября. Впервые из Старой Руссы отправляемся на восток, в местечко Анехино на реке Ловать. Несмотря на плохую, изъезженную дорогу, мы довольно быстро добираемся до широкой реки и большого понтонного моста. Обычная в таких местах остановка на сей раз продолжается недолго, очень скоро мы благополучно переправляемся на другой берег.

Нужно посетить два медпункта расположенных здесь дивизий. В одном из них работает молодой врач с известной фамилией Кусмауль.

Мы надеемся, что за Ловатью дорожные условия будут лучше, и глубоко заблуждаемся. Дороги, напротив, становятся все хуже, грязная жижа все более вязкой, колеи и выбоины глубже. Путь совершенно размок, дороги настолько истоптаны колоннами, что порой мы даже не знаем, где ехать. Долгие часы проходят в длительных остановках. Снова и снова путь преграждают застрявшие машины.

Все-таки мы добираемся по крайней мере до одного из дивизионных медпунктов. Здесь все налажено. Доктора рассказывают, что впереди на наши позиции напали разъяренные казаки верхом на лошадях. Сущее безумие! Конечно, их всех расстреляли. Нам показывают трофеи – изогнутые казацкие сабли.

Несмотря на трудности, мы пытаемся пробраться дальше и в конце концов оказываемся в ольшанике, через который по просеке пробирались наши дивизии. На этом путешествие закончилось. Эта превратившаяся в сплошную грязную жижу глубиной по горло просека оказывается для нас непреодолимым препятствием.

– Хватит, довольно! – кричу я Густелю. – Тормози и разворачивайся, только осторожно!

Колеса соскальзывают. Машина не хочет двигаться с места, приходится подкладывать ветки.

Вдруг, в это просто невозможно поверить, откуда ни возьмись, появляется небольшой автомобиль. И быстро подлетает к нам. Открытый автомобиль марки «Фольксваген». Водитель довольно посвистывает, продвигаясь по просеке в темпе вальса, так, словно поездка по грязной жиже всего лишь детская забава. Просто сногсшибательно!

Мы вдвоем изо всех сил толкаем нашу машину, пока она наконец-то не разворачивается по направлению к Старой Руссе. Затем колеса по новой начинают буксовать в грязи. По глубоким лужам с тяжкими трудами мы едем обратно к Ловати. И лишь поздно вечером, совершенно измученные, добираемся до нашей квартиры в Старой Руссе.

Демянск

Главный врач армии извещает меня письмом, что я должен отправляться в Демянск. Кажется, там сложилась критическая ситуация, так же как и в Новосокольниках.

На следующий день мы выезжаем в восточном направлении по маршруту наступления, но уже через десять километров безнадежно застреваем в каком-то перелеске среди наступающих колонн.

Проходят долгие часы напрасного ожидания под проливным дождем. Я вылезаю из машины и вдоль дороги пробегаю вперед на некоторое расстояние, чтобы разведать, что случилось и можем ли мы вообще сегодня рассчитывать на продвижение вперед. На обратном пути к машине я случайно замечаю в лесу странное место. Вся земля окрашена кроваво-красным цветом.

– Ради всего святого, Густель, – кричу я в ужасе, – посмотри сюда. Там, кажется, произошло массовое убийство, видишь вон те красные места?

Густель всматривается. Я думаю, что он сейчас испугается. Ничего подобного! Парень совершенно спокоен, молчит себе и только ухмыляется. Он что, тупой? Я в бешенстве.

– Что тут смешного?

Он по-прежнему ничего не отвечает, только улыбка на лице расплывается все шире.

– Но, господин капитан, – говорит он с непробиваемым спокойствием, – я не вижу тут ничего ужасного.

Жестом он показывает, что я слишком разволновался. Это еще больше выводит меня из себя, и поскольку теперь я хочу убедиться лично, то пробираюсь в глубь леса. Солдаты кричат мне вслед: «Осторожно, господин капитан, назад! Там мины!»

Разъяренный, я делаю еще два шага вперед. И остановившись, мгновенно соображаю, почему Густель так бесстыдно ухмылялся: вся земля плотно устлана спелой, ярко-красной брусникой. Сверкающие в сочных мхах редкого лиственного леса ягоды расстилаются багряными коврами. Высота кустов от 20 до 30 сантиметров, а красных сочных ягод на них в два, а то и в три раза больше, чем у меня на родине в Шварцвальде.

А мне померещилась кровь. Вот до чего дело дошло, люди здесь понемногу сходят с ума.

Нам снова приходится повернуть обратно. Легко сказать. Лишь с большими усилиями и при помощи нескольких автомобилей нам удается развернуться. Густель лавирует как может между машинами, продвигаясь по нескольку сантиметров, пока мы, наконец, не выбираемся из общей колонны. Затем мы едем обратно в Старую Руссу.

Я тотчас же звоню главному врачу и докладываю о сложившемся безнадежном положении: «Перевозка раненых в этой местности абсолютно невозможна».

Мой высокопоставленный начальник хранит молчание, чувствуется, что он подавлен. Вероятно, в данный момент не знает, что делать. Поэтому я добавляю:

– Все раненые непременно должны оставаться в своих медпунктах и полевых госпиталях. Другого решения в данный момент нет, господин генерал-майор. Завтра я снова буду пытаться проехать на восток. Демянск должны взять.

– Согласен с вами, профессор. Попытайтесь, и завтра вечером снова доложите мне, для нас это очень важно.

– Слушаюсь, господин генерал-майор медицинской службы. Конец связи.

Дальше за Холмом нет никакой связи. Непроходимые дороги в плачевном состоянии, к тому же частично они все еще заблокированы русскими. Дорога в Демянск тоже еще не свободна. На юге русские стараются вырваться из окружения и делают попытки прорваться у Молвостиц посередине между Демянском и Холмом. Здесь идут тяжелые бои. Вперед направляются трудовые колонны. Они готовят дорогу.

14 сентября. Приходится чинить автомобиль, которому за время пути сильно досталось. Я остаюсь в своей квартире, чтобы просмотреть первые сообщения о применении сульфаниламида. 88 процентов ран, обработанных сульфаниламидом, заживают без существенных осложнений. Похоже, успех.

Отправляться в путь на нашей только что отремонтированной машине было бы безумием. Начальник отделения технического обслуживания в Старой Руссе предоставляет в мое распоряжение один из своих автомобилей повышенной проходимости – открытый с четырехколесным приводом – мощная машина. Густель осваивает новый транспорт. Итак, мы снова в пути под проливным дождем. Надеемся, что на этот раз мы хотя бы переправимся через Ловать и доберемся до Полы. Где-то там находятся полевые лазареты.

Едем два часа, до тех пор, пока нос к носу не сталкиваемся с пренеприятнейшим сюрпризом. Огромное чудище – автомобиль технической помощи – преградил путь. Этот гигант на колесах находится в распоряжении главного механика и принадлежит дивизии эсэсовцев. Трактор тащит за собой по российским дорогам мебельный автофургон. Теперь автомобиль техпомощи должен во что бы то ни стало добраться до Демянска, а он беспомощно увяз в грязи. Единственная дорога, по которой проходит наступление, безнадежно заблокирована.

Со всех сторон градом сыплются ругательства. Никогда еще на одного-единственного человека не обрушивалось такое количество проклятий.

Капитан ревет:

– Неслыханно! Этот парень преградил путь всей армии!

– Черт побери, чтоб эта телега взлетела на воздух! – кричит один солдат.

– Вас надо отдать под трибунал! – злобно вопит другой.

Недолгое молчание, затем кто-то продолжает на старобаварском диалекте:

– Черт возьми! Вот скотина!

Густель и я ругаемся вместе со всеми. Однако бранью делу не поможешь. Ни одна машина не способна объехать эту грязную низину. Колонны стоят в обоих направлениях. Сюда подгоняют тягачи и стараются сдвинуть с места жуткое чудовище или хотя бы оттащить его с дороги. Все напрасно. Гигант непоколебим и продолжает лежать. Военные инженеры и рабочие вынуждены строить бревенчатый настил для объезда. Совершенно отчаявшись, вне себя от ярости мы поворачиваем назад и в глубокой депрессии едем обратно в Старую Руссу.

Моя каморка напоминает своего рода прачечную, стены насквозь промокли, с потолка сочится вода. Жуткий холод пронизывает онемевшие руки и ноги. Как же теперь согреться?

Дождь не прекращается ни на минуту. С неба непрерывно льет как из ведра. В лесах образуются огромные озера. Все дороги абсолютно развезло. Воронки от снарядов до краев наполнены водой. Армия утопает в грязи и в болоте. Молниеносная война закончилась.

Бревно

Русские непрестанно бросают в бой все новые силы. Они приходят прямо из Москвы. В настоящее время они наступают на Ямник, расположенный на краю Валдайской возвышенности. Натиск все сильнее. К югу от озера Ильмень наша армия захватила 53 000 военнопленных.

Осмотры, операции, консилиумы в Старой Руссе, случаи заражения крови, нагноения в области бедер и голени – все это доставляет нам много хлопот. Люди ужасно страдают, лечение идет с трудом. Будут ли сульфаниламидные препараты помогать нам и дальше – этого мы еще не знаем.

По направлению к Демянску наконец-то наладили одностороннее движение. Времени, конечно, требуется много, но теперь драндулеты, по крайней мере, не цепляют друг друга. Наша третья попытка прорваться в Демянск заканчивается неудачей, поскольку в долине реки Полы движение совершенно застопорилось. В четвертый раз мы пытаемся пробиться, ведь там лежат 800 раненых.

Лишь в десять часов утра мы можем отправиться в путь, и сразу же два часа нам приходится стоять, так как дорога на Демянск открывается только в двенадцать часов. Густель ловко лавирует во главе колонны грузовиков, которые, должно быть, едут в направлении Васильевщины на реке Поле. Через несколько километров после села Кобылкино и происходит непредвиденный случай! Небольшой отрезок пути нам приходится ползти по бревенчатому настилу, сделанному еще русскими. Из-за того, что по нему непрерывно проезжают тяжелые машины, он частично развалился и покрылся грязью. Как всегда, я сижу рядом с Густелем в открытом кабриолете.

Внезапно нас бешено встряхнуло, я чувствую, как что-то тяжелое ударяет меня прямо под ложечку и чуть не выталкивает из автомобиля через заднее сиденье. Я судорожно пытаюсь за что-нибудь ухватиться. Густель изо всех сил жмет на тормоза. Что-то упирается мне в желудок. В глазах темнеет, я падаю как подкошенный и теряю сознание.

Понемногу придя в себя, все еще не решаясь открыть глаза от слабости и тошноты, я чувствую, как кто-то отчаянно трясет меня за плечи и, не переставая, кричит:

– Господин капитан, господин капитан, вы живы?

Постепенно узнаю голос Густеля. Что это с ним? У него так странно дрожит голос.

– Густель, что стряслось? У меня живот болит, мне ужасно дурно…

Полностью придя в себя, я вдруг вижу, что произошло. Прямо у моего живота торчит расколовшееся бревно с острыми краями, на форму капает мутная вода, смешанная с кислотой из пробитого аккумулятора. Этот ствол чуть не пронзил меня насквозь. Да еще грязь и кислота… Отвратительно!

Иногда довольно неприятно быть хирургом. Буквально за доли секунды в моем воображении разыгрывается настоящая драма: я вижу, как я – хирург – стою в операционной и одновременно с этим на столе лежит обнаженный капитан Киллиан с разорванными кишками. Кожный покров брюшной области разодран в клочья – зашить невозможно. Я вижу, что мои такие чистые и прекрасные кишки полностью пропитались грязью и кислотой, придя в полную негодность. Я стою, уставясь на огромную дыру в желудке. В брюшной полости грязь смешивается с кровью. Я поднимаю вверх кишки, молча осматриваю их, затем, беспомощно махнув рукой, произношу: «Что тут можно сделать? Унесите его!»

Солдаты, находившиеся поблизости, слышали треск и видели, как наш автомобиль налетел на огромное бревно. Они подбегают и помогают Густелю вызволить меня из «заточения», вытащить из щели между бревном и сиденьем. У меня самого на это не хватает сил. Мундир снова и снова цепляется за что-то.

– Чуть было не отправился на тот свет, Густель, слышишь? Прямое попадание в живот и – конец… А? Но кажется, ничего страшного не произошло. Внутренности вроде бы не повреждены.

Опять живот, ругаюсь я про себя. В 1918 году меня зацепило в живот, осколок гранаты длиною семь сантиметров попал в левый бок. Двухслойная кожа моей портупеи смягчила удар, так что я отделался лишь легким ранением да тяжелым шоком.

– Давай посмотрим, что тут такое. Густель, пойдем помоги мне!

Мы задираем мундир, немного спускаем брюки. Ни единой капли крови, только тупой ушиб, можно сказать, проверка на прочность.

– Не так уж плохо, я чувствую себя довольно сносно. Но что с нашим драндулетом, дружище? Иди взгляни.

Повреждение не очень серьезное, мотор уцелел. По счастливой случайности у машины есть запасной аккумулятор. Несколько солдат помогают для начала хотя бы убрать бревно. Стоя в грязной жиже, они пытаются оттащить машину. Густель помогает, сидя за рулем. Однако злосчастное бревно крепко засело и не хочет сдвигаться с места. Решили прицепить автомобиль стальным тросом к подъехавшему сзади грузовику. Моторы ревут, водитель дает задний ход, отжимает сцепление, давит на газ, и несколькими рывками, в конце концов, удается снять машину с бревна. Присев без сил на обочину дороги, я снова смотрю на страшный кол. Простая жердь диаметром десять – пятнадцать сантиметров и длиною более двух метров. Не говоря уж о травматическом шоке, это бревнышко запросто могло продырявить меня. Все в руках Божьих.

Я оправляюсь от потрясения на удивление быстро. Тошнота проходит. Мы раздумываем о том, как нам ехать дальше. Поскольку стартер больше не работает, приходится заводиться с разбегу: нас подталкивают сзади. Генератор исправен, мотор заводится. Теперь он ни в коем случае не должен снова заглохнуть, иначе мы так и останемся стоять посреди дороги.

Об осмотре санитарных частей и полевых госпиталей даже речи не идет. Мы рады и тому, что добрались до полевого лазарета одной из наших дивизий. Здесь можно отдохнуть и отлежаться. Такой сильный удар в живот может и без внешних повреждений привести к опасным последствиям.

На ночь остаемся в лазарете. Утром следующего дня я полностью восстановился, все позади.

Жалкая процессия

21 сентября. Мы не сдаемся. Мы полны решимости, несмотря на все препятствия, добраться до Демянска, который, судя по всему, постепенно становится центром, куда свозят раненых.

Густель раздобыл и поставил на автомобиль другой аккумулятор вместо нашего, пробитого колом. Машина снова на ходу.

С утра мы едем довольно быстро, затем опять начинаются дорожные муки. Дороги совершенно запружены и расплылись от грязи, да еще артиллерия здорово обстреляла маршрут наступления. Воронки от разорвавшихся снарядов, глубина которых никому не известна, до краев наполнены грязной жижей. Нужно ехать не спеша и все время быть начеку, чтобы не влететь в такую.

Внезапно впереди мы замечаем группу людей, сгрудившихся вокруг одной мутной воронки. Среди них происходит какая-то возня, они ворчат и ругаются. Густель останавливается. Перед воронкой в грязи лежит опрокинувшийся автомобиль.

До смерти изнуренная и измученная лошадь поскользнулась и упала в огромную яму, запутавшись в упряжи и подпруге. Возможно, у животного даже сломана нога. Солдаты что есть мочи тянут за канаты и уздечки. Изможденная кобыла тоже время от времени прилагает усилия, чтобы выбраться наверх. Ей это не удается. Люди судорожно стараются удержать ее голову над водой. Животное явно выбивается из сил. Изо всей мочи, кряхтя и упираясь, солдаты стараются вытащить бедное создание. Мы тоже помогаем как можем. Кто-то кричит, что нужны длинные канаты, кто-то предлагает жерди. Мы хотим попытаться протащить под животом кобылы ремень, но силы покидают несчастное животное. Наконец, она в последний раз с жутким воплем встает на дыбы, после чего мышцы сводит судорогами, голова беспомощно падает в грязь и исчезает. Мы безмолвно стоим над ее могилой. Никто не решается заговорить, будто поперек горла застрял ком.

У кого-то на глаза наворачиваются слезы. Солдаты обозначают огромную воронку ветвями деревьев, чтобы, по крайней мере, другие не попали туда же.

Вдоль речки Полы машина едет по узенькой дорожке сквозь березово-ольховую рощу. Листья на деревьях уже пожелтели и падают на землю. Весь лес сияет.

Вдруг навстречу нам выходит странная процессия. Серая масса движется прямо на нас. Впереди всех, посвистывая, верхом на муле скачет человек с карабином через плечо. Ноги у него свисают почти до земли. Густель сразу же останавливается. То, что к нам приближается, оказывается стадом военнопленных русских. Да, именно стадом – по-другому это невозможно назвать. Поголовье насчитывает примерно двадцать тысяч. Их захватили во время последнего окружения. Огромная масса людей, плетущихся по узкой дороге сквозь березы и ольшаник, подходит все ближе. Они идут со скоростью не больше двух километров в час, непоколебимые и молчаливые, безвольно переставляя ноги, как животные. Иногда слышатся окрики полицейских, то там, то здесь раздаются предупредительные выстрелы, чтобы внести в ряды порядок. На двадцать тысяч пленных всего лишь восемь человек охраны. Никто не убегает, все держатся стада. Жуткая процессия, состоящая из привидений всех возрастов, проходит мимо нас. Некоторые обриты наголо и без шапок, у других на голове меховые шапки-ушанки. У многих на теле лишь униформа, некоторые – в длинных русских шинелях. Все без оружия. Встречаются среди них и старики с длинной бородой.

Густель включает первую скорость и наконец-то медленно трогается с места. Мы едем прямо сквозь эту процессию. Людская масса разделяется, подобно грязно-серому потоку с двух сторон омывает наш автомобиль и снова сливается позади нас. Едва ли кто-то из них смотрит на нас. Мы замечаем, как какой-то изнуренный человек, покачнувшись, падает на землю. Тотчас же на него набрасываются остальные и обступают его, начинается шум и гам, споры и ссоры. В чем дело? Нам не видно, что там происходит.

Некоторые русские отделяются от общей массы, бегут в лес, разыскивают там какие-то коренья и растения, доверху набивают ими свои карманы и снова бегут обратно, пока не подоспели охранники. Никто даже и не помышляет о бегстве.

Процессии конца не видно. Почти целый час она тянется мимо нас. В конце концов, дорога освобождается. Вскоре на горизонте снова всплывает огромный автомобиль техпомощи отряда СС. Он по-прежнему стоит в грязи на том же самом месте, но теперь это препятствие можно объехать по бревенчатому настилу. Дорога становится лучше, дальше мы едем без проблем. Через несколько километров на берегу реки Полы нам попадается первый дивизионный медпункт.

Строительство еще не завершено, но от пациентов уже отбою нет. Где находится полевой госпиталь – начальник не знает. В любом случае раненые должны оставаться на месте. Никого больше нельзя перевезти назад в тыл.

Осматриваю тяжелораненых и совещаюсь с хирургами. При этом выясняется, что совсем недалеко отсюда расположен еще один перевязочный пункт. Мы незамедлительно едем туда. Та же самая картина. Люди в спешке обустраивают крестьянский дом. Хирурги оперируют. Как же они рады привезенному мной сульфаниламиду! Они полагают, что быстро прорваться в Демянск не удастся, хотя наши войска уже примерно на 20 километров продвинулись вперед в восточном направлении в сторону Валдая.

Обратный путь можно различить с большим трудом. Справа и слева на обочинах дороги каждую секунду на глаза попадаются обнаженные тела мертвых русских, исхудавшие, с торчащими ребрами. Некоторые лежат прямо поперек дороги. Теперь до нас смутно начинает доходить, что произошло, когда пленные русские все вместе бросились на того, кто покачнулся и упал. Они набросились на полумертвого, сорвали с него одежду и затем просто оставили его на дороге. Чем крепче в России холода, тем чаще происходят подобные вещи. В человеке просыпается животное, зверь. Homo homini lupus est![15]

Проехав примерно час в улиточном темпе, мы приближаемся к рощице, откуда доносится непонятный шум. Над леском поднимается густой дым и чад. Подъехав ближе, видим, что здесь расположились лагерем двадцать тысяч русских. Повсюду вырыли в земле ниши и развели костры. Они греются и что-то варят. Как они раздобыли что-то за столь короткое время – остается для нас загадкой. Но русский знает свой лес, свою землю. Он выживет даже в самых примитивных условиях, в то время как мы умрем с голоду или замерзнем.

Проехав Кобылкино, измученные и замерзшие, мы попадаем в поток автомобилей, едущих обратно по направлению к Старой Руссе. Смертельно уставший, я плетусь в свою прачечную. Спать, только спать, больше не думать и не чувствовать. От голых стен веет ледяным холодом. Мороз пробирает до костей. На столе лежит письмо от главного врача армии. При свете свечи я читаю приказ немедленно отправляться в полевой госпиталь в Молвостицах. Медицинская помощь требуется семистам раненым.

Интересно, как он себе это представляет? Ни одной нормальной дороги, ни через Холм, ни напрямую через Старый Брод, не говоря уже о дороге через Демянск.

Значит, остается единственная возможность – лететь самолетом.

Наш генерал

Все мои требования и просьбы отправить в Молвостицы самолет остаются без ответа. Отчаявшись, я уже собираюсь сдаться. Как вдруг на помощь приходит счастливый случай. В Старую Руссу приезжает генерал-полковник Буш и собирается помимо других дел осмотреть несколько полевых госпиталей.

Генерал появляется со своим личным адъютантом уже на следующее утро. Как всегда, меня глубоко впечатляет его импозантный вид и вся его спокойная, доброжелательная натура. Странно, как резко выделяются его светло-голубые глаза на фоне кричаще-красных лацканов пальто и сверкающего Рыцарского креста. Я иду ему навстречу и отдаю честь.

– А, вы тоже здесь, профессор! Хорошо. Пойдемте вместе к нашим раненым.

В сопровождении главного врача корпуса и офицеров медицинской службы он заходит в госпиталь.

Переходя из одной комнаты в другую, от одной болезни к другой, от одного лица к другому, каждое из которых отмечено печатью страданий, а некоторые искажены от боли, мы чувствуем, как близко к сердцу принимает это генерал-полковник, насколько он потрясен, видя своих солдат, приносивших ему победы, смертельно раненными и полностью разбитыми. Для каждого он находит добрые слова. Глядя ему в глаза, солдаты чувствуют утешение, верят в то, что они еще не совсем потеряны. Мы прошли через все комнаты, на выходе генерал-полковник спрашивает меня:

– Есть ли еще что-нибудь, профессор? Какая-нибудь просьба?

– Пожалуй, господин генерал-полковник. У меня есть к вам особая просьба, чисто человеческая. – Я указываю на небольшую комнатку. – Там лежит тяжело раненный солдат. Мы точно знаем, что ему уже ничем не поможешь. Слишком тяжелые повреждения легких, диафрагмы и внутренних органов брюшной полости. Но если бы вы, господин генерал, подошли к нему… Я прошу вас.

Генерал становится очень серьезен. Он кивает. Мы ведем его в маленькую полутемную каморку. Молодого солдата зовут Альберт, я помню только его имя.

– Альберт, – обращаюсь я к нему, когда мы подходим к его кровати, к которой прикреплены капельница и дренажная трубка, – тебя пришел навестить господин генерал, наш главнокомандующий. Открой-ка глаза…

Так как Альберт, широко распахнув глаза, хочет подняться прямо в кровати, невзирая на свое беспомощное состояние, генерал-полковник Буш быстро склоняется над ним и, легко взяв за плечи, удерживает на месте.

– Не теперь, мой мальчик, лежи спокойно, – взволнованно звучит его голос. – Я просто хотел навестить тебя и сказать, что ты был очень храбр и что мы тебя никогда не забудем. Ты здесь в надежнейших руках. Хирурги вместе с профессором обязательно поставят тебя на ноги. Обещай мне, что ты будешь помогать им и непременно поправишься. Ты сделаешь это?

Альберт кивает. Его бледное лицо, омраченное предчувствием приближающейся смерти, на какое-то мгновение озаряется улыбкой, но, кажется, он уже за пределами этого мира. Собрав все силы, он тихонько шепчет:

– Слушаюсь, господин… генерал…

Затем веки его опускаются, и в совершенном изнеможении он откидывается обратно на подушки.

Выйдя за дверь, за которой угасает Альберт, юноша, еще не успевший повидать жизнь, генерал-полковник, привыкший отдавать приказы, но, наверное, никогда не сталкивавшийся так близко с теми мучительными, омраченными ожиданием смерти страданиями, которые стоят за этими приказами, хватает меня за руку. На глазах у него выступили слезы. Едва владея голосом, он шепчет:

– Профессор, ведь это ужасно.

Его рука, словно в поисках опоры, крепко держится за мое плечо.

– Профессор, я должен знать, что будет с этим юношей. Неужели действительно не осталось никакой надежды, пусть даже самой малой? Ежедневно информируйте меня о его состоянии, профессор.

Затем по пути он снова повторяет свой вопрос:

– Есть ли у вас еще пожелания, просьбы?

– Да, господин генерал. У меня есть к вам еще одна срочная просьба!

В нескольких словах я обрисовываю положение в Молвостицах, рассказываю, насколько переполнены там все госпитали, замечаю, что нет ни малейшей возможности перевозить раненых в Демянск или в Холм, говорю также, что там давно ждут моей помощи, а все попытки добраться до Демянска по размытым дорогам заканчивались неудачей.

– Пять раз, – сообщаю я, – мы безнадежно застревали либо в грязи, либо в пробках, даже несмотря на то, что нам выдали автомобиль высокой проходимости. Туда можно добраться лишь на самолете. Господин генерал, я напрасно просил главного врача выделить мне самолет. Связной отряд, обычно всегда готовый помочь, тоже отклонил мою срочную просьбу.

Генерал-полковник Буш взволнованно перебивает меня:

– Лейтенант фон Ауэрсвальд!

К нему немедленно подходит адъютант.

– Проследите за тем, чтобы завтра ровно в семь утра на аэродроме в Старой Руссе стоял готовый к вылету самолет. Профессор должен лететь в Молвостицы. Это приказ, Ауэрсвальд!

Аневризма[16]

По-прежнему идет дождь. Ночью поднимается ветер, который переходит в бурю. Утром на небе ни облачка. Похолодало. На лужах появилась первая изморозь.

Густель подвозит меня до аэродрома. Ровно в семь мы на месте, стоим на шоссе и смотрим в небо. Целый час проходит в напрасном ожидании. Вдруг с севера на голубом горизонте появляется крошечная точка. Мы следим за ней не отрываясь. Через пять минут Густель констатирует: «Он!»

И правда, самолет: «Арадо-66». Машина описывает над аэродромом обязательную петлю, затем элегантно приземляется и катится по полосе. К нам подходит пилот, мы приветствуем друг друга крепким рукопожатием. Летчик обсуждает с метеорологом прогноз погоды. Затем я взбираюсь на сиденье позади своего воздушного кучера и пристегиваюсь. Густель, испытывая смешанные чувства, стоит у самолета, на этот раз я не могу взять его с собой. Он протягивает мне мою сумку, инструменты, мы подмигиваем друг другу.

Это открытый самолетик, оживляющий в моей памяти картины Первой мировой войны. Мотор оглушительно ревет, и тут выясняется, что я со своими ста девяносто шестью сантиметрами великоват для «Арадо-66». Голова торчит прямо наружу. Ледяной поток воздуха безудержно хлещет по лицу. Чтобы не обморозиться, приходится втягивать голову в плечи. Однако, несмотря на холодный, пронизывающий ветер, этого полета я никогда не забуду. Машина летит над Старой Руссой на высоте ста пятидесяти метров. Далеко под нами лежит изуродованный бомбами и гранатами город с его разрушенными церквями и монастырями. Ярко сверкают многочисленные русла рек с разбросанными там и сям мостами.

Сначала мы держим курс на Холм. Слева по борту вдали видна широкая река, это Пола. Позади – дельта Ловати и исчезающая в тумане зеркальная гладь озера Ильмень. К югу простирается непроходимый лес со своими болотами, блестящими лужами и убегающими на север ручьями.

Достигнув Холма, знаменитого городка, расположенного в верховьях Ловати, мы берем курс налево в направлении Молвостиц и Демянска. Пилот то и дело окидывает взглядом небо. К счастью, русские истребители не беспокоят нас. Летчик идет на снижение и летит над совершенно размытой дорогой, по которой, преодолевая грязь и жижу, ползут бесконечные колонны. Постоянно попадаются увязшие в трясине грузовики, за которыми выстраиваются нескончаемые очереди машин. Мы пролетаем над ними на стометровой высоте и кружим над небольшим аэродромом, расположенным под Молвостицами.

Пилот идет на посадку, машина приземляется и бежит по полю до полной остановки. Мы спускаемся на землю, как вдруг из кустов навстречу нам выбегают люди. Уже издали они взволнованно кричат: «Убирайтесь немедленно! Сгиньте, если не хотите, чтобы вас прикончил истребитель. Они каждые пять минут налетают».

Дело в том, что русские неожиданно ввели в бой в этом районе семь авиационных дивизий и временно завладели воздушным пространством. Я быстро прощаюсь с пилотом, который старается как можно скорее вывести самолет в укрытие.

Машина привозит меня в Молвостицы прямо к полевому лазарету одной из наших элитных дивизий. Хирургическое отделение располагается в большом деревянном доме. Я быстро сообщаю о себе главному корпусному врачу, находящемуся поблизости.

Пока он подробно рассказывает о санитарном положении, вдали начинает греметь артиллерия. Русские снова нападают. Немудрено, что мы несем тяжелые потери. Где же размещать раненых? Все дивизионные медпункты и полевые госпитали давным-давно переполнены. Транспортировка раненых, даже в самых тяжелых случаях, не терпящих промедления, совершенно невозможна. Достаточно вспомнить, чем закончилось наше воздушное путешествие. После недолгого совещания с главным врачом и хирургами я в сопровождении младшего врача совершаю обход, чтобы получить общее представление о сложившейся обстановке.

Руководствуясь крайней необходимостью, главврач распорядился организовать дополнительный пункт помощи под руководством отоларинголога. Тот плохо знает переломы, что и неудивительно. В конце концов, искусство вправления костей и лечение переломов – это не дело ЛОРа. Я объясняю ему основные принципы нашей техники и консультирую его по каждому конкретному случаю, оказана была помощь или еще нет. Когда я уже собираюсь уходить, он просит меня срочно осмотреть еще одного раненого.

По его словам, место входа пули находится под ключицей. Там образовалась огромная опухоль.

– Я решил, что это инфицированная гематома под большой грудной мышцей, и сделал пункцию.

– Ну и что дальше?

– В шприц брызнула ярко-красная артериальная кровь!

– Что-что? Артериальная кровь? Покажите мне раненого.

Он ведет меня к больному.

Никогда не забуду своего первого впечатления от этого смертельно бледного, обескровленного юного солдата. Он полулежит на своем убогом матраце. На узком лице застыла мучительная боль, но он не жалуется. Еще тяжелее, ведь безмолвная жалоба хуже обвинения. Лоб наморщен, брови плотно сдвинуты, губы сжаты. Он больше не может пошевелить правой рукой, она онемела и вся отекла.

– Давайте осторожно снимем повязку, доктор, я осмотрю рану.

Нам помогает санитар. Наконец, повязка удалена. Затем я молча смотрю на огромную опухоль, охватившую всю правую верхнюю часть груди. Центр опухоли находится под большой грудной мышцей, которая чрезвычайно выпучилась вперед. Поглядев внимательнее, можно заметить, как вся область поднимается и опускается с каждым ударом пульса. На другой стороне груди ничего не наблюдается, напротив, бросается в глаза чрезмерная худоба. Правое плечо заметно спустилось вниз под тяжестью руки. Пульс на правом запястье не прощупывается. Видимо, где-то наверху прострелен главный сосуд руки. С левой рукой все в порядке. Здесь на запястье артерии пульсируют энергично и равномерно.

В середине огромной опухоли, на несколько сантиметров ниже центра правой ключицы, находится рана размером с монету, в том месте, где вошел осколок гранаты. Из нее постоянно сочится ярко-красная кровь. В отверстии ясно видны кровяные сгустки, кровяные тромбы частично даже выпадают из раны.

В диагнозе не может быть ни малейших сомнений. Осколок, пролетев под ключицей, пробил правую мощную подключичную артерию, arteria subclavia. Раненый не умер от потери крови, но образовалась огромная аневризма – заполненная кровью, пульсирующая полость между грудиной и большой грудной мышцей.

С помощью стетоскопа я тщательно прослушиваю опухоль и улавливаю сильный прерывистый шум в глубине – это шумит кровь, которая в месте повреждения стекает в образовавшуюся пазуху и бурлит там. Пульсирующая опухоль несомненно сдавливает нервный канал правой руки и сжимает вены. То небольшое количество крови, которое еще поступает в правую руку, не может равномерно оттекать, а наоборот, застаивается. Отсюда и сильные боли в руке, и отекание, и неимоверная тяжесть.

Аневризма подключичной артерии – диагноз, от которого все хирурги испуганно вздрагивают.

Молодые врачи едва ли когда-нибудь сталкивались с таким опасным ранением. Во всяком случае, они знают о нем по рассказам военных хирургов Первой мировой, по их статьям в журналах.

Должен признаться, что и я пришел в ужас. Впервые в жизни мне довелось столкнуться с подобным случаем.

Снова осматриваю раненого. Теперь мне кажется, что лицо у него скривилось не только от невыносимой боли, но и от страха. Ужасные изменения, которые произошли с его телом, сильная пульсация, непрекращающийся шум внутри, лишающий человека сна, – все это ввергает его в мучительное состояние предчувствия смерти.

Раз из раны сочится ярко-красная кровь и выпадают кровяные сгустки, значит, медлить больше нельзя. В любой момент может произойти разрыв аневризмы и привести к смерти от потери крови за одну минуту.

– Осколок прошел навылет, – говорит коллега, – рана находится под лопаткой. Она слегка воспалена.

При таком движении осколка можно предположить, что правая верхняя часть легкого тоже частично повреждена, но нет никаких признаков, подтверждающих эти подозрения. Раненый не сплевывает кровь.

Несмотря на тяжелое состояние больного, все побуждает к срочной операции. Но нужно ли вообще оперировать или следует переждать? Каждому врачу, в конце концов, приходится принимать решение наедине с собой.

– Господин доктор, позовите, пожалуйста, капитана Нильсона, нашего хирурга. Мне нужно поговорить с ним об этом раненом. Я буду ждать здесь.

Пока он бежит в главный корпус, я присаживаюсь на кровать паренька. Мы одни. Он смотрит на меня с недоверием. Наверное, догадывается, что с ним происходит, интуитивно чувствует, что речь идет о решении, от которого зависит жизнь или смерть. Обо мне он ничего не знает, абсолютно ничего. Мы случайно встретились впервые в его жизни, с которой ему так не хочется расставаться. Постепенно я чувствую, что он проникается ко мне доверием. Как это каждый раз происходит – совершенно непостижимо. Вдруг он просто говорит:

– Господин доктор, помогите мне… пожалуйста…

Меня это чрезвычайно растрогало, хотя и без того все мои мысли только о нем. Его умоляющий взгляд и слова словно предупреждают мое решение. Нет, этого не должно быть. Ради своей собственной совести и ради него я должен принять ясное, не подверженное чувствам, беспощадное решение. Я снова смотрю в его обезображенное мучениями лицо. Наши глаза на секунду встречаются, затем я спокойно отвечаю:

– Дружище, мы постараемся помочь тебе, но без операции это вряд ли получится. Смирись с этой мыслью. Если у тебя есть на это мужество, тогда скажи мне. Мне нужно еще раз все обдумать и проверить.

Он слегка кивает и шепотом произносит лишь одно-единственное слово: «Когда?…»

– Скоро… может быть, уже этой ночью, самое позднее, завтра утром. Согласен?

На его лице появляется улыбка, выражающая уверенность и надежду. Его черты до невыносимой боли впечатались мне в сердце. Я быстро отворачиваюсь, он не должен почувствовать моих глубоких сомнений.

В этот самый момент к двери быстрыми шагами подходит Нильсон в сопровождении заведующего. Светловолосый, всегда оптимистично настроенный, подтянутый врач родом с побережья Северного моря очень располагает к себе. Мы прекрасно понимаем друг друга, работать с ним одно удовольствие, на него можно положиться.

– Прострелена подключичная артерия, образовалась аневризма. Десять дней назад. Посмотрите сами.

Он тоже вздрагивает от жуткого диагноза.

– Вот здесь – послушайте!

Я протягиваю ему слуховую трубку, которую до сих пор не выпускал из рук. Он прослушивает опухоль, слышит сильный толчкообразный шум и между тем искоса поглядывает на меня. Без сомнения, он тоже колеблется. Человеку угрожает смертельная опасность.

– Да, – слетает с его уст, – видимо, это случай для вас, профессор. Ясное дело. Что вы намерены предпринять? Собираетесь оперировать?

Я не знаю, что ответить, и молчу.

– Пусть раненого перенесут сначала в комнату перед операционной, конечно, с большой осторожностью.

Мы медленно идем к двери и выходим в коридор.

– Кому-то необходимо дежурить возле него. В крайнем случае он сможет прижать артерию большим пальцем. Общее состояние далеко не лучшее. Пожалуйста, пусть найдут доноров и как можно скорее сделают переливание крови, только очень осторожно. Несколько доноров должно быть в запасе. Все остальное обсудим потом. Мне нужно еще раз подробно ознакомиться с этим случаем и перепроверить показания к операции. После этого я приду к вам в клуб.

Я отправляюсь к себе в небольшую комнатку в главном корпусе госпиталя и там долго неподвижно сижу на кровати, чтобы успокоиться, затем подхожу к окну и смотрю в темноту. Ночь начинается уже совсем рано. За окном моросит мелкий дождик. Видны мокрые деревья, листья и влажные крыши немногочисленных домов. Над узкой речушкой, протекающей перед зданием госпиталя, стелется туман. Издалека доносятся непрекращающиеся раскаты артиллерийских орудий. На их фоне можно легко различить удары снарядов, разрывающихся неподалеку от нас. Снова и снова строчат пулеметы, отбивая свое смертельное стаккато. Русские, не переставая, нападают на участке фронта, проходящем через Валдайскую возвышенность.

Снова настал этот жуткий час перед принятием решения. Должен ли ты пытаться оперировать эту раннюю аневризму или нет? – опять задаю я себе вопрос и взвешиваю все за и против. Конечно, операция привлекает, но с этим искушением нужно бороться. Диагноз понятен, как добраться до артерии, тоже ясно, но раненый потерял уже много крови, и, кроме того, кровь постоянно сочится из раны. Дополнительная потеря крови чрезвычайно опасна, может привести к внезапному коллапсу кровообращения и стать началом катастрофы. Мы все это знаем. С другой стороны, аневризма, без сомнений, вот-вот прорвется, и напрасно тешить себя надеждами на то, что кровотечение остановится само по себе, а пазуха исчезнет. Если из-за нашего промедления дело дойдет до прободения, то раненый за минуту умрет от потери крови.

Я продолжаю смотреть в темноту. Нет, ты должен решиться, должен попытаться добраться до поврежденного места артерии и зашить отверстие в сосуде. По крайней мере, ты должен попытаться добраться до верхней точки подключичной артерии и в крайнем случае перевязать ее.

Я выпрямляюсь с решительным видом: я буду оперировать. Медленно иду по темному коридору и распахиваю двери клуба. Все изумленно смотрят на меня, разговоры стихают.

– Господа! Я буду оперировать раненого. Завтра утром, ровно в семь часов, если ночью не случится ничего непредвиденного.

Затем я обращаюсь к Нильсону:

– Нам нужна операционная группа, группа переливания крови и опытный анестезиолог. Кроме того, может понадобиться респиратор. У нас есть респиратор?

– Нет, – отвечает Нильсон.

– Тогда нужно соорудить самим что-нибудь наподобие водяного клапана. Господин аптекарь, я прошу вас помочь. А теперь давайте поговорим о чем-нибудь другом.

От возбуждения я проговариваю все это стоя. И только теперь присаживаюсь к коллегам за длинный стол. Мы начинаем болтать просто так, ни о чем, как фронтовые приятели.

Пролетает беспокойная ночь. Пулеметная пальба на линии фронта усиливается. Никто не может уснуть. В госпитале шумно: подвозят новых раненых. Ранним утром, еще до восхода солнца, в соседнем помещении слышится возня и шорох: санитары готовят операционную. Начинается день.

27 сентября 1941 года. Около семи утра мы встречаемся с врачами. Ночью пациенту сделали переливание крови, которое он хорошо перенес. Другие доноры наготове. Мы отправляемся в операционную к нашему больному. Еще раз тщательно его осматриваем. Из раны под ключицей кровь сочится намного сильнее, чем вчера вечером, – непрерывно стекает тоненькой струйкой по коже. Кровяной сгусток продвинулся вперед. Это вызывает тревогу. На этот раз я особенно внимательно проверяю подключичные впадины с обеих сторон. Различие едва заметно. По глубине они почти одинаковы. Очень важное открытие, так как с правой стороны вверху я должен обезопасить большую плечевую артерию.

– Нильсон! Я собираюсь действовать в соответствии с классическим методом. Разрез над правой ключицей и ее распиливание. Затем мы находим подключичную артерию прямо в пространстве между лестничными мышцами,*[17] зажимаем ее и только потом приступаем непосредственно к аневризме и повреждению. Если получится, наложу на сосуд шов.

Он кивает. Рядом с таким человеком поневоле успокаиваешься.

Наш пациент уже получил дозу морфия. Он засыпает. Очень осторожно один из наших ассистентов начинает вводить его в общий наркоз. Мы затихаем и стараемся не двигаться и не кашлять, избегаем любого возбуждения, которое может привести к опасным последствиям. Наконец спящего раненого вкатывают в операционную, укладывают в полусидячем положении и крепко пристегивают ремнями. Шейно-плечевую область справа моют, обеззараживают йодом. На левое плечо накладывают манжету для измерения кровяного давления. На столик анестезиолога на всякий случай ставят импровизированный респиратор. Мы все накрываем тканью, непокрытой остается только зона операции. Водружается прожектор, яркий свет падает на белые простыни и ослепляет нас. Затем Нильсон заклеивает рану, чтобы не мешало кровотечение. Он ассистирует мне в качестве первого помощника, я стою справа от пациента, а он напротив меня, слева от него – второй ассистент. Вокруг нас располагаются группа переливания крови, анестезиолог и несколько помощников. Нашлись и зрители. Все готово.

– Пожалуйста, скальпель.

Скальпель оказывается в моей руке. С этого мгновения я совершенно спокоен.

Точно за скулой я вонзаю в тело скальпель и делаю длинный, глубокий разрез прямо над правой ключицей по всей ее длине до самой кости. Нильсон быстро зажимает мелкие сосуды, в то время как второй ассистент вставляет в рану крючки и раздвигает края ткани. Видна чистая кость ключицы. Кажется, ткань не очень изменилась, то есть не сильно пропиталась кровью. Это успокаивает. С помощью скребка с ключицы быстро удаляется надкостница, под центром протягивается проволочная пила, и ключица моментально распиливается наискось. Оба конца обматываются марлей и раздвигаются в стороны. Плечо заметно опускается. Все это проходит очень гладко и без значительных потерь крови.

– Пожалуйста, проверьте кровяное давление и пульс!

Анестезиолог называет хорошие цифры. Все идет наилучшим образом. Я разрезаю небольшую мышцу, которая проходит под ключицей. После этого правое плечо еще больше опускается. Мы отвоевываем место. В верхнем углу раны я нащупываю главную мышцу, чтобы найти большую подключичную артерию, сосуд толщиною с палец, расположенный прямо перед первым ребром. Под кончиками пальцев отчетливо чувствуется пульсация. Сомнений нет, это arteria subclavia. Если получится вытащить и перевязать ее, значит, все удалось. Медлить нельзя. Своими элегантными изогнутыми ножницами я осторожно проникаю вглубь по направлению к сосуду.

И тут совершенно неожиданно прямо мне в лицо, в глаза, с огромной силой ударяет струя ярко-красной крови. Я ничего не вижу. Ужасная ситуация. До меня мгновенно доходит, что я попал в отросток пазухи аневризмы, который тянется вверх под ключицей прямо перед артерией. Несмотря на кровь, я с усилием открываю глаза, хватаю со стола салфетки и изо всей мочи давлю на кровоточащее место, чтобы зажать не только отверстие, но и сдавить основание подключичной артерии. Нильсон инстинктивно помогает мне. На какой-то момент я передаю это ему, решительно в последний раз хватаю скальпель и, несмотря ни на что, разрезаю грудную мышцу, проникаю в пазуху и правой рукой выгребаю из огромной полости массы черных, омертвевших кровяных сгустков. Заглядываю внутрь аневризмы и вижу простреленную артерию, из которой все еще течет ярко-красная кровь. Артерия сразу же зажимается выше и ниже отверстия. Кажется, опасность миновала.

Все это произошло в считанные секунды. И, тем не менее, было уже слишком поздно.

Пульс не прощупывается. В момент мощного кровотечения, когда произошел разрыв аневризмы, из-за неожиданного падения давления сердце резко остановилось. Оно не работает. Дыхание тоже прекратилось. Мы с ужасом обнаруживаем это.

Сдаться? Нет, мы продолжаем бороться. Откидываем стол, ускоряем процесс переливания крови. С помощью подачи кислорода делаем искусственное дыхание. Но напрасно мы массируем сердце, пытаясь заставить его вновь заработать. Прямо в полость сердца я ввожу раствор адреналина – последняя надежда. Нет, все напрасно, все напрасно – это конец.

От печали, тоски, от ужаса у нас пропадает дар речи. Мы безмолвно обступаем операционный стол. Mors in tabula.[18] Мы испробовали все и все потеряли.

Едва сдерживая ожесточенную ярость, я прошу еще раз раздвинуть края раны и показываю коллегам наполовину простреленную артерию. Как легко можно было наложить шов. Никто не произносит ни слова.

В ту самую минуту ко мне приходит решение искать новый, более надежный путь для спасения подключичной артерии и вместе с ней жизни. Непременно должна быть какая-то возможность, и я ее найду. Классический метод полностью подвел нас.

Очнувшись, мы снимаем свои халаты. Приносят кофе, и постепенно к нам возвращается естественное чувство сопротивления злому року и несчастьям.

Тот, кого разбивают подобные удары судьбы, никогда не сумеет быть хирургом.

Слова утешения

Сырой и дождливый сентябрь подходит к концу. Над землей нависает октябрьская мгла. Российская земля погружается в меланхолию и уныние. Все очертания размыты, кажется, что кругом бродят призраки. А мы все оперируем… оперируем.

На передовой дела обстоят плохо, русская артиллерия без перерыва долбит по нашим разбросанным линиям. Фронт сражений некоторых дивизий растянулся на 60–80 километров. Иванам удается прорываться. Резервные дивизии с трудом передвигаются по непролазной грязи. От залпов в нашей операционной дребезжат стекла и сотрясаются стены. Иногда с потолка сыплется побелка, отлетает штукатурка, на нас опускаются облака пыли. Так продолжается изо дня в день. Лазарет переполнен до предела.

Особое беспокойство доставляют ранения нижней челюсти. Высока опасность удушения из-за того, что западает корень языка. Наш блестящий дантист накладывает шины. Я часами работаю вместе с ним, перенимая его точную технику. Мы отводим ему целое отделение.

Несколько раз в день местность обстреливают бомбардировщики, пулеметы строчат по домам, пробивая бревенчатые стены. На дорогах неспокойно, там хозяйничают партизаны. Иногда наши солдаты подрываются на минах, заложенных ночью. Если человека, закладывающего мину, ловят на месте, судьба его решается мгновенно: публичное повешение. Ужасно.

В один из таких дней поздно вечером приходит сообщение, что для транспортировки наших тяжелораненых ожидаются несколько самолетов «Ju-52». Наконец-то мелькнула надежда на облегчение. Однако мы по-прежнему настроены скептически: слишком часто нас дурачили и разочаровывали. Но на этот раз все действительно удается. На следующий день на аэродроме приземляются три самолета, чудом спасшиеся от советских истребителей, и увозят самых тяжелых раненых. Однако после этого больше никто не прилетает. Надежды снова рушатся.

Я только-только прилег отдохнуть, как неожиданно постучали в дверь. Заходит профессор Термойлен, прилетевший по указанию главного врача, чтобы помогать.

– Лежите, не вставайте, вам нужен отдых, – говорит он, присаживаясь на краешек кровати. Он явно встревожен и сообщает о пожилом раненом с тяжелыми повреждениями костей таза. Мы быстро обмениваемся вопросами и ответами.

– Состояние тяжелое. Без сознания. Дыхание учащенное. Пульс скачет. Кислород не помогает, цианоз не спадает.

– Судороги есть? – спрашиваю я.

– Да, легкие конвульсии.

– Дыхательные пути свободны? Он кивает:

– Абсолютно свободны.

Я приподнимаюсь на локте.

– Может, закупорка сосудов, эмболия малого круга кровообращения? В результате перелома таза могла произойти закупорка мелких легочных сосудов.

Он ошеломленно смотрит на меня.

– Ну конечно же, – бормочет он, – эмболия. Как же я сам не додумался? И как вы догадались, ведь это такой редкий диагноз!

– Ничего удивительного. Я защищал докторскую по эмболии. У меня на нее, так сказать, нюх. Вы же знаете, что этот диагноз живому человеку ставят только тогда, когда это случайно приходит в голову.

Мы обсуждаем возможные методы лечения. С этим дело обстоит плохо. Профессор вызывает врача отделения и дает ему некоторые указания. Затем собирается уходить.

– Ах, не уходите, – говорю я усталым голосом, – все покинули хирурга-консультанта.

– Это еще что такое? – изумляется он. – Я так завидую вашей должности! Вы повсюду разъезжаете. Бываете на разных участках фронта. Можете указывать младшим коллегам…

– Ну да, – невесело отвечаю я, – это только так кажется. Конечно, мы много путешествуем. Помогаем то там, то здесь. И все-таки… я разочарован.

– Рассказывайте, – говорит Термойлен напрямую.

– Это трудно объяснить. Я добровольно вызвался ехать на фронт. Конечно, хирург здесь многому может научиться. Но мне хотелось работать на линии фронта, а не в тылу. Это не просто слова. Не знаю, поймете ли вы: я солдат, в глубине души я самый обыкновенный солдат.

Термойлен смеется.

– Но, дружище! Во время Первой мировой вы уже были врачом.

Я качаю головой:

– Ничего подобного! Я тогда в чине лейтенанта служил начальником минометной роты в Вогезах, в Италии на реке Изонцо, в Юлийских Альпах, под Кобаридом, позже под Камбре и на Ипрском выступе. Четыре ужасных года. Я сумел все выдержать только благодаря солдатам, этого не забудешь. Я не смог сидеть в тылу. Вы меня понимаете? Поэтому меня снова потянуло на фронт, в общество военных всех рангов – в чисто мужскую атмосферу. И что в результате? Я хирург-консультант, одиночка. Конечно, положение престижное, по крайней мере, так полагают товарищи, у тебя влияние. Но весь блеск быстро проходит. С другими советниками тоже такое происходит. Может быть, мы разбираемся в своем деле, некоторые даже считаются светилами, но этого недостаточно, это не приносит удовлетворения. Нам не хватает друзей. Нет никакой компании, группы, ты совсем одинок.

Я замолкаю. Он долго смотрит на меня. Понял ли он, или до него не доходит, отчего я в разладе с самим собой? Вдруг он говорит нечто совершенно ошеломляющее:

– Ваше разочарование и депрессия – просто плод больного воображения. Хотите, я скажу вам одну вещь? Вы знаете, что для нас означают ваши осмотры на фронте? На фронте, где все мы постепенно тупеем!

От волнения он переходит на берлинский диалект:

– Вести войну – это глупость, идиотизм. Война превращает людей в идиотов. С обеих сторон все выжившие становятся идиотами – так сказать, остаточные явления. Хуже ничего быть не может. А вы дарите нам новые идеи, стремления! Вот в чем дело, дружище! Нам снова есть о чем подумать.

От растерянности я молча уставился на него, не зная, что сказать, в то время как он – словно самому себе, но очень настойчиво – продолжает твердить: «Нам снова есть о чем подумать».

Я откидываюсь назад и смотрю в потолок. Мне это в голову не приходило. Я думал, на фронте нас воспринимают лишь как неизбежное зло.

– Вы даже не представляете, что вы мне сейчас сказали, Термойлен. Вы открыли мне совершенно новый смысл моей деятельности, моей роли. – Я вскакиваю с кровати и хватаю его за руки. – Друг! – кричу я в восторге. – Какой подарок! Теперь мне тоже есть о чем подумать!

Над русскими лесами

Стремительно проносятся трагические дни в Молвостицах. От главного врача я получаю телефонограмму: «Срочно разыскать полевой госпиталь в Парфине и осмотреть человека по имени Доблер со стреляным ранением сонной артерии». В конце приказа пометка: «Крайняя опасность для жизни».

Снова серьезное ранение сосуда со всеми сопутствующими волнениями и опасностью.

Я связываюсь по телефону с летным штабом и прошу срочно предоставить мне самолет для вылета в Парфино, расположенное к востоку от Старой Руссы на реке Ловать. Мне обещают, что после полудня самолет заберет меня с аэродрома в Молвостицах.

Я тепло прощаюсь с Нильсоном и Термопленом. Вместе мы пережили тяжелые часы. Затем отправляюсь на полевую летную площадку. Время идет, но вместо моего самолета появляются русские штурмовики. Они бомбят и обстреливают аэродром. Из нашего не самого безопасного укрытия мы наблюдаем за противовоздушной обороной. Артиллеристы палят из пушек трассирующими снарядами малого калибра, снаряды попадают в цель, но отлетают в стороны. Это хорошо видно. Они не оказывают ни малейшего воздействия на бронированные русские самолеты. Сбросив все свои бомбы и выпустив все снаряды, русские поворачивают обратно.

Спустя еще два часа томительного ожидания наконец-то появляется самолет и приземляется неподалеку. Не медля ни минуты, мы отправляемся в обратный путь. Машина низко летит над бесконечными лесами, скользит над болотами, над руслами рек и заболоченными лужицами, поросшими камышом. Лиственный лес уже окрасился цветами осени. В отблесках пурпурно-красных лучей заката отражается их палитра. То здесь, то там через узкие реки переброшены небольшие мостки – единственный след человека в этом необъятном девственном лесу. Домов совсем не видно.

Великолепие бескрайних просторов, одиночество над русскими лесами захватывают дух. Если летчик совершит здесь вынужденную посадку, он сгинет навеки. Из этой безграничной болотистой местности выбраться невозможно.

Пилот берет курс на север и спрашивает, хочу ли я посмотреть на многочисленные реки, впадающие в озеро Ильмень. Он имеет в виду Полу, Полисть и дельту Ловати. Я киваю.

Он поднимается вверх примерно на 2000 метров и осторожно высматривает вражеские самолеты. Перед нами открывается новый мир. Лучи заходящего солнца, низко висящего над горизонтом, освещают пейзаж, который останется в моей памяти на всю жизнь. Широкие, узкие и совсем узенькие реки, точно серебряные нити, переплетаются друг с другом. Теперь можно различить деревни, расположенные по их берегам. Над горизонтом возвышаются разрушенные купола и башни церквей Старой Руссы, отливая опаловым блеском вечернего зарева. Над широким озером Ильмень поднимается туман.

За час полета мы позабыли о войне. Но уже перед приземлением она снова проникает в наше сознание, вездесущая и всемогущая.

Обер-фельдфебель Доблер

Когда мы спускаемся с самолета, автомобиль полевого лазарета Парфина уже ожидает нас на летной площадке. С благодарностью я прощаюсь с пилотом. Мой багаж с инструментами быстро грузят в открытый автомобиль, я усаживаюсь рядом с водителем, и мы отправляемся в путь. Судя по карте, следует рассчитывать на два часа езды. Нам понадобилось пять. Несмотря на это, водитель говорит:

– Сегодня мы еще хорошо добрались, господин капитан. Мне приходилось тратить на эту дорогу по восемь – десять часов.

В Парфино мы прибываем уже после полуночи. Вся местность залита лунным светом. Машина сворачивает с дороги и останавливается перед дверью лазарета. Встречающий говорит, что я должен немедленно встретиться с начальником. Он меня уже ждет. Войдя в кабинет, я испытываю легкий ужас, поскольку офицер медицинской службы, стоящий передо мной, не кто иной, как господин доктор Теобальд Кнорре.

Все обойдется. Удивительно, но я даже не даю ему заговорить первым. После корректного служебного приветствия прошу сразу же отвести меня к тяжелораненым. А тем временем для меня могут подыскать место и перенести туда мои вещи. Все это я произношу, естественно, подчеркнуто вежливым тоном, сжимая в руках свою сумку с инструментами. Ему приходится смириться и выполнить все мои просьбы. Все же господин старший полковой врач предпочитает не провожать меня лично, как можно было ожидать, а выделяет мне проводника до хирургического отделения. Оно находится через несколько домов на берегу широкой реки Ловати. Там меня встречает старший коллега, от которого поступил вызов. Кажется, он рад возможности переложить на меня ответственность.

Доктор Лиенгард намного старше меня. Это замечательный врач, который, несмотря на свои годы, по-прежнему думает только о том, чтобы помогать от всего сердца. Он тепло приветствует меня и сразу же ведет к больному, который его так беспокоит.

– Обер-фельдфебель, – рассказывает он. – По фамилии Доблер, Тони Доблер, молодой баварец, всего двадцать четыре года. – Его глаза горят. – Огнестрельное ранение шеи, прострелена левая сонная артерия, Carotis comunis.*[19] Образовалась аневризма, которая стремительно увеличивается.

Голос у него подрагивает: чувствуется, что этот опасный случай сильно взволновал его.

– Если вы ему не поможете, он пропал!

Пока мы шли к раненому, доктор поведал мне подробности. Восемь дней назад в бою Доблер был ранен в шею. Пуля вошла с левой стороны затылка, а вышла справа на уровне нервного окончания. Удивительно, что человек с таким ранением вообще остался жив. Ему нужно благодарить своего товарища, не потерявшего присутствия духа в решающий момент. Дело в том, что, когда Доблер упал, сраженный выстрелом, и пуля пробила сонную артерию, из раны брызнула струя алой крови толщиной с палец. Товарищ тут же подлетел к нему, со всей силой надавил большим пальцем на рану, остановил поток крови и держал так до тех пор, пока кровотечение постепенно не прекратилось. Несмотря на это, Доблер потерял много крови и лишился сознания. В дивизионном медпункте его как следует перевязали. Там заметили, что на месте ранения на шее образовалась огромная опухоль, которая с каждым днем пугающе увеличивалась.

– Поэтому, – заканчивает свой рассказ коллега, – его перевезли сюда. Замечательный парень. Да вы сами увидите.

Мы заходим в палату, которая находится недалеко от операционной. Доблер лежит на узкой походной кровати. На шее огромная повязка. Он спокойно смотрит на меня. Над его кроватью на черно-бело-красной ленте висит Рыцарский крест, которым он был награжден несколько дней назад. Общее состояние больного кажется мне еще вполне нормальным. К счастью, температуры нет. Значит, рана не была инфицирована.

– Давайте осторожно снимем повязку.

Доктор Лиенгард помогает мне, санитар поддерживает Тони Доблера и помогает ему немного приподняться. Повязку приходится разрезать – из-за спекшейся крови она плотно прилипла к коже. То, что мы видим, действительно вызывает крайние опасения. С левой стороны шея сильно выдается вперед. Можно отчетливо видеть, как ритмично пульсирует огромная опухоль. Положение настолько угрожающее, что я с ходу решаюсь на операцию.

Во время осмотра Тони держится очень достойно: внешне он спокоен, не произносит ни слова и лишь неуверенно посматривает на меня своими большими темными глазами. Сильный шум в шее, который слышен даже на расстоянии, внушает ему глубокий страх. От невыносимой боли он уже не может спать.

– Больно? – обращаюсь я к нему.

Он лишь слегка кивает. Да, он чувствует боль, но не хочет показывать. Его глаза полыхают, торопят, требуют, он оставляет мой вопрос без ответа.

– Нам придется оперировать, Доблер. Другого выхода нет.

Он кивает. Без долгих раздумий я принимаю решение:

– Завтра рано утром операция. Послушайте меня, Доблер, вы должны вести себя абсолютно спокойно, вам нельзя много двигаться. Вам дадут успокоительное.

Он действительно замечательный парень, простой, скромный и мужественный.

Осталось еще обсудить кое-какие вопросы в операционной. Затем мы отправляемся в главный корпус лазарета, немного выпиваем и болтаем друг с другом, но разговор не клеится. Каждый в своих мыслях с Тони Доблером.

2 октября, еще в предрассветных сумерках начинающегося дня, мы просыпаемся и начинаем готовиться к операции. Мои коллеги уже в операционной, а я иду проведать Тони, чтобы проследить за тем, как его будут перекладывать на носилки. Неясное, необъяснимое чувство толкает меня туда.

Мы обмениваемся несколькими словами, он отвечает очень сдержанно и спокойно, но шепотом: голос совсем охрип. Санитары собираются переложить его на носилки, и я отхожу в сторону.

– Осторожнее! – предупреждаю я их и прошу Тони ни в коем случае не напрягаться, не помогать и избегать любых движений.

Аккуратнейшим образом, мягкими движениями трое мужчин поднимают Доблера с кровати. Видимо, он все-таки хочет хоть немного облегчить им задачу и слегка приподнимается. И в этот момент из-под повязки фонтаном брызжет струя алой крови. Стремительно подлетаю к нему, большим пальцем пережимаю левую сонную артерию ниже пульсирующей опухоли и давлю что есть силы. Речь идет о жизни и смерти.

– Скорей кладите его на носилки, только не мешайте мне! Везите быстрее!

Правая рука продолжает зажимать сонную артерию. Левой я помогаю себе, чтобы усилить сжатие. И с облегчением замечаю, что кровотечение ослабевает, пульсация аневризмы прекращается.

Тони сохраняет железное спокойствие, словно чувствуя смертельную опасность. Пока его везут, мой палец постепенно немеет и теряет чувствительность. Еще из коридора я зову Лиенгарда. В испуге он бросается к нам. Поняв ситуацию, страшно бледнеет. В тот момент, когда Доблер приподнялся, аневризма разорвалась. Прорыв вызвал сильное артериальное кровотечение. Мой палец сдерживает поток крови, я не могу убрать его.

В конце концов Доблер оказывается на операционном столе. Он все понимает, его сознание нисколько не помутилось. Подготовительные меры его, конечно, успокоили, но видно, что он страдает. Верит ли Тони, что я могу ему помочь? Глаза у него закрыты, он лишь на мгновение приоткрывает их, чтобы с ужасом взглянуть на меня.

Коллеги уже вымыли руки и надели стерильные халаты. В мгновение ока шею Тони и мои руки смазывают йодом, его тело накрывают тканью. Я прошу Лиенгарда сменить меня, чтобы я мог подготовиться к операции. С противоположной стороны пальцами правой руки он сдавливает сосуд ниже моего большого пальца и таким образом позволяет мне медленно и осторожно убрать свой палец. Это удается, кровотечение не возобновляется.

Теперь нужно провести обезболивание. Об эфире не может быть и речи. Нельзя допускать состояния возбуждения во время начального этапа. Мы решаем начать с местной анестезии, а затем, если будет необходимо, перейти к плавному погружению в сон.

– Быстро шприц с однопроцентным раствором новокаина! – кричу я санитару.

Натянув резиновые перчатки, ввожу шприц сзади под длинную мышцу шеи, тем самым блокируя шейные нервы. По мере того как распространяется действие местного наркоза, я быстро мою руки, тем временем на меня надевают халат, протягивают новые резиновые перчатки. Наконец, все готово. Проверка на реакцию показывает, что анестезия наступила. С левой стороны шеи Тони ничего не чувствует. Большой палец доктора Лиенгарда не двигается с места. Я рассекаю шею с левой стороны вдоль длинной шейной мышцы и быстро, несмотря на то, что палец весьма мешает, продвигаюсь, следя за пульсацией, до нижней части сонной артерии. На артерию накладывается заранее подготовленная марля, затем она перевязывается. Теперь самая большая опасность миновала.

Доктор Лиенгард по-прежнему не убирает палец, так как опыт показывает, что в сонной артерии может возникнуть обратное артериальное кровотечение. Я прошу в верхней части раны отодвинуть длинную мышцу шеи в сторону, чтобы я мог добраться до огромного, но уже переставшего пульсировать отека, образовавшегося в месте разветвления сонной артерии. Это гораздо сложнее и требует много времени. Наконец, огромный сосуд и в этом месте выведен наружу. Оба расходящихся в стороны ответвления прочно перевязываются и перекрываются.

Вот теперь доктор Лиенгард может спокойно убрать свой онемевший палец. Он трясет рукой, которая от чрезмерного напряжения уже совсем не двигается. Первый этап операции прошел успешно. Мы с облегчением вздыхаем. Теперь я собираюсь пробраться к аневризме и отыскать отверстие в сонной артерии. Шарообразное образование целиком и с легкостью удаляется из раны. С нетерпением мы заглядываем вглубь. Точно, чуть ниже середины виднеется разрыв артерии. Из зияющей дыры кровь больше не идет. Артерия надорвана больше чем наполовину. Оставшуюся стенку сосуда можно оставить. Правда, разрыв очень широкий, но наложить шов возможно.

В просвет сосуда вставляется ветрен – устройство, препятствующее разрыву. Затем я с предельной точностью сшиваю артерию. Я снова рискую, но это удивительный, благословенный риск. Царит абсолютная тишина.

Как обычно, сначала накладываются два закрепляющих стежка, чтобы в правильном положении приблизить друг к другу края разрыва. Затем начинается утомительная и тонкая работа – стежок за стежком на расстоянии миллиметра на артерию накладывается шов. Нужно, чтобы внутренние слои сошлись точно и позже не произошло закупорки сосуда тромбом или кровяным сгустком.

Все проходит гладко. Шов закончен. Меня переполняет счастье. Теперь наступает решающая минута, когда нужно пустить кровь и проверить, прочно ли наложен шов, выдерживает ли он высокое давление. Всегда волнующий момент.

– Внимание, пускаем! – кричу я докторам. – Сейчас пускаем кровь!

Тотчас же под высоким давлением кровь устремляется в сонную артерию, это видно. Все возбуждены и напряжены. Огромный сосуд раздувается, шов растягивается до границы разрыва, но он выдерживает, выдерживает! Шов лег плотно, за исключением небольшой щели, из которой тонкой струйкой сочится алая кровь. Доктор Лиенгард уже собирается прижать артерию и снова перекрыть ее, но я останавливаю его:

– Оставьте, такие небольшие отверстия закрываются сами собой буквально за несколько секунд.

И точно. Струйка становится все тоньше, как будто постепенно выключают фонтан. Кровяной поток течет, шов теперь полностью закрыт, сосуд снова находится под нормальным давлением. Видно, что волна ровно проходит за линию шва. Доступ крови к мозгу свободен.

Я спрашиваю Доблера, чувствовал ли он боль, мы ведь даже не применяли эвипан. Он говорит, что ничего не чувствовал. Местной анестезии оказалось достаточно.

Мы закрываем рану, это очень быстро. Остается небольшая полоска, так как иногда еще продолжает течь кровь. Затем накладываем на шею повязку. На всякий случай Доблеру делают дополнительное переливание крови, хотя в этом и нет необходимости – губы у него покраснели, щеки порозовели.

Тони осторожно укладывают на носилки и перевозят на кровать. Мы провожаем его. После этого все чувствуют потребность расслабиться. Переговариваясь, мы направляемся в главный корпус, чтобы выпить по чашечке кофе.

В казино уже сидит, поджидая нас, ворчливый начальник доктор Теобальд Кнорре – совершенно один. Он ощущает себя хозяином ситуации: уже осведомился о ходе хирургического вмешательства, его информационная служба явно работает превосходно, и поскольку он очень заботится о своей военной репутации, то сразу же требует с меня подробный отчет о проделанной операции для предоставления в вышестоящие инстанции. Распознав его маневр, я мило улыбаюсь:

– Отчет об операции для вашей части может составить доктор Лиенгард.

Он начинает ругаться, но я не реагирую:

– Вы же знаете, что у консультантов есть не только право, но и обязанность сообщать об особых событиях непосредственно главному врачу армии и инспекции медицинской службы.

На этом вопрос исчерпан.

Время от времени мы навещаем нашего пациента. Мы постоянно готовы к тому, что любое осложнение может поставить под вопрос успех операции. Но нам повезло.

Только ночью положение неожиданно еще раз становится критическим из-за того, что в легких скопилось много слизи. У Тони начинается сильный приступ кашля, он того и гляди задохнется.

Снова все поставлено на карту, ведь, если после такого хирургического вмешательства не предоставить пациенту полный покой и не обеспечить неподвижность, шов может ослабеть из-за повышенного давления и разойтись. Однако и с этим удается справиться.

Утром следующего дня мы находим Тони бодрым и уверенным. На его лице вновь проступили ясные и четкие черты альпийца, тень страха рассеялась. Он улыбается мне, у него все хорошо. Блестя глазами, он произносит на своем неподдельном баварском диалекте: «Я хотел сказать вам «большое спасибо», господин профессор!»

Из Старой Руссы приходит телефонограмма о случае возникновения абсцесса головного мозга в результате того, что пуля застряла в теле. Мне предписан осмотр больного. Нелегко так скоро оставлять Тони, но раздумывать не приходится. Мы немедленно выезжаем.

Возвращение в Борки

Никак не получается забыть своего тяжелого поражения в Молвостицах, того ужасного случая с аневризмой подключичной артерии. По-прежнему стоит перед глазами мертвенно-бледный юноша, тело которого осталось лежать бездыханным на операционном столе. Даже успешная операция, сделанная Тони Доблеру, не может избавить меня от этого неприятного воспоминания и успокоить совесть.

Мы сворачиваем в небольшой перелесок на реке Шелони и останавливаемся перед нашей дачей. Из лаборатории тут же выходит Шмидт.

– Привет! – кричит он. – Мы вас уже ждем. Поздравляю с Тони Доблером!

– Что-что? – Я ошеломлен. – Вы уже знаете?

– Ну да, все только об этом и говорят. Кстати, я только что от главного врача. Наверху очень радуются тому, что вы его спасли.

– Это было не просто. Я вам позже с удовольствием все подробно расскажу. Между прочим, привез вам на исследование случай ранней аневризмы. Препарат уже законсервирован.

– Хорошо, обследуем. Потом можете посмотреть разрезы.

– А не могли бы мы с вами как-нибудь побеседовать о сосудистой хирургии? У вас найдется для меня немного времени?

– Конечно, заходите сегодня вечером в лабораторию.

И вот мы сидим в тишине лаборатории. И я безудержно рассказываю ему о своей трагической неудаче в Молвостицах. Шмидт, как всегда, трогательно пытается меня утешить:

– Такие случаи бывают у каждого хирурга. Значит, классический метод вас подвел, и теперь вы ищете новый путь. Что собираетесь делать?

– Сперва надо провести предварительные анатомические исследования. Идея есть, но я не знаю, осуществима ли она. Не могли бы вы предоставить мне возможность изучить еще раз на деле анатомию верхней передней области средостения и нижнюю зону шеи. Хочу найти лучший метод доступа.

Он охотно соглашается. Теперь можно работать дальше. Мне обязательно нужно найти новый путь, и поскорее.

Виганд

11 октября 1941 года. Вся земля со своими избушками, деревьями и дорогами неожиданно накрылась белой вуалью. Это почти чудо. Из туманной мглы бледного неба на землю опускаются огромные ледяные кристаллы. Ночью ударил мороз, влага превратилась в иней, земля обледенела и затвердела. Лужи и пруды затянулись тонким слоем льда. Словно картина в нежных, серебристых тонах.

Неторопливо и безостановочно падает первый снег. Наступает зима. На следующее утро ноги уже утопают в снегу, приглушающем звуки. С первого взгляда все вокруг кажется таким умиротворенным, бесконечно умиротворенным. Солдаты рады, что период распутицы подошел к концу, что дороги становятся твердыми и можно любоваться прекрасным зимним видом.

В Борках нас тянет на свежий воздух, на берег Шелони или в прозрачный лес. Чаще всего меня сопровождает Шмидт, но иногда мы отправляемся и с Вигандом на «вооруженные прогулки», как мы окрестили наши походы в окрестностях Борков.

Каждый зимний вечер можно увидеть что-то новенькое: то спасающуюся бегством дичь, то тетерева, то теряющиеся в снегу следы. Заслышав шорох, невольно останавливаешься. От губ в морозный воздух поднимаются белые облачка пара. Нам приходится замечать путь – слишком легко заблудиться в этом девственном лесу.

В последние дни Виганд мне не нравится. Он как-то изменился, щеки у него впали, лицо выглядит усталым. Против обыкновения он совсем немногословен. В конце концов я осведомляюсь: что с ним случилось, хорошо ли он себя чувствует? Он нехотя признается, что из равновесия его вывело ужасное переживание.

Во время последнего визита на левый фланг нашей армии ему пришлось лететь на самолете. От Новгорода машину начал преследовать истребитель. Пилот сразу же, почти пикируя, приступил к снижению. Едва машина села, они выскочили и, отбежав на небольшое расстояние, бросились ничком на землю, а вражеский истребитель изрешетил их самолет пулеметной очередью. Вспыхнуло пламя, раздался взрыв. Виганд и пилот спаслись. Однако, чудом избежав смерти, Виганд пережил серьезный шок.

Сегодня мы, как обычно, вернулись с прогулки по заснеженному берегу Шелони. Уже поздно вечером Виганд постучался ко мне в дверь, вошел и с досадой в голосе, но вместе с тем очень подавленно произнес:

– Не знаю, переживу ли я эту здешнюю зиму. Ноги уже совсем не согреваются по-настоящему.

Я настораживаюсь, вспомнив о его атеросклерозе:

– Вам следует рассказать об этом главному врачу, и поскорее. Подумайте: русская зима только начинается. До сих пор температура опускалась не намного ниже нуля.

– Не так-то легко это сделать, – ворчит он и досадливо пожимает плечами, стараясь не смотреть в мою сторону.

– Я понимаю, но вы все равно должны ему сказать. В тылу тоже можно приносить большую пользу, особенно если знаешь, что творится на фронте. Когда зима пройдет, вы ведь снова сможете вернуться к нам в армию.

– Когда зима пройдет… – произносит он странным тоном и покачивает головой, словно лучше знает. В его голосе слышится горечь. Погрузившись в глубокие раздумья, он уходит, оставив меня не менее задумчивым и обеспокоенным. Но с главным врачом Виганд так и не поговорил.

На следующий день после нашего разговора мы вместе разрабатываем новые предписания и составляем инструкции. Под вечер он, заметно взбодрившись, в превосходном расположении духа вместе с Форстером и Шмидтом отправляется в Шимск – поиграть в карты с приятелями из другой медико-санитарной части. Я остаюсь с командиром. Мы болтаем, пьем красное вино и слушаем, как обычно по вечерам, песню «Лилли Марлей», завораживающую, несмотря на свою банальность. Эту коротенькую сентиментальную песенку слушают солдаты на всех фронтах, друзья и враги. Она пробуждает в них чувства и на несколько минут заставляет забыть о страницах войны, исписанных кровью.

Виганд умер. Непостижимо, нет, я отказываюсь в это поверить!

Рано утром, когда я еще лежу в полудреме, внезапно распахиваются двери моей комнаты. Возле кровати стоит командир с бледным, пепельно-серым лицом.

– Что случилось, что такое? – Я вскакиваю с постели. – Русские прорвались?

– Нет… – Он не решается ответить, ему тяжело говорить. – Я должен сообщить вам ужасное известие. Профессор Виганд умер.

– Что? – Я тупо смотрю на него.

– Да, сегодня ночью. Совершенно неожиданно. В полевом госпитале Шимска.

– Но как такое возможно?

– С ним случился сердечный приступ. Утром его нашли мертвым в постели.

– Мертвым… о господи, это невероятно, просто ужасно.

Тут я вдруг вспоминаю, как он говорил, что у него всегда холодные ноги, больше совсем не согреваются. В памяти всплывают его слова о том, что он не знает, переживет ли здешнюю зиму. Вот и сбылось – он действительно ее не пережил.

Я быстро одеваюсь, вызываю автомобиль, и Густель везет меня в Шимск. Форстер и Шмидт все еще там. Форстер рассказывает, что вечером за игрой Виганд вдруг заявил, что чувствует себя не очень хорошо.

– Мы сразу же отвели его в спальню и уложили в постель. Я обследовал его. Типичный приступ стенокардии. К счастью, при мне были кое-какие лекарства, я сделал ему внутривенную инъекцию. Мучительные боли в сердце утихли, страх смерти тоже прошел. Виганд почувствовал облегчение, даже в свойственной ему саркастической манере выразил мне признательность за оказанную помощь. «Вот уж не подозревал, что терапевты тоже на что-то способны, – сказал он. – После вашего укола мне действительно стало лучше».

Виганд остался лежать и заснул. Какое-то время Форстер дежурил возле него, затем незаметно вышел и отправился к остальным. Приятели были настроены оптимистично, Форстер – напротив. Он понял, в какой опасности находится Виганд, и был настроен скептически. «Еще неизвестно, переживет ли Виганд эту ночь», – сказал он.

Тогда у всех пропало желание продолжать игру. Они отправились спать, вчетвером в одной комнате. Виганд спал крепко, дыхание было ровным. Ночь прошла спокойно. Лишь один раз, уже под утро, Шмидт в полусне услышал глубокий вздох, прозвучавший как усталый стон, но тогда это не проникло в его сознание. Рассвело, все проснулись – все, кроме одного. Один не двигался – Виганд. Форстер, забеспокоившись, подошел к его постели, осмотрел его и заглянул в открытые остекленевшие глаза. Он начал его трясти, но Виганд больше не реагировал.

Виганд, наш коллега Виганд умер. При вскрытии Шмидт выявляет запущенный атеросклероз и недавний инфаркт.

15 октября мы идем хоронить Виганда. Бескрайние пустынные просторы покрыты глубоким снегом, земля от мороза окаменела. С севера дует ледяной, пронизывающий ветер. На небольшом солдатском кладбище Шимска мы выстраиваемся вокруг свежевырытой могилы, перед которой стоит гроб, покрытый военным флагом. Сверху лежит стальной шлем. Мы мерзнем. Но нам холодно не столько от мороза, сколько от мысли, что приходится хоронить его здесь, вдали от родного дома, оставлять лежать в одиночестве, покинутым Богом и людьми. Мы ждем генерала Буша, который сообщил, что будет присутствовать при погребении. Он появляется со спутником и произносит на могиле краткую теплую речь. Потом говорит главный врач армии. Он восхваляет достоинства Виганда и его заслуги перед армией как хирурга-консультанта. Полевой священник читает молитву. Раздается команда, гремит салют, все отдают честь.

После этого наступает тишина… абсолютная тишина.

Приговор

15 октября 1941 года решается исход Второй мировой войны. Однако никому из нас об этом еще ничего не известно. Некий доктор Зорге, член немецкой миссии в Токио, законспирированный союзник красных, 15 октября 1941 года передает в Москву сообщение о том, что в соответствии с тайным решением японского военного штаба Квантунская армия не будет вторгаться на территорию России, а повернет на юг. Таким образом Япония хочет избежать конфликта с Советским Союзом, несмотря на заключенный с Германией пакт против красных.

Теперь у Сталина развязаны руки. Он может отвести два миллиона человек из Маньчжурской Дальневосточной армии от границы, которая больше не находится под угрозой, и по Транссибирской магистрали из Владивостока через Читу, Новосибирск и Москву переправить их на Западный фронт и бросить в бой против немцев.

С вводом в строй этих двух миллионов сибиряков начинается печально известная зимняя битва на востоке. Вместе с ними против нас объединяются холод и снег.

Вопреки всем правилам

После смерти Виганда мне пришлось взять под свою ответственность его зону в северной части фронта, вплоть до Ленинграда, и вся хирургическая ответственность за тридцать наших дивизий легла на мои плечи. Непосильная, сводящая с ума задача.

В ночь с 16 на 17 октября раздается телефонный звонок. Голос с баденским акцентом кажется мне знакомым. Славный хирург доктор Генрих, родом из Даугавпилса, звонит из лазарета в Уторгоше. Он чрезвычайно взволнован.

– Что случилось, Генрих? – спрашиваю я. – У вас несчастье?

– Да, большое несчастье. У нас здесь лежит молодой врач с огнестрельным ранением бедра. Состояние крайне тяжелое. У него артериальное кровотечение, но непонятно откуда. При всем желании во время обработки раны я не сумел найти кровоточащий сосуд. Гемоглобин постоянно падает. Следует ли нам перевязать глубокую артерию бедра, femoralis, или же ампутировать ногу?

– О господи, – шепчу я еле слышно. Надеюсь, он меня не слышал.

В телефонную трубку я кричу что есть мочи:

– Не ампутировать! Делайте переливание крови, пока я не приеду. Мы выезжаем немедленно. Конец связи.

Уторгош расположен недалеко от нас. Однако добраться до него ночью по обледенелым дорогам с их чертовыми снежными заносами и к тому же сквозь ледяную завесу, которая постоянно зарисовывает окна автомобиля ледяными узорами, – это далеко не мелочь. Я вызываю Густеля. Просыпается комендант. Узнав, куда я должен ехать, он не находит покоя, пока не посылает вместе с нами вооруженного сопровождающего. Мы незамедлительно выезжаем и еще до рассвета, уставшие, прибываем на место. В Уторгоше нас ждут с нетерпением.

– Как дела, Генрих? Он еще жив?

– Да, но едва-едва держится.

Мы тотчас идем в палату к тяжело раненному младшему врачу. Он лежит один. Его восковая бледность, узкие бескровные полоски губ, резкие морщины на лице, выражающие боль и страдания, – все эти признаки быстрого угасания повергают в ужас. Меня до глубины души потрясают зловещие симптомы, отпечатавшиеся на таком юном лице. Младший врач настолько слаб и апатичен, что едва может говорить. Повязка мокрая, вся пропиталась ярко-красной кровью.

Нужно срочно что-то делать, иначе он погибнет. Осторожно снимаем бинты, из места входа и выхода течет кровь. Однако его в высшей степени опасного для жизни состояния это еще не объясняет. Здесь что-то не так. Очевидно, у него внутреннее кровотечение в тканях.

Речь идет о серьезном повреждении бедра с переломом бедренной кости. Пуля вошла сзади, раздробила кость и вышла наружу с внутренней стороны бедра – как раз в том месте, где находятся крупные сосуды. Повреждение артерии femoralis?*[20] Нет, иначе раненый наверняка погиб бы на месте от кровотечения из открытой раны.

В общем-то, конечно, ампутация, в этом нет никаких сомнений, но внутренне снова и снова отчаянно продолжаешь сопротивляться такому решению. Нет, я не хочу отнимать у юного коллеги его ногу и на всю оставшуюся жизнь оставлять его калекой. Я не хочу, просто не могу. При этом я осознаю, что мое поведение в принципе противоречит классическим правилам военной хирургии. Серьезно поврежденную ногу с подобным кровотечением следовало бы ампутировать ради сохранения жизни раненого. В молчании мы стоим вокруг его постели, пока я пытаюсь найти правильное решение. В этом мне помогает сам раненый. Он слабо шепчет:

– Господин профессор, я лучше умру, чем потеряю ногу. Моя девушка… Ведь я помолвлен.

У него срывается голос. Он поворачивает голову набок, чтобы мы не видели, как от отчаяния у него на глаза наворачиваются слезы.

– Доктор, – обращаюсь я к нему, – зачем же сразу так пессимистично думать? Мы не собираемся с ходу ампутировать твою ногу, вовсе нет. Но ты должен предоставить мне свободу, ты же сам врач и должен это понимать.

Ну что же мне делать? Должен быть какой-то выход, нельзя просто так его обманывать, поэтому деловито, твердым тоном я говорю:

– Теперь внимательно выслушай меня. Сначала мы выведем наружу большую бедренную артерию и тщательно осмотрим ее. Может быть, повреждена одна или другая отходящая от нее артерия. Если нужно будет перевязать артерию, тогда мы подождем, что будет дальше. Может быть, удастся наложить артериальный шов.

Я говорю это лишь для того, чтобы вселить в него надежду; никто из нас в это не верит.

Он в отчаянии смотрит на покрывало и ничего не отвечает. В конце концов я тороплю его и спрашиваю напрямую:

– Мне можно оперировать?

– Да, господин профессор, – тихо отвечает он, мужественно вверяя себя своей судьбе. – Сделайте все возможное, чтобы сохранить мне ногу, – умоляет он, – пожалуйста!

Мы велим санитарам готовить его к операции. При его в высшей степени ослабленном состоянии наркоз может быть только очень поверхностным. Он спокойно засыпает, минуя стадию сильного возбуждения и сопротивления. Хватит и умеренного расслабления. Проводится переливание крови, пациент получает достаточное количество кислорода. Я делаю длинный разрез вдоль портняжной мышцы; под ней проходит большая бедренная артерия. Налившаяся кровью мышца разорвана в клочья и разделена посередине. Два оторванных конца разошлись в разные стороны вверх и вниз. Канал сосуда тоже весь пропитан кровью. Именно поэтому не так-то просто отыскать глубокую артерию. Осторожно я освобождаю ее из оболочек, ожидая обнаружить повреждение, но не тут-то было. Разрез виден лишь в расположенной рядом большой вене, из которой струится темно-красная кровь. Она в мгновение ока сшивается тончайшими шелковыми нитями. Это лучше, чем перевязывание. Главная бедренная артерия на самом деле в порядке. Значит, кровь течет из какого-то другого сосуда, может быть, из глубокой артерии бедра, которая разветвляется в мышечной массе. Для нас это гораздо неприятнее.

Проникая все дальше, в самую глубь стреляной раны, я нащупываю раздробленную берцовую кость, за которой и находится огромная разрушенная полость, где кровяные сгустки и разорванные ткани образовали невообразимую смесь. Итак, теперь ясно, что кровотечение началось выше области ранения. С помощью длинных, затупленных крючков мы раздвигаем края раны и удаляем оттуда сгустки крови и остатки тканей. Затем заглядываем внутрь. Откуда-то продолжает сочиться ярко-красная кровь. Как же в этом месиве отыскать кровоточащий сосуд, окончание которого наверняка затерялось где-то в глубине?

– Доктор, – говорю я, обращаясь к Генриху, – думаю, нет смысла здесь искать. Нужно вывести наружу и перекрыть артерию.

Итак, я берусь за дело и разрезаю ткань до самого паха. Затем прощупываю главную артерию до места ее разветвления. Мы быстро обнаруживаем поврежденный сосуд и дважды перевязываем отходящую femoralis profunda,*[21] включая также все попадающиеся нам на глаза кровяные сосуды, – для большей надежности. Ведь это единственный и последний шанс сохранить ногу. Если кровотечение не прекратится, придется перевязывать главную артерию, что уже, без сомнения, будет означать ампутацию ноги.

Какое-то время мы напряженно наблюдаем за раной, ярко-красные капли крови уже не проступают, поток иссяк. Мы ждем еще десять минут; ну вот, теперь совершенно ясно, что кровотечение остановлено. Поскольку сосудистая система вновь замкнута, значительно увеличивается темп кровообращения. Состояние пациента улучшается на глазах, словно по волшебству. У парня появляется румянец. Неужели кризис преодолен? К нам уже возвращается уверенность. И нежно-розовый свет зарождающегося восхода дарит луч надежды. Но в атмосферу глубокой радости и блаженства врезаются мои предостерегающие слова: «Только не надо думать, что мы уже выиграли и кризис миновал. Достаточно малейшего заражения в области ранения, и придется делать ампутацию».

Операция подходит к концу, нога перевязана, ей придают неподвижное положение.

После такого ответственного хирургического вмешательства я не могу себе позволить сразу уехать в Борки. Мы остаемся с нашим младшим врачом, и, надо сказать, не напрасно, потому что уже через два часа после начала переливания крови начинаются тяжелые шоковые явления из-за непереносимости чужеродного белка переливаемой крови. Юноша снова мертвенно бледнеет, пульс почти исчезает, лоб покрывается холодным потом, по телу пробегает озноб. Снова жизнь пациента в смертельной опасности. Мы стимулируем кровообращение, вводя внутрь инъекции с растворами поваренной соли и глюкозы. Второй раз всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами мы отчаянно боремся за его жизнь. Наконец, его состояние действительно улучшается. Он просыпается, начинает разговаривать, ощупывает свою ногу. Она на месте. Счастливый, он опускается на подушки и засыпает глубоким сном. Поочередно мы дежурим у его кровати.

На следующее утро молодой коллега выглядит уже совсем по-другому. Мертвенная бледность и болезненность постепенно исчезают с его лица, и под вечер я решаю возвращаться в Борки.

В лунном свете машина почти бесшумно катится по снегу. Вскоре мы приближаемся к мосту через речку Мшагу, высоко над которой, на холме, возвышается церковь. Неожиданно нас окутывают клубы странного дыма. Густелю приходится значительно сбавить скорость. От разрывов гранат две недели назад в этом перелеске загорелся торф; из-под снежного покрывала по-прежнему вырываются языки пламени. Столбы дыма прорываются тут и там и тянутся между голыми заснеженными деревьями над ровной землей и дорогой. Необычные вещи творятся в этом странном краю!

Наконец, пожары остаются позади, а впереди, в лунном свете, точно фата-моргана, предстает великолепная церковь. Каждый раз содрогаюсь, как вижу ее. Ледяная поверхность реки, через которую мы проезжаем, искрится волшебными бликами света.

Борки, расположенные в глубине заснеженного леса, внушают глубокий покой. Лишь в глубине души меня все еще терзают мучительные сомнения. Выживет ли молодой врач? Сохранит ли он свою ногу… для своей девушки?… Или?…

Ногу удалось сохранить.

Хирург-пациент

Десять градусов мороза. Не переставая, валит снег. Наша северная группа в двух местах пересекла реку Волхов и возвела предмостные укрепления. На юге наши люди должны были занять озерное плато и Валдайскую возвышенность. Достигнут берег огромного озера Селигер, но что же с взятием Валдая? Нет, это всего лишь слухи, лишь мечты, которым не суждено стать реальностью.

К югу от Ладожского озера располагается 42-я русская армия с восемью-девятью дивизиями. Вероятно, несмотря на зимний холод, в волчьем логове штаба решили взять эту армию в окружение, перейдя к смелому наступлению.

За ночь Шелонь замерзает. Ярко сверкает зеркальная ледяная гладь, над которой веет снежная пороша. День спокойно проходит в работе над инструкцией по предотвращению и лечению газовой гангрены.

Ночью я вдруг просыпаюсь от мучительных, острых болей внизу живота с правой стороны. Я верчусь с боку на бок, но боли не утихают. Тут что-то не ладно, однако еще не ясно, что со мной. В конце концов, разозлившись, я одеваюсь в надежде, что мне поможет движение. Когда я выхожу из дому, часы показывают, наверное, два часа ночи. По снежным сугробам бегу к берегу Шелони. На фоне ясного неба и полной луны застыл ледяной морозный воздух. Боль не ослабевает, а, наоборот, становится все острей. Холод обжигает лицо и проникает во все тело, а мне становится только хуже. Выбившись из сил, дрожа от мороза, я возвращаюсь обратно, ложусь и в изнеможении засыпаю на несколько мгновений, пока снова не вскакиваю от резкой боли. Форстер, спавший в том же самом помещении, ночью ничего не заметил. Когда он просыпается, я прошу его обследовать меня. Он полагает, что это, вероятно, почечная колика. Скорее всего, острый аппендицит, думаю я про себя, потому что с почками у меня никогда ничего не случалось. Что же будет, если после смерти Виганда еще и я выйду из строя?

По совету Форстера мы выжидаем некоторое время. Боль не утихает. Вечером температура поднимается выше 38 градусов. Живот напряжен. Я с яростью сжимаю зубы, но это ведь не поможет. Дело дрянь. В санитарном фургоне меня везут в военный госпиталь в Сольцах. Просто отвратительно ехать в такой тряске. Бедные раненые, проносится у меня в голове, чего им только не приходится выносить!

Старшего врача хирургической университетской клиники уже предупредили. Он должен обследовать меня и при необходимости оперировать. Мы хорошо знаем друг друга. Санитары проносят меня на больших носилках через крыльцо русского кинотеатра, расположенного неподалеку от взлетной площадки города Сольцы. Мы минуем огромный зрительный зал, заставленный кроватями. На нас тут же обращают внимание. Здесь находятся восемьдесят тяжело раненных солдат. Многие из них молятся вслух, жалобно завывают, стонут и причитают: «Misericordia! Misericordia… Maria…»[22]Их жалобный вой не смолкает ни на секунду. Почти у всех раны сильно гноятся. Насколько жестоки и страшны испанцы в бою, настолько же, раненные, они напоминают плаксивых детей.

Через массу стенающих людей санитары вносят меня на сцену кинотеатра, отделенную от зала занавесом. Заходит хирург. Он обследует меня. После чего медлит и не может решиться сразу же оперировать. Может быть, ему не хватает уверенности в себе? Боится оперировать «большую шишку» – ведь именно так воспринимают хирурга-консультанта.

Быть высокопоставленным пациентом хуже всего! С обычным больным хирургов ничто не сдерживает, они действуют целеустремленно, четко и смело, но стоит на операционный стол попасть какой-нибудь знаменитости, на них нападает страшная нерешительность. На карту поставлен престиж, врачебная практика. «А, это тот самый, который угробил президента Н.», – начнут говорить повсюду. Август Бир[23] однажды с улыбкой рассказывал своим студентам на семинаре: «Если у меня когда-нибудь случится приступ аппендицита, лучше я отправлюсь в зоопарк, улягусь на скамейку и буду ждать, пока меня кто-нибудь не подберет и не отвезет в травмопункт. Какой-нибудь доктор прощупает мой живот и скажет: «Ara, y него аппендицит!» Мне сделают операцию, и я выздоровею. В противном случае все примутся ахать: «Да это ведь знаменитый тайный советник Бир, его непременно нужно везти к Зауэрбруху». Но пока его разыщут, червеобразный отросток успеет разорваться, и у меня начнется перитонит – воспаление брюшины. В конце концов, Зауэрбрух сделает-таки мне операцию, после которой меня останется только похоронить».

Около десяти часов вечера боли значительно усиливаются, область живота с правой стороны сильно вздувается. Я прошу позвать коллегу. Он очень милый человек, но я сразу замечаю, что он по-прежнему не намерен делать операцию. И мне приходится брать инициативу в свои руки.

– Послушайте, господин обер-лейтенант медицинской службы! Вы немедленно разрежете мне живот. Это служебный приказ. Ответственность за операцию беру на себя. Вам ясно?

Я говорю это без злости, со свирепым юмором. Он меня правильно понимает и отвечает:

– Слушаюсь, господин капитан!

На этом разговор окончен. Если бы не сильные боли, я бы громко рассмеялся.

– Еще одно, доктор. В начальной стадии наркоза сделайте мне внутривенную инъекцию раствора скополамина. Мне его действие пока не знакомо. А вообще-то я испробовал на себе почти все обезболивающие.

И снова обер-лейтенант бодро отвечает:

– Слушаюсь, господин капитан!

Кажется, он преодолел свою робость. Мне делают инъекцию скополамина. Чрезвычайно приятное ощущение. Легкое головокружение совсем не раздражает. В своем сумеречном состоянии я еще могу говорить и отвечать на вопросы. Через полчаса за мной приезжают санитары, перекладывают меня на носилки и снова проносят между рядами жалобных испанцев из Голубой дивизии, которые смотрят на жертву, точно ее ведут на смертную казнь. Громкие вопли стихают. Меня несут в помещение, облицованное кафелем, – в большой туалет кинотеатра. Наши люди вычистили его и оборудовали под операционную.

Форстер и Шмидт, два преданных друга, приехали из Борков, чтобы присутствовать при операции. Небось хотят узнать, как выглядит советник изнутри! Я еще успеваю сказать Форстеру заплетающимся языком:

– Сделайте одолжение, точно следите за моими словами.

После этого я ничего не помню. Врач возился с моими кишками, наверное, часа два.

На следующее утро я просыпаюсь без ощущения тошноты или позывов к рвоте. И с удивлением обнаруживаю, как трудно двигаться даже после такого незначительного хирургического вмешательства. Мышцы живота совсем не функционируют, они отключились. Такое ощущение, будто кто-то ударил тебя по животу огромным молотком. Мозг в абсолютном порядке. До моего сознания долетают монотонные жалобы и молитвы испанцев: «Misericordia! Misericordia… Maria!»

На третий день после операции температура неожиданно поднимается до 39 градусов. У меня возникает мысль, что все-таки мне суждено умереть от воспаления брюшной полости и, подобно многим другим, оказаться погребенным среди одиночества пустынных просторов холодной российской земли. Какая безрадостная картина! Но и с этим мы справляемся.

Через четыре дня после операции я уже могу самостоятельно вставать. Я как раз сижу на краю кровати, как вдруг внезапно из-за занавески появляется главный врач армии. Он предлагает мне переселиться к друзьям в Борки. Там я быстрее поправлюсь, нежели здесь. А во время периода выздоровления можно поработать над новыми инструкциями.

Так тому и быть. 2 ноября меня отвозят обратно в Борки.

Крестьянин

Земля укрыта глубокими сугробами, ветви сосен прогибаются под тяжестью снега. На этом фоне выделяется зеркально гладкое ледяное покрывало Шелони. Работа над инструкциями по лечению гангрены, обработке легочных ранений, применению сульфаниламидных препаратов продвигается вперед. Главной проблемой на сегодняшний день становится обморожение. Появились сообщения о первых случаях.

Однажды, во время утренней прогулки, мой взгляд случайно падает на покрытую прозрачным льдом реку. От противоположного берега, где расположены домики, вдруг отделяется какой-то силуэт – мужчина, крестьянин. Он закутан в меха, на голове у него шапка-ушанка. Валенки обмотаны каким-то тряпьем. Осторожно он ступает на лед и шаг за шагом приближается к середине реки. Русский старик с длинной бородой в правой руке держит длинную палку с загнутым концом. Этот человек точно провалится, думаю я, ведь лед еще совсем тонкий. Меня уже беспокоит такое безрассудство. Может, окрикнуть его?

Старик скользит по ледяной поверхности. Наклонившись вперед, словно высматривая что-то, он напряженно глядит на лед. Интересно, чем он занят, что ему нужно? Может, просто хочет перебраться на другой берег кратчайшим путем? Он ведет себя так странно, что я решаю понаблюдать за ним. Вдруг русский резко поднимает свою палку и с треском бьет ею по льду прямо перед собой. Далеко по реке разносится гул. Не двигаясь, старик смотрит под ноги. Затем внезапно стремительно перебегает вниз по течению к тому месту, которое еще не затянулось льдом, и останавливается в ожидании. Вдруг на поверхность воды всплывает серебристое рыбье брюхо. Длинным багром старик вытаскивает оглушенную рыбину.

Теперь мне становится ясно, что этот крестьянин высматривал подо льдом рыбу. Заметив добычу, он бьет точно над ней палкой по льду. Оглушенную рыбу медленно сносит вниз по течению, к открытому месту реки, где она и всплывает кверху брюхом.

Ларрей

По вечерам мы все вместе собираемся в небольшой теплой комнате, в нашем клубе, за длинным и узким столом. Стулья сделаны из березы нашими людьми. Звучит песенка белградского постового. Каждый предается своим мыслям. Кто-то беспокоится о семье, оставленной на родине, другие думают о наших ребятах на передовой, которым приходится ночь за ночью выдерживать ледяной холод и северный ветер. Одна мысль об этом повергает нас в отчаяние, мы же знаем, что они по-прежнему одеты в свои уже износившиеся летние вещи. По всей видимости, наше командование считало войну с Россией лишь прогулкой, которая закончится не позднее осени. Многие не рассчитывали воевать зимой. Поэтому они не успели своевременно подготовить армию к русским морозам. Именно это приводит нас в страшное бешенство. Кажется, там наверху не знают или игнорируют тот факт, что у человеческого организма есть свои пределы возможностей.

А наши солдаты выполняют свой долг безропотно и ожесточенно. Сидят в снежных окопах, одетые в свои скудные обноски. День и ночь следят за каждым движением на вражеской стороне, в то время как их конечности медленно отмерзают. Они питаются ледяными продуктами, черствым хлебом, который не раскусишь. Хлеб приходится раскалывать на кусочки и согревать их в кармане. Многие не переносят замороженных продуктов, повреждая себе слизистую желудка. Зимних проблем становится все больше. Отмороженные конечности отмирают, а банальные ранения приводят к смерти в результате замерзания.

Когда незащищенная ладонь соприкасается с холодным металлом – с карабином, пулеметом, артиллерийской пушкой, – она моментально примерзает, и, если ее оторвать, на металле останутся куски кожи. Стало невозможно пользоваться оружием или носить гранаты без перчаток, но наши шерстяные перчатки никуда не годятся – уже через несколько дней ткань рассыпается. Солдаты на передовой не могут помыться, привести себя в порядок. Они жутко истощены – мы видим это по раненым с их торчащими ребрами. Но они держатся. Мы предчувствуем, что эти жертвы будут напрасными.

В который раз мы обсуждаем с Форстером и Шмидтом многочисленные обморожения. Никто из нас раньше никогда не сталкивался с настолько тяжелыми последствиями.

До глубокой ночи сидим при треске горящих березовых поленьев, пьем старое французское красное вино, и я рассказываю о боях в Вогезах зимой 1914–1915 годов и последовавшей катастрофе. История подходит к концу, воцаряется гробовое молчание, в воздухе сгущается ужас. Каждый осознает, что еще предстоит нашим ребятам.

Проблема переохлаждения и обморожения постоянно занимает мой ум. Она не оставляет меня в покое. На следующий вечер я пораньше удаляюсь из компании друзей, чтобы почитать старую книгу с уже пожелтевшими страницами, оставшуюся после Виганда. Это третий том сочинений личного хирурга Наполеона, знаменитого барона Ларрея, чьими учениками в общем-то стали мы все. Он сопровождал великую армию до Москвы и как врач пережил все тяготы и лишения во время отступления, переправу через Березину и жуткий мороз в Польше. Корсиканец считал его самым добродетельным человеком, которого он встречал в своей жизни. При свете свечи я перелистываю страницы и нахожу главу «О сухой гангрене и гангрене после обморожения».

Записки возбуждают мое воображение. Меня захватывают не только неординарные наблюдательские способности врача, но и его талант, несмотря на изящество стиля, описывать все происходящее столь драматично.

Мысленно я отправляюсь в путь вслед за Ларреем, безмолвным сопровождающим, вместе с великой армией, которая в июне 1812 года выстроилась по линии Люблин – Варшава – Кенигсберг. Тогда территория от Риги и Вильнюса вплоть до Гродно была занята русскими. Наполеон лично взял на себя командование крупнейшей армией и вдоль Даугавы через Витебск, Бородино, без флангового прикрытия, отправился маршем прямо на Москву и штурмом взял полыхающий город. Его армия в начале похода составляла 225 000 человек. После тяжелых потерь из горящей Москвы отступало уже 80 000. Когда же император 23 ноября добрался до Смоленска, осталось только 45 000. Наполеон рассчитывал, что в Смоленске, где находились склады с провизией и запасами, его армия перезимует. Однако город был настолько переполнен ранеными и заразными больными, а склады разграблены, что Наполеон был вынужден продолжать отступление. И во время мучительного похода через Борисов и печально известной переправы через Березину по перегруженному мосту великая армия пережила ужасающую катастрофу.

Точно сообщается о температуре воздуха, поскольку Ларрей, своеобразный человек, поверх своей голубой униформы всегда носил градусник и каждый день записывал показатели.

«Голод и холод – самые ужасные страдания, которые пришлось испытать армии во время отступления, – пишет он. – Солдаты шли непрерывным маршем в строю, и те, кто не мог больше выдерживать темп, выбывали из колонны и шли с краю. Но, предоставленные самим себе, вскоре они теряли равновесие и падали на заснеженные обочины российских дорог, после чего уже с трудом могли подняться. Их конечности мгновенно немели, они впадали в оцепенение, теряли сознание, и в считанные секунды заканчивался их жизненный путь. Часто перед смертью наблюдалось непроизвольное мочеиспускание, у некоторых открывалось носовое кровотечение».

В другом месте он пишет:

«Вся армия постоянно находилась в биваке. Лишь с большим трудом можно было спастись от воздействия смертельного холода, этой сокрушительной силы. Сначала мороз поражал животных, лишенных своих попон. На каждом шагу валялись мертвые лошади. В тех местах, где делался привал, их было особенно много. В основном они умирали ночью.

Люди, лишенные всяких шуб, пальто и меховых накидок, отдохнув буквально несколько минут, не могли больше двигаться. Молодые люди, более подверженные сну, полегли в огромном количестве. Прежде чем эти несчастные умирали, они бледнели, погружались в своего рода оцепенение, едва могли говорить, частично или полностью утрачивали способность видеть. В таком состоянии некоторые из них еще какое-то время продолжали идти, поддерживаемые своими друзьями и товарищами. Затем наступало мышечное бессилие, люди шатались как пьяные, силы все больше и больше оставляли их, пока они, в конце концов, не падали замертво».

Так и видишь, как, сопротивляясь снежным бурям, утопая в сугробах, гонимые казаками, плетутся по дороге гренадеры. Перед моими глазами предстает образ Ларрея, как он дважды переправляется через пресловутый мост через Березину, чтобы помочь раненым. Гренадеры его знают, они уважают и почитают его и, несмотря на натиск толпы и страх смерти, с благоговением уступают дорогу седовласому человеку.

Какая сцена! Буквально видишь каждую деталь. А дальше идут слова, имеющие решающее значение:

«Если конечности согреваются при постепенно возрастающей температуре, то предрасположение к возникновению гангрены исчезает, и деятельность органов возобновляется естественным путем. Если же переход к высоким температурам происходит внезапно, то поврежденные места застывают и сосуды полностью утрачивают свою эластичность. Наступает состояние онемения. Иногда сосуды лопаются. Возникают трещины, разрывы, начинаются кровотечения. В сосудах нарушается кровообращение, жизненные силы уходят. Затем по характерным признакам можно распознать гангрену.

Горе, если тот, у кого уже угасли жизненные функции в верхних частях тканей, внезапно заходил в прогретую комнату или приближался к сильному пламени. В отмороженных конечностях сразу же начинала развиваться гангрена, причем с огромной скоростью, прямо на глазах».

Именно поэтому Ларрей растирал обмороженные конечности снегом. А что же делать нам? Никто не знает.

Гренадеры маршировали по снегу все дальше и дальше, хотя их отмороженные ноги уже ничего не ощущали, но пока работали икроножные мышцы, они продолжали идти. Наконец, они дошли до бивачного костра и собрались погреться. Ларрей маршировал вместе с ними и остановился недалеко от костра. То, что происходило, он описывает так:

«Я видел, как некоторые солдаты, у которых окоченели ноги, внезапно бросались в огонь. Они больше не ощущали своих ступней и икр; от жары ткани тут же отмирали, люди беспомощно падали вперед прямо в пламя и сгорали».

Меня все сильнее охватывает ужас, я не могу читать дальше. Свеча сгорела, в холодной комнате стало темно и уныло.

Снова в пути

Семь спокойных дней, проведенных в Борках, прошли недаром. Я быстро поправляюсь и снова могу отправляться в путь.

Форстер обнаружил в одном из лазаретов в Сольцах двоих мужчин, страдающих от каузалгии – страшного состояния непрекращающихся болей, которое наступает после обморожения или ранения и может довести больного до самоубийства. Мы обсуждаем эту странную клиническую картину. Он хочет показать мне пациентов, поскольку не вполне доверяет им, боится, что они симулируют. Да и необходимость в операции может возникнуть.

Мы отправляемся в лазарет, и мне показывают страдающих больных. После обследования приходится подтвердить диагноз Форстера. Операцию нельзя проводить сразу же, первым делом надо попытаться блокировать нервы.

Мы еще беседуем. Вдруг один из хирургов между делом замечает, что у некоторых пациентов прижженные раны.

– Как прижженные? Я должен немедленно на них посмотреть. Откуда они прибыли?

Он не знает. Но дает распоряжение, чтобы раненых доставили в перевязочную. С отвращением мы осматриваем результаты этого прижигания. На мышцах отчетливо видны струпья от ожогов. Кожа тоже обожжена и покрыта пузырями. Распространяется скверный гнилостный запах, раны сильно гноятся. Омертвевшие ткани отслаиваются.

– Доктор, это просто омерзительно! Да кто же практикует такой бессмысленный, жестокий метод? Нужно срочно установить, из какого перевязочного пункта или лазарета они поступают. Очевидно, врач не понимает, какой вред он наносит своим прижиганием. Проклятый живодер, – слетает с моего языка.

Младший лейтенант медицинской службы приносит нам карты с историями болезней. Мы выясняем, что все эти люди поступили из одной и той же дивизии, из полевого лазарета, расположенного недалеко от Новгорода. Важная информация.

– Пожалуйста, фиксируйте все случаи ожогов! Я скоро снова приеду, – говорю я на прощание.

Голубая дивизия

Подразделения испанской Голубой дивизии маршируют через Борки по направлению к линии фронта, протянувшейся по Ильмень-озеру у Новгорода. Черноволосые испанцы одеты в новенькую немецкую униформу. Каждое орудие, прибор, каждая артиллерийская пушка сверкают новизной, но, несмотря на это, войско производит довольно странное впечатление. Худощавым испанцам не слишком подходит немецкая форма, мундиры широки, каски косо висят. Эти люди ведут себя гораздо скованнее, чем наши бравые солдаты. В лесу около Борков они делают привал. Тут же вспыхивают бивачные костры, и закутанные в войлок силуэты обступают пламя со всех сторон, чтобы согреться. До глубокой ночи они распевают свои песни.

Голубая дивизия – войско диких, отчаянных головорезов. Эти парни идут в бой не с автоматами или карабинами и не ждут, пока заработает артиллерия. Они подпускают русских поближе, взрывают перед наступающими рядами ручные гранаты, а затем выскакивают из окопов и набрасываются на русских с ножами и мачете,[24] перерезая им глотки. Кроме всего прочего, эти парни прихватывают все, что плохо лежит, и ни одно существо женского пола не может от них уберечься.

Полевой госпиталь испанцев находится к северо-западу от Новгорода на озере Ильмень. Нам нужно установить с ним связь, и я отправляюсь туда. Впервые в Шимске мы сворачиваем на север – в район, за который отвечал Виганд, – и продвигаемся по направлению к Новгороду. Вскоре машина въезжает на бревенчатый настил протяженностью двадцать километров. Поездка превращается в сплошное мучение, я чуть не теряю сознание. То и дело я вынужден просить Густеля ненадолго остановиться, чтобы мне передохнуть. Я чувствую себя из рук вон скверно. От этой тряски раздражается брюшная полость. Кроме этого, нас жестоко терзает холод.

Вскоре автомобиль катится по улицам Новгорода, древнего ганзейского города, в центре которого возвышается кремль с прекрасными церквями. К сожалению, большая часть зданий разрушена, даже кремль сильно поврежден. Однако вид города, за крепостными стенами которого скрываются казармы царской эпохи, по-прежнему производит сильное впечатление. Его гигантские архитектурные сооружения передают ощущение величия и могущества древней империи. Когда-то в здешнем гарнизоне располагались элитные полки.

Новгород находится под постоянным обстрелом. Линия фронта едва ли в четырех километрах. Недалеко от города, в Григорове, мы обнаруживаем полевой госпиталь Голубой дивизии. Пятьдесят тяжелораненых, под наблюдением двух молодых и энергичных испанских хирургов, по-прежнему находятся здесь, многих уже переправили в Сольцы. Мы беседуем по-французски. Оба доктора поведали мне много интересного и познавательного о своем опыте во время испанской революции, когда шли тяжелые бои с интернациональными бригадами. Они накопили уже довольно богатый опыт в обработке ран жидким пронтозилом – сульфаниламидным препаратом. Кажется, с его помощью они добились больших успехов, что конечно же укрепляет меня в моей борьбе за сульфаниламид.

Хирурги из Испании оказались славными ребятами, жизнерадостными, приветливыми и отзывчивыми. Мы долго болтали о военной хирургии, попивая южное красное вино с восхитительными оливками – посреди холодной России.

Когда вечером мы возвращаемся обратно, с линии фронта доносится глухой взрыв. На сердце тревожно и жутко. Над Новгородом небо окрасилось огненным заревом, вспыхнул огромный пожар, языки пламени озаряют бескрайние снежные просторы, черные деревья отбрасывают причудливые тени. Гигантское пламя провожает нас в путь в темную, грозную ночь.

Блуждающий призрак

По фронту бродят привидения, призрак блуждает в поисках жертв. Нам известно, что зимой в России обостряются некоторые инфекционные заболевания, но мы стараемся не говорить об этом, подавляя страх. Однако втайне чего-то ждем. Долгое время все спокойно. Затем неожиданно просачивается сообщение, которое стремительно разносится по всему фронту. Призрак объявился. Под Старой Руссой среди мирного населения выявлены три случая с подозрением на опасную заразную болезнь. Однако подтверждения нет. Неопределенность парализует, от страха в жилах стынет кровь. Речь идет о сыпном тифе, окруженном нимбом ужаса, подобно чуме и холере. Никто из нас никогда не сталкивался с этой болезнью.

Зимняя катастрофа на севере

Северный фланг нашей армии достиг Ладожского озера, захватив старинный город-крепость Шлиссельбург. После мужественного нападения наших войск к нам перешел Тихвин. Однако за этой линией фронта положение зловещее. Отсутствует связь с тылом, нет дорог. Сообщение с фронтом осуществляется главным образом по льду через Волхов.

Войска начали наступление на Тихвин при температуре 10–15 градусов мороза. Одна группа перекрыла путь на важном участке железной дороги, связывающей Москву и Ленинград, Чудово и Тихвин. Но в ночь на 21 ноября внезапно, буквально за несколько часов, ртутный столбик термометра опустился до – 43 °C. В мгновение ока на наши боевые войска обрушивается невообразимая катастрофа. Танки, моторы, пушки – все выходит из строя. Лишенные всякого опыта солдаты, в своих тоненьких летних мундирах и пальто, стали абсолютно незащищенными под ударами страшного мороза.

Сопротивляясь порывам ветра, Густель устало ведет наш автомобиль по северной трассе вдоль Волхова по направлению к Чудову. Температура – 37–40 градусов ниже нуля.

Я разыскиваю человека, прижигавшего раны, и впервые хочу посетить лазареты, расположенные за северной линией фронта. В машине не работает обогреватель. Мы мерзнем просто смертельно. Ноги у меня до самых бедер холодны как лед. Я их едва ощущаю.

Стекла постоянно замерзают, обогреватель стекол полностью подводит. На такой мороз он не рассчитан. Время от времени нам приходится отогреваться в какой-нибудь крестьянской избе или в военном подразделении. Естественно, на нас, как и на всех солдатах, надета только обычная униформа и пальто. Шуб нет. У нас нет даже зимних шапок, прикрывающих уши, и, пребывая в абсолютном неведении относительно сурового характера русской зимы, мы носим высокие кожаные сапоги. Они лишают ноги последнего тепла, превращаясь в ледник.[25] По пути вследствие чрезмерного переохлаждения в мышцах то и дело возникают судорожные боли, стягивающие и пронизывающие обе ноги. Видимо, артериальные сосуды тоже сводит судорогой из-за мороза. Возникает странная глубокая боль – боль, вызванная кислородным голоданием. Мы оба думаем, долго ли еще это будет продолжаться.

Тем не менее мы быстро продвигаемся вперед, срезаем путь, поскольку все дороги, даже многочисленные бревенчатые настилы, полностью замерзли.

Перед нами Спасская Полисть. Ее полевой госпиталь уже относится к той дивизии, где прижигались раны. Мы отыскиваем лазарет, и я сразу же вступаю с хирургами в доверительную беседу. Тут все и выясняется. Сам дивизионный врач, подполковник медицинской службы, хирург по имени Паукер, приказал прижигать раны и всеми силами старается распространить этот метод. Меня охватывает неприятное предчувствие, что его голыми руками не возьмешь.

Чтобы быть абсолютно корректным и самому точно сориентироваться в ситуации, я разыскиваю этого врача. Мы находим его неподалеку от одной из медико-санитарных частей. Дивизионный врач Паукер – коренастый человек с шарообразной головой, низким лбом и не слишком выразительной физиономией. По его бойким и дерзким манерам можно догадаться, что самообладание, интеллигентность или чувство такта ему не свойственны, скорее, наоборот, его отличает упрямая самонадеянность и склонность к бахвальству. Он старается произвести впечатление, сразу заметно. И кажется, совсем не стесняет себя в выборе средств для удовлетворения своего тщеславия. Вскоре выясняется, что, к сожалению, первое впечатление не обмануло.

Я представляюсь подчеркнуто официально и деловито. Мы осторожно прощупываем друг друга.

Подполковник Паукер выдает себя за ученика Августа Вира. Через слово произносится имя Вира. Возможно, его однажды командировали к нему в клинику. Я осторожно завожу разговор о прижигании ран. Естественно, поскольку это ему на руку, господин Паукер ссылается на Вира и говорит, что продолжает дело великого хирурга. Действительно, когда-то Август Вир прижигал раны небольшими газовыми горелками для возбуждения сопротивляемости тканей. Однако после него никто не использовал этого метода, имея на то полные основания. Господин подполковник медицинской службы рассказывает удивительные вещи о чудесном воздействии прижигания и, кажется, до безумия увлечен новым методом. Чтобы окончательно убедить меня в своей правоте, он собирается продемонстрировать мне его на собаке. Очевидно, надеется склонить меня на свою сторону и с моей помощью распространить свой метод.

Все-таки нужно увидеть своими глазами, решаю я, и соглашаюсь посмотреть на этот опыт, который, как полагает доктор, непременно увенчается успехом.

На спине собаки, погруженной в глубокий наркоз с помощью хлороформа, он рассекает мышцы, инфицирует рану заразным гноем из грязных ран, затем в два ряда на расстоянии в два сантиметра прижигает ткани самым обыкновенным паяльником – моделью, которую ветеринары применяют на крупных животных – лошадях и быках. Сбоку из паяльника вырывается пламя, обжигающее кожу, чего господин Паукер, по всей видимости, не замечает. Теперь, вопреки всем правилам хирургии, он зашивает рану – и к тому же герметично.

– И это заживет? – спрашиваю я в изумлении.

– Конечно! – отвечает он самоуверенно. – В госпитале я покажу вам случаи прижигания!

У меня нет слов.

Преисполненный сознанием важности своего метода, он показывает мне восемь случаев прижигания, которые находятся здесь же в госпитале. Трещит, не замолкая ни на секунду. Молча, очень тщательно я осматриваю раны пациентов. Все сильно гноятся, покрыты струпьями и образовавшимися некрозами, от них исходит дурной запах, воздух отравлен. В помещении трудно дышать. Ни одна из ран не находится в хорошем состоянии заживления.

Мне показывают два случая прижигания ампутированных ног в результате ранения в бедро. Поистине отвратительное зрелище. Из ран течет кровь с гноем. Изнутри клочьями свисают омертвевшие ткани. Из раны на несколько сантиметров торчит оголенная кость. И этот человек еще нашел чем гордиться! Непостижимо! Просто голова идет кругом.

Нет, при всем желании я не могу убедить себя в преимуществах прижигания. Напротив, это ужасный метод, наносящий дополнительные повреждения раненым. Я молча с отвращением отворачиваюсь.

Дальше – больше. Подполковник Паукер показывает мне список раненых с газовой гангреной, которым было сделано прижигание, и хвастается, что с помощью своего метода существенно снизил уровень смертности. Однако, бросив взгляд на даты, можно заметить, что смертность в случае прижигания намного превышает показатели наших опытных фронтовых хирургов. Господин просто недостаточно осведомлен.

Сначала я ничего не говорю по поводу прижигания. Но у меня созрело решение не только энергично бороться с этим методом, но и принять решительные меры против самого дивизионного врача, который навязывает своим хирургам прижигание ран против их воли. Совершенно спокойно я даю ему понять, что, к сожалению, на основе всего увиденного я не смог никоим образом убедиться в каких-либо преимуществах метода прижигания.

– Как ответственный консультирующий хирург армии я, напротив, вынужден просить вас, господин подполковник, никогда больше не применять этот метод и не заставлять это делать других, по крайней мере, пока не будет соответствующего разрешения от инспекции медико-санитарной службы.

Вспыхнув, он возмущенно заявляет:

– Я не согласен, господин капитан. Я буду продвигать этот метод.

– Я так и думал, господин подполковник, но мы посмотрим.

– Вы воображаете, что имеете право критиковать меня только потому, что профессор? – нападает он на меня.

Я не сразу отвечаю. Кажется, бессмысленно продолжать разговор. Все же я пытаюсь вразумить его еще раз, уже другим тоном:

– Позвольте мне, как врачу и, пожалуй, как ученому и вашему коллеге, сказать вам одну вещь. Каждый из нас, случается, бывает одержим какой-то идеей, безумно увлечен ею и переоценивает ее возможности. А спустя некоторое время вдруг сам замечаешь, насколько сильно ты ошибался и заблуждался. Сделайте паузу, пусть пройдет какое-то время, потому что вы совершаете серьезную ошибку.

Кажется, он вообще не слышит меня. Я понимаю, что говорить с ним совершенно бесполезно.

– Большое спасибо за добрые советы, – раздается в ответ шипение. – Вы для меня ничего не значите. Не понимаете моего метода – ваше дело. В любом случае я не потерплю, если вы попробуете вмешаться.

Сразу после этого я спешно и корректно прощаюсь и направляюсь к своей машине.

Нужно ехать дальше, – до нас дошли ужасные новости о тысячах обмороженных. Последний разговор и поведение этого дивизионного врача глубоко возмутили меня. В таком состоянии я продолжаю путь. Густель украдкой поглядывает на меня, он, конечно, заметил, что творится что-то неладное.

Говорят, потери армии настолько огромны, что фронт уже начинает распадаться. Повсюду царит беспокойство. И совсем не Иваны, нет, а зима, ледяная стужа ставят нас на колени. Русские сразу же заметили, в каком трудном положении оказались германцы, и вводят в бой свою 42-ю армию. Яростные нападения русских теснят линию фронта. Приходится жертвовать последними людьми, приносить последние жертвы. Мы несемся прямо в эпицентр катастрофы.

Бесконечной полосой тянется дорога на север. Снова и снова путь преграждают снежные заносы. Машине приходится преодолевать снежные сугробы, колеса буксуют и теряют сцепление – несмотря на шипованные шины. Иногда мне приходится выходить из автомобиля и подталкивать сзади, но вскоре мне становится дурно, больше я не могу этого выносить. Снова мы страшно мерзнем. Ноги становятся ледяными и бесчувственными. Стекла покрываются изморозью прямо на глазах. Нам удается проехать лишь несколько километров, затем приходится останавливаться и соскребать лед со стекол, чтобы Густель мог снова хоть как-то видеть дорогу. Никакого средства для растапливания льда у нас, естественно, нет. Мешки с солью не особо помогают, мороз слишком крепок. Время от времени Густель посматривает на меня, чтобы понять, нужно ли ему снова останавливаться. Теперь он понимает мое состояние. И все же будто какая-то сила тянет меня вперед. Что мы там обнаружим?

После многочасовой поездки наконец-то добираемся до Чудова, важнейшей базы медицинской службы на всем северном фронте. Над городом полыхает пожар. Темные клубы дыма застилают сумрачное небо. Автомобиль медленно въезжает на территорию этого населенного пункта. Перед госпиталем собралась угрожающая толпа. Мы не можем проехать, все дороги в ближайшем окружении запружены. Пожар вспыхнул в соседнем госпитале, который только-только обустроился. Просто невосполнимая потеря при таком морозе. По крайней мере, удалось вынести раненых, только сейчас они лежат и стоят прямо на улице.

И это еще не все. Перед крыльцом лазарета теснится бессчетное количество саней. На них лежат солдаты, плотно закутанные в одеяла, они не могут идти. Едва ли среди них есть раненые, все обморожены. Между санями стараются протиснуться мужчины с туго перевязанными руками. Повязки пропитаны грязью. Люди обморозили себе руки, они уже не могут себе помочь. Для них ищут места в соседних домах, но прежде чем их разместят там, придется подождать. С трудом я проталкиваюсь через эту толпу и вламываюсь в ворота. Повсюду лежат раненые и люди с обмороженными ногами. Мне приходится перешагивать через них, чтобы попасть в бревенчатую избу. Приоткрывается дверь, ведущая в темный коридор. Распахнуть ее невозможно – перед ней лежат и стоят люди. Начальник с трудом протискивается в коридор через щель. Он обескураженно смотрит на меня и, узнав, взволнованно кричит:

– Поглядите, профессор! Сплошные обморожения за последние две ночи. В лазарете у нас до семидесяти – восьмидесяти процентов обмороженных. Просто невообразимо, что здесь творится.

– Передайте как можно скорее своему дивизионному врачу, – кричу я ему в ответ, – пусть в Чудово немедленно выезжают другие подразделения медицинской службы. Где ваша приемная?

– Там!

– Я останусь здесь, – кричу я ему вслед, – хочу осмотреть больных.

Сквозь массу безмолвных или глухо стонущих людей я пробираюсь к двери, ведущей в приемную. Легкие раны перевязывают прямо здесь, и пациенты отправляются дальше, тяжелые случаи отделяют и оставляют. Помещение переполнено, но оно хотя бы очень большое – настоящий зал. Здесь находятся все врачи лазарета, они помогают осматривать и перевязывать раненых. В данный момент никто не оперирует. Я прошу выдать мне белый халат. Какой-то санитар помогает осматривать одного человека за другим. Разве кто-нибудь в мирное время сталкивался с такими тяжелыми обморожениями? Никто! Да, конечно, иногда холод причинял некоторый вред. Как правило, повреждения были незначительными, и никто особо не беспокоился. Но сейчас – сейчас приходится задуматься.

Санитары снимают с пациентов повязки. Их просто разрезают. Многие пациенты лежат на носилках, поскольку количество случаев обморожения ног намного превышает обморожения рук или вообще таких частей тела, как уши, щеки, нос. Я всех осматриваю. Мне надо учиться, учиться, учиться.

Передо мной лежит солдат. Очевидно, он испытывает мучительную боль. Лицо перекосилось, но он не жалуется.

– Что с тобой, приятель? – спрашиваю я его. – Расскажи-ка, как все произошло? Разве ты не чувствовал, что у тебя постепенно немеют пальцы и стопы?

– Нет, господин капитан, – отвечает он, – то, что ноги похолодели, мы, конечно, заметили, но затем это ощущение совсем пропало. Никто из нас не почувствовал, что обморозился. Ведь всю ночь напролет наступали русские, шли массами. Мы пролежали в снежных окопах до следующего дня. Продовольствие не подъезжало. Только прошлой ночью мы добрались до какого-то двора и сумели немного отогреться. Своих ног я совсем не ощущал. В тепле они начали болеть все сильнее и сильнее и отекать. Я попробовал разуться, но не смог, настолько отекли ноги. Товарищам пришлось разрезать сапоги.

– Как выглядели твои ноги? Ты можешь описать?

– Они были такими серо-синими, – сказал он, – все в волдырях, которые лопались. Один санитар перевязал нас и отвез сюда. По пути мы страшно замерзли, господин капитан. На холоде боли немного стихли, но сейчас, в тепле, они снова усилились и становятся все сильнее и сильнее. Едва выношу.

Мои мысли лихорадочно скачут. В конце концов, ни один человек здесь не знает, что такое обморожение. Нам не известна тайна воздействия холода. Я продолжаю задавать вопросы:

– Скажи-ка, в избе вы грели ноги в воде или нет? Санитар делал что-нибудь с ногами? Вы ведь зашли в помещение прямо с улицы, значит, с ледяными ногами. Что делал санитар?

– Да, господин капитан, об этом я и забыл. Он отогревал наши ноги в теплой воде. Некоторые хотели обработать ноги снегом, чтобы возобновить приток крови, но он попробовал это сделать теплой водой.

– Так, так, значит, он отогревал их в теплой воде.

Правильно он поступил или нет? Мы все блуждаем в потемках. Судьба отмороженных конечностей решается на линии фронта, далеко впереди. Мы получаем уже оттаявшие конечности в чрезвычайно опухшем состоянии, со всеми признаками отморожения. Волдыри увлажняются, многие гноятся. Люди поступают к нам слишком поздно. Это мое первое непосредственное впечатление. Обмороженные солдаты бесконечной чередой проходят через наши руки. К вечеру мы уже знаем, что особенно чувствительны к холоду определенные участки конечностей и что образуются типичные границы отморожения. Часто это всего лишь один палец ноги, особенно уязвимы большой палец и мизинец. Иногда видно, что бледно-синими или даже темными стали все пальцы и предплюсна, им грозит отмирание. В некоторых случаях повреждены подушечки пальцев ног, внешние края стопы, иногда наблюдаются тяжелые повреждения всей стопы полностью или голени.

Вот передо мной стоит совсем юный солдат с обмороженными, оплывшими руками. Пареньку едва ли исполнилось 17 лет. Он тихонько хнычет, по щекам текут слезы.

– Что с тобой?

– Я отморозил себе руки.

Мы удалили повязку и отпрянули в ужасе. То, что мы видим, напоминает опухшие обезьяньи лапы, с которых клочьями свисает кожа.

– И как же это получилось?

– Господин капитан, я отморозил себе руки, в основном пальцы, во время сражения. Лейтенант отправил меня к санитару, тот сделал перевязку, а потом я снова вернулся на свою позицию.

– Да, но зачем же ты полез обратно в окоп? Почему санитар не отправил тебя в тыл?

Какое-то мгновение он медлит с ответом.

– Лейтенант сказал: возвращайся назад, люди здесь на исходе. Тогда я еще раз отморозил себе руки, вот они и стали такими, господин капитан.

То, что мы здесь видим и слышим, просто ошеломляет.

Теперь к нам подходит человек с перевязанной головой. Очевидно, он отморозил себе уши, они стали бесформенными и оттопыриваются, как у слона, настолько отекли. Кроме того, он отморозил себе губы, даже кончик языка, но это не сильно бросается в глаза. Над ушами видны обморожения в височной области.

– Давайте рассказывайте, что произошло? Откуда такие повреждения?

– Это от стального шлема, господин капитан. Шлем у меня сидит слишком низко, металл соприкасается с кожей головы, как раз эти места и замерзли!

Во время работы ко мне обращается один коллега:

– Господин профессор, подойдите, пожалуйста, сюда. Тут нечто серьезное.

В соседней комнате на носилках лежат несколько человек. У всех новые гипсовые повязки, которые были разрезаны.

– Что здесь стряслось? – спрашиваю я молодого обер-лейтенанта, который привел меня сюда.

– В общем-то ничего особенного. Вот у этого был простой перелом лодыжки, в главном перевязочном пункте его загипсовали. У другого – стреляное ранение икры, рана довольно безобидная. Всех загипсовали позавчера и той же ночью на санях перевезли сюда. В пути у них возникли невыносимые боли. Поэтому я тут же приказал снять гипс.

С этими словами коллега наклоняется и снимает разрезанный гипс, чтобы можно было видеть ноги. Страшное зрелище. Конечности полностью окрасились серо-синим цветом, покрылись пузырями, они абсолютно ледяные, кровь не циркулирует. Несомненно, они в состоянии отмирания.

С наилучшими намерениями доктор на передовой, загипсовав конечности, обеспечил им полный покой, но отправил людей в дорогу по морозу с влажными гипсовыми повязками. Гипс заледенел, и в этом ледяном панцире ногам пришел конец. Ни у кого не хватает мужества, чтобы сказать солдатам правду. Ампутировать, конечно, только ампутировать, что еще тут можно сделать?

Несколько часов мы продолжаем работать. Среди огромного количества обморожений нам встречается довольно неординарный случай: сняв покрывало и оглядев лежащего на боку человека, мы лишаемся дара речи. И снова, как всегда, я спрашиваю:

– Ну, молодой человек, как такое стало возможно?

– Мы очень долго сидели на танках, как сопровождающая пехота, – произнес он в ответ.

В результате обморожения у него возникли глубокие некрозы не только в ягодичной области по обеим сторонам над седалищными костями, от холода отморозилась вся промежность и половой член.

За две последние ночи в результате обморожений в некоторых полках на линии фронта выбыло из строя от 60 до 70 процентов солдат. По счастливой случайности многие случаи обморожения конечностей относительно легкие, так что мы можем сразу же отпустить этих пациентов.

Тихвин снова проигран. Русские резко продвигаются вперед, бросив в бой свою хорошо вооруженную зимнюю армию. Видимо, они захватили всю Тихвинскую гряду. Теперь возникает вопрос, долго ли еще продержится северная линия фронта вдоль Волхова.

В Чудове находится самый важный на северном фронте пункт приема раненых. Там работают люди из одной медицинской роты во главе с младшими лейтенантами. Я не могу себе представить, каким образом этот приемный пункт справляется с огромным потоком пациентов. Поэтому на следующее утро отправляюсь туда лично и попадаю в страшное столпотворение. Отвожу в сторону одного из молодых докторов и спрашиваю, что здесь происходит.

В его словах звучит жалоба:

– Мы уж не знаем, что и делать, господин профессор. Не можете ли вы нам помочь? Вдвоем за 12 дней мы оказали помощь 6271 солдату, в основном с обморожениями. Людей с гнойными повязками, которые не меняют по семь дней, нам приходится просто отправлять дальше, потому что мы не можем оставлять их здесь, у нас нет времени, чтобы перевязать их. Раненых с переломами берцовых костей иногда привозят прямо с линии фронта без оказания первой медицинской помощи. Мы успеваем лишь накладывать шины, а затем вынуждены сразу же бросить их, так как беспрерывно подвозят новых раненых.

Какое свинство! Я тотчас же бегу к начальнику полка, описываю ситуацию и требую подкрепления для пункта приема раненых в Чудове. Он осознает, что положение критическое, и отправляет телефонограмму главному врачу армии.

И что же происходит после этого? Обоих выбившихся из сил врачей наказывают за уклонение от служебных обязанностей из-за того, что они сообщили мне о сложившемся критическом положении! Несомненно, для окончательной победы фюрера это крайне необходимо…

На стыке армий

Мой путь лежит в Любань, неподалеку от Царского Села, где проходит северная граница между двумя армиями рейха. Там расположены два полевых госпиталя, по одному от каждой армии. К ним поступают раненые со Шлиссельбургского фронта и с Тихвинской гряды. Они превосходно работают вместе.

Едва мы, окоченев от мороза, добрались до полевого госпиталя, как тут же на санях подвозят новую партию раненых. Почти все с обморожениями. Некоторые дополнительно отморозили себе конечности из-за жестких повязок и плохой циркуляции крови. Болевой шок и потеря крови способствуют быстрому обморожению: чрезвычайно важное наблюдение.

Нам просто необходимо обогревать санитарные машины и железнодорожные вагоны, в которых перевозят раненых, но как? Еще сложнее утеплить сани. Кажется, придется организовать станции отогрева – перевалочные пункты, где раненые будут согреваться. Ничего другого не остается.

Мы сразу же начинаем оказывать помощь солдатам, проработав до глубокой ночи.

Некоторое время я наблюдаю за одним молодым хирургом, лишь недавно прибывшим на фронт: он обрабатывает пулевое ранение предплечья. Иссекает края раны в местах входа и выхода пули, удаляет некоторые части омертвевших тканей и закладывает в рану кусок марли. Когда он уже собирается взяться за шину, я наконец вмешиваюсь. Мне не хочется поучать его, рассказывая об опасности его действий, пусть сам поймет.

– Постойте! Эту рану я должен обработать еще раз. Пожалуйста, ассистируйте мне.

Он взглянул на меня с удивлением, ведь он полагал, что все сделал наилучшим образом и можно уже заканчивать. Я быстро привожу себя в порядок, беру скальпель и широко разрезаю рану. Молодой хирург должен раздвинуть края раны и мышцы, чтобы можно было заглянуть внутрь.

– Давайте осмотрим канал, по которому прошла пуля!

Держа в руке зажим, я проникаю в глубь канала и один за другим очень осторожно извлекаю разнообразные предметы: три металлических осколка, небольшую щепку, кусочки земли и обрывок ткани. Все это раскладывается на белой салфетке без лишних слов. Юный доктор с изумлением воззрился на марлю. Теперь ему нужно только повернуть руку раненого, и та же процедура повторяется на месте выхода пули. Снова мы обнаруживаем обрывки униформы, два камешка и небольшие щепки. Вся коллекция раскладывается на втором белоснежном компрессе.

– Видите, здесь могла возникнуть газовая гангрена. Человек потерял бы руку, а то и жизнь!

Я посыпаю рану порошком мезодина (сульфаниламидный препарат), оставляю ее абсолютно открытой и делаю дренаж.

– Теперь можно спокойно накладывать шину.

Пристыженный молодой хирург стоит передо мной и бормочет:

– Теперь я хоть чему-то научился. Извините, пожалуйста, я действительно думал, что правильно обрабатываю рану. Не забуду этот урок до конца жизни.

– Да, милый мой, хирургия не так проста, как пишут в новеньких учебниках. Если бы вы только знали, сколько мне довелось совершить ошибок!

Ночевать мы остаемся здесь. На следующий день складывается благоприятная возможность посетить самый северный полевой госпиталь фронта, расположенный в деревне Шапки неподалеку от Шлиссельбурга. Ранним утром наш автомобиль уже скользит по узкой дороге вместе с потоком остальных машин. По бескрайним снежным полям и бесконечным лесам можно ехать только с охраной. Никто не знает, что таится в этих заснеженных зарослях. Часто случаются налеты партизан.

Линия фронта становится все слабее, на плечах каждого лежит груз тревог. Теперь, работая, хирурги испытывают двойную нагрузку, от которой невозможно избавиться. Операции проходят под грохот боя.

Нам обязательно нужно вернуться в Любань еще засветло. Обратная дорога проходит без происшествий, единственное, что причиняет нам неудобства, – сорокаградусный лютый мороз. Я поражаюсь, как это Густел ь выдерживает все, как у него не отказывают руки за рулем, как не замерзает правая нога, которая постоянно соприкасается с холодным металлом педали газа? Изможденные, мы прибываем в госпиталь. Ничто не изменилось, кризис продолжается.

Через несколько домов располагается простенький офицерский клуб. Когда мы заходим внутрь, на улице уже темно. В теплой комнате сидят несколько офицеров, громко обсуждают между собой тактические маневры, положение на фронте и при этом, на удивление, не стесняются в выражениях. Здесь можно выпить горячего чая или даже спиртного и согреться.

Вдруг заходит молодая женщина, прекрасное, идеальное создание: стройная и темноволосая, наверное, с Кавказа. Она подходит к нашему столу, чтобы предложить нам горячего чая.

– Ты, чай? – негромко спрашивает она меня.

Ее огромные глаза блестят, точно темные угли. Она слегка улыбается, по ее лицу прокатывается теплая, сердечная волна женской доброты. Наверное, она почувствовала, в каком разбитом состоянии я нахожусь после всего увиденного ужаса. Я беспомощно смотрю ей в глаза.

Неужели взгляд женщины может все так перевернуть! Я был готов ко всему, только не к этому, нет. Мне хотелось закричать от того безумия, которое творится вокруг.

Она наливает мне горячего чая, я не отказываюсь. Затем уходит, а я продолжаю смотреть ей вслед – такой необыкновенной, прекрасной молодой женщине. По-прежнему оглушенный, я глотаю свой чай и наконец спрашиваю соседа:

– Откуда здесь эта женщина, кто она?

Говорят, ее нашли полумертвой, умирающей от голода и кормили, пока к ней вновь не вернулись силы. Предположительно, она из Ленинграда, а сейчас работает в клубе официанткой.

Слишком уж она красива со своими завораживающими формами, темно-карими глазами и черными как смоль пушистыми волосами. Не к добру это. Может быть, ее вообще забросили русские, чтобы она передавала им сведения.

Слепое доверие ушло, остались лишь подозрительность и неопределенный страх.

И опять Борки. На место профессора Виганда прибыл новый врач, профессор Райнер. Он субтилен и производит впечатление не самого выносливого человека. Однако часто худощавые люди бывают очень стойкими.

Интермеццо

9 декабря 1941 года. Жемчужная гавань.

Япония объявляет войну Великобритании и США – новость, потрясшая весь мир. Солдаты ликуют, зарождаются неясные надежды. Японцы прижмут русских и введут Квантунскую армию в Маньчжурию. Однако об этом и речи не идет. Дедушке Сталину давно известно о том, что японцы не тронутся с места. Его сибирские дивизии едут навстречу нам.

Неожиданно мне с опозданием предоставили двухнедельный отпуск. До меня все еще не доходит, как это было возможно. Видимо, главный врач хотел дождаться прибытия второго хирурга-консультанта, который бы взял на себя всю ответственность.

Густель отвозит меня на железнодорожный вокзал в Сольцы, там стоит госпитальный поезд, готовый к отправке на родину. Начальник выделил мне место в своем вагоне, он даже рад, что у него под боком будет хирургическая помощь. Отправка груженого поезда задерживается на несколько часов по причине, в которую трудно поверить, – из-за нехватки воды. При дьявольском морозе в 38–43 градуса невозможно найти открытого источника, из которого можно было бы пополнить запасы нашего локомотива. Все водопроводы вокзала замерзли. Наконец, удается пробить лед на Шелони и набрать воды.

Поезд трогается, колеса скрипят, тормоза срываются, поезд едет, покачиваясь, нагруженный болью и страданиями российского похода. День и ночь он движется в направлении Порхов – Псков – Даугавпилс.

Мы быстро знакомимся. Иногда я помогаю коллеге в хирургических вопросах, накладываю повязки и провожу небольшие операции вместо него. Когда делать нечего, смотрю в окно на бесконечные просторы белого, заснеженного ландшафта и предаюсь своим мыслям.

Начальник рассказывает о том, как однообразна служба в таком поезде и как со временем становишься абсолютно одинок.

На шестой день наш поезд отправляют через Кенигсберг дальше в Берлин. Там мне везет – я быстро пересаживаюсь на скорый поезд, который идет на юг. По дороге домой мое напряжение спадает, впервые с начала войны на востоке. Какое удивительное свидание! Сияя от счастья, жена показывает мне нашего маленького сына, великолепного крепкого малыша.

Моя жизнь изменилась, переброшен мост в вечность. Эта уверенность наполняет невероятной силой.

У меня всего две недели, четырнадцать дней безграничного счастья. Война осталась далеко позади, мы празднуем Рождество. Посещаем нашу клинику, которую за время моего отсутствия переместили в долину Шварцвальда. Медсестры трогательно встречают нас. Главврач прошел всю Первую мировую войну военным хирургом, многое повидал на фронте и сейчас хочет все знать о нашей военно-полевой хирургии.

Очень скоро отпуск подходит к концу. Уже 9 января приходится расставаться, потому что на дорогу до северной линии фронта требуется десять дней. В Военной академии в Берлине проходят важные совещания с хирургами-консультантами инспекции медицинской службы. Первое место на этих совещаниях занимают вопросы лечения легочных ранений, переломов костей и обморожений. Затем разговор заходит о прижигании ран. Я рассказываю о своей встрече со старшим полковым врачом господином Паукером и объясняю, почему хочу строжайшим образом запретить его метод. Из ответов коллеги понятно, что и он, и господин инспектор относятся к прижиганию ран весьма скептически. Чтобы быть справедливым, начальник инспекции медицинской службы поручил берлинскому хирургу профессору Карелису провести опыты на животных с применением каленого железа. Я немедленно его разыскиваю. Мы ведем оживленный разговор о прижигании ран. Он подробно рассказывает о своей экспериментальной технике и сообщает о результатах опытов. Они полностью негативные. Об этом он уже сообщил инспектору. Теперь, ссылаясь на мой опыт в отношении прижигания ран на фронте и на мои предостережения, осталось только решиться и окончательно запретить метод прижигания на фронте.

Фронт разорван

Монотонно стучат колеса нашего поезда, мчащегося на восток из Берлина в Кенигсберг. Никогда не знаешь, что будет дальше, и все-таки в тот же самый вечер от пригородного вокзала Кенигсберга должен отправиться поезд в направлении Пскова. Я могу на него успеть. Кажется, проблема возвращения на фронт решена.

Снова дни и ночи мы катимся по снежным полям, по бескрайним просторам заснеженной земли, которую лишь неясно можно разглядеть сквозь обледенелые окна. После бесчисленных остановок, зачастую на запасных путях, наконец, поезд, с шумом скользя по рельсам, подъезжает к Даугавпилсу и заезжает в тупик. Ожидание, бесконечное ожидание.

Проходят часы – никакого движения. Мне уже становится не по себе. В конце концов я отправляюсь к головному вагону, чтобы посмотреть, в чем дело. К моему удивлению, выясняется, что от нашего поезда отцепили локомотив.

– Как же так, – спрашиваю я какого-то железнодорожника, – что-то случилось?

И впрямь случилось. Как объясняет мужчина, локомотив нашего поезда понадобился для важной перевозки. Нужно было срочно переправить на фронт оружие и боеприпасы. Неужели не было никакого запасного локомотива? На это он только смиренно пожимает плечами.

– Взгляните туда, господин капитан, все машины от холода пришли в негодность.

На соседнем пути друг за другом стоит около сорока немецких локомотивов, которые из-за мороза вышли из строя. Инженеры, конструировавшие машины, не рассчитывали на такую низкую температуру. Взгляд скользит по длинной веренице убитых монстров. Какое-то неприятное чувство охватывает меня. Как же в таких условиях обеспечивать армию всем необходимым? На этот вопрос он горько отвечает:

– Дело дрянь! Если так пойдет дальше, скоро русские будут здесь, господин капитан, – и дальше начинает описывать то, что происходит на линии фронта.

Введя в бой вновь прибывшие войска своей Восточной армии, Иваны непрерывно штурмовали наши позиции и в нескольких местах прорвались глубоко вперед. Начиная от самого устья Ловати была отрезана и почти окружена Старая Русса. Сибиряки прорвались между озером Ильмень и городом и с севера стараются перекрыть дорогу. Старая Русса оказалась в чрезвычайном положении, так как Иваны окружили ее также и с юга. Очевидно, ударные части русской армии стараются прорваться в направлении Даугавпилса до самого моря, чтобы отрезать весь северный фронт. Удивительно, что им не удалось прорваться на занесенной снегами и обледенелой территории между Холмом и Старой Руссой. Фронт, напротив, удалось удержать. Быстро переброшенные в места прорывов запасные подразделения спасли положение, уже критическое. Железнодорожник рассказывает, что на километр линий фронта приходится лишь одна артиллерийская огневая точка, а за ней – ничего.

Наша большая дуга в районе Валдайской возвышенности, благодаря которой мы надеялись соединиться с немецкими дивизиями, находящимися под Калинином, оказалась в большой опасности. Вдоль берега озера Селигер на участке шириною восемьдесят километров, который обороняла Берлинская дивизия, известная под прозвищем Tango-oder Marmeladendivision,[26] русским удалось прорваться далеко вперед. За озерным плато можно было чувствовать себя в абсолютной безопасности. Но русские знали свою землю, им была знакома зима. Красные совершенно спокойно выждали время до тех пор, пока не замерзнут реки и болота, а затем под защитой тумана при крепчайшем морозе прорвались вперед между двумя деревнями. И сразу же стали расширять дорогу прямо посреди нашей линии фронта. В этом месте разразилась настоящая катастрофа.

Один священник, бредя в густом тумане, наткнулся на русских. Он побежал спасаться в соседнюю деревню и поднял на ноги всю дивизию. Туда сразу же стянули все имеющиеся в наличии силы, однако не сумели сдержать массированной атаки русских, которым удалось прорваться. Молвостицы снова были захвачены. Наши сражающиеся под Демянском дивизии возвели тыловые отсечные укрепления и заняли круговую оборону.

Кроме того, сюда с северо-востока часть своих людей перебросила дивизия «Мертвая голова» (Totenkopfdivision), занимавшая долгое время у русских главное место по значимости. Начальник этого сурового войска, несгибаемый баварский ландскнехт, приказал командиру боевых частей тылового фронта рыть окопы. Однако твердая, как камень, глубоко промерзшая земля не поддавалась никаким усилиям. В отчаянии командир боевых частей передал по радио своему дивизионному командиру: «Окопаться невозможно, земля замерзла».

Тот в ответ лаконично радировал: «Под замерзшей землей земля не замерзла».

Тогда стали взрывать промерзший на целый метр слой земли ручными гранатами, выкопали под ним окопы и построили небольшие бункеры для артиллерийских огневых точек. И отсечная позиция продержалась. Русские напрасно продолжали атаки: они теряли людей и откатывались назад. Связь между Демянском и Старой Руссой была полностью прервана. Две наши дивизии, сражающиеся под Парфином на Ловати и Полой, больше не могли добраться до немецких боевых позиций под Старой Руссой. Они пробились к Демянску и закрепились на северной границе окруженной территории. При этом они взяли с собой пятьсот раненых. Шесть немецких дивизий оказались в окружении под Демянском. Русские торжествовали, думая, что сумеют быстро разгромить окруженных немцев. Огромное заблуждение – ликование оказалось преждевременным.

Командование дивизиями, попавшими в окружение, взял на себя граф Брокдорф, старый вояка. Солдаты так и называли окруженную территорию – «графство Брокдорфа» – и рьяно ее защищали. Русские яростно атаковали со всех сторон и падали под ударами снарядов. Несмотря на это, по радио они хвастались своими успехами. Территориальные потери были не столь тяжелыми, как моральный удар по российским войскам, которые впервые достигли очевидных успехов в борьбе против немцев. На передовой комиссары выставили рупоры и по-немецки пытались уговорить немцев сдаться. Они обещали хорошее обращение, хорошее обеспечение и женщин, они сулили золотые горы. А наши солдаты? Охваченные бешеной злостью, они взяли огромную доску, нарисовали на ней классический знак, посылающий всех к черту (l.m.a.[27] -Quadrat), и выставили вперед перед линией фронта так, чтобы русским было хорошо видно. Этот язык был им понятен. Тогда они оставили свою пропаганду и замолкли.

Видимо, на нашем правом внешнем фланге тоже было несладко. С одной стороны, удалось закрепиться в Демянске, но в то же время в опасности оказалась линия фронта под Холмом. Русские и здесь штурмом бросились на город со стороны озерного плато и окружили его. Из тыла прислали неизвестного до этого, уже почти списанного со счетов генерала Шерера. Он взял на себя командование в Холме. Сражение стало чрезвычайно жестоким и героическим.

Конечно, все старались оказать помощь Холму, но как? При отсутствии локомотивов невозможно срочно подвозить и вводить в бой подкрепление, новые дивизии. На других участках фронта сражения разгорелись с той же силой, что и у нас или под Москвой.

На севере ситуация развивалась не менее роковым образом. Красные форсировали реку Волхов и трассу и таким образом прорвались глубоко вперед. Пришлось стянуть всю фронтовую дугу целиком, чтобы проложить новый передний край обороны. Несмотря на это, положение здесь оказалось более стабильным, чем на озере Ильмень.

Так обстояли дела, когда я, наконец, 16 января прибыл в Псков в военную часть. На попутном грузовике я добрался до Дно, где в тот момент находились главный квартирмейстер и главный врач армии. В открытом кузове мороз пронизывал просто до костей. Мы чуть не обморозились, ведь ни у кого не было ни шубы, ни одеяла.

Приехав в Дно, я сразу же сообщаю о своем прибытии главному врачу. Настроение у всех подавленное, однако никто не приходит в отчаяние. Ввиду тактической ситуации на передовой возникла необходимость транспортировать раненых как можно скорее, поэтому некоторые, естественно, получили дополнительные травмы. Большой военный госпиталь успел вовремя съехать из Старой Руссы. Теперь он расположился в Порхове.

Главный врач молча выслушивает мое сообщение о результатах дискуссии в инспекции медицинской службы в Берлине. Когда до него доходит, что все эксперименты с прижиганием закончились отрицательным результатом и инспекция медицинской службы намерена запретить прижигание ран, он просто взрывается:

– Но это невозможно! Паукер – действующий полковой врач. Нельзя же так поступать с ним!

Я заявляю прямо:

– Господин генерал, с ним так поступят, и с полным основанием. Этот метод вреден и жесток. Его нельзя применять к раненым. До сих пор он не принес никакой пользы, наоборот – только вредил.

Главный врач молчит, но я отчетливо ощущаю его внутреннее сопротивление. Он чувствует себя чрезвычайно обязанным своему товарищу. А где же, горько думаю я про себя, где твоя ответственность врача перед раненым солдатом? Он избегает моего взгляда. Мы прощаемся очень холодно.

Право умереть

После разговора с главным врачом я бегу в полевой госпиталь и застаю там за работой одного пожилого хирурга. Дальше мы поедем на одной машине, поэтому я должен его подождать. Мы приветствуем друг друга.

– Что оперируете?

– Тяжелое ранение мозга, пуля прошла с левой стороны черепа через глазницу. Левый глаз полностью разбит, я его уже удалил.

Одного взгляда на операционный стол достаточно, чтобы понять, что случай безнадежный. Но коллега не сдается, он упрямо продолжает оперировать. Я тихонько шепчу ему на ухо:

– Это реально? Вы действительно верите, что при повреждении мозга можно еще спасти этого человека?

Он не соглашается:

– Нельзя же просто оставить его умирать. Нет, его не оторвешь, он продолжает работать.

– Я пойду в клуб и буду ждать вас там, пока вы не закончите. Потом мы вместе поедем обратно в Сольцы и Борки…

В клубе уже сидят двое приятелей, мы немного болтаем с ними, в конце концов, они уходят. Я еще раз иду в операционную и смотрю через плечо доктора. Острой лопаткой он выскребает в мозгу зону повреждения и вычищает канал. Меня охватывает легкий ужас. Хирург одержим мыслью, что нужно удалить из мозга всю грязь и каждый осколочек. Нельзя сказать, что он не прав. Однако в данном случае даже излишен вопрос о целесообразности этого, поскольку пациент уже почти мертв. Я еще раз задаю коллеге вопрос, очень осторожно, не торопясь, почти с просьбой в голосе:

– Вы не хотите закончить? Вы ведь сами видите, что ничего не получается. Он умрет у вас на столе. Он совсем плох, едва дышит, он уже почти мертв, коллега. Почему вы не оставите этого несчастного солдата в покое?

Я произношу это тихо, но очень настойчиво, однако все напрасно, он продолжает оперировать, убедить его невозможно. В отчаянии я поворачиваюсь и иду обратно в клуб, там, по крайней мере, тепло. В одиночестве сижу за столом при тусклом мерцании свечи и все жду и жду. Мучительные мысли утомляют, а сон того и гляди сморит меня. Я сопротивляюсь, но все равно засыпаю.

Проходит час. Вдруг я испуганно вздрагиваю, смотрю на часы, уже очень поздно. Теперь придется возвращаться в Борки глубокой ночью в жуткий мороз. В третий раз по темному коридору раздаются мои шаги, я распахиваю дверь в операционную. Меня ослепляет яркий свет.

– Ну что, как дела?

Доктор медленно оборачивается и немного смущенно и печально заявляет:

– Сейчас я как раз провожу вскрытие. Все-таки он у меня умер.

То, что этот хирург, кроме всего прочего, еще и блестящий патологоанатом, нам известно. У него осталась страсть к вскрытиям. Его основные идеи верны сами по себе, но он явно переоценивает свои возможности. И в результате от операции он плавно переходит к вскрытию.

Сейчас люди так много говорят о праве на жизнь, о правах человека вообще, но права умереть они себе не предоставляют.

Мы выезжаем за полночь. Не говоря ни слова, едем по опасным обледенелым дорогам, пробираясь сквозь кромешную ночную мглу. Нас разъединяет призрак отчужденности.

Прижигания не прекращаются

На даче в Борках посреди леса царит покой. Надолго ли? Этого никто не знает.

До меня доходит волнующее известие. Форстер рассказывает, что из района дивизионного врача Паукера в госпиталь под Новгородом поступили тридцать пять солдат с ранениями легких и брюшной полости. Он слышал, что некоторым из них снова делали прижигание. Это вызывает тревогу. На следующий же день я выезжаю туда. Сообщение подтверждается.

Начальник лазарета и его хирурги взволнованно сообщают мне, что в семи случаях при легочных ранениях открытые раны в груди прижигали перед тем, как закрыть. Швы снова разошлись. Врачи не скрывают своего возмущения. Начальник говорит от имени всех:

– Из-за этого жуткого прижигания жизнь раненых снова оказалась под угрозой. Сквозь зияющие раны воздух, естественно, просачивался в грудную полость, поврежденная легочная доля сжалась, во второй раз раненые стали задыхаться. Возникло вторичное поражение грудной полости. Двоих солдат, к сожалению, не удалось спасти, несмотря на повторное сшивание грудных ран. Неужели ничего нельзя поделать с этим безобразием?

– Сделано было все возможное, к сожалению, без ощутимого результата. Добиться запрета оказалось намного сложнее, чем вы себе представляете, господа, но я попробую еще раз.

Что же еще предпринять? После долгих раздумий я решаю сообщить полковому врачу Паукеру о печальных последствиях прижигания легочных огнестрельных ран, направив ему коллегиальное письмо от имени всех врачей. Последняя попытка апеллировать к совести врача и положить конец его тщеславию.

Мы держим путь на север по шоссе вдоль Волхова, но нам не удается проехать – русские перекрыли трассу. Приходится добираться в объезд.

У реки Мшаги навстречу нам попадается странная процессия. Настоящая армия призраков, по-другому и не назовешь. Из-за ужасного мороза солдаты набросили себе на лицо белые платки с прорезями для глаз. Платки они поддевают под шапки или стальные шлемы – ткань закрывает лицо, точно маска. В темноте кажется, что повозками правят живые скелеты.

Из-за крепкого мороза обезображены лошади. Ноздри и кожа у них обледенели. Толстые сосульки свисают с грив и хвостов. Из ноздрей клубами валит пар.

Колеса телег поскрипывают и визжат на снежной дороге. По пронзительному визгу металла уже издалека можно понять, что навстречу движутся телеги, запряженные лошадьми.

В Борках мы оказываемся только вечером. Я пишу старшему полковому врачу Паукеру четкое, но очень вежливое личное письмо, в котором еще раз прошу, даже требую, чтобы он прекратил прижигать раны груди при стреляных ранениях легких.

Я ничего не добился этим письмом. Человек и не думает отказываться от своего метода, даже, наоборот, становится агрессивным.

Обморожения

Во всех лазаретах хирурги отчаянно ищут способ, как предотвратить отмирание тканей в результате обморожения и своевременно восстановить циркуляцию крови. Повсюду ведутся оживленные дискуссии о том, каким образом лучше всего отогревать обмороженные участки. Некоторые пытаются делать это с помощью еле теплой воды, другие предлагают даже горячие ванны, куда следует опускать обмороженные конечности. Но правильно ли это? Третьи придерживаются опыта Ларрея – растирают поврежденные ткани и конечности снегом. Тогда санитары, проводящие обработку снегом, сами отмораживают себе руки. Что же делать?

Некоторые хирурги для лечения с успехом применяют спиртовой раствор метиленового голубого красителя. Пациенты лежат рядами с темно-синими руками и ногами. У такой окраски есть и свои недостатки: не различишь границу между живой и мертвой тканью.

Сольцы. Только что в лазарет снова доставили группу солдат. Некоторые идут сами, кого-то несут на носилках. Почти все обморожены, у нескольких раненых крайне тяжелое состояние.

На операционном столе лежит абсолютно ледяной человек. У него большая рана в ягодичной области, которую нужно обработать, поскольку из нее течет кровь, он едва дышит, весь бледно-серый, тело холодное, сквозь кожу проступают сосуды, пульс уже неровный. Ему измеряют температуру – всего 30 градусов. Что же нам делать? Никто не решается оперировать его в таком состоянии. Сначала должны восстановиться нормальная температура и кровообращение. Наши ассистенты накрывают его покрывалами. В операционной он постепенно отогреется.

Поскольку дыхание сильно затруднено и кровообращение очень слабое, хотя, как и всегда в таких случаях, давление на удивление высокое, у нас появляется мысль применить аналептическое, возбуждающее средство – кардиазол или корамин.*[28] И тут мы с ужасом замечаем, что больному стало хуже. Все ясно: надежные средства, успешно применяемые в других случаях, при переохлаждении действуют как яд. Мы больше не можем использовать их ни в коем случае. Неприятный сюрприз. Такое ценное оружие потеряно.

19 января. Страшный мороз. Мы едем на восток в одну из наших дивизий, расположенную на берегу озера Ильмень. Солдаты окопались в снегах и защищают берег от напирающих сибиряков.

Каждый холм, каждая изба, каждая деревня в этой местности превратились в маленькую крепость. Люди из батальона смертников, находящегося на противоположном берегу, предприняли отважную попытку установить связь с другим берегом по льду озера Ильмень. Совершенно безумное мероприятие, поскольку озеро напоминает море, замерзшее во время шторма, – поверхность у него словно разорвана.

Между озером и развалинами Старой Руссы просачиваются сибиряки. Они проникли с тыла. Наша трасса потеряна. Теперь на ней располагается плацдарм русских. Старая Русса почти полностью окружена, но из разрушенных домов по наступающим батальонам палят наши пулеметы. Вокруг города раскинулось огромное поле мертвецов. Кто остается лежать на земле – замерзает. Снег покрывает тела.

До Старой Руссы теперь можно добраться только в объезд. Под Нагово-Бакочином нужно свернуть на юг, чтобы около Декова выехать на вторую, еще свободную дорогу. Конечно, она тоже с двух сторон под обстрелом.

У сибиряков отличная маскировочная одежда белого цвета, на фоне снежных полей этих парней в их белых костюмах и белых меховых шапках совершенно не видно. У нас же нет ни маскировочной одежды, ни лыж, ни лыжных ботинок; наши солдаты до сих пор воюют в летних мундирах. Всеми способами они стараются защититься от дьявольского холода и жуткого ветра. Полностью белые танки «Т-34» скользят по широким ледяным просторам, поддерживая яростные атаки русских. Наши люди сразу же следуют их примеру. Теперь, по крайней мере, танки, все машины, а также стальные шлемы выкрашиваются известью в белый цвет. Наши постовые обвешиваются простынями, если под рукой нет никакой светлой овечьей шкуры.

Мороз достигает невыносимых пределов. У нас – 44 °C, а температура все продолжает падать. Над зловещим озером со свистом проносится северный ветер, поднимая в воздух снежные вихри. Над землей вздымаются огромные сугробы, они перекрывают главное шоссе и небольшие дороги, постепенно превращаясь в снежные горы. В воздухе постоянно стоит снеговая завеса.

Обморожения… снова обморожения!

В дивизионном медпункте на берегу озера Ильмень лежат 272 раненых, 130 из них – с обморожениями. В полевом госпитале их уже 400. Мы с отчаянием задаемся вопросом: что же будет дальше?

Густель разворачивает автомобиль. Он сражается со снежными баррикадами. Вдруг наша машина скользит по льду и врезается в дерево. Повреждены колеса и покрышки. Многочисленные царапины. Приходится тянуть автомобиль на буксире при 45 градусах мороза. Только тот, кто это пережил, может понять, что значит в таких условиях просто сменить колесо. До Борков нас везет грузовик.

Той же ночью ртутный столбик термометра опускается до – 53 °C. Фронт скован льдом. Бои закончились. На передовой мертвая тишина. Только слышно, как стонет и завывает северный ветер.

На моем грубо обтесанном столе в Борках лежит месячный отчет. Ничего утешительного. С 12 декабря по 31 января 1942 года в нашей армии произошло 2993 случая обморожения первой степени, 8532 – второй степени и 849 – третьей степени, итого получается 12 374 случая обморожения.

Звонит главный врач. Я должен срочно ехать в военный госпиталь в Сольцах: там сейчас создалась невообразимо напряженная обстановка. Во всем виноват аэродром. Как из зоны окружения под Демянском, так и с северного фронта ежедневно по воздуху в Сольцы перебрасывается огромное количество раненых. Повсюду в коридорах прямо на соломе лежат раненые и больные. Приходится перешагивать через них, чтобы попасть в комнаты.

В перевязочной столпились люди с обморожениями. Они только что прибыли, поэтому им еще не успели оказать помощь. Вдруг я вижу, как один санитар, разрезав сапоги солдата, пытается высвободить его ноги из ледяной колодки.

– Что это такое? – с ужасом спрашиваю я.

– Господин капитан, так приходят многие. Люди идут по снегу и не замечают, как сверху снег проникает в сапоги. Сначала он тает, а затем снова замерзает, получается ледяная колодка.

Замерзшие и окаменевшие ноги, побывав в ледяном плену, почти полностью отмирают. Мы не можем спасти их, приходится ампутировать. Необходимо сделать срочное предупреждение в войсках.

Из Сольцов я сразу же еду в полевой госпиталь в Медведь; говорят, там тоже множество серьезных обморожений. Действительно, целая группа солдат лежит почти при смерти после обморожения ног: температура за сорок, крайнее истощение в результате заражения крови. У восьмерых уже ампутированы обе ноги. Я обращаю внимание на большое количество обморожений с заражением крови.

– Откуда все эти люди? – спрашиваю я начальника.

– Это был особый случай, – сказал он и рассказал мне историю, произошедшую в небольшой деревне Звад на озере Ильмень.

Случай под Звадом

На передовой линии в устье Ловати, к востоку от Старой Руссы, сибиряки окружили небольшую рыбацкую деревушку под названием Звад и находящийся там гарнизон. Осажденные превратили деревню в крепость, которая противостояла натиску красных. Кое-как удалось наладить снабжение по воздуху. Раньше Звад использовали в качестве форпоста, но затем руководство армии по радио передало командиру разрешение на попытку прорваться за озеро Ильмень. Втайне эту операцию тщательно готовили. Под покровом ночи и тумана команда гарнизона хотела пробраться между русскими постами до озера Ильмень, затянувшегося льдом, и затем взять курс на запад по направлению к берегу, оккупированному немцами.

Командир требовал в Звад врача. Доктор до отказа набил сумки первитином[29] и отправился на опорную базу на самолете. Все прошло гладко.

Срок отступления приближался, как вдруг жители деревни почуяли неладное. К командиру пришел старик и заявил, что все жители, в том числе женщины и дети, хотят идти вмести с ними, несмотря на ледяную стужу и пургу, они не боялись. Перед красными комиссарами, убивающими всех на своем пути, они испытывали больший страх, чем перед белой смертью. Капитан отказался, он хотел оставить семьи в церкви, но люди упрашивали его, они бросились перед ним на колени и начали его умолять. Тут он сжалился над этими бедными людьми, несмотря на высокий риск для своего войска, и дал, наконец, согласие.

Сибиряки конечно же выставили в снегу вокруг деревни форпосты. Они непрерывно наблюдали за отрезанной базой и надеялись взять ее измором. Решиться на прорыв можно было, только убедившись в безопасности дороги, в полной темноте.

Пошли. Колонна кралась в абсолютной тишине, человек за человеком, сани за санями, между русскими постами. Боевой группе вместе со всеми жителями, мужчинами, женщинами и детьми, на самом деле удалось добраться до озера Ильмень незамеченными. Теперь они шли по сугробам, сносимые жутким северным ветром, на запад по направлению к деревне Буреги. Доктор снова и снова пробегал на своих лыжах мимо длинной колонны и подбадривал то одного, то другого – тех, чьи силы были уже на исходе. Когда кто-то падал от изнеможения, он давал ему первитин – это помогало. Несколько часов люди шли по мягкому снегу.

В предрассветных сумерках русские внезапно заметили, что все ушли. Тогда они, взбешенные, отправили вдогонку за отступающим отрядом лыжный батальон. В белой маскировочной одежде сибиряки быстро шли по следам. Они постепенно приближались, расстояние сокращалось. Наступал рассвет.

Тут немецкие посты, расположенные на берегу около Бурегов, заметили вдали движущуюся по льду озера Ильмень колонну звадского гарнизона и, к своему ужасу, обнаружили, что за ней мчится русский лыжный батальон. Сразу же была поднята на ноги артиллерия. Стрелки открыли огонь, в сибиряков посыпались гранаты, после чего они обратились в бегство. Окоченев от холода, в полном изнеможении, люди из гарнизона все-таки добрались до немецкого берега.

Прорыв удался, несомненно, но с какими жертвами! Масштабы обморожения приводили в ужас.

И вот мы стоим в лазарете среди молодых солдат, участвовавших в этом прорыве. Они лежат на кроватях в тяжелом состоянии, многих лихорадит, некоторые без сознания. Я подхожу к постели девятнадцатилетнего парня, у которого отморожены все конечности. Обе руки и обе ноги – это ужасно. Все четыре конечности почернели и стали безжизненными, хирурги были вынуждены ампутировать все четыре. По лицу юноши струятся слезы отчаяния. Пока я пытаюсь его утешить, он сквозь слезы объясняет:

– Я ведь наследственный крестьянин, что же мне теперь делать со своим хозяйством? Как я буду работать без рук и без ног?

Во время ночного перехода из Звада через озеро Ильмень ему в сапоги попал снег. Ноги пришлось высвобождать из ледяной колодки. А дырявые перчатки совсем не защищали от ледяного ветра при сорокадвухградусном морозе, руки не смогли сохранить тепло. Они полностью замерзли до самых запястий, и их пришлось ампутировать.

Солдат не сдается

Русские бросают в бой свежие силы своей зимней армии и снова идут в наступление в надежде прорваться к Даугавпилсу. Наш фронт разорван на части, по-другому не скажешь, но опорные пункты держатся, они стали форпостами, превратившись в крепости, и перешли к железной обороне. Части, оказавшиеся в окружении под Демянском, упорно противостоят каждому мощному налету красноармейцев. Они находятся в сорока километрах от северной границы нашего фронта и обеспечиваются всем необходимым по воздуху. Старая Русса окружена со всех сторон, за исключением одного небольшого прохода, который защищается до последнего. Поле, усеянное телами погибших.

Позиции под Новгородом удерживает Голубая дивизия, красноармейцы не могут продвинуться вперед ни на шаг. К северу от Чудова фронт тоже держится. Глубоко за линию фронта удается проникнуть только отдельным лыжным батальонам. Их обнаруживают и отбрасывают назад или уничтожают.

Что касается снабжения нашей армии продовольствием, то положение становится все более критическим, транспорт с боеприпасами едва пробивается к нам. Железнодорожные пути перекрыты, большая часть локомотивов повреждена, ремонтировать их на фронте невозможно.

Новый старший начальник тыла, пробыв в штабе всего три дня и осознав безнадежность положения, не выдержал и пустил себе пулю в голову.

Но солдат не сдается, он держится!

В Борках начальник армейской медико-санитарной службы приказывает выставить посты и установить пулеметные точки. По нему заметно, как ужасно он испуган: под глазами глубокие тени, взгляд полыхает. Он хочет переместить штаб медико-санитарной службы назад в Порхов. Мы, консультанты, упорно сопротивляемся, никто не хочет отправляться в тыл, мы все нужны на передовой.

К сожалению, командир добивается своего через главного врача. Мы в ярости. Уже отдано предварительное распоряжение переквартироваться в Порхов на Шелони. Санитарную дивизию распределяют по небольшим бревенчатым избам. Единственное преимущество – в Порхов прибывают два больших военных госпиталя.

Опять сильные бураны.

Из-за огромных сугробов по дорогам невозможно проехать. Горы снега необходимо разгребать. Местные коменданты в деревнях мобилизуют на работу все население: мужчин, женщин, подростков. По пути все помогают друг другу провести машины сквозь снежные завалы.

Должны прибыть две новые дивизии – какой-то проблеск надежды.

Обсуждаем сложившееся положение с главным врачом. Профессора Райнера внезапно отправили на родину в отпуск. Итак, я снова один отвечаю за всю хирургию. Главная тема разговора, естественно, обморожения. Для воинских частей нужно составить инструкцию по оказанию первой помощи при обморожениях. Сказать легко, но трудно сделать. Нам ведь так мало известно о сущности действия холода.

Шмидт устроил в Порхове лабораторию и исследовал целый ряд случаев обморожения. Он показывает мне все свои препараты. Мы рассматриваем их в микроскоп и обнаруживаем определенные закономерности.

Артерии находятся в состоянии сильнейшего сжатия – так, что небольшие сосуды почти полностью закрываются и просвет едва заметен. Крупные артерии конечностей сужены, в них очень мало крови. Очевидно, результат защитного процесса против переохлаждения организма. На наш взгляд, это невозможно объяснить по-другому. Под воздействием холода вены парализуются и закупориваются тромбами. Кровообращение в конечностях сильно затруднено или полностью нарушено, вероятно, при отогревании в ткани поступает недостаточное количество кислорода. Итак, нужно искать методы, чтобы снять спазм артерий. Это результат всех наших наблюдений и главная идея, на которой будет основано лечение.

В Порхове я сижу вечерами при свете свечей за своим грубо отесанным крошечным столиком и работаю над инструкцией для солдат. Густель вместе со мной, он как сумасшедший топит нашу печку в хибарке. Тепло приятно растекается по телу, прогоняя последние следы онемения. К счастью, свежесрубленные стволы берез сушить не нужно, они горят и так. Перед началом наступления на Россию этого не знал никто.

В тылу наконец-то появляются специальные госпитали для лечения обмороженных.

Дело Паукера

Иванам удалось прорваться далеко за Волхов и северную трассу. Разгорелись тяжелые бои за отсечные укрепления. Главный врач направляет меня туда. Весьма неприятная новость, поскольку лазареты находятся в ведении полкового врача Паукера.

Мы снова отправляемся в путь по направлению к Новгороду, в местечко с непроизносимым названием Сцеливиштичи. Там находится медико-санитарная рота, где было обнаружено семь случаев прижигания легочных ранений. По дороге страдаем от холода. Время от времени приходится останавливаться, чтобы отогреться. Меня мучают странные мышечные боли в ногах. По длинному бревенчатому настилу до самого Новгорода можно ехать только с небольшой скоростью, бревна и ходовые полосы полностью обледенели.

Прибыв на место, обнаруживаю тридцать очень тяжелых случаев: больных нельзя транспортировать. Приток обмороженных до сих пор не уменьшился. После совещания с хирургами было решено попробовать во время отогревания делать околоартериальную анестезию и блокировать нервные узлы.*[30] Преследуется двойная цель. Таким образом мы хотим не только добиться предварительного расширения сосудов для увеличения кровообращения, но и отключить нервные окончания сосудов, чтобы предотвратить любые вегетативные рефлексы в области обморожения.

Мое предложение основывается на секретном сообщении из России, попадавшем к нам в руки. Кукин и знаменитый хирург Федоров, который постоянно посещал хирургические конгрессы в Берлине, очевидно, добились успехов, применяя этот метод. Лериш, основатель хирургии симпатической нервной системы,*[31] тоже, по-видимому, успешно применял на практике такие блокады.

Разговор заходит и о прижигании ран. Меня сразу же ведут к только что доставленному молодому офицеру, которому в правую руку попал осколок гранаты. По распоряжению старшего полкового врача Паукера было сделано прижигание раны. Развилась тяжелая форма гангрены. Рука отекла и хрустит при надавливании. Но не только рука в опасности, под угрозой – жизнь этого раненого. Мы немедленно делаем операцию. Все ткани рассекаются и выводятся наружу, раны обрабатываются сульфаниламидом и оставляются открытыми. Может быть, нам еще удастся спасти руку.

Я посещаю полевой госпиталь в зоне дивизии подполковника Паукера. Он переместился на передовую линию фронта и находится в Чернове. Операционную пришлось разместить за церковным алтарем, где висит красивый старинный норманнский крест,[32] почитаемый как святыня. Чувствуется, что над операционной витают какие-то магические силы. Я глубоко тронут тем, что хирурги оперируют в освященном месте.

Раньше это подразделение возглавлял умный, честный хирург. Его сменили и перевели в другое место. Почему? Может быть, старшему полковому врачу не понравилось то, что он выступал против прижигания.

Во время осмотра меня сопровождает врач-ассистент. Многое вызывает недовольство. Например, молодой хирург при ампутациях оставляет слишком много мягких частей тела и большие кожные лоскуты. В результате этого глубокие ткани начинают гноиться. Я обращаю его внимание на эту ошибку, но, кажется, он не хочет ничего слушать. Его сопротивление очевидно. Также он не проводит никакого вытяжения конечностей при переломах, а просто загипсовывает сломанные конечности без вправления. На вопрос о причине недостаточного оказания медицинской помощи он просто заявляет, что не умеет пользоваться имеющейся дрелью.

– Раз мы умеем, значит, и вы можете научиться, – возражаю я возмущенно и требую, чтобы он немедленно все переделал.

Создается впечатление, будто он настроен против меня. Что здесь вообще происходит?

После осмотра станций мы направляемся в общую комнату подразделения и встречаем там нового начальника. Во время разговора звонит телефон. Капитан поднимает трубку и представляется. Я ясно слышу голос доктора Паукера. От возбуждения он так вопит, что до меня доносится каждое слово. Паукер объясняет начальнику, что я в его госпитале не имею права никому приказывать. Без него ничего не предпринимать.

– Передайте профессору, что он обязан доложить мне о своем прибытии.

Итак, дело ясное. Не ожидал! Ситуация накаляется, поскольку то, что позволяет себе здесь господин Паукер, я никак не могу принять. Он подрывает мой авторитет в своих подразделениях.

Сразу понятно, в какое неловкое положение попали хирурги. Они оказались между двух огней и не знают, как себя вести. Они полностью находятся под диктаторской властью полкового врача. Как консультирующий хирург я не обладаю командной властью, но на мне, и коллегам это известно, лежит огромная ответственность. Борьба идет не на жизнь, а на смерть.

Расстроенный и обеспокоенный, я сажусь в автомобиль. Мы возвращаемся обратно в полевой госпиталь в Сцеливиштичах, чтобы переночевать там. На дорогах лежит глубокий снег, Густелю приходится прилагать много усилий, чтобы проехать.

За закрытыми дверями мой старший ответственный коллега, в конце концов, не выдерживает и выходит из себя. От него я узнаю все подробности о прижигании.

– Представляю себе, как это болезненно и мучительно для раненых.

Он сразу соглашается:

– Этот метод нам просто навязали, мы применяем его лишь в крайнем случае, когда в поле зрения появляется господин дивизионный врач. В противном случае по возможности избегаем. При большом наплыве раненых у нас даже не остается времени на прижигание, поскольку этот метод требует больших затрат времени. На опыте мы убедились в том, что поверхностного наркоза или наркоза средней глубины недостаточно, чтобы во время болезненного прижигания ран добиться необходимого расслабления и отсутствия реакции. Эфир применять нельзя, так как велика опасность возникновения пожара. Поэтому часто мы просто вынуждены использовать хлороформ, который нельзя применять на раненых.

– Я очень благодарен вам за вашу искренность, коллега. То, что вы мне сообщили, чрезвычайно важно.

Ввиду тяжелых оборонительных боев к месту прорыва стягивают войска. На севере нужно блокировать противника. В предрассветных сумерках я выхожу на улицу и стою на морозе у обочины, утопая в снегу. Мимо проходит срочно вызванный пехотный полк, который должен подключиться к сражению. Полностью закутанные люди смертельно измождены. Они еле-еле плетутся друг за другом, спрашивая усталым голосом: «Сколько до следующей деревни? Далеко еще?»

Сотни задают мне этот вопрос и проходят дальше, теряясь в снегу. Я не знаю, сколько им еще осталось, не знаю, куда они идут. Но монотонно отвечаю всем одно и то же: «Немного, приятель, скоро вы дойдете!»

В глубокой печали я отвожу глаза от этого безрадостного шествия и иду обратно в дом, к товарищам.

8 февраля. Мороз немного спал, наконец-то можно вздохнуть спокойно. Густель отвозит меня в штаб дивизии. Разговора с Паукером не избежать. Он расположился в небольшой бревенчатой избе. Я прошу, чтобы обо мне доложили, затем в сопровождении ординарца поднимаюсь по узкой деревянной лестнице наверх и захожу в его кабинет. Господин дивизионный врач сидит у себя за письменным столом. Я приветствую его. Он окидывает меня критическим взглядом, затем небрежно, подчеркнуто медленно поднимается и лишь тогда холодно отвечает на мое приветствие, очевидно, желая такими манерами подчеркнуть значимость и важность своей личности.

Какое-то время он смотрит на меня ледяным взглядом. Затем произносит картаво, не скрывая раздражения:

– Для начала хотелось бы выяснить один вопрос, господин капитан. Написав мне письмо, вы выбрали прямой путь, что абсолютно противоречит военным правилам. Вы должны соблюдать служебный порядок.

– Служебный порядок? Понимаю, господин подполковник, то есть военный порядок.

– А вы как думали?

– Я? Что ж, я думал иначе. В медицинских вопросах более уместным является другой путь: когда люди договариваются между собой, решая проблемы коллегиальным путем.

– Между прочим, – холодно возражает он, – у вас нет никакого права давать мне указания.

– Права нет, это верно, зато есть обязанность как главного хирурга-консультанта, господин подполковник. Попрошу не забывать об этом.

– Это вы так думаете, – продолжает нападать он. – Я не позволю вам чинить мне препятствия. Нравится вам это или нет – мне все равно. Я добьюсь своего. Я ученик Августа Вира, и у меня есть свои собственные взгляды.

Спокойно, только спокойно, думаю я про себя и отвечаю:

– Здесь вы дивизионный врач, господин Паукер. И не ваша задача – принимать решения относительно хирургических методов и требований. Тут вы не имеете никаких полномочий. Это мое дело, дело главного врача армии и инспекции медицинской службы. Позвольте сказать вам честно с глазу на глаз. Вы выдаете себя за ученика Августа Вира. Однако, чтобы иметь право называть себя учеником мастера хирургии, требуется нечто большее, чем военное командование в его клинике. И даже долгое время спустя вы вряд ли можете назвать себя хирургом в полном смысле слова.

Это замечание ему явно не по душе. Потеряв от ужаса дар речи, он смотрит на меня. Затем со скрипом выдает:

– Как вы разговариваете со мной, господин капитан?

– Отчетливо, господин дивизионный врач. – А теперь я точно целюсь в его больное место: – Вир проводил свои опыты с прижиганием в преклонном возрасте и потом сам отказался от этого метода, уходящего корнями в Средневековье. Как хирургу вам бы следовало об этом знать. И вообще, чего вы хотите добиться своим прижиганием? Я должен попросить вас предоставить мне точное обоснование и объяснение!

На меня обрушивается мощный поток гневных слов, смысл которых едва понятен. Когда доктор замолкает, задыхаясь от возмущения, я спокойно замечаю:

– Именно так я и думал. У вас нет ни малейшего представления о местной и общей опасности прижигания. У вас отсутствуют базовые знания общей хирургии, господин старший полковой врач. Ваш метод жесток, бессмыслен и опасен. Именно поэтому сначала я по-товарищески просил вас отказаться от него. Пожалуйста, дайте мне сказать! Я выдвигаю против вас серьезное обвинение в том, что вы навязываете метод прижигания хирургам своей дивизии. Вы злоупотребляете своим военным положением, господин подполковник, и, как ответственный за хирургические вопросы, я не могу допустить этого.

Он весь побагровел и закричал:

– Неслыханно! Я не признаю вас как ученого. Не ваше дело – судить о методе прижигания, ясно? Я буду на вас жаловаться. Кроме того, я попрошу вас обращать внимание на ранговые различия между нами!

Ранговые различия – только этого мне еще не хватало. Теперь уже я вскакиваю с места и раздраженно кричу:

– Речь идет не о ранговых различиях, а о принципиальных законах хирургии. Я не намерен продолжать разговор с вами при такой постановке вопроса. Относительно прижигания решение будет принимать инспекция медицинской службы.

Почти не поклонившись, я сразу выхожу из кабинета, а он остается стоять. Тут господин дивизионный врач приходит в ужас. Он бежит вслед за мной и обгоняет меня на лестнице.

– Все же я так не хотел, ведь можно обсудить и по-дружески, – говорит он.

Я резко останавливаюсь, пристально глядя на него. На самом деле он еще не полностью раскрылся. Мне хочется знать, что же стоит за этим прижиганием.

– Хорошо, предоставьте мне достоверное обоснование метода прижигания. Раньше вы о нем умалчивали. Пожалуйста, точное обоснование.

Мы опять возвращаемся в его кабинет и усаживаемся друг против друга с чопорным видом. Затем он снова, как и до этого, извергает на меня свой словесный поток: сыплются объяснения о возбуждении физиологической активности, об ускорении заживления и об увеличении сопротивляемости организма. При этом он стучит кулаками по столу. Руки у него дрожат. Я зажал его в угол.

– Господин подполковник, все это я от вас уже слышал. Пожалуйста, теперь точно ответьте на мой вопрос: что заставляет вас пропагандировать метод прижигания?

Немного помедлив, он выдает поистине удивительный ответ:

– У меня нет амбиций получить титул профессора или должность заведующего кафедрой хирургии. Но метод прижигания я смогу внедрить.

Итак, этим человеком руководит одно лишь тщеславие, раненые для него – просто средство достижения цели. Усмехнувшись, я выкладываю на стол свой козырь: иллюстрированный журнал с изображением импровизированного операционного фургона. На фотографии можно узнать подполковника Паукера в белом хирургическом халате, он конечно же делает серьезную операцию.

– Что все это значит, господин подполковник?

После этих слов у него к горлу подступил комок, он ничего не говорит.

– И еще, господин подполковник. Я обвиняю вас в том, что несколько часов назад вы подрывали мой авторитет ответственного хирурга в своем госпитале. По чистой случайности мне довелось услышать ваш разговор с начальником госпиталя. Вы сказали ему, что я не имею права отдавать приказы. В хирургии не существует никаких приказов. Но моим хирургическим указаниям нужно следовать! От имени главного врача вы получите уведомление о понижении. Я не могу больше терпеть то, что вы своим прижиганием наносите вред раненым, особенно с легочными ранениями, ставя их жизнь под угрозу. Я вынужден запретить ваш метод.

Я с отвращением поднимаюсь со своего места, кланяюсь, круто разворачиваюсь и выхожу. На этот раз он не бежит за мной вдогонку.

Отчуждение

Через несколько дней, приехав в Дно, я беседую с главным врачом. Во время приветствия в его голосе ясно ощущаются холодность, подчеркнутая дистанция.

– Итак, что нового? – начинает он разговор.

Я докладываю ему о столкновении с подполковником Паукером.

– Мне об этом известно, – немного раздраженно перебивает меня господин генерал. – Подполковник Паукер прислал мне официальную жалобу на вас. Он совершенно отвергает вас как ученого, который может судить о методе прижигания.

– Это он уже дал понять мне лично, господин генерал. Я нисколько не удивлен. Не могли бы вы дать мне хотя бы раз прочитать оригинал письма господина подполковника, господин генерал?

– Лучше не надо… – помедлив, говорит он, а я тем временем думаю про себя: ага, так называемая служебная тайна. Судя по всему, письмо довольно длинное.

– Высокомерное поведение господина Паукера удивляет меня. Так, господин генерал, быть не должно. Я вынужден просить вас призвать этого дивизионного врача к порядку. Из того, что он натворил, желая оправдать свой метод, можно только понять, что он ни в малейшей степени не знаком с местными и общими вредными последствиями лечения ран прижиганием. Он навязывает этот метод своим хирургам без их согласия. Так не может больше продолжаться, господин генерал. Во всяком случае, я буду всеми способами сопротивляться подобным жестоким методам, наносящим ущерб здоровью, и я прошу вас, господин генерал, в интересах наших раненых поддержать меня.

Какое-то мгновение чувствуется, что он ошеломлен, потом он выгибает грудь колесом и начинает недовольно ворчать:

– Вы направили подполковнику Паукеру личное письмо, в котором требовали, чтобы он отказался от прижигания легочных ран.

– Да, было дело.

– Но почему, – вдруг повышает он голос, – вы не обратились ко мне?

– Потому что хирургические вопросы лучше всего решать непосредственно между хирургами, а не служебным путем с официальными лицами, господин генерал. Среди врачей это обычный, совершенно справедливый способ. Господин генерал, – продолжаю я подчеркнуто серьезно, – вы терапевт, и никто не требует от вас, чтобы вы разбирались в хирургической специфике. Этого никто и не ожидает. Но я прошу вас, я вынужден вас просить последовать моему совету. Поверьте, я точно знаю, что делаю, и я отвечу за свое решение. Если вы не можете этого сделать, то я вынужден просить о своей немедленной отставке. Он отказывается.

– Все же, профессор, было бы лучше, если бы вы обратились ко мне.

Неужели он чувствует себя обойденным? Кажется, так и есть.

– Я сожалею, господин генерал, что так получилось. Если вы чувствуете, что в этой ситуации вас проигнорировали, то в этом не было никакого намерения с моей стороны. Кроме того, сейчас необходимо способствовать тому, чтобы инспекция медицинской службы как можно скорее вынесла свое решение по этому вопросу. Пожалуйста, представьте это дело в инспекции, чтобы можно было добиться общего запрета на прижигание во избежание причинения дальнейшего вреда.

Генерал молчит, я чувствую, как внутренне он сражается с собой и как ему трудно, почти невозможно прийти к ясному решению.

Я не в состоянии его понять, нет, это просто уму непостижимо. Ведь должен он осознавать и чувствовать, что речь идет исключительно о благополучии наших раненых, а не о сомнительном престиже подполковника Паукера.

В отчаянии, охваченный глубоким недоверием, я сижу здесь перед этим человеком, нашим главным армейским врачом, и настаиваю, требую, выпрашиваю. Я поставил на карту все. Один вопрос не дает мне покоя: с чего он так защищает Паукера, зачем ему поддерживать этого честолюбца? Из военной солидарности?

После беседы, корректной, но никак не дружеской, между нами остается напряжение и возникает отчужденность – все больше и больше увеличивается непреодолимая пропасть. Мы прощаемся очень чопорно и официально.

Огорченный, я выхожу из кабинета, сразу же отправляюсь к себе в Порхов и пишу письмо профессору Карелису, тому коллеге, который по распоряжению господина инспектора проводил опыты с прижиганием на животных. Я ничего не утаиваю от него и настаиваю на вынесении решения. Мое доверие к главному врачу сильно подорвано.

Всего лишь ранение в руку

Снова Порхов. Операции, осмотры больных – конвейер. На этот раз особые трудности доставляют гнойные ранения тазобедренного и голеностопного суставов. Слишком сильно повышается всасывание ядовитых веществ, из-за чего раненые оказываются в бедственном положении. Несмотря на героические операции, иногда человека уже не спасти.

На подходе две новые группы истребителей, среди которых есть и самолеты из Баден-Вюртемберга. Я хочу взглянуть на них и заодно установить контакт с хирургами. Может быть, у меня получится добраться до Волоти, где находится один из наших полевых госпиталей.

Дорога проходит через Дно – Шимск в направлении Старой Руссы. В Шимске мы с большим трудом извлекаем из пищевода проглоченные зубы. Потом едем дальше в Коростынь. Под Бурегами на берегу Ильмени ведется артиллерийский огонь. На земле видны разрывы от снарядов. Но мы все равно едем дальше. Я хочу посетить медпункт сражающихся здесь дивизий. Вскоре мы уже на месте. Случайная встреча с дивизионным врачом, который заехал сюда по пути. Недолгий разговор. После артиллерийской атаки привозят новую партию раненых. Раны совсем свежие. Мне в глаза бросается молодой человек с очень толстой повязкой на правой руке. Он идет сам, держится безупречно, хотя совершенно бледен и, несомненно, испытывает сильную боль. Я забираю его и прошу снять с него одежду. В направлении указано: огнестрельное ранение правого предплечья. Его кладут на операционный стол. Делают наркоз.

Мы разрезаем насквозь пропитанную кровью повязку. И наступает гробовое молчание, ледяная тишина, поскольку перед собой мы видим полностью разорванную и раздробленную руку, которая беспомощно свисает, держась лишь за какие-то обрывки мышечных тканей. Сосуды разорваны, нервы искромсаны, кости раздроблены. Нет, здесь уже ничего не поделаешь. Перед нами какое-то месиво, из которого еще продолжает сочиться кровь. Это просто ужасно, это приводит в отчаяние. Я спрашиваю между делом: «Кто он по профессии?» – «Зубной врач, господин капитан», – раздается в ответ.

Зубной врач… Теперь с этим покончено, навсегда. Мы вынуждены ампутировать все предплечье. Даже нет возможности сделать протез или вставить культю – ничего подобного: зона повреждения слишком обширна.

Внезапно меня охватывает чувство отвращения и невероятного отчаяния. Я больше не могу. Я больше не хочу.

– В чем дело? – спрашивает коллега.

Очевидно, я побледнел и плохо выгляжу. Он вывел меня своим вопросом из оцепенения.

– Ах, ничего, – отвечаю я, – ничего. Но я не хотел бы оперировать. Пожалуйста, сделайте одолжение и проведите ампутацию. Оставьте как можно больше ткани и не закрывайте рану. Вам придется отрезать руку очень высоко, но вам и так все ясно.

Он никогда еще не видел меня таким взволнованным, как сейчас. Я просто больше не могу продолжать, сижу в углу операционной, стараясь прийти в себя. Мне протягивают небольшой стакан водки, наверное, люди думают, что я выдохся. Просто упадок сил – с каждым случается, особенно если человек страдает диареей. На самом деле это совсем не то. Меня охватило глубокое омерзение. Какая огромная бессмыслица заключена во всем этом процессе как с той стороны фронта, так и с этой. Безрадостные мысли.

Когда-то ведь это была маленькая, нежная детская ручонка, изящное творение, подарок Бога живому созданию. Пальчики шевелились неловко и беспорядочно до тех пор, пока однажды не научились по-настоящему хватать и щупать, а со временем послушно исполнять приказы, поступающие к ним от нервных импульсов. Движения кистей и пальцев становились совершеннее, возникали невообразимые двигательные комбинации. Как же прекрасно было все это. Так почему же теперь это все разрушено? Почему?… Почему?

Я представил родителей этого ребенка. Они откладывали и экономили последние гроши, чтобы накопить мальчику на учебу. И он учился в школе и в институте, стал зубным врачом. А потом однажды его отправили на русский фронт, погнали в зимнюю стужу, и за одну-единственную секунду рухнуло его будущее, все его профессиональные возможности.

Зачем все это, зачем? – не переставая, задаю я себе вопрос. Неужели ценою таких разрушений мы разрешим духовные или материальные проблемы нации? Конечно нет.

Но какой смысл размышлять и копаться в этом, задавать вопросы? Никакого. Я нахожусь здесь, и мне надо продолжать работать, я приехал на фронт, чтобы помогать. Все мы пленники.

Устало, с чувством отвращения я встаю и направляюсь к другим раненым, к тем, у кого, слава богу, не все так плохо, как у этого юного стоматолога. Что будет с ним, когда, очнувшись после наркоза, он заметит, что у него больше нет правой руки и предплечья? Какие душевные муки ему предстоят?

В окруженной Старой Руссе

Оставаться дольше не представляется возможным. Мы хотим попытаться добраться до Старой Руссы, по-прежнему противостоящей жесткому напору русских. Трасса проходит вдоль берега озера Ильмень. Целиком замерзшее озеро представляет собой неописуемо безрадостное и ужасающее зрелище. Как и раньше, оно выглядит так, словно высокие волны застыли во время шторма. Посреди озера, на расстоянии пулеметных выстрелов, возвели постовые вышки, для того чтобы предотвратить проникновение русских лыжных патрулей.

Мы прибываем в Нагово. Здесь внезапно обнаруживается, что дорога забаррикадирована и закрыта. На посту стоит постовой-пулеметчик, в белой овечьей шкуре и в шлеме, выкрашенном белой краской. От полевой жандармерии, которая останавливает нас, мы узнаем, насколько далеко по трассе уже продвинулись сибиряки. Нам приходится повернуть на юг и добираться объездной дорогой, настолько узкой, что на ней не могут разъехаться два автомобиля. Со всех сторон теснятся горы снега. Развернуться просто невозможно. Поэтому здесь организовали поочередное одностороннее движение. Мы постоянно застреваем в пробках.

Удивительно ясное небо выгнулось куполом, зимнее солнце протянуло к заснеженным полям свои лучи. Над землею гуляет ледяной ветер. Невозможно поверить, что русские летчики не бомбят бесконечные колонны автомашин.

Однажды во время скучного ожидания я попытался взобраться на высокий склон, чтобы взглянуть издалека на Старую Руссу. Наконец-то с трудом я вскарабкался по крутой снежной стене и замер от ужаса, увидев открывшуюся моему взору картину. Передо мной раскинулось необозримое поле, усеянное телами погибших. Тысячи и тысячи русских полегли, скошенные нашим пулеметным огнем. Снег прикрыл тела павших, но потом ветер разметал его и обнажил их. Повсюду ввысь вздымаются окоченевшие руки, ноги, колени. Густель даже не подозревает, что я вижу.

Едем дальше. Колонна медленно трогается с места. Мы проезжаем какую-то деревню. Перед двумя низкими избами в снегу выставлены желтые предупредительные таблички с надписью «ОСТОРОЖНО! СЫПНОЙ ТИФ!». Призрак объявился. Болеют в основном мирные жители.

Наконец, мы выезжаем на вторую дорогу южного направления, пока еще свободную, и приближаемся к разрушенному городу. Вся Старая Русса переполнена тяжелой артиллерией, превратившись в бастион, окруженный колючей проволокой. По широкой линии фронта русские пересекли Ловать и Полу. «Графство Брокдорфа» полностью изолировано от нашего фронта. Старую Руссу нужно удержать. Если мы потеряем этот пункт, пропадет всякая надежда прорвать окружение под Демянском.

Отправляясь в Старую Руссу, никогда не знаешь, удастся ли выбраться оттуда живым. Русские без конца обстреливают город. Рвутся русские бомбы. По снежным полям строчат пулеметы. После томительного ожидания Густелю, в конце концов, удается въехать в разрушенный город. В Доме Красной армии я нахожу дивизионного врача, который информирует меня о сложившейся ситуации. Медпункт располагается здесь же. Несмотря на бедственное положение, работа налажена хорошо. Страшит только одна мысль: в любой момент в этот важнейший медпункт могут попасть гранаты.

По воздуху нам впервые доставили тушенку в холодильных камерах. Хочется ее попробовать.

Случайно я встречаю здесь подполковника Ранка, теперь врача одной из истребительных групп. Последний раз мы виделись в Новоржеве. В глаза бросается его худоба. Это просто от перенапряжения или он серьезно болен?

Около половины четвертого, когда уже начинает смеркаться, мы трогаемся в обратный путь. Движение заблокировано, трасса перекрыта. До нас доносятся артиллерийский огонь и рокот пулеметов. Что-то неладно.

Заграждение не убирают. За южную трассу разгорелись тяжелые бои. Русские давно уже пересекли замерзшие реки южнее Старой Руссы и продвигаются вперед по заснеженным полям. Три часа в жестокий мороз мы стоим на дороге в напрасном ожидании. Дорога перекрыта окончательно. Приходится возвращаться в дом Ленина, как мы называем Дом Красной армии, и оставаться там на ночь.

Едва Густель разворачивает автомобиль, мы узнаем о несчастье: вторая трасса перешла в руки сибирских частей 1-й Ударной армии. Григорово потеряно. Теперь в Старой Руссе мы со всех сторон отрезаны и окружены.

Едем обратно. Яркий лунный свет освещает поле, усеянное телами тысяч погибших, но нас это уже не пугает, чувства постепенно притупляются.

Над ледяной поверхностью Полисти и Ловати поднимается холодный туман. На усеянном звездами небе ни облачка. Отовсюду в темное ночное небо взлетают красно-желтые сигнальные ракеты. Это русские ракеты, наши вспыхивают ярко-белым цветом магнезии. Итак, не только грохот боя, но и венок из сигнальных ракет ясно говорят нам о том, что вражеские позиции вокруг Старой Руссы стягиваются плотным кольцом, чтобы задушить город, чьи развалины находятся под непрерывным огнем русской артиллерии. Из леса между Ловатью и Полой строчат пулеметы. Очевидно, русские еще не подвезли тяжелую артиллерию.

Разговор

Оцепенев от холода, мы снова останавливаемся перед вычурным зданием в центре города. Товарищи радостно встречают меня и стелют мне постель на полу в углу небольшой комнаты. Здесь уже разместилось много врачей. О Густеле тоже хорошо позаботились. Окна плотно занавешены. Наружу не должен проникнуть ни малейший луч света, иначе русские будут целить в здание. Лишь мерцающие свечи освещают комнаты с высокими потолками и огромными керамическими печами. Мы обустраиваемся, насколько это возможно, и собираемся в соседнем помещении, обставленном как самый примитивный клуб. За длинным деревянным столом сидят врачи главного перевязочного пункта и офицеры дивизионного штаба.

Один из офицеров – молодой штабист нового образца, по прозвищу Мальчик Шлиффена. Выглядит превосходно, но его гладкое лицо совершенно ничего не выражает. Ведет он себя чрезвычайно надменно.

Собравшиеся едят и курят, едва разговаривая друг с другом. Скупая беседа каждый раз прерывается, когда усиливается доносящийся с улицы шум боя или приближаются тяжелые удары. Один самолет снова кружит над Старой Руссой, без разбора сбрасывая бомбы на боевые позиции и жилые дома. Ординарец подает отвратительный напиток – чай со шнапсом. Однако постепенно он разогревает наши окоченевшие конечности и развязывает языки. Слышатся высказывания о войне, о наших взглядах, о серьезном положении, сложившемся на Восточном фронте.

Капитан затягивает старую песню:

– Поверьте мне, в единстве – сила. А с нашим фюрером это просто пустяк.

И в том же, хорошо знакомом тоне беседа продолжается дальше. Некоторое время я слушаю детский лепет о победе, затем мое терпение иссякает. Я больше не могу сдерживаться:

– Господин капитан, вы вообще когда-нибудь видели карту России? Карту всей страны, какие висят в русских деревенских школах?

– К чему вы клоните, профессор?

– Ну, разумеется, вы не могли ее не видеть. Не бросилось ли вам в глаза то, что, несмотря на все наши сражения и захваты, несмотря на наши великие победы, мы до сих пор находимся лишь у западных границ огромной империи? Совсем с краю? И что красный колосс простирается перед лицом нашего на удивление редкого фронта, скованного снегами и льдами, еще на восемь-девять тысяч километров к востоку? Огромное пространство, господин капитан, и ни вы, ни я, ни господа генералы, ни один человек не знает, что ждет нас там. Разве наши предыдущие победы, если их можно так назвать, дались нам легко, без проблем?…

– Господин профессор! – перебивает он меня, подтягиваясь с церемонным видом. – Следует ли это расценивать как критику фюрера?

Я любезно усмехаюсь и отвечаю ему:

– Этих слов я не расслышал, господин капитан. Ясно одно: пока мы лишь поцарапали передние лапы русского медведя, вы не находите? Перед нами поставлена огромная задача, и самое трудное еще впереди. Мы не только хотим победить, но и должны победить. Однако пока результат нельзя назвать положительным.

Он сглатывает комок. Затем спокойно отвечает:

– Дорогой профессор, вы преувеличиваете. Вы смотрите на положение дел со своей колокольни – мрачным взглядом пессимиста.

– Вовсе нет, я смотрю на положение дел исключительно как оптимист, но я оцениваю его совершенно трезво. Например, нигде не видно тыловых рубежей и отсечных позиций на крайний случай.

Он молчит.

– Вам известно, кто начал мощное наступление здесь под Старой Руссой? Капитан фармацевтической службы, господин капитан, – фармацевт. Когда сибирские стрелки пошли в атаку, он собрал несколько своих помощников. Они не убежали, не дрогнули, они стреляли и стреляли, а русские падали в снег да так и не продвинулись ни на шаг, оставшись лежать на земле. Иначе мы бы здесь сейчас не сидели.

– Совершенно верно, профессор, – подхватывает капитан, его глаза вспыхивают. – Мне об этом известно. И до вас это тоже дошло. Достаточно было нескольких парней, горстки солдат – и наступление остановлено. И вы все еще сомневаетесь? Вы не должны ни в чем сомневаться.

– Господин капитан, причина успешной обороны кроется не столько в решимости и мужестве помощников аптекаря, сколько в русских.

– Почему это в русских? – спрашивает он ворчливо.

– Русские, эти люди из Сибири, не извлекли никаких уроков из прошлого. Они нападают плотными рядами, как в 1916-м или 1917 году. Сбившись в кучу плечом к плечу, они целой толпой надвигаются на противника, подгоняемые пулеметами, которые строчат у них за спиной. К тому же многие из них пьяны. Не забывайте, что в 1916-м и 1917 годах боевой дух и мораль одного нашего солдата стоили двадцати русских.

– А сегодня разве не так, профессор?

На этот вопрос, как замечаю я по выражению ужаса на лицах коллег, существует лишь один ответ, который в народном суде может быть расценен как действия, направленные на разложение вооруженных сил.

– Конечно, сегодня тоже так. Но русские учатся. Они становятся все более образованными и точными, они учатся по современным методикам, лучше вооружаются, разрабатывают новую технику. В этом заключается опасность. Чем дольше продлится война на востоке, тем больше будет меняться соотношение 1:20.

Внезапно ситуация накаляется.

– Все это – одни лишь неопределенные теории. У нас тоже есть успехи. И я должен заявить, что совершенно не признаю вашу позицию. Надеюсь, господа меня поддержат?

Он оглядывается на товарищей. Никто не отвечает. Один коллега флегматично спрашивает:

– Поддержат в чем?

– В том, что мы свернем шею русскому медведю.

Тишина. Снаружи долетает отдаленный гул глухих ударов, шум боя усиливается.

Не смутившись, я продолжаю дальше, подчеркнуто задумчиво:

– Взять хотя бы ваш метод ведения войны. Я его просто не понимаю. Вот в чем дело. Вас не заботят ни фланги, ни укрепления, ни тыловые позиции – как было во время Первой мировой. Вы руководствуетесь одним-единственным принципом: «Все будет хорошо!» Но, господин капитан, хорошо не будет; если дело и дальше так пойдет, то нет, не будет. Это мое личное мнение.

Воцаряется гробовая тишина, все не сводят глаз с капитана. Мы сверлим друг друга взглядом. Я очень хорошо понимаю, чем рискую.

В конце концов, поднявшись, я медленно и четко говорю:

– Мы тоже хотим победить, господин капитан, не забывайте об этом! Благодарю за то, что выслушали. Но думаю, вы на меня не обидитесь, если я отправлюсь отдыхать. Уже поздно. Завтра мне предстоит тяжелый день.

Мертвое молчание. Я прощаюсь со всеми и выхожу на улицу. Коллеги в оцепенении смотрят мне вслед. Внезапно над ними нависла тень, смертельная тень надвигающейся беды.

Успехи

Половина шестого утра. Невообразимый мороз ударил с новой силой. Ртутный столбик опять опускается ниже 40 градусов. Мы хотим попытаться вырваться из окружения. Говорят, южную трассу вновь освободили, а сибиряков отбросили назад.

Густель напрасно старается запустить мотор. Он несколько раз поливал радиатор теплой водой, но безрезультатно. Только пожара под машиной не хватало. Другие водители едут прицепившись к какому-нибудь грузовику, уже прогревшемуся. Мы обкладываем двигатель горячими тряпками и просим водителя мощного грузовика помочь нам. Укрепляется стальной трос, Густель садится за руль, грузовик трогается. Поехали, постепенно двигатель набирает обороты.

Какое счастье, что мы выехали рано утром, как раз успеем к тому времени, когда откроется дорога. Шоссе действительно свободно, машина скачет по полю боя. Воронки от разрывов гранат чернеют на белом снегу. У меня немеют и коченеют ноги. Мороз пробирается по телу все выше и выше. Суставы и мышцы снова начинают болеть.

Расстояние от Алексина до Тулебли проезжаем без происшествий. Я ненадолго заглядываю в полевой госпиталь истребительной группы. Он еще не обустроен. Затем едем дальше в Сольцы в полевые госпитали, где собираемся переночевать.

Утром делаем две бронхоскопии.*[33] Между пищеводом и трахеей образовались фистулы, то есть неправильное соединение пищевода и трахеи после ранения в грудь. Подобное состояние всегда очень опасно. Частицы пищи могут попасть не по тому каналу в легкие и вызвать гнойное воспаление. В военно-полевых условиях у нас нет возможности оперировать подобные случаи. Людей необходимо срочно переправить на родину. Это пациенты для Зауэрбруха, может быть, их удастся доставить в Шарите – его клинику в Берлине.

Осмотры, операции, затем отъезд в Порхов.

– Надеюсь, удастся передохнуть несколько дней, – говорю я Густелю. – Как же я устал! Тебе тоже не помешают покой и отдых после вечной тряски. И машина пусть отдохнет.

Спать, только спать.

Просыпаемся довольно поздно, все тело ноет. Во время завтрака со мной за столом сидит один Шмидт, он хочет показать мне удивительные почечные препараты. В полевом госпитале Порхова два человека умерли после того, как у них отказали почки. Несколько дней больные не приходили в себя. Шмидт сделал вскрытие и обнаружил нечто странное. Он рассказал, что у старшего солдата была газовая гангрена и во время транспортировки ему перелили почти три литра крови.

– Уже третий подобный случай за последнее время. Что-то тут не так, – задумчиво рассуждает он, затягиваясь своей толстой утренней сигарой.

Мы пробираемся по глубокому снегу. Полевая лаборатория расположена совсем недалеко. Она хорошо отапливается. Шмидт садится за микроскоп и показывает мне препарат.

Через увеличительное стекло видны почечные протоки. По окрашенным разрезам я вижу, что большинство мочевых каналов плотно заполнены однообразной массой.

– Черт побери! – бормочу я. – Это что такое? Неужели гемоглобин? Это гемоглобиновые фракции?*[34]

– Совершенно верно! Конечно, такая почка больше не может работать. Человек умер от уремии, возникшей после переливания крови.

– Неутешительная картина, ведь переливание крови зачастую – последняя надежда на спасение. Да вы и сами знаете. Что же делать?

Эти наблюдения подтвердили наши давние опасения. Обсудив проблему, мы приходим к выводу, что переливание крови можно проводить только строго дозированно, опираясь на точные показания приборов. Даже несмотря на поэтапное вливание и четкое определение группы крови, организму не всегда безразлично такое огромное количество переливаемой крови.

Беседы с нашим патологоанатомом чрезвычайно важны для меня, я могу отдохнуть и расслабиться. Магическая тишина лаборатории завораживает. Какой спокойный мир по сравнению с теми ужасами, которые творятся за его пределами!

Завтра Шмидт впервые собирается предоставить мне возможность изучить анатомию средостения, чтобы разработать новый метод проведения операций в этой области. У меня до сих пор стоит перед глазами тот случай с подключичной артерией в Молвостицах, я не могу его забыть.

В госпиталях поговаривают о том, что мы с успехом накладываем швы на сосуды и оперируем аневризму. Коллеги переправляют к нам в Порхов пациентов на операцию: то одного, то другого. Только что снова сообщили о двух аневризмах бедренных артерий. Обоим случаям всего десять дней, и раненые находятся в хорошем состоянии. В более легком случае я впервые собираюсь рискнуть и сделать контрастную рентгенографию ранней аневризмы с помощью пункции непосредственно в месте пульсации. Это выходит с первого раза. Мы получаем просто выдающиеся снимки. Теперь перед хирургическим вмешательством мы можем определить, к какому сосуду относится аневризма, и получить ясное представление о размере, форме и точном расположении аневризмы, даже определить ее содержание, поскольку кровяные сгустки, находящиеся внутри, отчетливо видны на снимках.

Все разделяют нашу радость по поводу этого открытия. В одном из двух случаев операции больше ничто не препятствует. Однако во втором случае требуется принять судьбоносное решение. После того как я удаляю аневризму бедренной артерии и извлекаю довольно большую часть разорванного сосуда, обнаруживается, что артерия слишком сильно повреждена, чтобы можно было просто напрямую соединить две части круговым швом.

Вместо того чтобы перевязывать бедренную артерию, на этот раз я решаюсь на пересадку вены – довольно смелое предприятие в военно-полевых условиях. Извлекаю из ноги слабую внешнюю вену длиною двенадцать сантиметров и вставляю ее точно в отверстие артерии, накладывая плотный шов. Довольно утомительная тонкая работа, требующая огромного терпения. Весь отрезок вены на время работы заполняется средством, препятствующим свертыванию крови.

Я начинаю осторожно снимать зажимы. В свободную пересаженную вену устремляется артериальная кровь. Вена все сильнее раздувается, просто до угрожающих размеров.

– Она сейчас лопнет, лопнет! – кричит один из моих ассистентов. Он чрезвычайно взволнован.

– Переждать! – командую я.

Толщина артерии намного превосходит размеры вены. Выдержит ли она артериальное давление? Животрепещущий вопрос. Все как завороженные следят за пересаженным участком сосуда, который вздымается от каждого пульсирующего толчка. Вена натянулась, теперь она оказалась под полным артериальным давлением. Мы ждем, что будет дальше. Но она выдерживает, выдерживает!

– С ума сойти, – бормочет один из моих помощников.

Теперь можно спокойно зашивать рану.

Уже вечером после двух операций становится ясно, что ноги удалось сохранить. Кровообращение налажено, конечности теплые. Швы на сосудах не расходятся. Пульс на ногах отчетливо прощупывается.

Перелет в окруженный Демянск

Спокойные, размеренные дни остались в прошлом. По поручению главного врача я должен посетить целый ряд пунктов приема раненых – в Дно, Сольцах, Борках и Шимске.

Вернувшись в Порхов, Форстер рассказывает, что получил приказ лететь в зону окружения под Демянском.

Я тоже хочу лететь туда и по телефону прошу у главного врача разрешения. Он медлит с ответом, уклоняется. Тогда на следующий день я отправляюсь к нему в Дно и еще раз сообщаю о своем настоятельном желании лететь в зону окружения. Нужно учитывать моральное воздействие, объясняю я. Тут на него нисходит озарение, и в конце концов он соглашается.

26 февраля. Густель отвозит меня на аэродром в Южный Псков. Снова собачий холод. Тридцать восемь ниже нуля. Порывы ледяного ветра достигают такой силы, что через какое-то время, чтобы не замерзнуть, мы уходим в начальственные бараки. Комендант определяет меня на самолет, который летит в Демянск. Приходится долго ждать, и мы начинаем нервничать.

На аэродроме царит невообразимое оживление: снуют люди, приземляются и вылетают самолеты, в основном «Ju-52», но также и другие машины – истребители и связные. Они стоят посреди белого снежного поля, прогревая моторы. Старательно осуществляется погрузка. Между самолетами туда-сюда курсируют грузовики, подвозя боеприпасы и продовольствие, санитарные материалы и почту – для попавших в окружение. С нескольких подъехавших грузовиков спрыгивают молодые солдаты – пополнение дивизии «Мертвая голова» В своих новых зимних мундирах выглядят они впечатляюще. Ведь все возможно, если захотеть и вовремя подумать. Через два часа наконец-то вызывают на старт. Густель провожает меня до машины «Ju-52». Пилот встречает и регистрирует всех пассажиров: точно погрузка товара. Густель сердито насупился. Кажется, он не слишком доволен тем, что его профессор один летит в окружение – в котел.

Моторы ревут, пулеметчики занимают свои безопасные места. Самолет везет боеприпасы для полевой артиллерии, снаряды для гаубиц. В любом случае хорошая страховка на тот случай, если что-то произойдет. Со мной на борту летят только шесть человек. Мы сидим на плетеных корзинах со снарядами.

Внезапно машина трогается с места, медленно, покачиваясь, скользит по широкому белому полю, ловко лавируя между другими «Ju-52». Затем разворачивается и застывает в ожидании старта. Когда раздается команда, все три мотора включаются на полную мощность, «юнкере» содрогается, хвостовой отсек отрывается от земли, земля уходит из-под ног. Затем все успокаивается – мы летим.

Пилот описывает петлю над летным полем. Сверху хорошо видно скопление самолетов, ангаров, бараков и людей. Мы поднимаемся на высоту примерно 500 метров и начинаем кружить в воздухе. Оставшиеся внизу машины взлетают одна за другой. Все собираются в небе над аэродромом. Всего – девять машин. Построившись в три клина, они берут курс на Демянск.

Под нами простирается бесконечное заснеженное пространство русской земли, лишь изредка то тут, то там темнеют небольшие группы домов, видны лесные опушки или спутанные линии дорог. На горизонте всплывают то плотная стена леса, то церковь. Однообразие полета утомляет, монотонный гул моторов навевает сон. Через круглые иллюминаторы хорошо видны два наших соседа. Мы летим в центре ряда. И уже в воздухе возникает чувство товарищества и единения. Никто не может сказать, доберемся ли мы до Демянска. Надо пролететь 40 километров над территорией, занятой русскими.

Спустя час вдали появляется Старая Русса со своими многочисленными церквями и белыми извивами обледеневших рек.

Напряжение нарастает. Меня охватывает глубокое волнение, ведь мы приближаемся к линии фронта. Еще с Первой мировой войны мне хорошо знакомо это чувство, когда ты летишь прямо над головой врага, однако на сей раз становится просто жутко. Солдаты, летящие вместе со мной, спокойны и упрямы, они не знают, что происходит на фронте.

На севере простирается необъятная гладь озера Ильмень, над устьем Ловати еще стелется туман. Старая Русса остается далеко позади с левой стороны. Самолеты поворачивают на юг и берут курс над реками в сторону Рамушева на Ловати. Сейчас мы летим на высоте примерно 2000 метров, как сообщает мне на ухо один из пилотов, ненадолго зайдя к нам, чтобы еще раз все проверить. Машины были вынуждены подняться выше, потому что русские палили в нас из пулеметов. К счастью, они еще не установили зенитку.

Далеко под Старой Руссой можно узнать печально знаменитую рощу, где располагается артиллерийская часть, обстреливающая город. Ни одну из батарей невозможно разглядеть – все они хорошо замаскированы.

Мы все ближе подлетаем к линии фронта, пилоты выжимают из старенькой машины все силы: час настал. Самолет сотрясается. Над каждым возвышением, над каждой небольшой речушкой он попадает в воздушные ямы, и его захватывает воздушный поток. Видно, как взлетают лопасти, с помощью которых машина старается сохранить равновесие.

– Начинается, – невольно вырвалось у меня.

Напряжение слишком велико. Только что мы пересекли границу фронта. Испуганные летчики направляют машину вверх. Указывая вниз, я кричу им:

– Мы летим прямо над русскими. Будьте начеку, через десять минут будем пролетать над Ловатью.

Они смотрят вниз сквозь люки, но русских не видно, можно лишь отчетливо различить их следы на ледяной поверхности рек. За линией фронта по льду осуществляется все движение.

Вот появляется белая, узкая, вьющаяся лента речушки Реди с разбросанными по берегам деревнями. Я узнаю прямую дорогу, проходящую сквозь лес. Мы приближаемся к Ловати.

– Внимание! – кричу я пилотам. – Река под нами, вон та широкая белая лента – это Ловать. Там находится Рамушево, за которым – понтонный мост под Кобылкином. Все снова занято русскими. Опасное место.

Здесь над Ловатью у русских хороший обзор. В любую секунду мы можем попасть под обстрел. Минуты проходят в напряжении, но ничего не происходит, совсем ничего. И все равно сердце учащенно бьется. Еще километров десять, и мы окажемся на окруженной территории, в «графстве Брокдорфа». Возможно, русские палят из всех своих пулеметов, но на высоте 2000 метров это совершенно не ощущается.

Наши соседи летят вплотную к нам на тот случай, если нападет какой-нибудь русский истребитель. В кабинах сидят пулеметчики, постоянно просматривая небо. Однако на горизонте пусто.

Затем в поле зрения попадают немецкие укрепления. На белом фоне можно различить опорные пункты. Еще несколько минут, и мы окажемся в центре окружения. По кривой траектории пилот направляет самолет к главному аэродрому Демянска. Машина спускается все ниже и ниже, описывая круги над летным полем. Мы совершаем мягкую посадку. Остальные быстро следуют за нами.

В страшной спешке и суматохе выгружаются артиллерийские боеприпасы. Со всех сторон из леса уже подъезжают автомобили. Среди них есть и замаскированные санитарные машины с ранеными, которых нужно вывести из зоны окружения. Многие тревожно прислушиваются и всматриваются в небо. Утром русские бомбили аэродром. На гладкой снежной поверхности видны коричневатые воронки и выбоины, а на краю летного поля бессчетное количество «убитых» самолетов – разбитые машины, которые развалились либо во время посадки, либо в результате артобстрела.

Как только выгружаются боеприпасы, начинается погрузка раненых. Какое-то время я наблюдаю за этой суматохой, затем на санитарной машине отправляюсь в Демянск в расположенный там полевой госпиталь. Здесь я впервые встречаю Венка, начальника того полевого госпиталя, которому суждено было стать моей родиной в зоне окружения.

Венк, под два метра ростом, могучего телосложения, напоминает профилем древние каменные рыцарские надгробия в церквях. Волосы отливают рыжеватым блеском. Он играет чрезвычайно важную роль не только в своей дивизии, но и во всей зоне окружения под Демянском. Венк – человек фридерицианской выправки и опора всей крепости. Между нами сразу же устанавливается контакт, мы становимся друзьями. В его госпитале в настоящее время находится несколько сотен человек. Тридцать из них настолько тяжело ранены, что не подлежат транспортировке, в том числе на самолете. Общая вместимость одного госпиталя составляет две с половиной тысячи человек. Огромный потенциал.

Сегодня я позволяю себе сделать паузу и отдохнуть после перелета, который не прошел для меня бесследно, поскольку «Ju-52» не слишком-то плавно летит. Болтается во все стороны, точно жирная утка на волнах.

Солдаты настроены потрясающе. Они, что находятся вдали от пуль, чувствуют себя защищенными и от врага, и от начальства. В окружение попали шесть дивизий. Каждый точно знает, что происходит. Друг на друга можно положиться. Благодаря такой атмосфере у «графства Брокдорфа» появляется особая притягательность.

Работа в графстве

Первая ночь в окружении проходит неспокойно. Неповоротливая машина кружит над Демянском и окрестностями, без разбора сбрасывая бомбы, а с линии фронта до нас постоянно доносится шум боя.

Утром я начинаю осматривать пациентов в полевом госпитале Венка, однако осмотр не удается завершить до конца. Дело в том, что подвозят двух крайне тяжелых раненых с повреждениями брюшной полости. Одного я беру на себя, а другим занимается Торбек, превосходный врач, обер-лейтенант родом из Прибалтики. У обоих дела обстоят плоховато, хотя их доставили к нам довольно быстро. Смертельная бледность и легкая потеря сознания характеризуют их состояние. Для поддержки кровообращения им тут же ставят капельницы.

Мы оперируем рядом друг с другом за двумя разными столами – помещение довольно просторное. Работаем, изредка перебрасываясь словами. Через некоторое время, не оборачиваясь, я обращаюсь к Торбеку:

– Как у вас дела?

– Я только что начал. Снаряд попал в левый бок и разорвался. Куда полетели осколки и что они там натворили – этого я еще не знаю. Осколки застряли внутри, выходов нет.

Мы опять замолкаем и работаем дальше.

У моего пациента правостороннее ранение тазовой области. Снаряд совершенно раздробил кость. Нужно широко развести края раны, чтобы точно оценить масштаб повреждений. К своему ужасу, я замечаю, что многочисленные отверстия ведут в брюшную полость. Плохо, совсем скверно. Через эту огромную грязную рану я не могу вскрывать брюшную полость; тогда она точно загноится. Итак, мы дренируем большую рану, накладываем всего несколько швов и молча прикрываем ее. Мне подают новые инструменты и новые резиновые перчатки.

Рассекаем ткань ниже пупка. Теперь можно осознать всю трагедию. Изрешеченные кишки! С печальным видом я выпрямляюсь и еще раз спрашиваю Торбека:

– Как у вас дела?

– Плохо, – говорит он. Этим все сказано. – Селезенка разорвана. Ее пришлось удалить. Пробит желудок и толстая кишка. Хотите взглянуть?

Я останавливаюсь, складываю руки вместе, чтобы случайно до чего-нибудь не дотронуться, и иду к другому столу. Смотрю через плечо Торбека. Он показывает мне безрадостные находки.

– Может быть, после удаления разорванной части кишечника вывести окончание наружу и временно сделать искусственное анальное отверстие, а другой конец зашить? Делать новое соединение кишки прямо сейчас слишком рискованно, на мой взгляд, оно не срастется.

– А теперь посмотрите на моего.

Торбек идет ко мне и видит весь ужас. Он молчит.

– Хочу попробовать вывести разорванную часть кишечника наружу и оставить так. Потом посмотрим, что делать дальше… если до этого дойдет!

Торбек все еще стоит около меня, осознавая свое бессилие.

– Боюсь, эти двое не принесут нам славы!

То же самое думаю и я. Он снова направляется к своему столу, мы продолжаем молча и ожесточенно оперировать, как велит нам долг.

Уже вечером становится ясно, что все усилия были напрасными. Все та же песня. Ночью они у нас умирают.

Бесконечные разговоры

Вечером мы собираемся в теплой комнатушке госпиталя и ведем непринужденный разговор. Каждому есть что рассказать. Я ближе знакомлюсь с врачами полевого лазарета. Вновь оживают теплые воспоминания. Трагедия в Молвостицах, поражение Берлинской дивизии, бедственное положение с возведением новых тыловых укреплений в зоне окружения на западе и севере. Однако во всех новостных сводках звучит уверенность. И простой солдат считает, что к нам никто не прорвется. Он твердо верит в мастерство генерала Брокдорфа, который никогда не теряет самообладания.

Серьезные проблемы возникают только со снабжением. Пайки уменьшают: самолеты не справляются с подвозом продовольствия. Поскольку гранаты и пулеметные снаряды, конечно, важнее, приходится потуже затянуть пояса.

– А как обстоят дела на большой земле? – спрашивает меня Венк.

Я рассказываю всем о событиях под Старой Руссой и на Волхове, о разорванной линии фронта, о местных прорывах, о боях за дороги и о целых полях, усеянных телами погибших. Все притихают, и Венк начинает свой рассказ о жутком эпизоде, произошедшем в окружении:

– Наши сопротивлялись. Скоро Иваны поняли, что своими яростными налетами они ничего не добьются. Каждый раз, когда они пытались в каком-либо месте прорваться сквозь линию фронта, артиллеристы тут же разворачивали орудия, сосредоточивали огонь всех калибров и прямой наводкой клали нападавших на месте.

– Преимущество внутренней позиции, – вставляю я.

Венк кивает:

– Так точно. Однако русские упрямо не оставляли намерения уничтожить графство. Однажды ночью они сбросили в зону окружения две бригады диверсантов.

– Вот это да, и что же было дальше?

– Дело в том, что русские думали, будто генерал Буш со всем своим штабом находится в котле. Диверсанты должны были схватить его первым. Но здесь Иваны глубоко заблуждались. По радио они громогласно заявили, что генералы Буш, Зейдлиц и Ганзен очень скоро окажутся в русском плену.

Венк делает глоток, улыбается и продолжает свой рассказ:

– Ну вот, потом, когда все диверсанты из первой бригады спустились на землю и собрались вместе, они сразу ворвались в ту деревню, где, по их предположениям, должен был находиться штаб армии. Вам, должно быть, известно, профессор, что все деревни в зоне окружения имеют круговую оборону. В той деревне, на которую был совершен налет, располагался штаб дивизии с небольшим гарнизоном. Их сразу же подняли на ноги. Завязался ожесточенный бой. Небольшая группа офицеров и солдат сразила наповал 500 человек. Иваны отступили и напали на другую деревню. Там им досталось еще больше. Еще 600 диверсантов сложили там свои головы. Мертвые и тяжелораненые остались лежать в снегу. Остальные беспорядочно побежали дальше и собрались в небольшом перелеске. Граф Брокдорф приказал развернуть всю артиллерию и сконцентрировать огонь на этом перелеске. Немногие уцелевшие десантники разбрелись по полям. Их схватили. Лишь единицы под покровом ночи сумели вернуться к своим позициям. Этот успех, естественно, укрепил уверенность наших людей, дух армии был на высоте. Кстати, – добавляет Венк, – мы разыскали командира диверсантов, в прошлом царского офицера, он рассказал нам много интересного. Красные долгие годы не доверяли ему. В конце концов, они его позвали, потому что он был специалистом по военной авиации. Он не знал, что российское командование высадило еще одну бригаду десантников. Думал, они были одни. На наше счастье, красные не скоординировали свои действия.

Венк предоставляет мне мощный автомобиль. В течение трех дней наперекор вьюге я переезжаю от лазарета к лазарету, от одного перевязочного пункта к другому. Короткие встречи приносят недолгую радость.

Мы, хирурги, все время обсуждаем методы лечения обморожений. При отогревании обмороженных участков хотим попробовать применить сосудорасширяющие средства эуфиллин и эупаверин наряду с блокадой нервных окончаний, а в случаях переохлаждения делать горячие инъекции. Внезапно мне в голову приходит потрясающая мысль: разогревание! Ну конечно, но почему обязательно всегда только снаружи, а не изнутри с помощью стимулирования процесса обмена веществ? Ведь каким-то образом это наверняка можно осуществить. Идея внутреннего разогревания крепко засела у меня в голове, но я все еще не высказываю ее.

Каждый раз, смертельно уставшие, мы возвращаемся в Демянск поздно вечером, в полной темноте.

Внезапно меняется погода. Заметно потеплело. Термометр показывает всего двадцать градусов мороза. Из-за снежных бурь в пути возникают значительные затруднения. Иногда мы не знаем, удастся ли нам добраться.

В одной роте служит немного чувствительный, молодой обер-лейтенант доктор Ремер; он прилагает огромные усилия при лечении ранений мозга и добивается хороших результатов. Среди раненых с травмами мозга, которых он оперировал, смертность составляет всего 25 процентов – неплохой показатель. Он оперирует крайне осторожно, рассекает череп и мозг в месте повреждения, тщательно вычищает канал раны в мозге, извлекая все частицы и чужеродные тела, затем сшивает мозговую оболочку, в случае необходимости делая пересадку свободных соединительных тканей. Этот человек способен многого достичь. Можно организовать в зоне окружения специальное отделение под его руководством для лечения черепно-мозговых травм. То же самое нужно сделать в отношении тяжелых травм челюсти. У Венка есть замечательный врач-стоматолог, работу которого я уже имел возможность оценить. Ему можно поручить руководство центральным отделением челюстно-лицевой хирургии.

Вечером я делюсь с Венком своими соображениями. Он приходит в восторг и сразу же соглашается. Главный врач корпуса немедленно дает добро. Таким образом, в окружении под Демянском возникают два благословенных специализированных отделения.

Происшествие

Радостная встреча с Михаэлем, у которого тогда лежали две раненые русские. Он со своим лазаретом тоже попал в окружение и сейчас находится в почти невредимой, живописной деревушке, расположенной на возвышенности.

После осмотра пациентов мы позволяем себе часок поболтать в его теплом жилище. В избе висит чудесная икона XII–XIII веков, по всей видимости, ранняя работа мастеров новгородской школы. Меня очаровывает это великолепное произведение искусства. На той же самой доске нарисованы образы святых и примитивные библейские сюжеты. Отдельные образы и фигуры обрамлены изящными металлическими рамками. Точно работа монаха, от необыкновенных красок просто невозможно оторвать взгляд. Внезапно в дверь изо всей силы стучат. В избу входит взволнованный фельдфебель лазарета.

– Господин полковник, – ревет он, – Хубер мертв!

– Что? – Михаэль вскакивает с места. – Как мертв? Неужели правда?

– Конечно, господин полковник. Младший офицер Хубер сегодня не явился на службу. Я послал за ним Пейслера, но тот его не нашел. Тогда мы вместе проникли к нему. Он лежал в кровати мертвый. Хубер выглядит так странно, господин полковник!

Мы спешим за фельдфебелем, который до сих пор не может прийти в себя. Он ведет нас к Хуберу. Унтер-офицер действительно мертв. Тело выглядит так, словно его разукрасили малиновой краской. Щеки и губы темно-красного цвета, вся кожа приобрела коричневатый оттенок. Одного взгляда достаточно, чтобы поставить диагноз: отравление угарным газом.

– Черт побери! – бушует Михаэль. – Тут каждый человек на счету, и еще происходит такое!

Естественно, печь была закрыта неплотно, к тому же из-за пронизывающего холода офицер явно перетопил ее. Люди засыпают, не ощущая угарного газа, поскольку у него нет запаха. Потом теряют сознание и умирают от внутреннего удушья, потому что гемоглобин переносит уже не кислород, а углекислый газ. Образуется метагемоглобин, вызывающий в местах хорошего притока крови отвратительный малиновый цвет.

Как часто в России происходили такие несчастные случаи, несмотря на все предостережения!

В подавленном состоянии мы бредем обратно. Здесь делать больше нечего. Вскоре я откланиваюсь и еду дальше проверить другие перевязочные пункты.

Обратный полет в бурю

Утром 3 марта, в день возвращения, внезапно начинается сильная снежная буря. Между тем облака расходятся. Небо проясняется, и становится очень холодно. Несмотря на это, я хочу как можно скорее вылететь, чтобы больше не отнимать у людей и без того скудное пропитание.

Мы сердечно прощаемся с Венком и его людьми. Санитарная машина отвозит меня с ранеными на летную площадку в Коровье Село. Укрывшись, мы долгое время ожидаем прибытия следующей эскадрильи, которая явно задерживается. По летному полю гуляет ледяной ветер. В конце концов, на горизонте появляется ряд самолетов, летящих прямо над вершинами деревьев. Под порывами ветра машины сильно качаются, потом огибают круг и друг за другом стремительно приземляются.

Со всех сторон из укрытий в лесу выползают замаскированные автомобили и санитарные машины и устремляются к самолетам, моторы которых продолжают реветь. Спешно производится выгрузка, затем санитары с трудом затаскивают в люки самолетов носилки с ранеными. В одной машине умещается около шести носилок, еще есть сидячие места для десяти – двенадцати пассажиров. Больше брать уже нельзя. Я подбегаю к ближайшему самолету и прошу пилота взять меня с собой. Он кивает.

– Полет вряд ли пройдет гладко, господин капитан, – рассудительно отвечает он, – но мы справимся, для нас это дело привычное.

Тем не менее мы слышали, что Иваны уже сбили два самолета, естественно, над Ловатью. Великолепная перспектива! Бедные раненые. Люди волнуются, отчасти из-за неопределенности – в конце концов, никому не известно, удастся ли перелететь на ту сторону, – а кроме того, из-за смутной надежды на то, что наконец-то удастся выбраться из этой неразберихи и оказаться на родине.

Погрузка закончилась, мы забираемся в самолет, люки закрываются, моторы ревут. Машина с огромной силой рвется вперед. Мы мчимся по снежному полю, поднимаемся в воздух, и нас сразу же заносит сильным порывом ветра. Самолет содрогается, я вижу, как качаются и прогибаются его крылья. Затем он взмывает, и мы начинаем кружить над полем, пока все самолеты не оказываются в воздухе. Они выстраиваются в ряды и берут курс на Рамушево. Над немецкими позициями мы летим на малой высоте – не больше пятидесяти метров, – прямо над заснеженными лесами и деревнями.

Напряжение незаметно нарастает. Многие сильно побледнели. От тряски в воздухе им стало дурно, а может, они просто боятся, ведь мы совершенно беспомощны. Каждый знает, что самолеты вот-вот приблизятся к опасному участку над русскими позициями.

Внезапно поднимается настоящий ураган. Снег вздымается с такой силой, что невозможно разглядеть соседние самолеты, летящие вплотную друг к другу.

В кабине пилотов возникает беспокойство, которое передается пассажирам. Кто-то стонет, у кого-то начинается рвота – укачало. Нас бросает из стороны в сторону, нужно крепко держаться. Вдруг под нами я вижу Ловать. Чтобы защититься от пулеметного огня русских и от их зенитной артиллерии, пилот опустился как можно ниже. Вокруг все трещит и сверкает, словно началось светопреставление. Самолет почти лежит на брюхе. На другом берегу машина снова взмывает ввысь и несется прямо над кронами деревьев. В какой-то момент до слуха доносится глухой металлический удар. Один раненый от страха поднимается и начинает бездумно кричать. Я быстро подползаю к нему.

– Спокойно, дружище, все уже закончилось, – утешаю я его, укладывая обратно на носилки, а сам остаюсь сидеть рядом с ним. Нельзя допускать панику в воздухе.

Сквозь густую мглу и снежные тучи мы мчимся дальше над русскими позициями на совсем небольшой высоте, постоянно рискуя столкнуться с одной из соседних машин. Отвратительная мысль. Время тянется бесконечно медленно.

Проклятый полет! Постепенно раненые смирились с судьбой, никто не говорит ни слова. Слышится лишь мощный, утомляющий рев моторов и чувствуется, как машина борется с бурей.

Вдруг небо проясняется, на какое-то мгновение можно взглянуть вниз. Я узнаю извилины белой речной полосы. Должно быть, это Полисть, значит, мы пролетаем как раз над линией фронта под Старой Руссой. Еще несколько мгновений – и мы над немецкой территорией. Поднимаемся выше, добрый знак.

– Мы сделали это, господа! – кричу я в полный голос. – Мы прорвались!

Это вновь вселяет во всех уверенность и мужество.

Небо проясняется. Остальные самолеты немного поотстали, но теперь ряды снова смыкаются, несмотря на порывистый северный ветер. До места посадки на юге Пскова осталось лететь всего час. Все самое страшное позади, можно вздохнуть с облегчением.

На горизонте появляется Псков, самолеты кружат в воздухе и снижаются. Наконец машина содрогается, соприкоснувшись с землей. Немного жесткая посадка, наш «юнкере» еще раз подпрыгивает, затем катится по полосе, разворачивается и останавливается. Моторы глохнут. Все закончилось удачно. С благодарностью я жму пилоту руку.

– Было довольно скверно, – говорит он грустно, – на машине остались следы от снарядов. Один наш самолет остался на Ловати.

Мы совсем ничего не заметили. Бедные солдаты!..

Возвращаться в Порхов уже слишком поздно. Я прошу, чтобы меня разместили на ночлег. На следующее утро Густель встречает меня и отвозит обратно в Порхов. Товарищи налетают на меня с вопросами. Форстер вернулся уже давно. Предстоит много работы, нужно писать отчеты.

На территорию расположения армии проникает сыпной тиф, он распространяется в тылу с угрожающей скоростью. Теперь, помимо ужасающего зимнего бедствия, на наши головы свалилась эта зараза.

Болезнь-призрак

17 марта. Сегодня предстоит нечто особенное – съездить в Хилово, в специальный госпиталь для заболевших сыпным тифом. Мне обязательно нужно подробнее изучить картину заболевания, поскольку при сыпном тифе возникает целый ряд осложнений, требующих хирургического вмешательства.

Хилово расположено севернее Пскова. На автомобиле проехать очень сложно, путь то и дело преграждают огромные, частично обледеневшие сугробы, особенно когда сворачиваешь с главной дороги. Все-таки мы сравнительно быстро добираемся до госпиталя. Начальник, терапевт, провожает меня в отделение, где лежат больные тифом.

Меня вдруг охватывает предчувствие, что предстоит нечто неприятное. На мгновение я останавливаюсь перед дверью. Терапевт шепчет мне:

– Не пугайтесь, профессор, люди очень беспокойны, некоторые бродят, как призраки!

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Сейчас придется это увидеть собственными глазами. Начальник поворачивает ручку перекошенной двери. Раздается ужасный скрип. Мы заходим в слабо освещенное помещение, где находится около двадцати человек. Узкая дверца ведет в смежные комнаты, где лежат изолированные больные с тяжелой формой тифа и еще… умирающие.

Уже с самого начала то, что мы видим, навевает ужас. В полутемном помещении действительно блуждают три человека. Один переходит от кровати к кровати, жестикулируя и что-то бормоча. Он не помнит, кто он и что говорит, не знает, где находится. Другой трясет окно, очевидно, желая вырваться наружу. Санитар крепко держит его и старается успокоить какими-то словами, но тот, похоже, ничего не понимает. Он не отвечает, даже не сопротивляется, а просто рвется в окно, непреклонно, точно упрямое животное, следуя какому-то внутреннему побуждению, от которого невозможно избавиться. Наконец, третий, с красным отекшим лицом и покрасневшими глазами, чрезвычайно возбужденный, но с совершенно отсутствующим взглядом, несется прямо на нас, что-то еле слышно бормоча. Похоже, он принял нас за русских. Мы быстро хватаем его за руки, хотим успокоить, пытаемся развернуть и проводить обратно к постели. Его охватывает звериный страх, он ревет и кричит, машет руками и так сильно сопротивляется, что приходится позвать на помощь двух санитаров, чтобы связать безумца. В конце концов удается уложить и укрыть этого несчастного, полностью дезориентированного больного. Один санитар вынужден постоянно дежурить около его постели.

Рядом лежит другой солдат с компрессом на лбу. Медсестра говорит, что у него жуткие головные боли. Его лицо побагровело и отекло. Бросается в глаза ярко выраженный конъюнктивит, типичный признак сыпного тифа во время первой недели. Этот исхудавший человек тоже неспокойно лежит в своей кровати. Запястья и предплечья у него странно дрожат, что причиняет ему боль, отдельные мускулы вздрагивают, конечности сами по себе странно двигаются без всякой координации. Иногда его затылок так резко вздрагивает, что голова вдавливается глубоко в подушку. Потом он начинает так сильно скрежетать зубами, что этот звук пронизывает нас насквозь. Похоже на симптомы менингита, при котором тоже наблюдаются подобные мышечные судороги и парез затылочных мышц. Такое состояние напоминает мне столбняк. В периоды покоя лицо человека кажется совершенно неподвижным и пустым, точно маска. Затем снова начинаются непроизвольные подергивания мышц лица, в которых нет никакой упорядоченности – ни выражения, ни смысла. Это придает ему чрезвычайно болезненный и жуткий вид. Непосредственно выражено помешательство. Он невменяем. Когда ему задаешь вопрос, он не дает правильных ответов и не понимает, где находится. Глубоко запавшие глаза лихорадочно блестят.

Мы поднимаем его рубашку, чтобы осмотреть кожный покров. Впервые я вижу типичную тифозную сыпь, экзантему и подкожные кровотечения. Человек, подобно всем больным сыпным тифом, совершенно исхудал и иссох. Из-за высокой температуры у него сухая кожа, высохшие и потрескавшиеся губы, обложенный, сухой язык. Он постоянно покашливает и говорит хриплым голосом. Сестра сообщает, что ему трудно глотать, он часто давится. Это, конечно, очень опасно. Наблюдается также расстройство речи, что свидетельствует о повреждении центральных областей головного мозга. Его слова абсолютно неразборчивы. С невообразимым напряжением он может процедить сквозь зубы лишь что-то совершенно невразумительное.

Я все больше убеждаюсь: утверждение о том, что сыпной тиф – это прежде всего воспаление мозга, энцефалит, совершенно справедливо, поскольку самые яркие симптомы связаны как раз с изменениями функций мозга. Именно так можно объяснить блуждания больных, их полную дезориентацию, безумную и спутанную речь, наконец, глубокое помрачение сознания.

Все температурные кривые указывают на единообразный ритм и очень низкое кровяное давление – отказывает центральная зона регулирования кровообращения. Сосуды расширяются, становятся вялыми, и кровяное давление в тканях сильно понижается. У всех больных увеличена селезенка.

Коллега-терапевт, разумный человек, много не говорит. Он предоставляет мне возможность самому наблюдать, осматривать, чувствовать, действовать. У постели больного на меня никто не давит. Он заметил, что все мои чувства обострены, настроены на восприятие, и не хочет мешать мне учиться. Я очень благодарен ему за его отношение.

После всех наблюдений мне кажется, что во время этого своеобразного заболевания из-за разнообразных повреждений сосудов во всех областях пересекаются бесчисленные болезненные явления и нарушения функций самых разных тканей и органов. Следовательно, от сыпного тифа можно ожидать всего, чего угодно. Он может вызвать явления пареза кишечника, менингита, заболевания спинного и головного мозга. Сколько загадок задает нам эта инфекционная болезнь, как трудно иногда поставить диагноз и не спутать с другими заболеваниями.

Мы идем дальше и подходим к больному, который вызывает у меня особенный интерес, потому что концевые фаланги пальцев у него на руках и ногах вместе с ногтями и подушечками пальцев стали темно-синими, словно отмирают. Несомненно, в них нарушен процесс кровообращения. С удивлением я спрашиваю коллегу, не погибнут ли эти конечности, поскольку они выглядят в точности как при обморожении третьей степени. Он качает головой и говорит, что, как правило, до отмирания дистальных фаланг не доходит, в процессе лечения они приходят в норму, поэтому ампутировать не нужно. Теперь ясно, почему так легко поставить ложный диагноз.

Мы продолжаем осматривать пальцы, кисти и запястья этого больного, как вдруг в одной из задних комнат начинается волнение. Охранник распахивает дверь и вопит: «Господин капитан, господин капитан, он задыхается!»

Мы стремглав несемся туда и обнаруживаем совершенно иссохшего человека в тяжелейшем состоянии удушья. Лицо у него уже темно-серое, неровный, скачкообразный пульс едва прощупывается. Он бьется в конвульсиях и хватает ртом воздух, но ничего не проходит внутрь, должно быть, трахея закупорена. Я тут же засовываю ему в рот палец, добираюсь до корня языка и нащупываю мягкую массу, которая полностью закрывает зев. Искусственное дыхание путем надавливания на грудную клетку в этом случае совершенно бессмысленно и не принесет никаких результатов. Если не принять решительных мер, он умрет у нас на руках. Мы тут же берем его, тащим в соседнюю комнату, своего рода перевязочную, и кладем на стол. Санитары крепко держат больного.

– Скальпель, – кричу я, – быстро скальпель сюда!

Мне протягивают миску, где в спирте плавают несколько инструментов, среди которых, по счастливой случайности, оказался также и скальпель. Этого должно хватить. Молниеносно я надеваю фартук, засучиваю рукава, отвожу голову задыхающегося немного назад и в этой безвыходной ситуации без всякой подготовки рассекаю ткань шеи прямо до трахеи – я делаю трахеотомию. Такое возможно, поскольку человек уже потерял сознание и полностью расслаблен. Удивительно, что крови так мало. Когда трахея открыта, щель достаточно широка, я быстро хватаю ножницы и растягиваю ее. Мужчина уже не дышит. Коллега начинает ритмично надавливать на грудную клетку, в то время как санитары подают в отверстие кислород. В вену медленно вводится большая доза корамина.

Нам везет. Через несколько минут пациент делает сначала несколько судорожных вдохов, затем процесс налаживается. Корамин творит чудеса. Однако человек по-прежнему без сознания. Общее замешательство – нет трахеотомической трубки. А часами стоять с разведенными в руках ножницами просто невозможно. Видимо, в терапевтическом отделении не рассчитывали на подобные инциденты. Счастье, что под рукой оказались хотя бы скальпель и ножницы. Нужно каким-то образом удержать трахею в раскрытом состоянии.

– Есть какой-нибудь резиновый шланг, шланг для воды? – спрашиваю я. – Можно использовать его как временную трубку.

Санитары убегают и каким-то чудом разыскивают кусок резинового шланга. Небольшая часть отрезается, через верхний край просовывается безопасная игла, затем после дезинфекции шланг вставляется через рану в трахею и прикрепляется к шее. Кислород постоянно течет через временный канал. Мы уже думаем, что спасли человека, но с тяжелобольным пациентом никогда нельзя быть уверенным в успехе.

Несмотря на все наши усилия, вечером солдат умирает, сердце останавливается. Его иссохшее тело коченеет, в комнату вползает мрак.

Мы все еще сидим вместе, когда до нас доходит эта печальная новость. Я сразу прошу провести вскрытие.

– Надо узнать, отчего начался приступ удушья, потому что подобные случаи могут повториться.

Тело переносят в холодный подвал и вызывают профессора Шмидта. Утром он приедет в Хилово и проведет вскрытие.

Мы не отрываем глаз. Профессор обнаруживает в глотке не только повреждения слизистой оболочки, которые, по всей видимости, возникли в результате полного пересыхания зева и воздушных путей, но также глубокие опухоли зева и гортани. В результате заражения этих опухолей внезапно началось набухание надгортанника и глотка сильно отекла. Потом возник опасный отек голосовой щели, который закупорил дыхательные пути, что и вызвало смертельный приступ удушья. Однако помимо этого Шмидт показывает нам, что процесс заражения распространился на соседние ткани. Уже началось разрушение гортани. А значит, при сыпном тифе нельзя допускать пересыхания слизистой оболочки ротовой полости и носоглотки. Мы обдумываем, какие можно принять меры. Вскрытие позволило сделать крайне важные выводы.

После окончания этой печальной процедуры мы вместе со Шмидтом возвращаемся обратно в Порхов. В пути молчим, каждый занят своими мыслями. Наверное, Шмидт тоже задается вопросом: что же нам еще предстоит?

Гнилая горячка

Ночью, мучаясь тревогой и бессонницей, я беру в руки ме дико-исторический доклад об эпидемиях во время войны, написанный профессором Хагеном, нашим главным гигиенистом, как основное руководство по бактериологии. Потом он одолжил его мне. Потрясающий труд!

Следы сыпного тифа обнаруживаются в разных столетиях – той самой «гнилой горячки», крадущейся, как гиена, за сражающимися армиями, подобно чуме, холере, тифу или Morbus gallicus – сифилису.

Хаген пишет, что болезнь, называемая петехиальной лихорадкой, была известна еще в древности. Однако только к концу XV века она приобрела для народов судьбоносное значение, мощно распространившись сперва в Испании и Португалии. Фердинанд V, гордый король Арагона, католик, на протяжении долгих лет осаждал столицу мавританского королевства Гранады. Согласно данным того времени, его армия к 1489 году потеряла уже 14 000 человек, умерших от странной заразной болезни, называемой «табардилла», или «пинтас». Эта цифра в четыре-пять раз превысила потери в кровопролитных боях, где погибло около трех тысяч солдат. Болезнь распространялась с бешеной скоростью. Согласно точному описанию врача Франциско Браво, зараза табардилла перенеслась даже в Мексику на расстояние 1500 километров. Через испанцев индейцы заражались сыпным тифом и оспой и несли невиданные людские потери, которые оцениваются в три миллиона, что для того времени было просто невообразимым числом. В 1500 году сыпной тиф перекочевал из Испании в Верхнюю Италию. Отсюда он проник в Северную Европу и многим стоил жизни. В 1552 году, когда Фердинанд Альварес де Толедо, печально известный герцог Альба, в качестве военачальника Карла V осаждал город Мец, который обороняли войска Генриха II под предводительством герцога Лотарингского Франсуа де Гиза, разразилась тяжелейшая эпидемия сыпного тифа. Она унесла так много жизней, что испанцы были вынуждены отказаться от дальнейшей осады. Древний город остался в руках французов.

Затаив дыхание, я прослеживаю путь сыпного тифа – этого убийцы, который на протяжении веков преследовал людей во время войн и сражений. Эта зараза стала постоянной спутницей армии. Она в десять раз сократила численность войск и Фридриха Великого в Семилетней войне, и Наполеона. Потери великой армии вследствие обычного и сыпного тифа были неслыханными.

Должно быть, то, что творилось в лазаретах города Вильно в 1813 году, наводило ужас на людей. Большинство раненых и больных осталось лежать без ухода, без присмотра, без пропитания, умирая от голода и болезни. Выжившие занесли сыпной тиф в Германию.

Даже Ларрей заразился сыпным тифом. Ему пришлось остаться в Вильно, где он нашел прибежище в каком-то монастыре. Сестры заботливо ухаживали за ним, так что он поправился.

Тогда ни один человек не знал, что возбудитель сыпного тифа – вирус, который может вызвать очень серьезные общие повреждения сосудов, особенно мелких. Ларрею было известно о процессе гниения, о гангрене конечностей – видимо, отсюда в Средние века и возникло название «гнилая горячка», однако он считает ее проявлением повреждения нервов от мороза. Вскоре нам пришлось убедиться в том, как легко можно спутать обморожение третьей степени с гангреной сыпного тифа.

10 марта. В главном перевязочном пункте деревни Буреги, расположенной на Ильмень-озере, мы проходим по комнатам, осматривая раненых. Тут хирург показывает мне пациента с ярко выраженными признаками закупорки передней большеберцовой артерии с одной стороны. Нога уже иссиня-черная, почти отмирает.

– Доктор, вам известна причина закупорка артерии? Больной ведь не ранен.

– Мы предполагаем обморожение.

– Обморожение? Конечно, при таком морозе весьма вероятно. А сам больной говорил об этом?

– Вообще-то нет.

Случай кажется мне весьма загадочным.

– Давайте все-таки повнимательнее осмотрим его тело, – предлагаю я.

На груди и бедрах можно увидеть небольшие кровоподтеки. Я сразу же заглядываю ему в глаза и обнаруживаю конъюнктивит. Кроме того, у него сильный жар. Нет, это не обморожение, это сыпной тиф, в результате которого произошла закупорка передней большеберцовой артерии. Не напрасно я ездил в Хилово.

– Вшей уничтожили?

– Да, конечно, господин профессор.

– Слава богу, доктор, потому что это не обморожение, а гангрена сыпного тифа.

Коллега просто ошеломлен, до него едва доходит смысл моих слов. Подобно многим, он еще никогда не видел ничего подобного, но очень скоро ему пришлось убедиться в правильности диагноза. Дело в том, что реакция на сыпной тиф оказалась положительной. Ногу пришлось ампутировать.

Уже на следующий день мы обнаруживаем еще два случая такой гангрены. У одного солдата на ноге почернел палец, в другом случае из-за тромбозов сосудов бесформенно вздулись и почернели половые органы, они гниют.

Эти закупорки сосудов просто что-то ужасное, причины не ясны. Мы не знаем, чем они вызваны: то ли изменениями стенок сосудов, то ли нарушением циркуляции крови, то ли и тем и другим.

Эпидемия скосила уже много солдат. Почти никто не защищен. Вакцины хватает лишь для санитаров, которые должны делать дезинфекцию вновь прибывшим раненым.

Профессор Хаген, наш главный гигиенист, тоже заразился. Не сделав прививку, занимался больными и подхватил вшей. Мы опасаемся за его жизнь, в конце концов, Хаген уже не молод.

Отправляемся в Старую Руссу. По северной дороге по-прежнему нельзя проехать из-за прорыва русских. Под Бакочином приходится сворачивать на объездную дорогу и медленно пробираться сквозь высокие сугробы. Мы проезжаем через Климково. Повсюду перед избами выставлены желтые предупредительные таблички с надписью «Осторожно, сыпной тиф! Вход в дом воспрещен!». Но какое это имеет значение для солдата, который до полусмерти замерзает при сорокаградусном морозе и ледяном северном ветре. Он хочет укрыться от холода и убийственного ветра, проникающего во все щели в одежде и выдувающего последнее тепло. Мороз пронизывает до костей. В этой местности, заметаемой снежными вихрями, полевой госпиталь расположен в нескольких небольших бревенчатых избах. Я хочу поговорить с хирургом, но он тяжко болен, находится в бессознательном состоянии и уже не узнает меня, когда я захожу в его комнатушку. У него сыпной тиф и к тому же, как видно по желтой коже, гепатит. Дела у коллеги обстоят крайне плохо.

Значит, нужно поговорить с дивизионным врачом, подполковником медицинской службы доктором Ранком. Я осведомляюсь у начальника, где его найти. Тот удивленно отвечает:

– Как, разве вы не знаете?

– О чем? – спрашиваю я, ничего не подозревая.

– Ранк умер. От сыпного тифа. Он проболел всего пять дней. Никакого иммунитета.

При этом он многозначительно смотрит на меня и после короткой паузы добавляет:

– Морфинист!

– Как вы сказали, морфинист?

Значит, вот в чем секрет этого элегантного человека, чьи резкие перепады настроения бросились мне в глаза еще тогда в Новоржеве.

Проклятые вши

Взбудораженный всеми этими событиями и историческими экскурсами, я прихожу к мысли организовать в Порхове хирургическое отделение, куда можно будет направлять больных сыпным тифом с осложнениями, требующими хирургического вмешательства.

Мы создаем такое отделение в местном лазарете Порхова под руководством молодого одаренного хирурга из Шварцвальда. Я помогаю, насколько возможно. Приемное отделение стремительно заполняется, становясь средоточием всех несчастий. Сюда поступают больные с гнойными осложнениями, с опухолями шеи и гортани, с абсцессами легких, с гнойными заражениями грудной полости и с такими опасными воспалениями слюнных желез – последствием пересыхания слизистой оболочки ротовой полости. Сюда же привозят больных с гангреной конечностей.

Странно, что в России сыпным тифом переболевают в детстве. Здесь это детская болезнь, точно так же, как у нас корь. Болезнь протекает легко. До серьезных проявлений дело не доходит. Однако если кто-то впервые заболевает сыпным тифом уже взрослым, то течение болезни такое же опасное, как и у нас. Если же кто-то уже переболел тифом, то у него развивается иммунитет. Повторное заражение практически невозможно.

Мы получаем дурное известие.

Конечно, необходимо всеми возможными средствами воспрепятствовать проникновению сыпного тифа на родину. На границе были оборудованы целые пункты по дезинфекции. Каждого, будь то здоровый или больной, раненый или нет, генерал или рядовой, женщина или мужчина, – всех подвергают обработке, чтобы вывести вшей. И именно это приводит к катастрофе.

Дело в том, что вши заводятся в гипсовых повязках. Они просто превосходно чувствуют себя в мягких ватных прослойках, великолепно размножаются и чрезвычайно досаждают пациентам. Против них делается все возможное: под повязки даже впрыскивают эфир и хлороформ. Но ничто не помогает. При наложении повязок мы насыпаем между ватными слоями порошок от паразитов. Смешиваясь с потом, он начинает источать жуткое зловоние и вызывает кожные экземы. Все напрасно, вши никуда не деваются. Так неизбежно возникают огромные проблемы.

На границе в целях дезинфекции с раненых с переломами костей бесцеремонно срывают гипс. С какими усилиями мы вправляли и фиксировали переломы, снимали боль и жар! Теперь места переломов вновь становятся подвижными. В результате кости срастаются неправильно. Лечение переломов затрудняется и замедляется, образуются ложные суставы. Творится что-то невообразимое! И все из-за проклятых тифозных вшей.

На волосок от смерти

Вчера мы были на волосок от смерти, точнее, на восемь метров.

Мы все вместе мило сидели и разговаривали: Форстер, Шмидт, я и славная девушка Майя, старшая дочь той женщины из Александрова, районного врача. Она приехала в Порхов, чтобы посоветоваться с нами. Она хочет стать зубным врачом и работать в стоматологическом отделении. Снаружи тьма уже окутала землю, обратив дома и деревья в неясные тени. Сквозь занавешенные окна в нашу крестьянскую лачугу проникало лишь тихое журчание воды, стремительно несущейся по руслу Шелони. Мы сидели за круглым деревянным столом и пили красное вино, болтали и дразнили Майю и так хохотали, что начинали мерцать свечи. Майя уже на удивление хорошо говорила по-немецки. Внезапно мы притихли. Издали послышалось едва уловимое жужжание. Этот неприятный звук всем нам был хорошо знаком. Под покровом темноты к нам стремительно приближался русский бомбардировщик. Вдруг мотор заглох – машина скользила над Порховом, как раз над нами. Затем в небе раздался рев, шум и свист. Начали падать бомбы. Мы вскочили со стульев, прижались к стене. Рев над нами все усиливался. Майя бросилась к Форстеру, который крепко обнял ее, стараясь успокоить. Затем раздался мощный взрыв, нас разбросало в разные стороны, свечи погасли. В темноте послышались крики и стоны, затем все мгновенно стихло. Мы пришли в себя, выбежали из дома. В восьми метрах от нас бомба попала в небольшой соседский домик, превратившийся в груду развалин. Все, кто там был, погибли: крестьянин, его жена, трое маленьких детей. Они спали в одной комнате, когда грянул взрыв, и их просто разорвало на части в собственных кроватях. Как бессмысленно! Майя не могла прийти в себя, она горько плакала.

Сегодня я только и думаю, что о войне, о войне как таковой, об этом неискоренимом явлении, о его бессмысленности.

На земле нет ни одной нации, которая бы не обращала к небу своих страстных молитв, когда творится такое зло. И все же снова и снова по странам проносится эта дикая фурия. Везде, где бы ни опустошали землю апокалиптические всадники, убивая всех и сжигая все на своем пути, где бы ни падали гранаты, разрывая земную твердь, – повсюду Бог слышал мольбу. Молился ли тот бедный крестьянин со своей женой и детьми – никто не знает. Ясно только одно: мы не молились.

Противогангренозная сыворотка

В сводках вермахта неизменно сообщается о тяжелых боях к юго-востоку от озера Ильмень и на Валдае, то есть у нас. Однако о бедственном положении, сложившемся здесь, не говорится ни слова.

Группа истребителей из Баден-Вюртемберга была переброшена за линию фронта под Старую Руссу.

Два дня в Порхове я работаю над обморожениями, газовой гангреной, над сывороткой против гангрены, над сосудистой хирургией и многими другими вопросами. Материала накопилось предостаточно.

На следующий день отправляюсь в Сольцы проведать военные госпитали. Затем еду дальше к Ильмень-озеру в дивизионные медпункты. После часовой борьбы со снежной бурей наконец добираемся до небольшой деревушки Заболотье. В здешнем госпитале умер пациент после применения сыворотки. Этот случай вызвал огромное беспокойство. Новая инструкция по применению сыворотки против газовой гангрены разрешает в случае необходимости вводить внутривенно 50 см^3. Я спрашиваю коллегу:

– Какое же количество сыворотки вы ввели тому человеку?

Он смотрит в больничный лист:

– Тридцать кубических сантиметров, господин профессор.

– И что произошло?

– У больного моментально наступил тяжелый анафилактический шок,*[35] он посинел, развился цианоз. Почти сразу же остановились кровообращение и дыхание. Через несколько минут он скончался.

Вполне вероятно, но у меня возникает еще одно, совершенно другое предположение. Дело в том, что наша сыворотка против гангрены содержит в себе полпроцента примеси фенола, который добавляется в целях стерилизации. Конечно, сыворотку можно хранить стерильно в небольших ампулах, но добавление фенола – самый дешевый и простой способ для промышленности. Серологи полагают, что добавление фенола в столь небольшом количестве не должно вызывать никаких токсических явлений. Так ли это? Пока вводят 2–3 см^3, примесь фенола никак не может повлиять, если только сыворотка не вводится прямо в вену, но внутривенное вливание 30–50 см^3 способно, на мой взгляд, вызвать нежелательную реакцию. Мог ли фенол привести к летальному исходу? Неприятное подозрение.

В военном госпитале в Порхове один хирург успешно ввел в вену 150 см^3 сыворотки. И говорят, пациент спокойно перенес такое огромное количество.

Только что доставлен больной с гангреной голени, развившейся после ранения, и как раз предоставляется возможность понаблюдать за операцией. Вся голень и бедро сильно вздулись, опухли, наблюдаются цианоз и гиперемия. Кажется, нога уже серьезно повреждена. Гангрена стремительно перекинулась на бедро. Необходимо немедленно делать операцию, иначе будет слишком поздно.

Солдат лежит на операционном столе уже без одежды. Рядом на подставке стоит стеклянная пробирка с сывороткой против гангрены. Шлангом она соединяется с трубкой, которая вставлена в вену и прочно зафиксирована. Шланг пока еще перекрыт зажимом.

Сестра начинает делать наркоз. Много времени ей не требуется: больной уже сильно ослаблен и быстро засыпает. В мгновение ока коллега, человек атлетического сложения, вскрывает бедро несколькими длинными разрезами – довольно жестоко, по-другому не скажешь. Да, думаю я, строение тела и характер взаимосвязаны – у этого нет никаких комплексов.

Обычно гангрена ползет по сосуду вверх. Коллега быстро добирается до большой бедренной артерии, но с ней все в порядке. По его знаку с шланга снимается зажим, и 50 см^3 устремляются в вену. Мгновенно у пациента развивается тяжелый шок – появляется синюшность, оперируемый едва дышит. Пульс не прощупывается, давление едва ощутимо. Тут я вмешиваюсь:

– Стойте… стойте… доктор, прекратите, иначе человек умрет от руки врача!

Молниеносно шланг снова перекрывают, чтобы прекратить дальнейшее попадание роковой сыворотки в вену.

Ошеломленно, почти беспомощно доктор глядит на меня. Он не верит моим словам. Мы не можем ждать, пока до его сознания дойдет, что происходит. Стол со стороны головы опускают. Вместо сыворотки в вену спешно вводится огромная инъекция глюкозы и физиологического раствора. Кроме того, делается искусственное дыхание, даются кислород и аналептики. В последнее мгновение удается снять шок, чуть было не стоивший человеку жизни.

Он снова дышит, цианоз проходит. Однако кровяное давление долгое время не поднимается, оно почти не чувствуется, а пульс неровный и скачкообразный.

Только этого инцидента нам еще и не хватало. Потребовалось полчаса, чтобы вывести больного из состояния шока и продолжить операцию.

Да, предписание по применению противогангренозной сыворотки никуда не годится, его необходимо отменить. Сомнительно, действует ли она вообще, эта сыворотка. Мы разуверились в ней, видя от нее больше вреда, нежели пользы.

Я немедленно бегу к бактериологам и серологам в исследовательский пункт. Говорю откровенно, не скрывая своих подозрений, о том, что процент фенола в сыворотке слишком высок. Я подсчитываю, сколько фенола содержится в 50 см^3. Такое количество уже является высокотоксичным, заявляю я. Серологи не хотят в это верить.

– Так проведите контрольные опыты на животных!

Специалисты принимают мое предложение, однако без моего ведома заходят еще дальше – изготавливают физиологический раствор соответствующей концентрации с добавлением фенола и вводят его двум пациентам. Одному становится смертельно плохо, у него возникают коллапс кровообращения, головокружение, шум в ушах, и три дня после этого он находится в тяжелом состоянии. Другой тоже очень плохо себя чувствует в течение многих часов, его мучают приступы головокружения.

Тут нам преподносят сюрприз. До главного врача и инспекции доходят эти новости, после чего применение противогангренозной сыворотки выносится на обсуждение в качестве главной темы на следующем заседании большого научного сената Военной академии в Берлине.

Крутой вираж Форстера

В Порхове мы вместе с Форстером поселились в крестьянской избе на берегу Шелони. Перед сном мы с ним частенько беседуем. Сегодня я рассказываю ему об инцидентах с сывороткой, но затем снова возвращаюсь к разговору об обморожениях.

– Мы всегда отогреваем конечности или весь организм только снаружи, мне кажется, что этого недостаточно. Все-таки стоит разок попробовать внутреннее обогревание, чтобы повысить температуру. Что вы скажете по этому поводу?

– Сущее безумие! Дружище, ради бога, вы сошли с ума, как вам в голову опять пришла эта безумная идея? То есть… нет, постойте, все-таки это не совсем безумие. Может быть, стоит как-нибудь попробовать.

– Вот именно, – говорю я, посмеиваясь про себя над интеллектуальным виражом, который Форстер только что проделал.

– Ведь можно попробовать давать пирифер*[36] и тем самым настолько возбудить процесс обмена веществ, что произойдет искусственное повышение температуры тела. Тогда организм будет вынужден отдавать тепло, а для этого ему придется расширить свои сосуды, чего мы и хотим добиться в случаях обморожения. Все направлено именно на это. Когда активизируется теплорегуляция, это должно снять спазм с артериальных сосудов. Понятно?

Форстер изумлен. Теперь он уже серьезно задумался и постепенно начинает понимать, чего я хочу.

– Да, звучит на самом деле оригинально и убедительно! Попробуйте. Я думаю, должно получиться.

Его подтверждение вдохновляет меня. Прямо завтра попрошу некоторых коллег использовать пирифер для отогревания и лечения обморожений. Интересно, что из этого выйдет?

Операция «Брюкеншлаг»[37]

Боевая дивизия нашей армии переместилась далеко вперед к линии фронта – верный признак того, что готовятся великие дела. В Дно остался лишь начальник тыла и штаб медико-санитарной службы.

Я в Сольцах. С передовой до нас долетают непрерывные пулеметные очереди. Русские снова усиленно наступают, бросая в бой свою 1-ю Ударную армию. Сейчас они во что бы то ни стало хотят прорваться между Холмом и Старой Руссой. Наши войска оказывают ожесточенное сопротивление. Как долго они еще смогут противостоять этому сильнейшему натиску? Ведь в нашем распоряжении всего несколько опорных пунктов, которые русские стрелки постоянно держат под прицелом. Небольшие группы, состоящие из горстки солдат, обороняют заснеженные линии фронта протяженностью много километров. В любой момент может разразиться катастрофа – мы все это знаем, однако все уже привыкли к несчастьям и неожиданностям русской зимней войны.

20 марта. Особый день. Сегодня начинается большое наступление группы Зейдлица под кодовым названием «Брюкеншлаг» с целью прорыва окружения под Демянском. В бой идут три дивизии, а также несколько подразделений группы Мейнделя, расположенные на правом фланге.

Операция «Брюкеншлаг» начинается с наступления на второстепенном направлении. Захватывают позиции русских на северной трассе, ведущей в Старую Руссу, затем сибиряков отбрасывают к устью Ловати. В отважном бою нашим танкам удается освободить северное шоссе. Тем самым существенно снимается нагрузка со Старой Руссы, нашей краеугольной крепости.

Два батальона наших егерей совершают налеты на пресловутый казачий перелесок вблизи Старой Руссы. В двух местах им удается разбить позиции русских, но затем в результате мощного контрудара им снова приходится отступить на прежние позиции.

Сначала мы едем в Буреги. Туда с мест сражений на озере Ильмень уже доставили 57 новых раненых. Я работаю вместе со всеми до тех пор, пока не оказана помощь самым тяжелым. Потом мы снова отправляемся в дорогу.

Небо проясняется, открывается вид на широкое, уходящее вдаль Ильмень-озеро. Над каждым возвышением, над каждой ледяной глыбой танцуют белые вихри. Все дороги заметены бесконечными сугробами. Под Коростынью нанесло такую огромную гору, с которой не в состоянии справиться даже снегоуборочные машины. Сотни русских мужчин и женщин разгребают снег лопатами, чтобы расчистить дорогу. Участок пути от Коростыни до Нагова в ужасном состоянии. Что же творится на передовой в полевом госпитале в Заболотье? Мне туда срочно надо попасть. В районе Нагова мы опять сворачиваем на юг и едем сквозь высокие сугробы через Бакочино, Климково и Заболотье. В полевом госпитале уже вовсю кипит работа.

Непрерывно подвозят новых раненых на финских санях, запряженных крестьянскими лошадьми. В основном ранения легкие, помощь оказывается сразу. Наконец, мы отправляемся в Старую Руссу. К нашему удивлению, здесь царит необыкновенное спокойствие. Русские перестали штурмовать сей бастион и перебросили свои силы на другие позиции.

Несмотря на поражение под казачьим перелеском, положение внушает уверенность, поскольку северная трасса вновь освобождена и открыта для проезда, в чем я хочу лично убедиться. Для транспортировки раненых это было бы настоящим счастьем. Поэтому Густель отводит меня немного назад. Мы проезжаем мимо русских позиций, расположенных под откосом. В жизни своей мы не видели такого немыслимого количества окоченевших погибших солдат. Все тела припорошены снегом. Повсюду разбросана военная техника. Северная трасса действительно свободна, однако пока на ней не видно ни одного автомобиля. Всю ночь, что мы проводим в Старой Руссе, не смолкает шум боя.

На рассвете Густель отвозит меня в Григорово, расположенное на шоссе южного направления; там должны были разместить дивизионный медпункт егерей. По пути нас ожидает неприятный сюрприз. Машину останавливают перед блокпостом. Дальше не пропускают ни одно транспортное средство. В результате стремительной атаки сибиряки снова захватили Григорово и перерезали южную трассу. Вновь началась контратака.

Внезапно в небе появляются наши пикирующие бомбардировщики. Как ястребы, они устремляются вниз, жутко ревут сирены. С неба срываются тяжелые бомбы, земля содрогается. Сразу же в бой вступает пулеметный огонь. Бомбардировщики почти над самой землей уносятся на свой аэродром в Сольцах. Наступает очередь наших баденских истребителей. Мы стоим у блокпоста в ожидании. Спустя много часов трассу снова освободили. Сибиряки выбиты из Григорова, деревня захвачена. Наши люди устремляются бегом по снегу на другую сторону Полисти. Впереди них спасаются бегством сибирские стрелки.

Как только открывают дорогу, мы трогаемся с места. По южной трассе движение затруднено, продвигаемся очень медленно. Наконец-то после многочисленных остановок доезжаем до поворота на Григорово. Снегоуборочные машины уже расчистили эту часть пути. Мы пробираемся по узкой полосе дороги, с обеих сторон возвышаются огромные снежные сугробы. Развернуться или отклониться невозможно. Медленно покачиваясь, машина ползет по снежной колее вдоль длинного канала, пока, наконец, сугробы не кончаются и мы не оказываемся прямо в назначенном месте. То, что открывается взору, не передать словами.

Дома разрушены, снесены или сожжены, развалины еще дымятся. Огромные деревья с корнем вырваны из земли и расколоты. Повсюду огромные воронки от бомб. Снег перемешан с комьями земли. Вокруг воронок обнажилась земля, прочертив темно-коричневые круги. Но самое ужасное – это наполовину обугленные, наполовину обнаженные тела мужчин, женщин и маленьких детей, вперемешку раскиданные посреди разрушенных сараев и крестьянских домов. У нас перехватило дыхание. Как только такое возможно? Неужели под давлением воздуха? Я чувствую, что задыхаюсь. На окрестных полях можно также повсюду увидеть мертвых сибирских стрелков в белой маскировочной одежде. Все лежат на животе головой к противнику. Там, где протекает замерзший ручей, бомбардировщики перевернули всю землю, сломанные старые ивы лежат на боку, раскинув в стороны свои мощные ветви.

Никого не волнует этот зловещий пейзаж. Закутанные люди без остановки нагружают повозки тяжелыми грузами или тащат к саням оставленные здесь ящики с боеприпасами. В снежную бурю егеря должны на своих мулах или крестьянских лошадях доставить боеприпасы на передовую. Животных совсем занесло снегом. С грив и хвостов свисают сосульки. Стоя прямо в снегу, они пытаются сбиваться в кучу. На них навьючивают новые грузы. Лошадям и мулам бросили сена, но ветер разворошил его и разносит по земле.

Ясно ощущается близость фронта. Мы – под куполом артиллерийского огня. Пулеметная стрельба, шум и свист снарядов, проносящихся над нами, настолько сильны, что приходится кричать, чтобы понять друг друга.

Приближается колонна плоских, привязанных друг к другу саней, на которых везут раненых. Всю вереницу тянет за собой одна-единственная лошаденка. Снежные вихри преграждают им путь. Но где же тут дивизионный медпункт? Мы оглядываемся. Невозможно себе представить, чтобы здесь, в разрушенном Григорове, можно было где-то разместить перевязочный пункт. Я спрашиваю одного из егерей. Он указывает на стоящий немного в стороне крестьянский дом, который по счастливой случайности уцелел после налета бомбардировщиков.

– Густель, останови машину, – кричу я ему, – только двигатель не глуши и пойдем вместе со мной!

Мы здесь ненадолго; единственную дорогу очень скоро так заметет снегом, что уже не проедет никакой транспорт.

Неровная тропинка ведет к крестьянскому дому, в котором должен находиться перевязочный пункт. Перед дверью стоят плоские сани. Санитары перекладывают закутанных раненых на носилки и несут в дом.

Вот на санях прибывает еще одна колонна раненых. Я иду вдоль ряда людей, склоняясь над каждым, чтобы прочитать записки, прикрепленные к одежде. Почти все серо-синего цвета. От мороза они впали в полную апатию, некоторые даже потеряли сознание. Руки, ноги окоченели, одеяла покрылись толстым слоем снега. Что же нам с ними делать? Есть ли какое-нибудь помещение, хоть сарай, в котором можно было бы отогреть раненых? Нет, ничего подобного здесь нет. Нужно ставить палатки, и как можно скорее.

Не так-то легко открыть дверь в крестьянскую избу, преодолевая напор ветра. Поднявшись по небольшой деревянной лестнице, я оказываюсь еще перед одной дверью, ведущей в чрезмерно натопленную, примитивную крестьянскую комнату. Здесь в плачевных условиях работает молодой врач. Посреди комнаты он соорудил полевой операционный стол, на котором лежит человек с черепным ранением. Раненый находится в бессознательном состоянии, повернутая набок голова уложена на соломенную подушку. Зона операции даже не покрыта тканью, рана вся на виду. И таким образом молодой доктор хочет провести операцию и вылечить человека.

Так дело не пойдет. Поэтому я обращаюсь к нему:

– Пожалуйста, оставьте его мне. У вас налажена связь с дивизионным врачом или с полевым госпиталем? Если да, немедленно позвоните туда и скажите, что нужны палатки и подкрепление, только пошевеливайтесь! Сделайте это по моему поручению, только как можно скорее. Затем позаботьтесь обо всех раненых, которые ждут снаружи, тяжелых сразу же отправляйте дальше в Заболотье. Это всего в трех-четырех километрах отсюда. Здесь мы не сумеем оказать им помощь как нужно.

Он уходит. Я надеваю резиновый фартук и мою руки, в то время как санитар бреет голову раненого. Затем мы ее как следует накрываем. Раздвинув в стороны края раны, можно увидеть, что выстрелом задеты кости черепа. Отдельные отломки теменной кости легко извлекаются наружу. Твердая мозговая оболочка совсем не повреждена. Очевидно, что в сам мозг не проникло ни одного осколка. Рану можно легко сшить несколькими швами. После этого сшивается кожа на голове. Наложить повязку может кто-нибудь еще, поскольку своей очереди дожидается уже следующий раненый.

В небольшой операционной один человек должен непрерывно топить помещение, а то еще чего доброго раненые, с которых нам приходится снимать одежду, умрут, а наши руки окоченеют от холода.

Примерно через час возвращается молодой врач-ассистент. Он старался изо всех сил и многого достиг. Подкрепление и палатки должны быть уже в пути.

– Главное сделано, доктор. Пожалуйста, продолжайте работать. Я не могу здесь оставаться, в других местах тоже нужна помощь.

Юноша печально смотрит на меня; он ничего не может поделать с тем, что его поставили на это ответственное место, где на самом деле должен находиться опытный военный хирург.

Нам сообщили, что в лазарет на санях везут триста раненых. Мы ждем их напрасно. После обеда их все еще нет в Григорове. Они вообще не появляются. Ни один человек не знает, что с ними произошло.

Время поджимает, пора ехать дальше.

– Желаю удачи! – Я протягиваю доктору руку.

Густель стоит наготове. Ему опять пришлось долго ждать. Мы пробираемся к автомобилю, еще раз проходя мимо разрушенной деревни, разбомбленных домов, обнаженных тел. Их укрывает падающий снег. Я совершенно не могу понять, почему все мертвые абсолютно обнажены. Может быть, бомбежка началась, когда они спали? Или с них просто сняли одежду? В России все возможно.

Снега намело уже почти с полметра. Вся дорога в снегу, к счастью, он еще довольно мягкий, и навстречу нам никто не едет. Мы отчаянно продираемся сквозь снежные сугробы обратно к главной дороге и успеваем, прямо скажем, в последний момент.

Между тем операция «Брюкеншлаг» разворачивается в полную силу. Отряды егерей продолжают наступать, пересекая замерзшее русло Полисти. Один егерский полк доходит до деревни Учно, другой захватывает Лисьи Горки. За Порусьей они собираются проникнуть на территорию леса. Артиллерия и бомбардировщики прокладывают им путь. В бой вступают белые танки.

Мы снова замечаем в небе стаю бомбардировщиков: внезапно, поворачивая на одно крыло, они с ревом бросаются на свои цели. Раздается такой гул, словно воют иерихонские трубы. Земля содрогается под мощными ударами. Захватывается участок реки, к вечеру нашим войскам удается перебраться через замерзшую речку. Такого сильного удара русские, конечно, не ожидали.

Выехав на шоссе, мы поворачиваем на запад. В местечке Великое Село находится следующий перевязочный пункт егерской дивизии. Людей разместили в церкви. Здесь есть даже бензоколонка. Пока Густель заправляет автомобиль, я осматриваю только что доставленных раненых. Им оказана квалифицированная помощь. Этот перевязочный пункт мог бы разгрузить Григорово. Я описываю сложившееся там тяжелое положение весьма понятливому главному врачу. Он собирается немедленно отправить туда санитарные машины, по крайней мере до поворота на Григорово. От деревни раненых можно везти на санях. Мы тотчас же сообщаем об этом доктору в Григорово.

Дальше по дороге расположен населенный пункт Алексино, где находится одна из важнейших медико-санитарных баз группы Зейдлица. Алексино – это жалкое захолустье, и полевой госпиталь производит такое же жалкое впечатление. Многое здесь зависит от главного врача, который имеет довольно беспомощный вид и не знает, что делать. Нам срочно требуется подкрепление. Пока я высказываю свои предложения, прибывает огромный поток раненых. За короткое время сообщают о ста вновь поступивших. Все пострадали в сражениях сегодня утром. Ожидается еще семьдесят человек. Моментально начинается операционная суматоха. Приходится здесь остаться. Я помогаю оперировать весь день и всю ночь до утра. Лишь после обеда основная часть работы завершена.

В километре от Алексина расположена Тулебля, прямо рядом с железной дорогой, ведущей в Старую Руссу. До приемного пункта уже невозможно добраться на автомобиле, поскольку узкая дорога совершенно занесена снегом. Сопротивляясь сильным порывам ветра, мы пробираемся по сугробам и обнаруживаем безупречные бараки, а также видим, что работа медико-санитарной службы хорошо организована и налажена. Правда, железная дорога перекрыта. Плохо! Теперь раненых можно вывозить отсюда только в южном направлении до Волоти и в Городцы или поручить эвакуацию дежурному подразделению воздушной медико-санитарной службы, которое было организовано здесь всего три дня назад и, естественно, не имеет еще никакого опыта.

Около трех часов мы выезжаем из Алексина и едем обратно на юг с целью пробиться в Сольцы. Навстречу нам попадается колонна из нескольких батальонов легкой егерской дивизии. Бравые парни, маршируя образцовым строем, проходят мимо нас в сопровождении своих вьючных животных. Сердце замирает, когда осознаешь, что им предстоит, куда их ведут, на какое сражение.

Из-за бесконечных остановок и затрудненного движения мы теряем много времени, и постепенно опускаются такие опасные сумерки.

Без вести пропавшие

Вместо того чтобы утихнуть, метель все усиливается. Сквозь снежную пургу уже почти ничего не видать. Неприятное положение, поскольку до Сольцов еще далеко. Уже давно наступили сумерки и включены фары. В полутьме приходится пробираться сквозь узкий проезд между огромными сугробами. Поверх снеговых стен по краям образовались «карнизы», готовые обрушиться в любую минуту. Колею уже снова занесло снегом, колеса постоянно буксуют.

Мы одни, вокруг ни живой души, ни машины, ни деревеньки. Автомобиль ползет все медленнее и медленнее. Густель переключает передачу. Внезапно мы застреваем посреди дороги. Она такая узкая, что развернуться просто невозможно. Остановившись в глубоком снегу, машина не сдвигается ни на шаг.

Мы вылезаем из автомобиля, берем лопаты и принимаемся выгребать снег из-под передних колес. Затем Густель снова садится за руль, двигатель все еще работает. Он переключается на первую передачу. Машина дергается, но колеса не трогаются с места, они продолжают буксовать в снегу, не имея никакой опоры. Под ними – твердый лед. Нам удается продвинуться еще на полметра, а дальше – никак.

– Густель! – кричу я. – Подай немного назад и попробуй разогнаться!

Но и этот маневр не приносит успеха. Машина снова капризничает и крепко сидит в снегу. У нас нет ничего, что можно было бы подложить под колеса. Нет, есть кое-что – войлок! Мы отгребаем снег и подкладываем под задние колеса одеяло. Густель снова садится за руль, переключается на первую передачу.

– Нет, не первую, включай вторую. Слишком большое давление на колеса!

Мотор ревет, колеса крутятся, но одеяло просто улетает из-под них назад. Густель снова газует, я толкаю машину, но ничто не помогает, мы сидим очень прочно. Снова берем в руки лопаты и начинаем отгребать снег, чтобы вообще ликвидировать снежную гору, которая преградила нам путь. Темнота сгущается.

Несмотря на метель и трескучий мороз, мы начинаем потеть. Это чрезвычайно опасно, ведь, если сейчас в мокрой одежде мы останемся здесь – на улице или в машине, – нас непременно постигнет печальная участь. Отправляться при такой погоде, к тому же в темноте, пешком в неизвестность – просто безнадежное предприятие.

Положение становится критическим. Терять времени больше нельзя, иначе пропадем. Густель баварец, я из Шварцвальда, нам знакомы зима и снег. И он, и я знаем, что такое метель, но такого урагана, как этот, мы еще никогда в жизни не видели. Мы не оставляем попыток освободить машину. Каждый раз Густель ненамного продвигается вперед. Постепенно нам удается проезжать по десять метров, но, в конце концов, наступает темная ночь. Мотор не останавливается ни на секунду. Фары продолжают светить, чтобы мы могли хоть что-то видеть. Если бы знать, насколько протянулся узкий путь и что нас ждет впереди, было бы немного легче. Эта дорога нам абсолютно незнакома; неизвестно, сколько еще осталось до ближайшей деревни.

Итак, я один отправляюсь на разведку. Я бреду по глубоким сугробам, почти вслепую в темноте пробираюсь сквозь узкий коридор между стенами из снега. Примерно через сто метров дорога становится лучше, сугробы – меньше. Возможно, снег просто сдуло с этой обледенелой дороги. Тогда отсюда можно было бы пробраться дальше.

Сто метров! Но как преодолеть это расстояние? Я взбираюсь вверх по склону, чтобы сориентироваться на местности, и ничего не вижу, абсолютно ничего. Метель и темнота все закрывают. Итак, по-прежнему не ясно, есть ли поблизости какая-нибудь деревня, куда можно было бы сходить за помощью или где мы могли бы переночевать.

Вернувшись обратно, я вижу, что Густель стоит около машины и мерзнет. Мы снова берем в руки лопаты и продолжаем ожесточенно разгребать снег, пытаясь расчистить дорогу. Провести ночь в машине – чистое безумие, поскольку мы все взмокли, у нас нет отопления, и буквально за час мы окажемся погребенными под слоем снега.

Может, поехать обратно? Однако мы сразу отказываемся от этой затеи. Последняя деревня, которую мы встретили, осталась позади на расстоянии пятнадцати – двадцати километров. Туда не добраться.

Мы снова пытаемся вызволить автомобиль из этого ущелья и работаем как сумасшедшие. Руки и ноги леденеют и полностью теряют чувствительность. Через несколько метров снова застреваем. В совершенном изнеможении мы стоим около машины, не говоря ни слова. Все кончено, больше ничего не сделаешь. Остался последний шанс – пешком, без лыж, пробираться по этому снегу.

Вдруг нам кажется, что откуда-то приближается луч света. Что бы это могло быть? На самом деле два луча. Медленно подъезжает автомобиль. Машина высокой проходимости. Внутри сидят четверо закутанных военно-полевых жандарма. Они останавливаются в нескольких метрах от нашего автомобиля. Поскольку мы загораживаем проезд, то дальше проехать они не могут. Жандармы вылезают из машины, подходят к нам и осматривают наш автомобиль. Я интересуюсь, как далеко отсюда находится ближайшая деревня.

– Примерно в пяти километрах, господин капитан, но в такой ураган нельзя рисковать.

– Помогите нам освободить проезжую часть, подтолкните нашу машину сзади со своей стороны. Так мы, может быть, прорвемся.

Теперь мы уже вшестером гребем снег и расчищаем приличный участок пути. Густель старается отъехать назад насколько возможно, чтобы соединиться с вездеходом. В конце концов мы встаем бампер к бамперу. Водители занимают свои места, моторы ревут, задний автомобиль начинает толкать нас. Густель переключается на вторую передачу, и таким образом мы еле-еле, с большим трудом преодолеваем сто метров засыпанной снегом дороги, несмотря на буксующие колеса и сильную тряску. Дальше мы каким-то загадочным образом едем безо всяких проблем по чистой дороге – видимо, ветром с нее сдуло весь снег. Вездеход прямо за нами. Измученные до смерти, в мокрой одежде, мы наконец-то добираемся до крошечной русской деревушки. Жандармы говорят, что это Язвино. Насколько им известно, здесь должно располагаться небольшое медико-санитарное подразделение. Один из них показывает нам дом, где должен находиться медико-санитарный штаб. Мы останавливаем машину и через глубокие сугробы пробираемся к входной двери. Нам открывает немецкий солдат. Мы узнаем, что здесь живет адъютант дивизионного врача. Он выделяет нам места, ему сразу видно, что мы совершенно измождены. Домишко просто крошечный, но хорошо протоплен. Тепло оказывает свое благоприятное воздействие. Наконец можно снять с себя тяжелое пальто и отдохнуть. Нам приносят горячий чай с ромом, дают поесть.

Связь не работает из-за сильнейшей метели. Поэтому совершенно невозможно сообщить о нашем местонахождении. Мы пропали без вести, и нам не остается ничего другого, как сидеть здесь и ждать, когда стихнет ураган.

Мы с Густелем, закутавшись в наши пальто и одеяла, лежим рядом на полу в небольшом, но теплом закутке, напоминающем чулан. Снаружи бушует стихия. Дом содрогается, стены скрипят, но мы в безопасности – какое прекрасное чувство!

Ночь проходит. Под утро, около семи часов, я встаю посмотреть, можно ли ехать дальше. Что есть силы толкаю дубовые двери, сопротивляясь напору ветра и снега. Выглянуть на улицу можно лишь через небольшую щель. Ураган продолжает бушевать, окутывая дом плотной завесой. Снежные заносы возвышаются на несколько метров.

Дверь замело снегом, она зажата, и наружу не выйти. Нас полностью замело снегом. О том, чтобы ехать дальше, можно забыть. Адъютант делает все возможное, чтобы скрасить наше вынужденное заточение. Да, в последние дни нам изрядно досталось.

Лишь к вечеру следующего дня ураган стихает. Ночью становится спокойнее. Наутро мы все вместе распахиваем двери. Мимо как раз проезжает огромная снегоуборочная машина, которая должна расчистить дорогу в направлении Сольцов. Мы решили немедленно воспользоваться этой возможностью. Сердечно прощаемся и устремляемся следом за снегоочистителем, который в случае необходимости сможет взять нас на буксир. По-прежнему идет снег и бушует метель, но мы все равно доезжаем до Сольцов.

Скандал

В военном госпитале в Сольцах меня ожидает приказ главного врача. Я должен немедленно явиться к нему. Никакого покоя! Обстановка в Сольцах тяжелая, но мне уже некогда помогать. Мы сразу отправляемся в Дно. Главный врач встречает меня крайне недоброжелательно.

– Где вы шатаетесь? – внезапно набрасывается он на меня. – Я вас безрезультатно повсюду разыскиваю, профессор.

Однако это уж слишком.

– Я не шатаюсь, господин генерал.

– А куда же вы подевались? – кричит он.

– Во время наступления группы Зейдлица я был на передовой в дивизионных медпунктах и в лазаретах егерской дивизии, где требовалась моя помощь.

– Как главный хирург вы должны находиться не на передовой, а в тылу – в военных госпиталях.

– Нет! – кричу я ему в ответ. – Нет, господин генерал, главный хирург должен быть там, где принимаются решения, а это происходит на линии фронта, где в дивизионных медпунктах и полевых госпиталях трудятся наши неопытные, молодые хирурги. Именно им нужны помощь и советы. А в тылу у нас достаточно выдающихся хирургов, которые могут справиться в любой ситуации. Это мое мнение, господин генерал, в котором я убежден.

Главный врач вне себя от ярости из-за того, что я посмел ему перечить. В конце концов он сдает позиции и раздраженно говорит:

– Ладно, тогда хотя бы докладывайте.

Чувствуется, что он едва следит за моими словами. Я рассказываю ему о событиях в Григорове, о молодом хирурге, который, разрываясь на части, не знал, что делать, и которому я помог.

– В соответствии со сложившейся обстановкой я распорядился немедленно отправить всех тяжелораненых в Заболотье.

Он слушает меня с отсутствующим видом, словно ему совсем не интересно. Почему он сегодня так враждебно настроен и раздражен? Его не интересует и мой рассказ о сильнейшем буране, о том, как мы укрылись в захолустной деревушке Язвино, где оказались отрезанными от мира. Когда я замолкаю, он сразу сообщает мне, что инспекция официально запретила прижигание ран. Тут до меня вдруг доходит, отчего он так раздосадован.

– Итак, наконец-то, наконец-то принято окончательное решение. Я надеюсь, что вы будете и от господина подполковника Паукера требовать соблюдения этого распоряжения.

– С какой стати? – Он смотрит на меня с явным удивлением.

– Насколько я знаю господина подполковника Паукера, можно ожидать, что он не обратит на этот запрет никакого внимания и будет по-прежнему прижигать раны. Главный хирург инспекции медицинской службы, которого вы конечно же знаете, господин генерал, разделяет мое мнение. Еще при расставании в Берлине он сказал мне: «Следите за Паукером, чтобы не продолжал прижигать. Если обнаружите подобные случаи, немедленно сообщите мне».

Главный врач глядит на меня с недоверием и холодно прощается, отдав распоряжение ехать обратно в Поров в военный госпиталь.

16 апреля. Хорошая новость. Наши егеря добрались до Ловати возле Рамушева. Вырвавшись из окружения, боевые части миновали Беглово. На берегу Ловати обе группы встретились. Окружение прорвано! Мост наведен – узкая полоса протяженностью в десять километров. В самом узком месте ширина моста едва ли составляет три километра. Расположенное на Ловати село Кобылкино снова в наших руках. Все радуются, что события приняли такой замечательный оборот.

Начал таять снег. Дороги в жутком состоянии. Машины пробираются сквозь грязь, слякоть и лужи. К счастью, нижний слой еще остается твердым. Канавы по обеим сторонам дороги наполнены доверху, поля наводнились, леса утопают в ледяной воде.

В Порхове сообщили, что к нам на фронт едет инспектор медико-санитарной службы. Мы с ним так и не встретились. Из Пскова он сразу же отправился в Дно к главному врачу. Лазареты он не посещает. Внезапно главного врача снимают с его поста. По какой причине – никому не известно. Ходят слухи – из-за возникших разногласий. Однако не наше дело думать об этом. Назначат нового главного врача. Правда, несмотря на некоторые трудности, особенно в последнее время, нам не хочется его терять, поскольку он часто проявлял понимание и зарекомендовал себя как хороший врач. Все привыкли к нему.

Силы природы

Уже в течение нескольких дней чувствуется приближение невероятного по масштабу события. Что происходит? Да ничего или почти ничего. Резкая смена погоды – только и всего. Хотя в течение дня ртутный столбик термометра едва достигает нулевой отметки, неожиданное потепление кажется уже невыносимым. По небу, над безграничными просторами, несутся тяжелые, мрачные облака. Глухо завывает тревожный ветер. Березы склоняются до самой земли, их влажные ветви широко раскачиваются из стороны в сторону. Снег мокрый и вязкий.

Охваченные странным беспокойством, которое передается любому созданию, над домами с гамом кружат вороны, лишь ненадолго присаживаясь на качающиеся деревья. В воздухе витает какое-то неопределенное волнение, никому до конца не понятно, откуда оно взялось. Все по-прежнему с тревогой на сердце думают о том, что русские продолжают нападать на слабые позиции нашего фронта. Мы опасаемся прорывов и непредсказуемых действий партизан. Правда, с передовой не поступает никаких плохих сообщений, но неясное, угнетающее чувство остается.

По ночам никому не спится, все ворочаются с боку на бок, а утром просыпаются абсолютно разбитыми. С подозрением мы наблюдаем за русскими мужиками и женщинами. По ним видно, что им известно то, чего не знаем мы. Они часто собираются на дорогах группами, оживленно разговаривают и возбужденно жестикулируют. Другие, стоя на берегу Шелони, внимательно осматривают ледяной покров, который все глубже и глубже погружается в ложе реки. На нем уже видны большие трещины, и он отделился от берега.

Затем наступает незабываемая ночь. Никто не находит себе места, про сон даже нечего думать. Все постоянно прислушиваются. Все спокойно, только от усиливающихся порывов ветра дрожат ставни, протяжно скрипят деревья, а огромные ветви, отламываясь, с грохотом падают на землю. Где-то не переставая пронзительно скулит собака, точно испугавшись неопределенности. Внезапно в полночь до нас доносятся жуткий гул и раскаты грома. Этот гул переходит в приглушенный грохот и журчание, он то нарастает, то откатывается, как только стихает буря, но шум продолжает неумолимо приближаться. Слышно, как по улице быстро бегут люди. Звучат голоса, русские слова переходят в возбужденные крики. Пришло время, и великое событие, которого все ждали с таким мучительным беспокойством, вот-вот произойдет.

Я быстро одеваюсь и выбегаю на улицу.

Бросая на землю мрачные тени от тусклого света луны, по небу мчатся рваные облака. Сквозь ледяной покров Шелони прорвались мощные потоки черной воды – река вышла из берегов. Лед сопротивляется напору, ломается, раскалывается на части, огромные льдины, будто привидения в дьявольском танце, вздымаются вверх и с треском разбиваются друг о друга.

Это началось высоко в болотистой местности под Старой Руссой. Снег стремительно таял, ручьи пенились, вода скапливалась за ледяными и деревянными преградами, поднималась все выше и выше и наконец вырвалась из оков и понеслась, преодолевая на своем пути все препятствия, к руслам Полы, Ловати, Полисти, Шелони, растекаясь по ледовой глади. Поскольку лед легче воды, то он тронулся с места, стараясь подняться выше, и со всей своей невероятной силой стал напирать на струящуюся водную поверхность. Он раскололся на мощные белые плиты и глыбы метровой толщины. Поток с шумом и скрипом понес их вдоль по течению. Так начался невиданный ледоход 1942 года.

Этой ночью огромная волна достигает Шелони под Порховом и растекается по мощному ледяному панцирю. Она устремляется вперед. На наших глазах из глубин черно-коричневой воды с глухим треском поднимаются плавучие острова. Они встают на дыбы, выступая острыми краями из пенящегося и стремительно несущегося потока. В матовом свете луны, омрачаясь тенями от рваных облаков, сверкают ледяные кристаллы. Завороженный, я стою на берегу и наблюдаю за буйством природы. Земля показывает свою силу.

А что же люди? Русские мужики и бабы, закутанные в свои толстые, разодранные телогрейки, всполошившись, бегут вдоль по берегу, к ним присоединяются все новые и новые. Некоторые держат в руках длинные колья с ловчими сетями, которые они опускают в бурлящую черную воду в тех местах, где льда уже нет. С удивлением мы наблюдаем, что происходит.

Во время ледохода рыба, особенно щука, устремляется вверх по течению близко к берегу. Время от времени, каждый раз, когда кто-то из русских вытаскивает из воды длинную жердь с рыболовной сетью, поднимается большой шум. Ребятишки кричат и скачут по береговому склону. Один малыш даже пытается запрыгнуть на белую льдину, затем слышатся ругань и шлепки. Другой парнишка подошел слишком близко к берегу, поскользнулся и свалился в воду. Его вот-вот раздавит огромными льдинами. Мужики и бабы с криками подбегают к нему и вытаскивают на берег.

Недалеко от нашей дачи Шелонь совершает извилистый поворот. Здесь образуется ледовый затор, плиты налетают друг на друга и выстраивают огромные горы. Уровень воды поднимается с каждой секундой и за считанные минуты доходит прямо до нашей улицы. Того и гляди разразится катастрофа, как вдруг под мощным напором воды ледяные глыбы снова срываются с места и медленно приходят в движение. Страшная сила гонит их вниз по течению.

Часы медленно тянутся один за другим, наконец забрезжил рассвет. Мы наблюдаем за мощным ледоходом во всем его блеске. Пройдут дни до той поры, пока массы ледяных плит полностью не исчезнут, а на поверхности воды не начнут появляться бревна. Летом русские валят лес и распиливают стволы. Когда весной начинается половодье, они сплавляют лес по реке, которая несет его к морю. Поэтому все русла рек заполнены миллионами бревен. Они скапливаются на изгибах и застревают на мелях.

Во время половодья вода выносит огромные ледяные глыбы далеко за пределы реки. Затем вода спадает, возвращаясь в свое русло, постепенно лужи просачиваются сквозь почву и испаряются. Но огромные, отсвечивающие голубизной ледяные глыбы еще долгое время продолжают лежать на зеленеющих лугах – как последнее напоминание о зиме.

Этим невиданным природным явлением заканчивается страшное зимнее сражение на Восточном фронте.

Фюрер учреждает Восточную медаль, отвратительную вещь. Солдаты прозвали ее «орденом за мерзлое мясо».

Слишком поздно

Недалеко от Порхова находится огромный склад. Мы случайно туда попадаем. Повсюду лежат, сваленные в кучи, горы меховых пальто, шарфов, теплых вещей, носков, шерстяных панталон и лыжи. Теперь, после мучительно перенесенной зимы с сибирскими морозами, когда уже наступает весна, на Восточный фронт повезли вещи, собранные фондами «зимней помощи». Нет, не руководство – немецкий народ взбунтовался, когда на родине стало известно о том, что солдаты до смерти замерзают в своих жалких летних мундирах.

Большой спрос на цветные шарфы. Скоро армия становится похожа на банду разбойников. Однако это продолжается недолго – выходит строгий запрет на все это пестрое великолепие.

Тут лежат груды лыж, но необходимых к ним лыжных ботинок конечно же нет. Видимо, господа интенданты не догадываются, что, даже имея под ногами лыжи из самой лучшей древесины, в сапогах на них далеко не уедешь. Привезли также огромное количество тяжелых деревянных саней из ценных пород дерева, сделанных на заказ. Наверное, решили: гранаты тяжелые, поэтому на русский фронт нужно отправить солидные сани, розвальни южнонемецкого типа. К сожалению, в условиях русской зимы ими не воспользуешься, по глубокому снегу можно проехать только на легких санях, запряженных крестьянскими лошадьми. И вот тысячи великолепных саней остаются лежать не у дел. Разве только пойдут на дрова.

Мы с Густелем молчим: комментарии излишни. Для наших поездок нам пригодятся простые овечьи шкуры для подкладки под пальто да меховые шапки-ушанки.

Снова прижигание

Подул юго-западный ветер. По-прежнему кружит метель, но становится значительно теплее. Иваны больше не нападают на Старую Руссу и крепость Демянск. Теперь они ожесточенно штурмуют возникший недавно перешеек, однако им не удается потеснить его и отрезать. Сражение в ледяной воде.

По телефону сообщают, что полевой госпиталь в Заболотье переполнен и что медицинская помощь оказана 1288 раненым. Как такое могло произойти? Конечно, большинство подразделений медицинской службы в соответствии с новым положением дел на фронте перемещается на передовые позиции. Некоторые из них направляют в лес на участке Реди. Может быть, причина в этом. Во всяком случае, оказавшись на месте, можно будет сориентироваться в ситуации, тем более что лазарету срочно требуется помощь.

По пути мы с Густелем ненадолго останавливаемся в Дно по очень серьезному поводу. Один летчик во время прыжка с парашютом сломал большую берцовую кость. Костный отломок задел и повредил заднюю большеберцовую артерию: в результате произошло мощное кровоизлияние в икроножную мышцу. Поскольку оболочка соединительной ткани голени очень жесткая, она совсем не растягивается. Приток крови к стопе блокируется, возникает опасность потерять всю голень. Чтобы создать возможность для растяжения тканей, я быстро рассекаю кожу и соединительную ткань, делая длинные продольные разрезы по обеим сторонам голени. Через отверстия наружу выпирает мышечная масса. Кровотечение останавливается. В последний момент ногу удается спасти.

В Сольцах мы тоже делаем остановку. Там произошел печальный случай. Один врач ввел раствор сульфаниламида больному менингитом прямо в спинномозговой канал, в результате чего пациент скончался.

Значит, в будущем сульфаниламидные препараты ни в коем случае не должны вступать в непосредственный контакт с головным или спинным мозгом или с большими нервами. Когда мы идем дальше, один коллега заявляет:

– У нас припасен для вас особенный сюрприз. Вы будете удивлены!

– Я сгораю от любопытства. Огромная аневризма или ранение в сердце?

– Нет, не то. Вы только, пожалуйста, не пугайтесь. Это прижигание ран!

– Что-что?

– Да, именно так. Четыре случая прижигания – совсем свежие.

– Просто потрясающе! Действительно, нежданный сюрприз… Хотя, по правде говоря, не такой уж и нежданный. Этого следовало ожидать. Пожалуйста, покажите мне пациентов. Нам обязательно нужно установить, когда господин Паукер прижигал или давал указания прижигать раны – до или после официального запрета инспекции медицинской службы.

– После, после. Я уже все проверил. Пожалуйста, можете убедиться лично.

– Нам нужно записать имена и все данные. Надеюсь, среди них нет тяжелораненых!

– Нет, ранения конечностей навылет. Однако раны обезображены струпьями от ожогов и сильно гноятся.

– Какая удивительная наглость! Как вы думаете, коллега, что бы с нами сделали, если бы мы позволяли себе нечто подобное?

Из документов однозначно следует, что раны действительно были подвергнуты прижиганию после официального запрета.

– Похоже, теперь подполковнику Паукеру не поздоровится!

– Надеюсь!

– Я должен немедленно сообщить об этом в инспекцию. Вы тоже сделайте, пожалуйста, официальное сообщение. Если что, сошлитесь на меня.

– Ясно, профессор.

Грязевая блокада

Я собирался добраться до госпиталей в Старой Руссе и Заболотье на машине, однако из этой затеи ничего не вышло. Дороги совершенно развезло, проехать просто невозможно. Ни один автомобиль не может пробраться туда. Поэтому я решаю ехать по железной дороге.

На сей раз Густель вынужден возвращаться в Порхов без меня. Мы еще не знаем, что это окончательная разлука. Густель вместе со многими другими попадает в войсковую часть. Для меня это тяжелый удар. Я стараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы отменить приказ, но напрасно. Ни у одного «главного» больше нет собственного автомобиля и водителя. Как же мне не хватает Густеля, мы так привыкли друг к другу. На него всегда можно было положиться.

В 16 часов отъезжает поезд. Ночью он ползет со скоростью десять километров в час. Этот участок пути просматривается русскими, к тому же находится под постоянным прицелом, из-за чего проехать по нему можно только ночью. В три часа утра поезд останавливается на запасном вокзале за чертой города. Русские обстреливают всю территорию тяжелым артиллерийским огнем. По ясному звездному небу скользит бомбардировщик: он кружит над нами, без разбора сбрасывая бомбы. Под покровом темноты я вылезаю из теплушки и по рельсам бегу по направлению к городу, к тому госпиталю, который в данный момент стал главным пунктом по оказанию помощи раненым. С тех пор как началось наступление группы Зейдлица, врачи этого госпиталя работали круглосуточно и оказали помощь 1550 раненым – невиданное достижение. Только теперь становится очевидным безрадостное положение. Все пути, ведущие к полевому госпиталю в Заболотье, который раньше нес ответственность за лечение раненых, заблокированы грязью и наводнениями. Ни по одной улице, ни по одной дороге уже не проехать. Только до самой Старой Руссы еще как-то можно довезти раненых на телегах или санях, прицепленных к трактору. Любой другой транспорт неизбежно застревает в грязной жиже или попадает в воронки.

Машины для перевозки раненых выходят из строя. Многочисленные пациенты вынуждены оставаться в дивизионных медицинских пунктах и в полевых госпиталях, куда их доставили, – так же как и осенью 1941 года. Это значит, что примерно две трети медицинского состава выпадает из работы.

В Старой Руссе обосновался корпусной врач, ответственный за этот участок фронта. Он предлагает мне вместе с ним навестить медицинские пункты егерской дивизии, расположившейся в лесах на участке реки Реди.

– С удовольствием, господин полковник, но как туда добраться?

– Я раздобыл гусеничный трактор, – с хитрым видом отвечает он, – своего рода открытый вездеход с цепным приводом. На нем мы уж точно проедем.

На следующее утро мы встречаемся и отправляемся в направлении Учно. Дорога в невообразимом состоянии, напоминает одну большую грязевую ванну. К тому же она усеяна воронками, доверху наполненными мутной водой: их глубину невозможно определить на глаз. Водителю приходится быть предельно внимательным и использовать все свое мастерство, чтобы проскочить. Выбирая путь, он затейливым зигзагом объезжает огромные ямы. На окраине Старой Руссы мы пробираемся по участку дороги, который просматривается русскими. В перелеске спрятаны их танки, которые время от времени выезжают и неожиданно обстреливают трассу. Едва наш трактор миновал последние развалины города, разорванные деревья парка и обрушившиеся избы, как тут же русский танк или противотанковая пушка немедленно открыл по нему прицельный огонь. На расстоянии двух-трех километров от нас, на краю леса, видна вспышка. Затем вылетает граната – до того, как раздастся звук выстрела. Какое свинство! Первый снаряд ложится еще совсем далеко от цели. Второй и третий уже ближе, прямо совсем рядом – даже как-то неловко. Эти парни будут палить до тех пор, пока не попадут.

– Дружище, – кричу я водителю, – давай пошевеливайся, иначе следующий выстрел угодит прямиком в нашу колымагу.

Но разве можно прибавить скорость на гусеничном тракторе? Больше, чем есть, все равно не выжать. Хорошо еще, что водитель умудряется не угодить в воронку, лавируя между ямами с мастерством жонглера.

Вдруг прямо за нами в дорогу попадает снаряд. Нас высоко подбрасывает и обдает грязью и мутной жижей. Удивительно, что с трактором и седоками по-прежнему ничего не случилось. Машина ползет дальше, продираясь сквозь толстый слой ила.

Теперь, думаю я, эти собаки как раз заряжают пушку и наводят прицел.

Следующий снаряд взрывается прямо перед нами под откосом дороги. Мы снова чуть не угодили в мутный водосточный желоб, но снаряд слишком глубоко проник в мягкую землю и не причинил никакого вреда.

– Осторожно, – предостерегаю я водителя, – впереди яма.

Трактор наклоняется и скользит, но умудряется проехать точно по краю воронки. Горе нам, если бы мы туда соскользнули.

Снова русские заряжают свою пушку. Они нас просто подцепили на крючок. Следующий снаряд проносится над нами так низко, что мы втягиваем голову в плечи. Слишком далеко: он падает в поле. Осколки летят в наш трактор. Мы в кузове пригибаемся как можем.

И тут навстречу едет грузовик. О боже, как же разминуться с этой машиной? Остановиться? Только этого еще не хватало! Водитель пытается свернуть немного в сторону. Мы снова повисаем над склоном – грузовик вот-вот проедет мимо, как вдруг следующий снаряд цепляет его сзади в кузов. Подбитый, он останавливается – из него выскакивают люди и прячутся в грязных канавах.

Наш водитель держится просто молодцом.

– Еще сотня метров – и мы прорвемся, дружище, там за лесом русские нас уже не увидят.

С неимоверными усилиями мы объезжаем подбитый грузовик. Они усиливают свою пальбу, на сей раз мимо.

Следующий снаряд попадает в дерево, оставшееся в сорока метрах позади. Ствол разлетается в щепки, вспыхивает пламя, на болоте начинается пожар, поднимаются клубы дыма. Это спасение. Может быть, теперь командир орудия решит, что попал в цель, и прекратит стрелять. По дороге стелется густой дым, за которым ему ничего не видно. А мы тем временем добираемся до перелеска.

– Снова повезло, – бормочет доктор и достает из кармана флягу со шнапсом. – Пожалуй, все заслужили бодрящий глоток.

И протягивает мне флягу.

Дорога, ведущая к рекам Реде и Порусье, становится все хуже. Пройти здесь могут лишь вьючные животные, лошади и трактора. Все утопает в грязи и холодной воде. Лишь в лесу остались еще относительно свободные участки пути.

Наш гусеничный трактор с трудом добирается до Нагаткина, где находится дивизионный медпункт. По пути встречаются одинокие деревни, по которым прокатилось наступление группы Зейдлица. Бомбардировщики и пулеметные очереди опустошили их. Оставшиеся в живых крестьяне теперь поселились в полях, на склонах, в убогих землянках. Сердце разрывается глядеть на это. Их пытались отправить в тыл, но они просто не захотели – прилепились к своим клочкам земли, покорились судьбе и, несмотря на все трудности и лишения, остались на месте.

После короткого посещения дивизионного медпункта в Нагаткине, где работа организована кое-как и где я обнаруживаю шестьдесят тяжелораненых, мы едем дальше, в Учно. Этот медпункт расположен на берегу Порусьи. Речка превратилась в мощный поток, смывающий все на своем пути. Мимо проносятся, налетая друг на друга, огромные ледяные глыбы. Здесь задумали организовать переправу до Старой Руссы. Хорошая идея, только пока не осуществимая. В Учно тоже пятьдесят раненых, с размещением и лечением все в порядке.

Дальше мы едем по пути продвижения нашей егерской дивизии по болотистым лесам. Примитивная дорога тянется вплоть до Михалкина: однообразный грязевой поток глубиною в полметра, по которому в двух направлениях пробираются колонны. В иных местах мутная вода доходит лошадям до брюха. Машины утопают в воронках, некоторые, сломавшись, лежат на краю дороги.

Посреди густого елового леса сооружен бревенчатый настил, по обеим сторонам которого расположился армейский лагерь. Воинские части разделены медпунктами егерей, занимающими сравнительно сухие островки.

Наши бомбардировщики бомбили этот лес. Длинной цепочкой тянутся друг за другом огромные воронки. Повсюду раскиданы деревья – вырванные с корнем, сломанные, разорванные, наполовину обгоревшие.

Когда мы останавливаемся, я дохожу до ближайшей воронки и устало взбираюсь на внешний край. Бросаю взгляд вниз, и меня охватывает ужас, – вся огромная воронка заполнена телами мертвых русских. Трупы собрали со всего леса и побросали в этот кратер. Зрелище страшное – единый клубок разбитых человеческих тел. Воронка стала для них братской могилой. Еще не засыпанная, она зияет под открытым небом: ни у кого нет времени довести это дело до конца.

Едем дальше. Теперь мы продвигаемся совсем медленно, ползем до дорожной развилки, где наша поездка заканчивается. Здесь мы вынуждены оставить трактор и дальше идти пешком по улице, утопая в ледяной жиже. Мой коллега собирается в штаб медико-санитарной службы, к дивизионным врачам, а я хочу проведать дивизионные медпункты, – итак, мы расстаемся, договорившись с наступлением сумерек встретиться около трактора.

По проложенной тропинке я наконец-то добираюсь до медпункта. Он расположен в укрытии посреди леса. Двухмачтовые палатки защищают раненых от непогоды. Перед одной финской палаткой стоит начальник и, завидев меня, с удивлением восклицает:

– Вот это да! Салют, профессор! Как вы сюда добрались?

– Пешком!

Он с улыбкой окидывает меня взглядом и констатирует:

– Это заметно.

– Вот именно. По-другому до вас уже не доберешься.

Вопреки всем трудностям, его превосходный молодой хирург отлично справляется с работой. Ему удалось наложить восемь первичных швов на сосуды: три на плечевые артерии и пять – на большеберцовые. Всем раненым удалось сохранить руки и ноги. Я от всего сердца поздравляю его с блестящим успехом.

Мы наскоро обсуждаем сложившееся положение. Я осматриваю некоторых раненых и бегу к следующему медпункту. Здесь солдат тоже разместили в двухмачтовых палатках, весьма оправдывающих свое назначение.

С хирургами завязывается оживленный разговор.

Обратная дорога превращается в кошмар. Трактор так сильно раскачивается, пробираясь сквозь грязь, что мы вынуждены крепко держаться. В какое-то мгновение машина ныряет носом, нас подбрасывает высоко вверх. Наш вездеход влетел в воронку, радиатор оказался в грязи, водитель тоже сидит в грязи. Ледяная грязная жижа по сиденьям стекает в кабину. Мы вскакиваем и стараемся удержаться.

Водитель дает задний ход, но требуются невероятные усилия, чтобы вывезти трактор из огромной воронки. Наши брюки промокли насквозь, в сапоги натекла холодная вода. Однако на это никто не обращает внимания, лишь бы ехать дальше. Осторожно мы выбираемся из этой западни, которая, к сожалению, не обозначена. Затем мучительная поездка продолжается. Приближаясь к Старой Руссе уже затемно, мы снова проезжаем участок пути, просматриваемый русскими. Ничего не происходит, русские молчат. Нас охраняет темнота. Мы облегченно вздыхаем. Грязные и замерзшие, мы возвращаемся в город. Я благодарю врача за чудесное путешествие. Он только ухмыляется в ответ:

– Не стоит благодарности, дружище, грязевая ванна вошла в стоимость проезда!

Неспокойная ночь в Старой Руссе

Отыскать во тьме полевой госпиталь нелегко. К моему удивлению, там царит необычайно теплая атмосфера: в госпитале теперь работают пять медсестер из Латвии – образцово опрятные, высококвалифицированные девушки, которые добровольно вызвались на фронт, чтобы помогать. Все они прошли обучение и получили звание старших сестер наряду с широкими правами и обязанностями. Например, они имеют право по распоряжению врача делать внутривенные инъекции. Не только друзья, но и медсестры окружают меня, абсолютно грязного и замученного, заботой. Мне дают сухие вещи, а мундир и белье развешивают сохнуть около печки. Изба переполнена, тем не менее для меня находится место, где можно переночевать. Постелью мне служит древняя плюшевая софа в стиле семидесятых годов прошлого столетия. Эту мебель отличают своеобразные изгибы и выпуклости, к которым поневоле приходится приспосабливаться, подобно акробату.

Но это еще не все. Прямо за домом располагается немецкая пушечная батарея, которая палит по русским позициям. Ночь напролет почти над самой крышей то и дело проносятся снаряды. При каждом залпе избушка так сильно вздрагивает от мощного воздушного потока, что я тоже подскакиваю на своей плюшевой софе. Утешает лишь одно – я хоть как-то лежу и не мерзну. Но о покое можно забыть.

Слышится отдаленный гул орудий. Группа Зейдлица вновь перешла в наступление. Русские со своей стороны пытаются отрезать доступ к Демянску. Наши егеря не только удерживают позиции, но и расширяют захваченную территорию. Однако это стоит жертв и ведет к новым потерям. Уже утром недолгий отдых кончается: привозят раненого в крайне тяжелом состоянии. Хирурги просят меня осмотреть его. В операционной лежит молодой офицер, которому уже сделали операцию. У него прострелена почка. На передовой врач-лейтенант сразу же удалил ее, так как началось сильное кровотечение, и это спасло офицера. Но затем он плотно зашил боковой разрез и на следующий день отправил раненого сюда. Здесь мы столкнулись с совершенно новым и отчаянным случаем, поскольку возникло сильнейшее заражение. Человек мертвенно бледен, совершенно обессилен, сознание помутненное, живот сильно вздут. Температура тела стремительно падает, в то время как пульс учащается. Кривые свидетельствуют о наступлении смерти.

Конечно же мы сразу широко рассекаем рану и оставляем ее открытой, но все напрасно. Раненый погибает.

Молча мы сидим за длинным столом и глотаем горячий кофе. Я надеваю свои высохшие вещи, с благодарностью и теплотой прощаюсь с медсестрами и врачами. Затем вновь выхожу на холодную улицу и иду к поезду, который должен отвезти меня обратно в Порхов.

Профессор Райнер снова с нами. Он великолепно отдохнул. Теперь нам нужно заново распределить обязанности. Я хочу оставить за собой южный участок фронта, где находятся зоны окружения под Демянском и Холмом и Старая Русса. Курировать эту зону сложнее всего. Профессор Райнер берет на себя всю территорию к северу от Волхова.

Прибыл и новый главный врач, статный, элегантный господин. Он держится браво и молодцевато. Мундир сидит на нем безупречно. Видимо, свое решение стать гинекологом он принимал стоя перед зеркалом. Скоро мы узнаем, что он за человек.

«Кнобельбехер»[38]

Сегодня в Порхове неожиданное событие. Приехал кабаре-ансамбль нашей армии под названием «Кнобельбехер».

Быстро соорудили импровизированную сцену, наспех сколотив ее из обычных досок, и на этих подмостках мирового значения – шестеро наших земляков. Под дребезжание рояля и жалобное позвякивание гитары, отбивая ритм, артисты во весь голос приветствуют своих зрителей:

Кнобельбехер:

Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь —

Кно-о-о-о-о-о-обельбехер:

Вас приветствует кабаре

на Ильмень-озере!

Они представляются песней:

У нас нет девушек в коротких юбках —

лишь шестеро парней

показывают вам свое искусство

понемногу.

Эти шестеро, эта горстка армейских ребят, – первоклассные артисты кабаре по сравнению с ансамблями «Строгие судьи», «Палачи» и «Освобожденные». Вот уж действительно, полностью освобождены и раскрепощены. Чем-то напоминают «Синюю птицу». Где бы они ни появлялись, на каждом концерте эти пародисты хорошего стиля покоряли сердца солдат своей игрой. Они уже стали неотъемлемой частью армии.

Ханс Петер Ришель, чудесный задира с замечательными идеями, руководит всей группой, придумывает сценарии и пишет стихи к песням. Сам он из «Немецкого театра».

Лотар Олиас – его правая рука. Сочиняет музыку, аккомпанирует, подпевает и выступает то в одном, то в другом театральном скетче. Ни с чем не сравнится его песня «У меня есть два пистолета…».

Бледнолицый блондин Курт Граберт мастерски играет на ударных и ксилофоне, исполняет роль клоуна Кокса в паре с заикающимся Рене Норманом, который потрясающе смешно смотрится на сцене со своим абсолютно непроницаемым лицом.

«Красавчиков» играет Герберт Тамм, а особенно хорошо у него получаются женские роли. Он превосходно справляется с ними.

И еще один, last not the least,[39] Teo Текленбург, долговязый уроженец Пфальца. От его мощного, глубокого баса содрогаются стены.

Настоящее солдатское кабаре, но на высоком уровне. Парни могли бы сорвать восторженные аплодисменты в любом большом городе. Программа, составленная этими молодыми ребятами, пропитана остротами, бьющими прямо в точку. Они отображают время и события, они понимают, что нужно каждому. Пожалуй, кульминацией программы становится блестяще сыгранная вчетвером сцена, когда актеры решают вопросы большой политики и обсуждают планы ведения войны. Когда бы и где бы наши пути ни пересекались, я бегу на их представление. Я уже больше десятка раз видел их игру. И хотя программа у них не часто меняется, каждый раз она кажется новой. Всегда большое событие, заставляющее зрителей забыть о грязи и страданиях войны.

Нет, это не какая-нибудь группа от фашистской организации «Сила через радость» – сексуально выдрессированный ансамбль, разъезжающий в тылу, чьи пропагандистские вопли «Хайль Гитлер!», к счастью, раздаются далеко от линии фронта. «Кнобельбехеры» слеплены из другого теста. Избегая «героев» тыла, они всегда едут только на передовую. Выступают в невероятно трудных условиях, на морозе, на самых примитивных сценах, в лазаретах, в хлеву, они выступают и в Старой Руссе, и в окруженном Демянске. Где бы они ни появились, везде их встречают с огромной радостью.

И солдаты благодарны им. Иногда даже предоставляется возможность снова пригласить «кнобельбехеров» на сцену, вытащить их из забвения, защитить, а в более неприятных случаях и спасти, когда какой-нибудь пресловутый национал-социалист полезет на них с кулаками из-за того, что ядовитые остроты и политические пародии покажутся ему не соответствующими действительности и оскорбляющими его идеологические убеждения. Для этих господ с вышколенным мировоззрением «кнобельбехеры» всегда были бревном в глазу. То и дело рьяные офицеры из НСДПГ[40] запрещали отдельные сцены или все представление. Но каждый раз военные всех чинов объединялись против ограниченных национал-социалистов, и ансамбль снова ехал на фронт, на самые передовые позиции.

Наш главнокомандующий тоже радуется, глядя на бесстрашных ребят, он от души аплодирует их шуткам и остротам, щурясь от слез и смеха – особенно когда какая-нибудь острота попадает точно в яблочко. Но однажды тот же самый человек, верный пес Гитлера, распустит «кнобельбехеров», и шестеро отважных парней окажутся за решеткой, обвиненные в разложении вооруженных сил. Ум и остроумие должны быть наказаны, ибо они представляют опасность и ставят под сомнение окончательную победу…

Однако все это произойдет гораздо позже.

Эти ребята, как и все мы, страдают от дизентерии и мучительных приступов боли. Если дело совсем плохо, то за сценой они ставят кадку со стульчаком. Как только актер с трудом сыграл свой пассаж, он тут же несется за кулисы, на ходу снимая брюки, будь они неладны, а затем снова возвращается обратно. Общая беда объединяет. Ребят лихорадит, они истощены, они постоянно мерзнут, переезжая с места на место. Нужно о них заботиться, помогать им, чтобы хоть немного облегчить им жизнь. Я делаю что могу, и они меня уже начинают узнавать. Каждый раз, когда я появляюсь на их представлении, со сцены раздается официальное приветствие.

Когда они, подмигивая, запевают «Ах, мне так нравится быть солдатом…», всякий раз аудитория взрывается от восторга, грозя обрушить стены.

Один из них, Руди Грейнер, своей амурной сценой пробуждает нежные воспоминания о походе во Францию. В полумраке он сидит на стуле, крепко обнимая самодельную куклу с ярко выраженными формами, которая покачивается у него на коленях. Потом начинается… Его рука обвивается вокруг бедра, ладонь скользит все выше и выше, до тех пор, пока он не поднимается со стула и не выкладывает на доски парижский презерватив. Солдаты ревут от восторга, хохочут и орут, они вскакивают с мест, аплодируют и своим бурным ликованием заглушают отдаленные раскаты непрерывно палящих орудий.

Вот такой живой и мечтательный вечер мы проводим в кругу этих необузданных, безумных парней. Им следовало бы поставить памятник: они прогоняли с грязного фронта тоску и печаль. «Кнобельбехеры» стали нашими друзьями, это друзья всех настоящих солдат.

Насколько они отличаются от примитивной «Силы через радость»! Благопристойные девушки, отобранные партией для этого сомнительного обслуживания армии, декламируют двусмысленные строчки, выдержки из разных произведений – но слова их совершенно не действуют. По этим дрессированным девушкам сразу видно, что они вовсе не девицы легкого поведения, не какие-нибудь женщины-вамп и стервы. Одни смущаются, другие даже не понимают, что изображают. Выглядят они совершенно неестественно. Но солдат, критичнее настроенный, нежели зазнавшиеся бонзы, с которыми это, может, и пройдет, не даст себя провести, он прекрасно отличит хорошее от убожества, настоящее от показухи и пропаганды.

И вот девушки поют и танцуют в клубах, скачут повсюду и трясут своими формами, браво следуя девизу: «Чем обнаженнее, тем лучше; пусть глядят».

В один из таких вечеров, после представления, сидя с нами в клубе за столом, одна пухленькая девица жалуется: «Да знаю, знаю я, чего вы от нас хотите, но как же нам начинать?»

Вечер в Порхове проходит незабываемо. Мы сидим вместе с «кнобельбехерами» и женским трио: скрипка, альт и виолончель. Партию скрипки талантливо и с душой исполнила девушка из Прибалтики, светловолосая, стройная красавица. Ее зовут Иоганнсон. Рядом с нею за нашим столом сидят две сестры, популярные певицы, офицерские дочери, известные своей дерзостью и ставшие сенсацией фронта. Все веселятся. Только фрейлейн Иоганнсон сидит очень тихо.

Еще во время общего ужина, перед представлением в госпитале, я заметил, что глазами она все время ищет меня. Когда после спектакля мы идем обратно в клуб, она вдруг подлетает ко мне в темноте и берет меня за руку, словно ища защиты. Вот это да! Мне становится тепло, но я не хочу смущать ее еще больше и стараюсь не реагировать.

Затем начинается праздник во главе с заводилами-«кнобельбехерами». Мы поем и горланим, как будто война где-то совсем далеко. Кто-то предлагает каждому из нас выступить со своим номером. Ришель пародирует знаменитостей, сестры, развратно флиртуя, поют куплет из песни. Олиас, уже довольно пьяный, разыгрывает меланхоличных мудрецов.

Подходит моя очередь. Что же мне исполнить?

Под влиянием алкогольного дурмана в голову приходит мысль спеть старую негритянскую песню, спиричуэл, который я когда-то во время поездки в Соединенные Штаты услышал от одной студентки медицинского факультета, светловолосой, умной и дерзкой девушки по прозвищу Пудреница.

Я начинаю совсем тихо, – будто издалека, пошатываясь, идет пьяный негр, вот он медленно приближается, останавливается, слегка удивленный, бьет себя в грудь и плетется дальше, еле держась на ногах, – до тех пор, пока слова песни вновь не стихают вдали:

It's me – it's me – it's me alone

standing in the need of prayer…

It's me – it's me – it's me alone

standing in the need of prayer…

Not my father… not my mother – it's me alone

standing in the need of prayer…

Not my brother… not my sister – it's me alone

standing in the need of prayer…

Это мне, это мне одному

нужно молиться.

Ни матери, ни отцу,

только мне одному…

Ни брату и ни сестре,

а лишь мне одному.

Певец приближается, я замедляю темп и всхлипываю с чувством раскаивающегося грешника, который, убежденный в своей низости, ищет утешения в вине:

It's me – it's me – it's me alone

standing in the need of prayer…

Тут я останавливаюсь и запеваю во весь голос:

Look my sister dressed so fine

she needs no religion on her mind.

Посмотрите на мою сестру,

С ней все в порядке, ей не нужна религия.

И дальше песня стихает:

It's me – it's me – it's me alone

standing in the need of prayer…

It's me – it's me – it's me alone

standing in the need of prayer…

Слова звучат все тише и тише, исчезая вдали, растворяясь во мраке ночи. Я падаю на стул и опускаю голову на стол. Конец. Мертвая тишина. Все оказались во власти чар старинной песни, наполненной грустью и безысходностью, тоской по лучшей жизни. Очень долго безмолвие не нарушается, в комнате абсолютно тихо; слушателям передалось мрачное настроение раба дяди Тома, мы тоже ощущаем себя несчастными собаками, оказавшимися в плену, на привязи. Такое чувство, что вот-вот разрыдаемся. И действительно, стройная девушка из Прибалтики начинает безудержно плакать, а две сестры с льняными волосами испуганно смотрят на меня своими огромными глазами. Они всхлипывают. Лицо Ришеля подозрительно подрагивает – он тоже тронут. Я не вполне осознаю происходящее, в голове туман и дурман.

Все вскакивают вне себя от восторга, аплодируют, и поздравляют, и бросаются меня обнимать. С этого часа меня окончательно принимают в группу «кнобельбехеров».

Лишь юная светловолосая скрипачка никак не может прийти в себя и продолжает горько плакать.

В нашей компании есть один лихой парень, который дрался на двадцати дуэлях, и его даже не поцарапало. Вместо солдатской книжки он всегда носит с собой книжку дуэлянте кую. Как этот проворный, невысокий малый попал в труппу профессиональных актеров – остается для меня загадкой. Здесь же находится девушка, которую он горячо и преданно любит, однако с ней уже заигрывает другой. Наш малыш выходит из себя, затевает скандал и вызывает его на дуэль, он непременно хочет с ним сразиться, не важно, где и когда он продырявит его насквозь. Едва удается усмирить задиру, мы изо всех сил стараемся удержать его и вразумить. Пьяные глаза налились кровью, он вперил свой грозный взгляд в соперника, который старается изобразить равнодушие и превосходство. Два петуха и кругленькая курочка. Ничего не скажешь. Сладкая пташка ищет спасения в объятиях у третьего.

Побледневший Норман лепечет мне заплетающимся языком: «Знаете, я им сейчас задам, я на это способен!»

Златовласые сестрички оживают, порхают с одних колен на другие, обнимаются и целуются.

Какой-то нереальный мир, мир грез, окутывает и согревает нас. Мы чувствуем, что еще пока живем, позабыв о страданиях и боли. На какое-то мгновение тоска по лучшей доле захватила и оглушила нас.

На рассвете мы, пошатываясь, расходимся по домам под моросящим дождем. Утренний свет призраком отражается в ледяной воде Шелони. В тусклых лучах поблескивает оставшийся снег. Высоко над головой, с северной стороны бесконечного и ясного русского неба, завораживающими зеленоватыми бликами сверкает северное сияние. Вдали, перемежаясь с шумом разрывающихся снарядов, слышится ржание крестьянских лошадей.

Этот вечер подарил нам освобождение!

Новый метод

Воспоминание о трагическом случае в Молвостицах преследует меня все эти месяцы. Каждый раз, когда я приезжаю в Порхов, Шмидт перед тем, как начать вскрытие, предоставляет мне возможность изучить топографию и анатомию нижнего шейного отдела. Иногда он наблюдает, как я делаю зарисовки. Метод, который я хочу найти, должен исключать остаточные явления повреждения скелета, как это иногда происходит, когда мы распиливаем ключицу. Должна быть другая возможность доступа. Однажды вечером я засыпаю с этим вопросом, а утром просыпаюсь с готовым решением. Ночь и сон таят в себе творческие силы.

Мой метод заключается в том, что рассеченная рукоятка грудины вместе с неповрежденным грудинно-ключичным суставом выводится наружу. Этот новый путь открывает уникальные возможности: видны все важные образования верхней части средостения, в том числе и сосуды, которые теперь можно оперировать безо всяких затруднений. Способ очень прост и, по моему убеждению, легко осуществим. Однако доказательств пока нет.

Недели проходят в нетерпеливом ожидании. Однажды из одного госпиталя сообщают о солдате со стреляным ранением глубокой артерии плеча и большой, пульсирующей опухолью. Вот и настало время проверить на практике, правильны ли мои представления.

Мне показывают пациента, я провожу тщательное обследование. Диагноз подтверждается, на рентгеновском снимке видны подробности. Теперь можно оперировать. И все-таки мне стоит немалых усилий преодолеть страх и отважиться на новую операцию.

Все происходит в точности так, как и предполагалось. С помощью тонкой проволочной пилы разрезы делаются легко и безопасно. Что касается дыхания и кровообращения, то здесь не происходит никаких изменений. Удивительно! Ко всему прочему нас даже поджидает приятный сюрприз. Оказывается, после отделения ключицы эластичные мышцы шеи сами собой тянут вверх кость со всеми мягкими тканями, в результате чего рана раскрывается настолько широко, что становятся ясно видны все нервы и сосуды. Операция как таковая, удаление аневризмы и наложение шва на артерию, проходит очень гладко. С огромной радостью и удовлетворением мы наблюдаем, как пульсирующая волна бежит по артерии. Достаточно одной проволочной петли, чтобы вновь вернуть ключицу в анатомически правильное положение, нам не приходится использовать даже гипсовую повязку. Это большой прорыв вперед. Какая колоссальная разница по сравнению с тем печальным случаем в Молвостицах!

В течение последующих недель мы делаем пять подобных операций. Никто из раненых не потерял руку, ни один не расстался с жизнью. Кажется, проблема решена.

Трагический провал

Затем меня настигает еще один тяжелый удар судьбы.

Во время осмотра раненых в Порхове мой взгляд внезапно падает на молодого солдата, у которого с правой стороны шеи видна ужасная пульсирующая опухоль. Отекшее лицо обезображено. Он сидит на кровати прямо. Раненому не хватает воздуха. Он задыхается. Должно быть, правая сонная артерия пробита где-то глубоко внизу, поскольку на шее образовалась аневризма размером с детскую головку. Парень того и гляди задохнется. На коже, выше аневризмы, в самой верхней точке пульсирующей опухоли, уже образовалась темно-коричневая зона. В этом месте из-за длительного давления оболочка сильно повреждена, истончилась, того и гляди прорвется.

– Боже мой, вы это видели? – еле слышно шепчу я коллегам.

Снова выбор между жизнью и смертью. К несчастью, у бедняги еще прострелена спина с правой верхней стороны, из грудной полости течет гной. Шансов спасти его с помощью хирургического вмешательства не больше одного против тысячи, а может, и того меньше. Солдат слегка приподымает голову, широко открывает глаза и пристально смотрит на меня, в его взгляде отражается смертельный страх.

Затем он слегка подается вперед, с неимоверными усилиями пытаясь что-то сказать:

– Господин… ка-питан.

Я вздрагиваю от ужаса – знакомый голос! Снова вглядываюсь в обезображенное лицо и только теперь узнаю того, кто лежит здесь передо мной: это Густель, это ему так досталось.

– Густель, Густель, это ты?

У меня подкашиваются ноги, но я стараюсь сохранить самообладание и сразу четко и ясно говорю ему:

– Надо оперировать, Густель. Слышишь? Оперировать прямо сейчас.

Он только кивает, закрывает глаза и полностью вверяет нам свою судьбу.

Речь идет о спасении его жизни. Я должен оперировать, хотя не может быть никаких сомнений, что сейчас по моей новой методике оперировать нельзя. С правой стороны аневризма охватывает весь нижний шейный отдел и свисает, выпучившись над грудиной, точно огромный, пульсирующий зоб. Сверху она доходит до самой скулы и позвоночника. Я собираюсь начать с местного обезболивания, затем кто-нибудь из коллег сделает общий наркоз с подачей кислорода, только нужно держать респиратор наготове, еще неизвестно, что произойдет: в конце, когда мы будем освобождать доступ к дуге аорты, плевра с левой стороны может разорваться. К счастью, в госпитале есть респиратор. Между тем повсюду разлетается новость, что я берусь за этот безнадежный случай. Приходит новый командир нашей медико-санитарной дивизии вместе с Форстером и Шмидтом понаблюдать за операцией. Узнав, что пациент – Густель, они лишаются дара речи и впадают в ступор. Мы все отдаем себе отчет в том, что опасность чрезвычайно велика, а шансов на спасение почти нет.

Все готово. Местная анестезия всей зоны, включая верхнюю часть грудины, завершена. Ассистент проводит дополнительный общий наркоз. Мы ждем. И думаем – каждый о своем.

Затем я беру в руку скальпель и делаю дугообразный лоскутный разрез над обеими ключицами. С левой стороны рана широко открывается, второе и третье ребро быстро выводятся наружу, поскольку мне нужно получить доступ к дуге аорты. Мы освобождаем место. Густель дышит спокойно. Нам удается сохранить плевру и отодвинуть ее в сторону. Проникая все глубже внутрь, я нащупываю в средостении дугу аорты, а затем, ведя палец вверх, чувствую пульсацию огромного сосуда. Это мощная безымянная артерия, которая есть только с правой стороны, Arteria anonyma, размером с большой палец. Надо перевязать ее, потому что из нее выходит правая поврежденная сонная артерия.

Тут я останавливаюсь: в жизни не видал такой огромной артерии! В диаметре шире большого пальца руки взрослого мужчины и находится под мощным давлением. С большим трудом ее удается обхватить. С помощью натяжения и закручивания концов петли, в конце концов, мы временно перекрываем огромный сосуд. Выше зажима я пока ничего не трогаю, поскольку прямо поперек сонных артерий проходит большая вена; ее нельзя повредить. Простая мелочь, которая могла бы сыграть решающую роль. Все проходит гладко, только приходится закрыть небольшое отверстие в плевре.

Указательным пальцем правой руки очень осторожно я прощупываю зону за грудиной. К моей великой радости, задняя стенка, где находится грудинно-ключичный сустав, совершенно не затронута. Вот счастье, значит, все-таки можно применить свой новый метод. Это легко удается сделать. Открывается хороший обзор.

Ассистент еще сильнее скручивает марлевую петлю вокруг большой артерии и наконец плотно закрывает сосуд. Только теперь я вывожу наружу правую ключицу. Все напряженно наблюдают за этим процессом, поскольку ключица моментально выскакивает наружу под напором мускулатуры. Перед нашими глазами предстает огромная красно-коричневая аневризма с очень тонкими стенками. И тут бьет тревогу анестезиолог:

– Дыхание нарушено, кровяное давление резко падает, пульс почти не прощупывается.

Я сразу ослабляю петлю, обхватывающую мощный сосуд. На самом деле это крайне рискованно. Кровь под огромным напором устремляется в аневризму, которая снова начинает усиленно и угрожающе пульсировать. Мы с ужасом наблюдаем за этим страшным явлением и ждем, что будет дальше. К счастью, тонкая стенка выдерживает, и Густель удивительно быстро приходит в себя. Продолжая работать, я задаюсь одним вопросом: что это было?

Но выбора не остается, я во второй раз закручиваю петлю и жду до тех пор, пока пульсация в аневризме полностью не прекратится. Я тут же рассекаю стенки огромной ложной полости, молниеносно просовываю внутрь руку и извлекаю наружу массы почерневших кровяных сгустков, затем смотрю, что же там внутри.

Боже мой, там, точно в месте разделения безымянной артерии на правую сонную и правую подключичную артерии, можно увидеть зияющий разрез в стенке сосуда, который был разорван осколком снаряда. Лишь недолго мы можем наблюдать эту картину, сверху из отверстия течет ярко-красная кровь. Это легко исправить: выше зоны аневризмы мы перекрываем сонную артерию. Затем огромная аневризма полностью удаляется, до самого основания, потому что только тогда у меня будет достаточно места, чтобы наложить на артерию шов. Тишина. Все затаили дыхание. Никто не произносит ни слова. Как можно быстрее и точнее я сшиваю отверстие в месте разветвления безымянной артерии, поскольку анестезиолог снова сообщает об угрожающем коллапсе.

Лицо Густеля посинело. Дыхание становится прерывистым, кровяное давление резко падает, пульс скачет. Считанные секунды играют решающую роль. Едва закрепив последний стежок, я тут же снимаю с артерии верхний зажим. Сосуд заполняется кровью. Затем удаляется нижняя петля. Теперь кровь устремляется через огромную безымянную артерию в сонную и подключичную артерии, давление повышается, сосуды напрягаются, артериальный шов выдерживает, он не расходится. Густелю становится лучше. Мы вздыхаем с облегчением.

Дальнейшее лечение не представляет никаких сложностей. Только левую грудную полость после сшивания раны нам приходится дренировать, так как внутрь проник воздух. Затем операция завершается.

В изнеможении я отхожу от операционного стола. Все радуются удачному исходу операции. Начальник даже открывает бутылку шампанского. Он пьет за спасение нашего Густеля. Но я категорически отказываюсь, ведь Густель еще не спасен. Его жизнь по-прежнему висит на волоске. Никто не может сказать, по какой причине он дважды терял сознание.

Уже после полудня начинают сбываться мои мрачные предчувствия. Густель не просыпается ни утром, ни после обеда. Несмотря на очень легкий наркоз, он все еще без сознания. Мы никак не можем найти этому объяснения, поскольку правая сонная артерия выше места наложения шва пульсирует очень интенсивно, приток крови к мозгу абсолютно не затруднен. В конечном итоге все указывает на повреждение головного мозга. Начинаются параличи.

Ночью меня будят. Я со всех ног бегу на другой берег Шелони, мучаясь от неопределенности. Слишком поздно! Когда я подхожу к его постели, он умирает прямо на моих глазах.

Непостижимо! Я отчаянно пытаюсь ответить на вопрос: что же произошло? Повреждение мозга? Нужно знать точно.

Утром Шмидт сначала открывает операционную рану, проверяя мой шов в месте разветвления безымянной артерии. Он держался безупречно, в сонной артерии тоже все в порядке, нет никаких тромбов. Тут кроется какая-то тайна. Теперь Шмидт поднимает огромную вялую вену, проходящую поперек больших артерий, разрезает ее и раздвигает концы вены в стороны. Внезапно он вздрагивает и смотрит на меня. Мне передается его душевное волнение. Он обнаружил патологию сосудов, которую не заметили мы. Теперь ее можно увидеть.

Вопреки всем анатомическим закономерностям, не только правая, но обе сонные артерии, питающие головной мозг, у Густеля выходят из одной общей безымянной артерии. Так вот чем объясняется ее огромный размер, удививший меня с самого начала.

– Значит, закручивая петли, мы два раза полностью перекрывали приток крови к головному мозгу! – с ужасом восклицаю я.

– Да, так оно и было, – подтверждает Шмидт, – это злой рок!

Тридцать восемь раз, применяя новый метод, я успешно оперировал такие опасные ранения, как повреждение подключичной артерии, двадцать раз – ранения сонной артерии. А вот спасти моего Густеля не сумел.

Берлинская конференция

В последнее время с фронта приходят хорошие вести.

6 мая удалось освободить Холм. Гарнизон находился в окружении сто дней.

На линии фронта в районе Волхова разгорелись тяжелые бои. К северу от Ильмень-озера наши войска смогли блокировать глубокое вклинение противника, русские оказались в окружении.

Неожиданно главный врач сообщает мне, что я должен отправляться в командировку на рабочее заседание хирургов-консультантов, которое будет проходить в Берлине 18–19 мая, и выступить с докладом об обморожениях. Времени на подготовку остается совсем не много.

Утром 10 мая меня отвозят на машине до аэропорта Южный Псков. На самолете я добираюсь до Риги, а оттуда на курьерской машине до Кенигсберга. Уже ночью я оказываюсь в Берлине. Остается несколько дней до начала заседания, чтобы съездить домой во Фрейбург, мне сразу дают отпуск.

Четыре дня я провожу дома, к сожалению, они омрачены внезапной кишечной непроходимостью – следствием аппендицита. Правда, на второй день проблема благополучно разрешилась. Но вот сладкий сон заканчивается, я все еще продолжаю грезить в поезде по дороге в Берлин. Утром 18 мая мы встречаемся в Военно-медицинской академии. Навстречу мне по коридору огромного здания несется главный хирург инспекции медицинской службы и уже издалека взволнованно кричит:

– Это просто невероятно!

– Что случилось?

– Сюда заявился Паукер. Вы себе представляете! Паукер!

– Что, наш главный прижигатель?

– Вот именно! Собственной персоной!

– Чего он хочет?

– Как чего, продвинуть свой метод. Добился встречи с инспектором!

– Крепкий орешек! Но послушайте, выходит, главный врач отправил его в отпуск специально с этой целью? Значит, это направлено против нас, против меня лично!

– Можете не сомневаться!

– Интересно, что он задумал?

– Конечно же отстоять свой метод и сделать все возможное, чтобы отменить запрет. Он разговаривал с инспектором и добился разрешения перед началом заседания нашей группы еще раз рассказать хирургам-консультантам о своем методе прижигания, после чего на основании нашего вотума должно быть принято окончательное решение.

Черт знает что такое! Никак не ожидал. Вот упрямый тип, этого у него не отнимешь.

– Потом начнутся прения, и вам дадут первое слово. После вас – профессору Карелису, который проводил опыты на животных. Мы не мы будем, если не расправимся с этим господином.

– Расправимся, не беспокойтесь. И беспощадно. Я разделаюсь с ним ради раненых!

Мы поднимаемся наверх в зал заседания. Постепенно собирается большой круг приглашенных. Здесь присутствуют видные профессионалы, такие крупные специалисты, как Гулеке, Теннис, Пейпер, Росток и конечно же Фердинанд Зауэрбрух. Хирург-консультант инспекции медицинской службы руководит работой заседания. Он открывает его и приглашает подполковника Паукера занять свое место.

Все взгляды устремляются на низенького, коренастого человека, изо всех сил старающегося принять наглый и самоуверенный вид. Советник заявляет, что господин инспектор разрешил господину подполковнику Паукеру перед началом заседания сделать отчет о своем методе прижигания ран. После чего ученый совет должен окончательно решить, оставить в силе запрет на прижигание ран на фронте или нет.

– Слово предоставляется господину Паукеру.

Паукер вскакивает с места, встает в позу, бряцает шпорами, кланяется, точно деревянный, и хорошо подобранными и, сразу видно, заученными фразами начинает пространный доклад о пользе прижигания. Он хвастает и сыплет цифрами. Кажется, что вся моя беспощадная критика разбилась о него, как о стенку горох.

Две или три минуты проходят гладко, затем Паукер теряет мысль, как уже было однажды, и начинает нести бесконечный вздор. Создается впечатление, что он сам не вполне уверен в той бессмыслице, которую так многословно излагает. Наконец, советник не выдерживает, вмешивается и просит господина Паукера выражаться покороче и заканчивать свой доклад. В конце концов, на повестке дня еще много вопросов. Однако несгибаемый Паукер не смущается и не дает сбить себя с толку.

Председатель прерывает его во второй раз. Теперь все присутствующие, несомненно, получили полную информацию и могут принять решение. Он обращается ко мне:

– А теперь, профессор, прошу вас кратко изложить те выводы, к которым вы пришли, наблюдая на своем участке фронта случаи прижигания!

Я готов к бою. Мне потребовалось всего несколько слов, чтобы доказать всю абсурдность прижигания. Ограничившись лишь тем, что видел сам, я объявляю этот метод жестоким, бессмысленным и недопустимым, поскольку он причиняет вред раненому.

– Цифры, которые называл господин Паукер, никак не могут соответствовать действительности. Я наблюдал много случаев прижигания в госпиталях и убедился в том, что швы на ранах расходятся, раны плохо и с трудом заживают, дурно пахнут из-за образования ожоговых некрозов и долгое время гноятся, а процесс стягивания замедляется. Особенно тяжкие последствия возникают в результате прижигания легочных ран. С трудом закрытые ранения груди вновь открываются, уважаемые господа, снова наступает коллапс легких, и из-за этого в семи случаях мы потеряли двух человек. И еще одно: из-за того, что этот метод очень болезненный, требуется глубокий наркоз. Фронтовые хирурги, которым господин Паукер навязывал свой метод, были вынуждены использовать хлороформ, поскольку общего наркоза оказалось недостаточно. Я думаю, все вы знаете, какую опасность для сердца представляет хлороформ!

Далее господин Паукер утверждал, что, применяя прижигание, можно предотвратить даже газовую гангрену и снизить уровень смертности. Это тоже ни в коей мере не соответствует фактам! Мы обследовали целый ряд случаев, когда после прижигания у раненых развивалась тяжелая форма газовой гангрены, что вело к повторной операции, а зачастую к ампутации. В одном случае даже возникло двойное заражение: столбняком и газовой гангреной.

Уважаемые господа! На основании этих фактов я выступаю категорически против метода прижигания, особенно против прижигания ран груди при сквозном ранении легких. В интересах раненых запрет господина инспектора должен остаться в силе!

Я возвышаю голос:

– Надеюсь, господа, что отныне этот запрет будет невозможно нарушить!

По удивленным взглядам я вижу, что последнее замечание попало в цель. Затем продолжаю:

– К моему глубокому сожалению, несколько дней назад, то есть уже после официального запрета инспекции медицинской службы, в одном из военных госпиталей мы снова обнаружили четыре случая прижигания. Это, несомненно, означает, что господин Паукер нарушил запрет. И это самое важное, что я хотел вам сообщить.

Все с недоумением воззрились на Паукера. В зале физически ощущается растущее напряжение. Слышатся возбужденный шепот, шелест и ропот. Чувствуется, что все поражены и ошеломлены. Лицо советника инспекции, обращенное ко мне, совершенно неподвижно. Лишь по его губам пробегает легкая удовлетворенная улыбка. Выстрел грянул. Советник требует тишины и вызывает профессора Карелиса.

Карелис, не вставая с места, очень спокойно, с невозмутимым видом, докладывает, что господин инспектор поручил ему провести опыты на животных. В общей сложности было поставлено четыреста экспериментов. Искусственные раны специально инфицировались, а затем подвергались прижиганию. Были проведены бактериологические и гистологические исследования. Результат полностью отрицательный. Прижигание не приносит никакой пользы, а напротив – причиняет дополнительный вред.

После профессора Карелиса свое мнение высказывают другие специалисты, например профессор Гулеке из Йены. Он также категорически отвергает прижигание, ни о каких преимуществах этого метода не может быть и речи. Поскольку Зауэрбрух немногословно, но очень четко тоже высказывается против прижигания ран, то обсуждение на этом и заканчивается.

Ученый совет уполномочивает председателя сообщить господину инспектору, что все, разумеется, кроме Паукера, высказались за то, чтобы оставить строгий запрет в силе.

Господин Паукер может быть свободен. Он поднимается, раскланивается, звенит шпорами и удаляется.

Весна

Как отличается мое возвращение на фронт от январского путешествия, полного лишений и нужды! Пробуждаясь и сбрасывая с себя ледяные и снежные покрывала, земля облачается в нежно-зеленый наряд, являя свои чудеса. На улице так тепло, что можно распахнуть окна настежь. Соловьи и дрозды заливаются без умолку, самые разные птицы распевают свои песни на все лады. Война грохочет где-то далеко; тем отчетливее ощущается тепло земли и прелесть нетронутых просторов первозданной природы.

Незадолго до прибытия в Порхов я случайно оказался у открытого окна: просто стою и ни о чем не думаю. Вдруг на опушке появляются два огромных лося. Рысью они перебегают с одной стороны леса на другую через узкую прогалину – удивительное зрелище! Древние животные охвачены беспокойством и, озираясь по сторонам, стремительно уносятся прочь.

Весна посетила и наш городок на Шел они. На березах распускаются зеленые листочки. Для одного из военных госпиталей построили бараки: строительство уже почти завершено, получилась целая деревня. В земле продолбили скважины и соорудили колодцы с прохладной, чистой артезианской водой.

Ужасы русской зимы постепенно уходят, сменяясь чарами пробуждающейся земли и белых ночей. Утром и вечером над заболоченными зарослями пролетают бесчисленные вальдшнепы, с первыми лучами солнца начинают клокотать и токовать тетерева. Тысячи перелетных птиц возвращаются обратно: утки, аисты, журавли. Высоко в небе, раскинув крылья, кружат степные орлы, а луни проносятся над самой землей в поисках пищи. По бескрайнему небу летят белые облака. По вечерам можно увидеть сверкающих чудесными красками сизоворонок, покачивающихся на ветках деревьев и телефонных проводах. Луга уже покрылись нежной зеленью и пестрыми цветами.

В Дно новый главный врач армии обустроил себе помпезную приемную. Мой отчет о заседании, кажется, не слишком его интересует, даже, напротив, навевает скуку. Он по-прежнему не беспокоится относительно сотрудничества с бактериологами для проведения экспериментов, которые мы должны провести совместно с профессором Домагком по желанию инспекции, используя новый сильнодействующий сульфаниламидный препарат мезодин, позже получивший название марбадал. Инспекция медицинской службы требует от меня итогового отчета с полным описанием случаев обморожения, включая процесс лечения. Чрезвычайно трудная задача, пока осталось слишком много неясного.

На заседании почти все придерживались мнения, что после обморожения повреждения возникают исключительно в результате кислородного голодания. Но так ли это на самом деле? Лишь много позже – спустя годы после окончания войны – мы узнали, что в большинстве случаев повреждения бывают вызваны отогреванием: при этом в тканях возникает удушье, что, в конце концов, приводит к их гибели. Если бы хоть немного знать об этом раньше!

В день моего возвращения оперативные сводки главного командования сухопутных войск сообщают о большой победе под Харьковом. В Крыму тоже все складывается благополучно. Под Керчью наши войска отбрасывают русских до самого Азовского моря. Началось наступление на чрезвычайно мощную крепость Севастополь.

В зоне окружения под Волховом разворачиваются ожесточенные бои. Русские не оставляют попыток прорваться, но терпят неудачу. Местность совершенно заболочена. Это значит, что Иваны голодают, поговаривают, они едят мясо погибших. Слухи подтверждаются. Когда одного захваченного в плен русского офицера спрашивают, на самом ли деле солдаты в окружении под Волховом едят человеческое мясо, он лишь отвечает: «Если бы вы голодали так же, как мы, вы бы тоже предпочли жрать человечину, чем подохнуть, как собаки!»

Конгресс в окружении

После настоятельных уговоров главный врач разрешает мне во второй раз слетать в зону окружения под Демянском. Он не знает о моих планах. Самолеты отбывают по-прежнему из Пскова, однако теперь «Ju-52» уже не могут идти над Ловатью на высоте 1000 или 2000 метров, приходится скользить на очень малой высоте над узким и крайне опасным перешейком, поскольку войска русской противовоздушной обороны чрезвычайно усилили свою мощность.

В районе Старой Руссы мы попадаем точно на перешеек в сопровождении двух истребителей, которые кружат неподалеку, то приближаясь, то отдаляясь, и обеспечивают нам безопасный перелет.

Проносясь над зеленеющими верхушками деревьев, мы приближаемся к Рамушеву. Пилот командует: «Надеть шлемы!» А у меня шлема нет. Раздается рев «юнкерса», меня отбрасывает. На огромной скорости мы пролетаем над просекой между высокими деревьями и, проскользнув над речным склоном, на высоте двадцати – тридцати метров проносимся над Ловатью. На другом берегу пилот вновь направляет машину резко вверх, так что приходится крепко держаться. Теперь я осознаю, насколько опасным стал короткий участок пути над рекой. Русские постоянно начеку. Заряженные зенитки подкарауливают наши самолеты. Едва мы вылетели к склону, как тут же повсюду – сверху, снизу, сбоку – засвистели снаряды. Осколки барабанят по гофрированной стали, иные даже пробивают ее насквозь. Когда я на мгновение выглядываю из машины, мне кажется, будто нас уложили на бутерброд с икрой для русской зенитной пушки, без перерыва палящей по мишени с расстояния трех километров. Я быстро втягиваю голову в плечи. Нам везет, проскочили, попадания в корпус самолета не в счет, мы легко отделались. Через двадцать минут машина приземляется на аэродроме в Демянске. Масштаб разрушения вокруг аэродрома значительно возрос. Некоторые самолеты разбились в лесу о ели и висят прямо на деревьях. Воронки от бомб, которых здесь довольно много, пришлось засыпать.

И вот начинается событие, которое я долгое время вынашивал втайне от главного врача. Врач корпуса собирает всех молодых офицеров медицинской службы у Венка, и, окруженные русскими со всех сторон, мы, к вящей радости, открываем самый настоящий конгресс. Главная тема – мое сообщение о результатах Берлинской конференции, после чего следует оживленная и веселая дискуссия.

В течение последующих дней я объезжаю полевые госпитали и дивизионные медпункты в «графстве Брокдорфа», особенно в долине реки Полы. Утомительные поездки на всех видах транспорта, начиная от вездеходов с мотоциклами и заканчивая крестьянскими телегами. Под конец приятный разговор с корпусным врачом и – обратный рейс.

Раннее утро 7 июня. Уже несколько дней бушует непогода. Ночью поднялся ураган. Выйдя проводить меня на аэродром, Венк, Торбек и другие врачи очень долго машут вслед. Мы ждем и ждем, но все напрасно. Из-за штормовой погоды самолеты не смогли вылететь. Что же мне теперь делать? Когда я уже собираюсь возвращаться обратно в Демянск, вдруг объявляют о прибытии «Не-111» с генерал-полковником Бушем на борту и с истребительным сопровождением. Чуть позже самолет идет на снижение, приземляется и останавливается неподалеку. Дверь кабины распахивается, и по приставленному трапу из машины спускается генерал-полковник. Мы приветствуем его. Он подходит к нам и, обращаясь к солдатам, вселяет в них надежду, заявляет, что снабжение зоны окружения значительно улучшилось, что количество подвозимого продовольствия будет возрастать изо дня в день. Кроме того, началось строительство железной дороги через перешеек от Тулебли до зоны окружения, через Ловать будет возведен новый мост. В конце железной дороги, при въезде в зону окружения в районе Лозниц, построены склады.

Внезапно генерал-полковник замечает и немедленно узнает меня. Подойдя, он протягивает мне руку и осведомляется:

– Профессор, как обстоят дела у наших раненых на окруженной территории?

Я кратко сообщаю ему обо всем и особо упоминаю два новых специальных отделения: отделение травм головного мозга и отделение челюстно-лицевой хирургии. Он доволен. Затем я немного нерешительно высказываю свою просьбу:

– Господин генерал, я должен был лететь обратно, однако самолету из-за сильного урагана не вылететь. Есть ли возможность улететь на вашем «Не-111»?

– Ну разумеется. Вы увидите, как превосходно эта машина ведет себя в воздухе. Подойдите к кабине и представьтесь пилоту.

Я сердечно благодарю его и забираюсь в «Не-111». И вот начинается стремительный старт. Едва оторвавшись от земли, самолет резко берет вверх, однако с ним ничего не происходит, двигатель работает ровно, машина выпрямляется и, несмотря на сильный ураган, спокойно, как доска, скользит по воздуху. Это просто чудо, не идет ни в какое сравнение со старым добрым «Ju-52», раскачивающимся при каждом порыве ветра, точно жирная гусыня. Пилоты сажают меня вперед в кабину. С высоты 3000 метров открывается всеобъемлющий вид на перешеек. Вдали виднеется устье Ловати. За Порусьей машина устремляется вниз, мы летим прямо над землей. Местами мы идем на высоте лишь нескольких метров, чтобы не задеть пасущихся лошадей, коров и не зацепить крыши домов. Телефонные провода, пересекающие траекторию нашего полета, «Не-111» элегантно перепрыгивает. После удачной посадки я сразу же отправляюсь в Порхов.

Перед холмом

К югу от озера Ильмень русские по-прежнему, уже с новыми силами, атакуют наш перешеек. Не оставляя отчаянных попыток вырваться из окруженной болотистой местности в районе Волхова, они одновременно нападают на наши укрепления, расположенные на противоположном берегу Волхова, и стараются таким образом прорвать окружение. Но все напрасно.

Возникла необходимость съездить в район Холма. Форстер тоже едет. Сначала мы вместе с ним добираемся в спальном вагоне до Дно, а затем перебираемся в моторный вагон, который довезет нас до Локни, где за болотами располагается правый фланг армии. Участок дороги от Дно до Локни постоянно прочесывается партизанами. Вот и прошлой ночью были взорваны рельсы в нескольких местах. Поездка продолжается только после восстановления путей.

Мы столпились в будке машиниста и не отрываем глаз от путей, каждый момент ожидая, что взлетим на воздух. Конечно, каждое утро участок проверяют, но это никак не может гарантировать безопасность, поскольку путь проходит через густой лес, низкие кустарники, а партизаны не дремлют.

До Локни мы добираемся целыми и невредимыми. Здесь располагается та самая медицинская рота, воевавшая под Новгородом, где были обнаружены пациенты с прижиганием легочных ранений.

Сейчас на территории Холма находятся исключительно роты медицинской службы – ненормальное состояние. Единственный полевой госпиталь «масляно-сметанной дивизии» (солдаты прозвали ее так, потому что она долгое время квартировала в Дании, где всех откормили) закрыли, пополнение до сих пор не прибыло. Несколько подразделений медицинской службы были разделены, а лучше сказать, распылены небольшими взводами, полувзводами, маленькими группами по всей территории южного фланга армии от Холма до Острова. Главному врачу армии, разумеется, должно быть об этом известно, почему же он не вмешивается?

Из Локни я продолжал путь на машине. После часовой поездки мы останавливаемся возле жалкого санитарного поста, своего рода дивизионного медицинского пункта, и вдруг, к своему великому изумлению, я сталкиваюсь с одним из знаменитых учеников Зауэрбруха.

– Будь оно все проклято, каким образом вы оказались в этом убогом захолустье? Вам здесь совершенно нечего делать!

– Рассматривайте это как перевод в другое место в порядке наказания, – с улыбкой отвечает он. – Я не угодил начальнику Берлинского округа, и он меня невзлюбил.

– Ах, вот в чем дело. Тогда мы как-нибудь попытаемся изменить положение.

Для одних служба на фронте – честь, для других – наказание. Потрясающая логика!

В Троице-Хлавицах, или, как говорят наши солдаты, в Доппельнаме, куда мы добираемся спустя некоторое время, дивизионный медпункт сохранился. Начальник медицинской роты, активный молодой наглец, похоже, изрядно терзает своих врачей. Все его достижения ограничиваются лишь бюрократическими мелочами, строительством туалетов, поддержанием военного порядка. Заставил своих людей выстроить ему удобные апартаменты. В медицинском отношении он вообще ничего не делает, операции его абсолютно не интересуют, однако он старательно занимается с санитарами строевой подготовкой и высчитывает, когда наступит срок очередного повышения по службе.

Мы навещаем еще один дивизионный медпункт недалеко от Холма. Операций здесь не делают, условия неподходящие. Он служит лишь перевалочным пунктом.

Затем отправляемся в Дунаево, где располагается взвод медицинской роты. Я наблюдаю, как оперирует молодой врач-ассистент и получаю настоящее удовольствие! Он очень талантлив. Просто светлый луч во тьме.

Посреди разговора с коллегами о животрепещущих проблемах военно-полевой хирургии меня зовут к телефону. Кто бы это мог быть, кому известно, что я здесь?

Беру трубку, представляюсь – и тут на другом конце провода отзывается адъютант самого генерала графа Арнима, командующего холмским участком фронта, который руководил освобождением окруженного Холма.

– Господин профессор! – доносится до меня голос. – Господин генерал узнал о том, что вы гостите в нашем районе. Он сердечно просит вас пожаловать в гости.

– Я с радостью приду, – отвечаю я. – Когда господину генералу будет удобно принять меня? Подойдет ли сегодня после обеда, скажем, часов в пять?

– Конечно. Итак, в пять часов, господин профессор.

Поездка по холме кой трассе, покрытой скользкими бревнами, становится настоящим испытанием. За три часа нам перетрясло все кости. Наконец, у развилки водитель сворачивает с главной дороги и останавливается перед небольшим деревянным домом. Уже издали я замечаю генерала. Он стоит на крыльце своей дачи. Разминая затекшие ноги, я выползаю из машины, иду к нему навстречу и представляюсь.

– А, это вы, проходите!

Граф Арним держится абсолютно непринужденно, он явно радуется, протягивает мне руку. Прежде чем зайти в дом, я позволяю себе заметить:

– Господин генерал, вы не поверите, у меня такое чувство, словно я именинник. Впервые с тех пор, как меня назначили на должность консультанта, меня вызывает к себе высокий военный начальник, и я с ним знакомлюсь и общаюсь.

– Не говорите ерунды, – отвечает он, – я не вызывал вас, а пригласил в гости. И очень рад вас видеть. Кажется, с вами можно поговорить.

– Господин генерал, сколько вам будет угодно.

В комнате он вызывает ординарца. Все поведение обер-ефрейтора указывает на то, что он любит генерала. Существует какой-то особый, своеобразный вид наглости, с которой обер-ефрейторы обслуживают нелюбимых начальников.

– Будьте любезны, позовите господина полковника. – (Полковник – это его первый адъютант.) – И сходите за бутылкой красного вина.

Комната очень уютная. Заходит полковник, бледный, изможденный, похож скорее на ученого. Совсем недавно генерал Арним и этот человек освободили Холм.

– Послушайте! – говорит генерал. – Профессор сказал, что как хирург-консультант впервые общается с военным руководством. Вы это понимаете? Я – нет.

– Я тоже, – отвечает полковник. – Может быть, господин профессор объяснит нам?

– Вольно? – с улыбкой спрашиваю я.

– Вольно, – подтверждает генерал.

– Тем лучше. Во время Первой мировой войны главные медики входили непосредственно в штаб армии, а значит, находились рядом с высшим командованием. Тут возникала закадычная дружба, особенно между хирургами и генштабистами. Они часто беседовали друг с другом. Руководство жаловалось на что-то врачам, врачи – руководству. Результат был потрясающий. Затем их разлучили и в делах, и в личных отношениях.

– А-а. – Единственное, что слетает с уст полковника. Генерал кивает.

– Есть еще кое-что, – продолжаю я. – Прыткие господа, генерал-майоры медицинской службы, проявляют не слишком большую заинтересованность в том, чтобы их окружали способные, известные врачи.

На этот раз генерал говорит «а-а». А полковник кивает.

– Более того, консультанты по своему положению оказались где-то далеко внизу. Поэтому контакт с высшим командованием пропал. Нас запрятали в медико-санитарную дивизию армии.

Это еще не все. Как только выдающийся военный хирург Франц стал инспектором медицинской службы стотысячной армии, врачей возвели в ранг офицеров. Вы помните: раньше полковой врач по рангу был ниже младшего лейтенанта. Однако замечу, с вашего позволения: инспектор совершил решающую психологическую ошибку. Всего лишь мелочь, а последствия налицо. Теперь у генерал-майоров медицинской службы на брюках красные генеральские лампасы и красные петлицы – вместо голубых. Такая безделица!

Генерал Арним и полковник рассмеялись.

– Я точно знаю, что произошло, – сказал Арним. – Господа врачи теперь ощущают себя генералами, а не врачами.

– Так оно и есть! Верховая езда представляется некоторым молодым офицерам медицинской службы более важным занятием, нежели приобретение глубоких медицинских знаний. Кроме того, им стало казаться, что мундир их ни к чему не обязывает. Вы понимаете, о чем я говорю?

– О да! – Генерал оживился.

– Сегодня среди врачей лишь офицеры запаса исполняют свой долг перед ранеными, остальные только командуют.

– Значит, вот как обстоят дела, – задумчиво произносит Арним, – на самом деле я об этом очень мало размышлял. Теперь надо будет об этом подумать.

– Кстати, у меня уже давно сложилось неприятное впечатление, – говорит полковник, – что сейчас намного больше занимаются транспортировкой, нежели самими ранеными.

– Совершенно верно, господин полковник. Возник настоящий департамент по уродованию раненых во время транспортировки. К сожалению, быстро продвигающиеся по службе молодые офицеры зачастую отдают приказы более старшим и опытным врачам и, скажем так, пользуются их услугами. Конечно же бывают исключения.

– Что можно сделать, профессор?

– Во время войны, пожалуй, ничего, господин генерал. Необходимо изменить принципиальное отношение офицеров медицинской службы. На первом месте должен стоять долг врача, а не медико-санитарная тактика и администрирование.

– Говорите открыто, дружище, – вставляет генерал.

– Судите сами, офицер медицинской службы одновременно является и врачом, и офицером. У него двойная задача. Выполнять он ее может только либо как врач, либо как офицер. Некоторые добросовестные коллеги переживают внутренний разлад, хотят они того или нет.

– А что говорят по этому поводу солдаты?

– Им нужен не офицер медицинской службы, – бойко отвечаю я, – а врач, который поможет!

– А как обстоят дела с лечением раненых на нашем участке?

Я кратко описываю положение и указываю на раздробленность медицинских подразделений, на недостаток хирургов и их нецелесообразное распределение по территории.

– Корень всех бед, господин генерал, кроется в отсутствии полевого госпиталя на холмском участке фронта!

Арним бросает пристальный взгляд на полковника. Затем в ярости заявляет:

– Он у нас есть. Дело в том, что у нас отобрали единственный полевой госпиталь, профессор. Я категорически протестовал, но безуспешно.

Осторожно я пробую намекнуть:

– Господин генерал, то, что я вам сейчас скажу, мне, по идее, не следует говорить. Дело в том, что за вашим боевым участком расположен полевой госпиталь, который простаивает.

Генерал смотрит на меня.

– Вы ведь это не серьезно!

– Мы немедленно распорядимся! – негодует полковник.

– Когда главный врач армии узнает, от кого вам это стало известно, меня немедленно расстреляют.

– Если уж здесь и будут стрелять, то по моему приказу, – замечает генерал. – Завтра я в любом случае лечу в главный штаб фюрера. Вы не хотите проводить меня до Локни на моем бронированном автомобиле?

– С удовольствием, господин генерал.

– Я должен возвращаться в Дно.

Генерал граф Арним был тем беднягой, которому после поражения генерала Роммеля в Африке достался разгромленный корпус армии. Ему пришлось стерпеть унижение (он вынес его хладнокровно), когда генерал Эйзенхауэр отказался ему, пленному, подать руку. Потом генерал Монтгомери, маленький человек в ухарском берете, от души пожал ему обе руки. Граф Арним во всех отношениях был достоин крепкого рукопожатия.

Партизаны

21 июня в четыре утра мы отправляемся в путь. Маршрут пролегает по территории, где действует крупный партизанский отряд, насчитывающий около трехсот человек. По распоряжению полковника наш бронированный автомобиль сопровождают два танка. Рассказывают, что ночью партизаны пересекли трассу и заложили мины, после чего снова скрылись в лесу.

В Локне мы сердечно прощаемся с генералом Арнимом. Далее до Дно я добираюсь на обороняемом вспомогательном поезде. Внезапно около Шицинова происходит вынужденная остановка. Наши танки едут вперед одни. Что случилось? Обнаружен партизанский отряд. До нас отчетливо доносится шум боя. Медленно текут часы. Мы ждем. Партизаны скрылись в лесу, их пытаются окружить.

Проходит целая ночь. Лишь под утро дорога снова свободна. Едем дальше в Дно. По пути проезжаем место сражения. Все кончено. Слева и справа от железнодорожного полотна лежат тела убитых.

Мы уже в двух километрах от города, видны дома, как вдруг раздается ужасающий грохот. Земля содрогается от мощных взрывов. Поезд так резко тормозит, что нас отбрасывает в разные стороны. Только тут до нас доходит, что произошло: русские бомбят вокзал и лагерь с боеприпасами возле Дно. Выскочив из вагона, мы с изумлением наблюдаем за буйством адского огня. Один за другим взрываются снаряды. Периодически в воздух взлетают картузы[41] с боеприпасами. Должно быть, в городе дела совсем плохи.

А в это время на вокзале меня как раз должна была встречать машина медицинской службы. Если водитель, добродушный швабский парень, приехал вовремя, он наверняка попал под бомбежку. Я беспокоюсь о нем.

Медленно тянутся минуты, часы. Наконец, становится спокойнее, нам дают знак, что можно ехать. Поезд потихоньку приближается к вокзалу, к горящим и дымящимся развалинам. Мы останавливаемся, немного не доехав до конца. Я в спешке спрыгиваю с поезда и во всей этой сутолоке пытаюсь разыскать водителя с автомобилем. Но их нигде не видно – никаких следов. Оставив всякую надежду, в конце концов бегу в военный госпиталь, расположенный неподалеку. И что я вижу? У входа, цел и невредим, стоит наш водитель и посмеивается. Я хватаю его за плечи:

– Дружище, слава богу, вы живы. Неужели во время этой заварушки с вами ничего не случилось?

– Нет, нет, – отвечает он на своем швабском диалекте, – я приехал слишком рано, господин капитан, и дожидался здесь. Едва собрался выезжать, тут и громыхнуло. С машиной тоже все в порядке.

Лазарет совсем не пострадал. Лишь доставили несколько новых раненых. И стекла повылетали.

На этот раз обошлось.

Стул на цепи

В Порхов нагрянул главный врач армии. Нас, консультантов, вызвали к нему. Наверное, он хочет призвать меня к ответу по поводу моей беседы с генералом фон Арнимом. Он появляется в окружении огромной свиты, выходит из моторного вагона, точно предводитель войска, а все мы выстраиваемся перед ним. Отдав дань служебным формальностям, он требует, чтобы я проследовал за ним в вагон для особого разговора. Ага, думаю, началось. В купе он резко налетает на меня:

– Что было нужно от вас генералу фон Арниму? Что вы с ним обсуждали? Я требую подробностей!

– Господин генерал пригласил меня в гости, – отвечаю я подчеркнуто любезно. – Его интересовало хирургическое лечение раненых в районе Холма. По долгу службы я ввел его в курс дела.

– Вы не имеете никакого права обсуждать ни с кем из корпусных генералов или дивизионных командиров медицинские вопросы и организацию медицинской службы. Эти господа ничего в них не смыслят и не разбираются в таких вещах.

Улыбнувшись, я отвечаю:

– У меня совершенно не возникло такого впечатления, господин генерал-майор. Напротив, оба господина проявили большую заинтересованность и любопытство. Господин генерал даже попросил меня поподробнее рассказать ему о некоторых болезнях. Например, о газовой гангрене. Конечно, мы обсуждали и другие вопросы.

– Какие?

– Общего характера.

– Яснее!

– Проблемы развития медицинской службы в настоящее время.

– Иными словами, вы позволили себе критику!

Я молча смотрю на него. Он резко отворачивается и вперяет взгляд в окно. Я упрямо молчу, предоставляя ему слово. После недолгой паузы он с яростью заявляет:

– Ваше поведение мне не нравится. Давайте, скажем так, по-дружески раз и навсегда расставим точки над «i». Я вас знаю. Ваша критика граничит с бунтом. Этот пункт содержит определенные параграфы, господин профессор. Разложение вооруженных сил и прочее. Весьма опасные. Вам понятно?

Если ты со мной так, думаю я про себя, ладно. И отвечаю:

– Слушаюсь, господин генерал-майор.

– И еще кое-что…

Моя непокорность приводит его в бешенство, он срывается и начинает осыпать меня не имеющими никакого отношения к делу упреками и мелкими придирками. На каждый упрек, на каждую придирку я упрямо и совершенно невозмутимо отвечаю: «Слушаюсь, господин генерал-майор».

Постоянно только «Слушаюсь, слушаюсь».

Что я при этом думаю, уже мое дело. В конце концов он выдохнется. Когда он, наконец, замолкает, я словно между прочим спрашиваю:

– Господин генерал фон Арним все-таки получил тот полевой госпиталь, который простаивал без работы? Он хотел его вытребовать.

Тут у него перехватывает дыхание. Он пристально смотрит на меня, еле сдерживаясь от злости. Затем, правда уже приглушенным голосом, злорадно констатирует:

– Значит, это все-таки вы подсказали ему. Я мог бы и сам догадаться. Вы понимаете, что это означает?

– Разумеется, господин генерал-майор! Подкрепление для брошенного полевого госпиталя «масляно-сметанной дивизии», – говорю я чрезвычайно серьезно, а про себя посмеиваюсь.

Он что-то бормочет, однако больше не возвращается к этому неприятному вопросу. Потом вдруг неожиданно, безо всяких переходов, выражает желание узнать, что за большое запечатанное письмо господин инспектор в служебном порядке направил мне лично.

Сделав вид, что не замечаю его любопытства и неуверенности, я деловито сообщаю:

– В своем письме господин инспектор попросил меня написать пять глав о раневых инфекциях, гангрене, столбняке, сибирской язве и прочем для большой книги, которую он планирует издать. Кроме того, на следующем заседании большого ученого совета Военно-медицинской академии в Берлине я должен сделать доклад о противогангренозной сыворотке и присоединиться к работе над проблемами переливания крови. Все это довольно сложные задачи.

– Ах, вот оно что, – протяжно произносит он и, кажется, переключается на другую тему.

Он размышляет. Я опережаю его:

– Само собой разумеется, что я согласился. Вы же понимаете, я не могу отказать господину инспектору.

Он хочет знать подробности. Делает вид, как будто внезапно заинтересовался наукой, однако ему это не удается.

Обсуждая эту тему, мы не сближаемся ни на шаг, между нами по-прежнему пролегает пропасть. По-служебному корректно я прощаюсь и ухожу.

Вскоре после этого разговора происходит история со «стулом на цепи».

Вероятно, лозунг «Враг тоже читает» вдохновил нового начальника никого не подпускать к своему письменному столу, чтобы собеседник не мог увидеть документы или прочесть какую-нибудь записку. Вполне возможно даже, что относительно этого поступило служебное распоряжение.

Адъютант докладывает обо мне. Ничего не подозревая, я захожу в кабинет главного врача и останавливаюсь на приличном расстоянии. Он не обращает на меня никакого внимания, спокойно продолжает читать, заставляя меня ждать, и, в конце концов, когда я начинаю покашливать, бросает:

– Садитесь.

У стены стоит стул. Я подхожу к нему, хочу его взять и поставить рядом с письменным столом. Не тут-то было! Когда я берусь за спинку, звенит цепь. Стул для посетителей крепко прикован к стене цепью.

Я начинаю ворчать:

– Что такое, что за свинство?

Должно быть, он слышит, но никак не реагирует. Он спокойно продолжает просматривать документы и повторяет:

– Присаживайтесь.

Я резко разворачиваюсь и заявляю:

– Спасибо, господин генерал-майор, – и отодвигаю стул в сторону – раздается лязг цепи. – Я предпочту постоять.

Он на это ничего не отвечает. Тон последующего разговора соответствует обстановке. Я по-прежнему стою на расстоянии пяти метров от него и отвечаю на вопросы коротко, по-деловому холодно, давая почувствовать, что возмущен его бестактностью.

С полковником медицинской службы Криглером произошло то же самое, он тоже отказался сесть на прикованный стул.

Вскоре в Порхове состоялся осмотр стационарного военного госпиталя. Новенькому представилась возможность показать себя.

Когда мы проходим по залам, от кровати к кровати, от одного раненого к другому, постепенно его невежество раскрывается самым неблаговидным образом. Больные его мало интересуют. Зато он раздражается из-за любой покосившейся картины, из-за каждой пылинки, рваной простыни, некрасивого температурного листа, и это естественным образом вызывает цепную реакцию, поскольку он ворчит не только на ответственного фельдфебеля или санитара, но и переносит свой гнев сразу же на всех начальников, начиная с ответственных за отделения и заканчивая главным врачом госпиталя, с которым обращается высокомерно и пренебрежительно. Лазарет содержится в ужасном состоянии, говорит он, это заставляет усомниться в дисциплине. И дальше в том же духе. Мы молчим.

Новенький подходит к кровати одного раненого, которому пришлось ампутировать ногу, после чего он никак не может прийти в себя – жалуется на трагедию своей жизни. Внезапно главный врач обрывает его и нагло заявляет:

– Пустяки! С протезом вы сможете ходить даже лучше, чем раньше.

Холодное молчание. Ошеломленный, я подхожу к раненому поближе, чтобы успокоить его, но прежде, чем успеваю сказать интеллигентному пациенту хоть одно доброе слово, он приподнимается и отвечает офицеру медицинской службы с красными лампасами:

– Господин генерал-майор, те руки и ноги, которые подарил нам Господь, не может создать ни один человек.

Бесстрашный ответ. Мы все пристально смотрим на него и с напряжением ждем, как отреагирует генерал-майор. Но кажется, новенький ничего не почувствовал, этот случай его больше не заботит, он направляется дальше.

Теперь мы проходим в другой зал, где лежат пациенты с переломами конечностей. Повсюду тросы, катушки и грузы. Каждый раз хирург называет вид перелома. Внезапно генерал-майор оборачивается и спрашивает меня:

– Скажите-ка, профессор, что, собственно говоря, означает скелетное вытяжение?

Я понимаю, он учился на гинеколога. Гинеколог вовсе не обязан знать о скелетном вытяжении сломанных конечностей. Но сейчас он главный врач армии, в его ведении находятся госпитали и раненые. И вот он задает просто позорный вопрос, свидетельствующий о постыдном невежестве. Мы в замешательстве. Вдруг, в эти неловкие секунды, один произносит то, что на уме у каждого. Наш рентгенолог, стоящий позади всех, отчетливо бормочет: «Вот это да, откуда только взялся этот олух?»

Однако наш новенький не только вызывающе высокомерен, но, по-видимому, еще и туговат на ухо. Просто мастер все пропускать мимо ушей! Рентгенолога, видного специалиста в своей области, никто не беспокоит, до ссоры или скандала дело не доходит. Когда группа направляется дальше, я отвожу его в сторону:

– Дружище, главное – молчите. Господин гинеколог, скажем так, врач, который оказался на распутье. В мужчинах он ничего не смыслит. Ему не повезло, поскольку в госпиталях только они и лечатся.

Шелонский Парис

На севере России лето короткое, но дни по-прежнему длинные. На протяжении этих немногих ограниченных весной и осенью месяцев земля утопает в зелени. Днем жарко и солнечно, ночью душно, а от одной ночи до другой природа снова и снова преподносит нам свои чудеса. Так непривычно и вместе с тем тревожно наблюдать за тем, как стремительно все созревает за эти недели. Ритм природы кажется просто бешеным. Едва проклюнувшись, рожь уже желтеет, не успев вырасти. Бескрайние поля цветущих подсолнухов расстилаются золотым морем. Конопля развешивает свои нежно-голубые бутоны, а овес выпускает усики.

Вернувшись из утомительной поездки в Порхов, однажды после обеда я принимаю холодную ванну в коричневых водах Шелони, после чего располагаюсь на склоне, греясь и нежась под ласковыми лучами солнца.

На противоположной стороне к реке приближаются три русские девушки не старше восемнадцати – девятнадцати лет. Хохоча и веселясь, они мчатся по берегу, затем, заметив мягкую зеленую лужайку рядом с водой, останавливаются. Они не могли меня не заметить, но с удивительной естественностью, как будто так и надо, начинают раздеваться. Нас разделяет не больше пятидесяти метров. Они нисколько не стесняются, а я с улыбкой наблюдаю, как с них слетает летняя одежда: юбки, лифчики и трусики. Абсолютно обнаженные, три грации стоят под солнцем и потягиваются. Поистине райская сцена и восхитительная по своей наивности картина. Я чувствую себя шелонским Парисом. Затем, не торопясь, они сначала показывают друг другу свои яркие разноцветные купальники, стараясь поразить всех остальных, а потом облачаются в них. Они бегом устремляются к речке и, оказавшись в воде, с гамом и смехом начинают плескаться и барахтаться.

У нас на родине купальник имеет одно-единственное предназначение: прикрывать женскую наготу. А у этих русских все иначе. Они не стесняются своей естественной наготы и надевают купальник только ради того, чтобы украсить себя. Показываться обнаженными – в этом они не видят ничего непристойного, но почему?

После того как три девушки вдоволь накупались, обсохли и погрелись на солнышке, они снова снимают купальные костюмы, бегут нагишом к реке, выжимают мокрые вещи и опять надевают платья. Чрезвычайно тронутый их милой беззаботностью, я долго смотрю им вслед, когда они не спеша вдоль берега идут обратно в город.

Пластическая операция

Сегодня я начинаю проводить серию пластических операций одному совершенно обезображенному раненому. Парня должны были оперировать на родине, но он умоляет меня устранить уродство, чтобы его не испугались.

– Как мне вернуться домой таким уродом, господин капитан? – говорит он в отчаянии. Он боится потерять свою невесту.

Операции будут сложными и длительными. Левый глаз и вся средняя часть носа вырваны осколком гранаты, левая половина лица оказалась обезображенной, также нет части слизистой носа. Скверно, очень скверно. Нижнее веко левого глаза полностью вывернулось наружу, покраснело, воспалилось и выглядит просто отвратительно. Правда, ноздри и кончик носа еще остались, но края глубоко втянулись в рану. Края раны срослись, и обе ноздри оказались совершенно закрытыми.

Стоящая передо мной задача сложна и объемна. Лексер, один из наших мастеров пластической хирургии, после Первой мировой войны подарил новое лицо бессчетному множеству таких солдат.

Под общим наркозом и местным обезболиванием одновременно проходит первая операция. Сначала я заново иссякаю края раны, вырезаю целые части огрубевшей, зарубцевавшейся ткани, открываю обе ноздри и рассекаю сросшуюся хрящевую перегородку. Таким образом наконец-то удается выпрямить нос. Затем на левом предплечье вырезается большой стеблеобразный кожный лоскут, всаживается на место огромного дефекта носа так, чтобы внешний край кожи был внутри, а жировой слой выходил наружу. На это есть свои серьезные причины: дело в том, что сначала нос должен полностью уплотниться внутри. Затем уже подобным образом можно будет вырезать кожный лоскут с правой руки и закрыть внешнюю поверхность дефекта, завершив формирование носа. Между двумя кожными лоскутами потом я собираюсь вставить хрящ или костную пластинку, чтобы образовалась спинка носа.

Вшить кожу удается совершенно точно – это не представляет никаких трудностей. Намного сложнее зафиксировать руку в нужном положении, поскольку вырезанный кожный лоскут ни в коем случае не должен оказаться в напряжении, иначе от недостатка питания он погибнет. Тогда все будет напрасно.

Этот метод восходит к традициям сицилийского семейства Таглиагоццо, которое, возможно, почерпнуло свои знания из Индии.

Я сгораю от любопытства, приживется ли пересаженная кожа.

Фронт уже давно утратил свою подвижность, он оцепенел. Наша служба стала монотонной и однообразной: объезды, осмотры, операции, доклады, обсуждения. Читаю двухчасовую лекцию двумстам студентам, которых отправили на фронт. Молодые люди с интересом следят за моими объяснениями – это радует.

Каждый раз, делая остановку в Порхове, я проверяю своего пациента. За него можно быть спокойным, он идет на поправку и понемногу привыкает к своему положению. Пересаженный участок кожи в полном порядке.

13 августа. Продолжение пластической операции. Первый лоскут хорошо прижился. Удивительно, за какое короткое время он сросся с новой тканью. Уже сегодня я могу начать проводимую в несколько этапов засечку прижившейся кожи.

Пациент радуется малейшему прогрессу и очень благодарит. Лишь бы мне сопутствовал успех.

Венк

Начало сентября, уже чувствуется приближение осени. Листья начинают менять свой цвет. Перелетные птицы собираются лететь на юг. Утки, аисты, журавли, хищные птицы и прекрасные сизоворонки стремятся прочь отсюда. Молча мы смотрим им вслед. На душе тревожно. Неужели зима снова близко? Дни становятся все короче и короче.

С аэродрома в западной части Пскова вылетает наш «Ju-52», который должен доставить меня в Демянск. Над Ловатью творится черт знает что. Зенитные установки палят не переставая, того и гляди собьют. Долететь без потерь – настоящее счастье. Нам это удалось. Наверное, скоро можно будет летать только по ночам.

Я снова останавливаюсь у Венка. Пропускная способность его госпиталя просто поражает. За девять месяцев осады Демянска этот полевой госпиталь оказал помощь 14 тысячам раненых и больных, что убедительно доказывает, какие потери мы несли из-за ранений и болезней. В госпитале бушует малярия. Врачей она тоже косит. Но поскольку опасных симптомов нет, никто не воспринимает эту болезнь всерьез. Так же как и при сыпном тифе, инфекцию переносят вши.

Я снова оказываюсь в «графстве», разъезжаю от одного госпиталя к другому. В одном полевом госпитале мы оперируем тяжелый случай газовой гангрены, ее коричневую форму. Она менее опасна. Голубая форма намного хуже, а самая опасная – белая газовая гангрена, ее трудней всего диагностировать. Коричневая окраска возникает в результате разложения крови.

Люди Венка построили в саду госпиталя баню. За ней присматривает молодой Иван – славный парень, преданный и отзывчивый. Хотя я себя не очень хорошо чувствую – приступы поноса снова вызывают мучительные судороги кишечника, – я все равно иду в баню попариться. Молодой русский тщательно растирает меня. И все равно мне дурно. Я предчувствую что-то недоброе. Дело в том, что какое-то время назад здесь, у Венка, я обнаружил у себя в рубашке вошь. Неужели эта бестия меня укусила?

После бани мне становится так плохо, что я вынужден лечь. Мы спим в комнате Венка втроем. Сегодня его пригласили в дивизию. Когда поздно ночью он возвращается, я все еще не сплю, меня лихорадит, я обливаюсь потом.

Венк тихо заходит в комнату. Он бросает на меня взгляд, я не шевелюсь и притворяюсь спящим. Венк садится за письменный стол и зажигает свечу. Я вижу, как в ее мерцающем свете он рассматривает фотографии своей жены и детей. Он достает их из сумки и расставляет перед собой. И едва слышно шепчет что-то. Он разговаривает со своей женой, со своими детьми.

Они – это чудо в его жизни, непостижимое для него чудо. Он не может поверить в то, что они принадлежат ему, что они живы. Я чувствую, как сжимается и колотится мое сердце. Что он говорит и как он это говорит – переворачивает душу. У меня перехватывает дыхание. Его слова, его запинающийся шепот… я не все понимаю, но чувствую и слышу, что он произносит: «Вы… часть меня… часть моего существа… моей души…»

«Не подслушивай», – внушаю я себе. То, что он произносит, раскрывает глубины его души, это его личная тайна. Я не двигаюсь, но я ведь не могу заткнуть себе уши. Его тихий шепот насквозь пронизывает меня, проникая в самую душу. Человек говорит о своей беде, о том, что происходит в глубине его сердца.

Венк, такой твердый и неприступный… закрывает глаза руками. И плачет. Я уже не смотрю на него, но слышу его рыдания. Это плач отчаявшегося, во всем сомневающегося человека, печаль которого неизмерима. Его слезы проклинают злополучную войну.

Проходит довольно много времени, затем он снова складывает все фотографии. Идет к своему топчану и скидывает с себя униформу, гасит свечу, растягивается на соломенном тюфяке, беспокойно ворочается. Его тревога передается и мне. Я тоже не могу заснуть. Вспоминаю своих дорогих и любимых на родине, жену, маленького сына, тоска по ним тяжело угнетает меня. И снова все смешивается в лихорадочном сне.

На следующее утро я прошу Венка обследовать меня. Он терапевт. Он быстро ставит мне диагноз:

– Ясное дело, мой дорогой. И вас не миновало. Малярия. Не беспокойтесь, все не так страшно.

Проходят долгие дни в окружении. В Дно отправляется самолет и забирает меня с собой. Воспользовавшись случаем, я докладываю новому главному врачу армии о положении в зоне окружения под Демянском и между делом совершенно безобидно задаю вопрос:

– Почему, господин генерал-майор, вы сами не слетаете туда и не посетите дивизионные медпункты и полевые лазареты?

Он реагирует, как я и предполагал:

– Это совершенно исключено. Я не могу уехать отсюда, я здесь совершенно незаменим.

Я молчу и лишь думаю про себя: «Канцелярская крыса, салонный боец!»

Десантный мостик под угрозой

Порхов. После долгого перерыва я продолжаю пластическую операцию. Первый лоскут прижился хорошо, внутренняя часть носа уплотнилась. Однако из-за чрезмерного напряжения довольно трудно пересадить участок кожи с другой руки.

Операция на нижнем веке мне не удалась; небольшой специальный лоскуток не получает достаточного питания и отторгается. Значит, подождем, пока не приживется второй лоскут, затем снова попробуем реконструировать нижнее веко.

В последние дни мы, врачи, часто обсуждаем ситуацию на фронте и задаемся вопросом: почему не оставить окруженную территорию под Демянском и не вывести оттуда войска? Однако присутствующие здесь высокопоставленные офицеры заявляют: «Отсюда фюрер собирается начать новое наступление на Москву».

– Да неужели он совершенно ничего не знает о том, что здесь творится, какая здесь обстановка? – в изумлении спрашиваем мы. – Был ли он вообще хоть раз на фронте?

На такие вопросы высоким господам нечего ответить. Они дожидаются новых приказов. Человеку, привыкшему ждать приказов, не стоит морочить себе голову вопросами. В принципе все эти господа думают так же, как мы, но они молчат.

На линии фронта началось наступление.

Командование армии полагает, что ситуация на слишком узком перешейке становится критической. Нужно приготовиться к тому, что русские в подходящее время, то есть зимой, со всей мощью обрушатся на десантный мост, чтобы заново отрезать подступ к Демянску. Здесь самое слабое звено нашего фронта, над перешейком висит постоянная угроза.

Поэтому командование решает перейти в наступление, чтобы расширить перешеек и захватить территорию между Ловатью и Редей, откуда постоянно исходит опасность.

Под покровом ночи 25 сентября наши егерские отряды пересекают Ловать и собираются около Зубкомикова. 26 сентября они занимают позиции, чтобы на рассвете 27-го начать наступление с целью захватить врасплох передний край обороны русских к западу от Майлуковых Горок и совершить прорыв, после чего продвигаться до Корочина, чтобы обезопасить северный фланг.

Операция проходит успешно. Все цели достигнуты. После зачистки пресловутого ольхового перелеска образовался новый оборонительный рубеж. Десантный мост удалось существенно расширить, тем самым обезопасив перешеек. Однако жертв очень много, мы понесли большие потери. Почти все командиры рот погибли или тяжело ранены.

Согласно приказу в конце месяца я должен сделать четыре доклада на научной встрече консультантов северной группы армий. Интересно, как они себе это представляют? Скромными этих господ никак не назовешь.

Евгений Бирхер

Короткое лето быстро близится к концу. На сером дождливом небе висят темные тучи. На землю непрестанно падают тяжелые капли, размывая почву. Началась распутица. Уже в пять часов вечера темнеет, и в сумерках собираются мародеры. Мы зябнем холодными октябрьскими днями, и от мрачного настроения, нависшего над бескрайней страной, сжимается сердце. На полях еще кое-где колосятся недозревшие стебли злаков, чьи усики уже загнивают, а золотистые листья берез, кружась в воздухе, опускаются на землю.

Зима нас пугает. Что она принесет? Как мы переживем ее? Воспоминания об ужасной зимней битве тяжким грузом лежат на сердце у всех солдат. При мысли о будущем нас охватывает ужас. Между тем, когда я нахожусь в зоне окружения, приходит секретная телеграмма, доставленная мне через главного врача армии. Я вскрываю телеграмму и, не веря собственным глазам, читаю: «Северная группа армий. Профессору К. срочно отправиться в Псков. Явиться к профессору доктору Евгению Бирхеру, полковнику швейцарской армии, в военный госпиталь в Пскове».

Бирхер, знаменитый Евгений Бирхер, ведущий швейцарский хирург, ректор Швейцарской Военной академии, национальный советник, каким образом его занесло на наш Восточный фронт, в Псков? Какая неожиданность! Я не сразу прихожу в себя. Венк, узнав новость, немедленно предоставляет мне автомобиль и велит отвезти меня до аэродрома, после того как я соберусь и попрощаюсь с товарищами.

Рискованный полет через зенитный заградительный огонь, но гладкая посадка. Прибыв в Псков, я разыскиваю военный госпиталь, и действительно, спустя несколько минут передо мной сам Евгений Бирхер. Мы радуемся нежданной встрече и крепко жмем друг другу руки.

– Какими судьбами вы здесь, на Восточном фронте? И почему именно в Пскове? – сразу же спрашиваю я. – И кого мне благодарить за вызов?

На своем хорошем швейцарском немецком Бирхер отвечает:

– Все очень просто. Я узнал, что вы здесь воюете, и попросил главнокомандующего группой войск уведомить вас и вызвать сюда. Мне надо с вами о многом поговорить.

Бирхер приехал на фронт по поручению бундесрата Швейцарии, чтобы навестить швейцарских врачей в госпиталях и узнать, какого прогресса достигла военно-полевая хирургия. Мы уже давно знакомы, и не только по берлинским конгрессам, где он регулярно выступал в качестве руководителя швейцарской группы, – мы поддерживали с ним связь после Первой мировой войны. Этот невероятно энергичный, смелый человек обладает большим влиянием в своей стране. Каждый раз попадаешь под обаяние его сильной личности.

Бирхер отводит меня в сторону:

– Я хотел бы поговорить с вами наедине.

Мы направляемся в его маленькую комнату, где вскоре между нами с глазу на глаз завязывается обстоятельный и очень серьезный разговор. Конечно, сначала мы обсуждаем прибытие на наш фронт швейцарских врачей. Бирхер рассказывает интересную историю:

– Вы знаете, в бундесрате по этому поводу разразился настоящий спор. Кто-то встал с места и сказал: «Если мы отправляем швейцарских врачей на фронт к немцам, тогда, учитывая наш нейтралитет, мы должны их направить и в Советский Союз». Да, и когда потом задали вопрос, кто поедет к русским, не вызвался никто, ни один. Так и получилось, что наши молодые швейцарские врачи отправились набираться опыта только на германский фронт.

– Для этой цели их разместили слишком далековато. Если ваши люди действительно хотят освоить военно-полевую хирургию, им нужно на линию фронта, в полевые госпитали и дивизионные медпункты, где раненым оказывают первую медицинскую помощь и где разыгрываются драматические события, где делают опасные и решающие срочные операции. В военных госпиталях, расположенных в глубоком тылу, как здесь в Пскове, они видят раненых, которым уже была оказана помощь.

– Конечно, вы абсолютно правы, но представьте хотя бы на секунду, какой шум поднимется в бундесрате, если кого-нибудь из наших врачей ранят или даже убьют!

– Да, но если отправляешься на войну, приходится считаться с некоторой опасностью.

– Я придерживаюсь того же мнения, – кивает он, соглашаясь со мной, его голос звучит теперь немного насмешливо, – но попробуйте объяснить это господам в Берне!

Подробно, вплоть до мельчайших деталей, я делюсь с ним своим опытом в области военно-полевой хирургии. Ничего не придумывая, рассказываю о наших успехах и неудачах, о недостатке оборудования и дефектах техники. Разговор заходит об обморожениях, о перспективах применения сульфаниламидных препаратов при обработке ран. Когда я принимаюсь говорить о многочисленных переломах конечностей, гноящихся ранениях суставов и о трудностях правильной фиксации таких переломов и замечаю, что с ними у нас много проблем, Бирхер прерывает меня. Он осмотрел военные госпитали и теперь высказывает свое мнение:

– Я в ужасе от огромного количества ампутаций в здешнем госпитале. Много открытых переломов голеностопного сустава или гнойных переломов бедра и тазобедренного сустава. Неужели повсюду дела обстоят именно так и современные снаряды столь разрушительны? Неужели заражение тканей настолько опасно, что приходится сразу ампутировать?

– Нет, – отвечаю я, – ни в коем случае. Вы не должны обобщать свои наблюдения. В Пскове лежат в основном тяжелые пациенты, чья жизнь в опасности. Мы пытаемся спасти что можно, с самого начала рассчитывая на пластическую хирургию.

Я сообщаю, что почти по всем этим проблемам были написаны труды.

– Мне надо ознакомиться с ними!

– Я бы вам охотно разрешил, но боюсь, что так сразу это не получится. В конце концов, на мне униформа, а в настоящее время все достижения хирургии считаются военной тайной, вы же знаете. До чего люди дожили, коллега Бирхер, даже в медицине не признают общечеловеческой ценности гуманизма. И что такое война, что это вообще такое – война как явление?

Итак, с моих уст нечаянно слетело слово, повернувшее наш разговор в другую сторону. День подходит к концу, наступает ночь, а мы обсуждаем вопросы, от решения которых зависит судьба. Говорим еле слышно, приглушенными голосами, – вещи, которые нам нужно сказать друг другу, не предназначены для чужих ушей. Для него, швейцарца, гражданина нейтрального государства, опасности нет, но для меня все сказанное может обернуться смертельными последствиями. Бирхер начинает:

– Хватит! Остановитесь, в конце концов! Неужели вы не видите, что сражаетесь за гиблое дело? Куда вас несет? Ваши армии, точно веером, стремятся охватить необъятные просторы русской земли, что противоречит любой разумной стратегии. В результате линии фронта становятся все более протяженными и редкими, фронт слабеет, снабжение затрудняется! К чему все это приведет? Чем закончится?

– А вы думаете, что мы, старшее поколение, пережившее Первую мировую войну, думаем иначе? Что мы не знаем всего этого?

– Как? О чем вы говорите?

Бирхер смотрит на меня с изумлением. Его руки не находят покоя, лицо подрагивает, пальцами он судорожно хватается за подлокотники, когда я все еще спокойно продолжаю:

– В тот час, когда Гитлер приказал своим армиям пересечь русскую границу, мы совершенно ясно осознавали, что «самый великий вождь всех времен и народов» со своими приспешниками, приняв судьбоносное для Германии решение, совершили непоправимую ошибку. Мы все еще вспоминали, как кошмарный сон, войну на два фронта. Мы знали, что это такое, мы пережили это, мы понимали, что это означает. Наверху звучали предостережения, и довольно настойчиво, но, полностью ослепленные манией величия, все побежали вслед за фюрером, преданные девизу: «Фюрер никогда не ошибается!» Раньше поход против красного террора манил нас блеском крестового похода за свободу людей, личности, за свободу народов Европы, которым угрожал красный штурм. Этот поход действительно мог бы стать крестовым, если бы присоединились остальные – Англия, Франция. Слишком поздно – шанс был упущен.

– То, что вы говорите, просто ужасно, это непостижимо. Вы понимаете?

Не сдерживаясь, я горячо продолжаю:

– Мы, ветераны Первой мировой войны, приехали сюда в Россию, прекрасно зная о том, что нас ждет. Мы не тешим себя иллюзиями, хотя едва ли у двоих найдется мужество говорить об этом друг другу. Вы сами только что сказали: «Остановитесь!» Да если бы это было в нашей власти, непременно остановились бы. Начать войну легко, но закончить ее тяжело, невыразимо тяжело, а в данный момент совершенно невозможно. Мы жертвы ситуации, сложившейся против нашей воли, мы пленники этой партии, пленники одного человека. Мы утопаем в море ненависти, которая на протяжении многих лет разжигалась всеми возможными средствами. Как это могло породить мир? Вы написали книгу о болезнях военачальников Первой мировой войны, теперь можете писать продолжение – второй том о болезни «величайшего вождя всех времен».

– А что же вам теперь делать, что вы собираетесь делать?

В его вопросе слышится панический ужас. Он тронут до глубины души, он смотрит в пропасть.

– Теперь, – отвечаю я разочарованно, – уже ничего не сделаешь. Нам, врачам, приехавшим служить на фронт, несмотря на убежденность, что все это плохо кончится, не остается ничего другого, как исполнять свой врачебный долг – помогать и лечить. И дело стоит того, потому что фронт сохранил чистоту. Он еще не замарался. С солдатом все в порядке. Именно он – а не руководство – выстоял в беспощадном зимнем сражении, именно он, стоя при сорокаградусном – пятидесятиградусном морозе в своем окопе, брошенный на произвол судьбы, не допустил развала фронта. Да, Бирхер, в этом только его заслуга, не правительства или военных, потому что вплоть до командира батальона все были лишены полномочий и превратились в простых подчиненных, вечно ожидающих приказов. Никто больше не имел права действовать по своему усмотрению и под свою ответственность. Результат – глубокая озлобленность.

Уже спокойным голосом я добавляю, глядя на Бирхера:

– Теперь вы понимаете, почему я здесь? Ради солдат, я принадлежу им.

– Да. – Он подходит ко мне и, глубоко тронутый, берет меня за руки. – Да, – с трудом произносит он, – теперь я вас полностью понимаю.

Когда мы прощаемся, я снова повторяю:

– Не забывайте о солдате, господин Бирхер. Рассказывайте о его нуждах, о его преданности, когда вернетесь на родину. Прощайте!

Растроганный до глубины души, он ничего не говорит и лишь смотрит мне вслед, когда я покидаю его.

Предчувствие беды

Конец октября. У меня должен состояться разговор с майором медицинской службы из инспекции по использованию противогангренозной сыворотки. Фамилия его Разина. Я дожидаюсь в приемной. На столе лежит препарированный поблекший череп с зияющей на затылке дырой. Рядом – золотой орден на цветной ленте. Двери открываются. Майор, коренастый человек с умными глазами, скорее ученый, чем офицер, пожимает мне руку и приглашает в свой кабинет. Он, как всегда, непринужден и приветлив. Я немного смущенно спрашиваю:

– Что это за череп со странной дыркой на затылке? Он серьезно смотрит на меня, затем говорит:

– Его достали из братской могилы десяти тысяч польских офицеров – под Катынью, – он был там захоронен. Иваны перебили их всех – выстрелом в затылок. Предположительно, это польский офицер высокого ранга.

– А орден?

– Высшая награда польской армии за храбрость, так сказать, их Pour le Mérite.[42]

Мы оба молчим. В комнате так тихо, что слышен шум, доносящийся с улицы. Только потом мы начинаем обсуждать новые методы борьбы с газовой гангреной. Несколько раз звонит телефон.

Вдруг мой взгляд случайно падает на карту территории вокруг Сталинграда, лежащую на соседнем столе. Там сражается 6-я армия, продвинувшись далеко вперед широким фронтом, поддерживаемая с флангов румынскими и итальянскими армиями. Зима уже наступила, земля промерзла, снег покрывает бескрайние просторы.

Я напряженно смотрю на странную карту: наш фронт под Сталинградом обрамляют ярко-красные линии, обозначающие район стратегического сосредоточения и развертывания вражеских сил. Заняв огромную территорию, они приготовились к нападению на город. Невиданное скопление войск! Закончив телефонный разговор, майор Разина замечает, как сильно меня приковала к себе эта карта.

– Вам, собственно говоря, совершенно не нужно было это видеть. – И ворчливо добавляет: – Расположение врага под Сталинградом поднимает настроение, вы не находите?

– Почему же 6-я армия не уклонится от встречи с таким скопищем русских сил? – вылетает у меня. – Ведь русские в десять – двадцать раз превосходят нас по численности.

– Не знаю. Приказ фюрера! Наступать, в случае необходимости занимать круговую оборону и сражаться до последнего солдата. Это известно.

Глубоко подавленный, я прощаюсь.

Тимошенко наступает

22 октября. Сильнейший мороз. Зима снова выпускает свои когти, чтобы вцепиться в нас. Земля вся в снегу, зимние пути свободны, реки скованы льдом.

С аэродрома Тулебли в страшную пургу летим в окруженный Демянск. Меня удивляет, что «юнкерсы» вообще могут взлетать при такой погоде. Это мой пятый перелет в Демянск. Нас страшно кидает из стороны в сторону, как в корыте, однако благодаря метели мы относительно спокойно проносимся над Ловатью, в безопасности от русских зениток. Иванам ничего не видно, они стреляют на слух. На какое-то мгновение под нами промелькнула Ловать со своим «чертовым» мостом. Затем машина кружит над Демянском, и мы гладко приземляемся на заснеженный аэродром. На автомобиле меня довозят до полевого госпиталя Венка. Мне нехорошо, лихорадит, голова раскалывается на части, кости болят. Кровообращение очень неустойчивое. Это лихорадка? Я не знаю.

Через два дня мне становится лучше. Я еду в Новые Горки, чтобы сделать доклад о последних достижениях нашей военно-полевой хирургии. Собирается аудитория из шестидесяти врачей.

В воздухе что-то витает. Мы чувствуем это. Солдаты рассказывают, что объявились новые русские батареи. Постепенно они набивают руку. По ночам за позициями противника слышится беспорядочный шум, который предвещает готовящееся нападение.

Я снова в полевом госпитале Демянска и держусь спокойно. В то время как вдали разрываются бомбы, Торбек рассказывает мне о своих опытах с искусственным повышением температуры при обморожениях. Он сравнил результаты применения пирифера с результатами других методов, используемых для расширения сосудов. Результат соответствует моим представлениям и надеждам. Из-за искусственного повышения температуры организм вынужден отдавать тепло, и артериальные сосуды действительно интенсивно расширяются. Эффект на удивление сильнее того действия, которое оказывают все остальные сосудорасширяющие средства, зачастую он даже сильнее блокировки нервных окончаний новокаином. В заключение Торбек показывает мне одного пациента, которому он ежедневно отмечал демаркацию*[43] на коже. Теперь я сам могу убедиться, как после искусственного повышения температуры граница между живым и поврежденным участками ткани все больше отодвигается на периферию. Отек в месте обморожения, то есть скапливание жидкости в тканях, скоро должен исчезнуть, а волдыри высохнуть. Действительно, удивительное и радостное открытие.

Мы все еще стоим в коридоре, как внезапно с улицы доносится шум моторов вперемешку с топотом, приказами и жалобными воплями. Мы вздрагиваем от испуга и бежим к выходу. Подъехали «санитарки». На носилках переносят раненых, на землю капает кровь. В этой панической суматохе Торбек спрашивает, что происходит. Фельдфебель отвечает: «Их везут с аэродрома, бомбежка».

Торбек останавливает одни носилки, склоняется над раненым, но тот уже мертв. Он смотрит на следующего, бросает взгляд на мертвенно-бледное лицо и в ужасе кричит:

– Да ведь это наши собственные раненые!

– Конечно, господин лейтенант, сегодня утром при погрузке на самолет началась атака. Трое погибли на месте.

– Сейчас уже четверо, – ожесточенно бросает Торбек. – Тот раненый тоже мертв, – он смотрит на меня, – как они радовались сегодня утром, что наконец-то выберутся отсюда. Сколько мы с вами приложили усилий, чтобы спасти их. Три ранения живота, мы справились. И вот, пожалуйста!

Немного позже мы оба стоим за операционным столом перед вновь разодранными и разбитыми внутренностями и пытаемся спасти то, что еще можно спасти. Мы оперируем молча, с невыразимым отчаянием. Лишь однажды Торбек обращается ко мне:

– Уже в третий раз такая история.

Заходит Венк. Он видит всю трагедию, но не произносит ни слова, только испуганно заглядывает нам в глаза и снова выходит в глубокой депрессии. Себе под нос почти беззвучно Торбек бормочет:

– Но самое ужасное, что многие солдаты, которых привозят обратно, настолько утратили мужество, что впали в полную апатию, они не разговаривают, не едят, полностью уходят в себя и умирают, потому что не хотят больше жить. Мы ничего не можем с этим поделать, совсем ничего, мы бессильны, до них уже невозможно достучаться, даже полевым священникам это не под силу.

Спустя какое-то время, когда мы уже более или менее справились с шоком, я захожу в отделение черепно-мозговых травм. И обнаруживаю, что доктор Рёмер заболел. Он пожелтел – не нравится мне его вид. По всей вероятности, у него гепатит, эта инфекционная болезнь быстро распространилась по всему фронту. Тяжелый удар для нас. Теперь его ассистент вынужден взять на себя ответственность за отделение, где уже была оказана помощь более чем сотне раненых, и довольно хорошо.

В этот злополучный день нас постигает еще один тяжелый удар. Не вполне достроенная небольшая железная дорога через перешеек, дорога, на которую возлагалось столько надежд, не справляется с перевозкой раненых. Вместимость вагона оказывается совсем небольшой.

В Порхове меня ожидают срочные операции, пора возвращаться обратно, но метель превратилась в буран такой силы, что «юнкерсы» уже не могут взлететь. Воздушное сообщение прервано; дело плохо, теперь раненых из зоны окружения уже не вывезти. Не остается ничего другого, как оставаться здесь и ждать.

В госпитале Венка переполох. Во время перевозки чуть не скончался еще один солдат. Фельдфебель с ранением ягодицы. Врач справедливо подозревал, что повреждена толстая кишка, и поэтому сразу отправил раненого в дивизионный медпункт. Однако работавший там лейтенант медицинской службы, молодой хирург, не отважился делать операцию и переправил раненого дальше. Таким образом, несчастный попал в пункт сбора раненых в Новых Горках. Вместо того чтобы отвезти его в расположенный поблизости полевой госпиталь, пациента отправили в Демянск, за тридцать километров.

Теперь он лежит перед нами на операционном столе, но в каком состоянии! Мы стоим перед умирающим человеком. Страшное заражение крови захватило всю ягодичную область, область таза и спину. Крестец раздроблен, толстая кишка вывалилась наружу и уже почернела. Любая попытка спасти его будет напрасной.

Когда же, наконец, закончится это транспортное бесчинство!

На фронте царит странная тишина. Когда слышишь выстрелы, спокойнее. Напряжение нарастает и парализует всех находящихся в окружении. Каждый чувствует: что-то должно произойти. Солдат чует это, у него чрезвычайно развит инстинкт приближающейся опасности.

Ранним утром 28 октября я снова еду в отделение черепно-мозговой хирургии, чтобы проведать доктора Рёмера. Он совсем слег и уже не может продолжать работать. Его ассистент как раз собирается оперировать тяжелое ранение мозга, но чувствует себя неуверенно, поэтому я беру этот случай на себя, а он ассистирует мне.

Операция в самом разгаре, как вдруг ужасный, чудовищный шум заставляет нас содрогнуться. Внезапно, как по волшебству, из пушек всех калибров начала палить артиллерия. Сердце бешено колотится. На мгновение мы застываем в безмолвии и смотрим друг на друга, потому что знаем: сейчас в этом окружении решается наша судьба. Что будет, если не удастся удержать перешеек?

Мы заставляем себя успокоиться и продолжаем сосредоточенно оперировать.

Снаружи бушует бой. Глухие раскаты взрывов проносятся по воздуху, подобно мощному урагану. Рокот сражения доносится с территории десантного моста, иногда шум прорывается вплотную к нам. Сквозь непрерывный грохот мы отчетливо слышим огонь наших батарей. Время от времени земля содрогается от мощных массированных ударов – это взрывы «катюш». Как теперь пойдут дела на фронте? Ужасно, мы знаем, но мы не должны об этом думать. Нам надо оперировать.

Мозговая оболочка разорвана и раскромсана. Мне нужно искусственно заделать отверстие, для чего я вырезаю участок надкостницы черепного свода, грубую соединительно-тканную мембрану. Таким образом удается загерметизировать рану.

28 ноября началось большое наступление на наш перешеек пяти русских армий под командованием генерала Тимошенко. 11-я и 27-я советские армии наступают на узкую северную часть, 1-я и 53-я ударные армии атакуют восточную часть десантного моста длиной всего двенадцать, а шириной восемь километров, 34-я армия заняла позиции с восточной стороны. По всей видимости, большое наступление скоординировано с окружением нашей 6-й армии и 4-й танковой дивизии под Сталинградом во время сражения с 18 по 24 ноября 1942 года.

В оперативной дивизии генерал-полковника Буша видели, что приближается беда, и, несмотря на огромные трудности, выставили два полка и несколько батарей в качестве подкрепления. Перешеек обороняют лишь немногие из наших ослабленных, но твердых как сталь дивизий.

Постепенно просачивается информация, что наступление идет одновременно на северном и южном фронтах перешейка. Сначала в бой вступают самолеты, затем танки. Чтобы отрезать перешеек, русские бросили вперед свои «Т-34». Но наши солдаты стоят. С большими потерями отсекаются небольшие прорывы. Положение крайне напряженное.

В течение всей ночи с перешейка до нас доносится артиллерийская пальба. В самой зоне окружения обстановка остается спокойной.

В результате ожесточенных боев стремительно возрастает поток раненых. Госпиталь черепно-мозговой хирургии переполнен. Раненых с повреждениями черепа немедленно отправляют к нам. Я сразу берусь за раненого, у которого с двух сторон пробит лоб. После вычищения всей поврежденной зоны лобные пазухи остаются широко раскрытыми. Сзади кости тоже расколоты, осколки нужно осторожно удалить. Теперь можно сшивать небольшие отверстия в мозговой оболочке. Рану мы оставляем абсолютно открытой. Где застрял осколок, мы не знаем. У нас ведь до сих пор нет рентгенаппарата.

Между тем тыловые госпитали переполнены до отказа. Мне нужно обратно, а метель все усиливается. Воздушное сообщение не функционирует. «Юнкерсы» никак не могут добраться до окруженного Демянска. Поэтому, несмотря на тяжелые бои, я решаюсь ехать прямо через перешеек. Меня подхватывает грузовик.

Чем ближе мы к перешейку, тем сильнее шум боя. Мы петляем между палящими батареями. Русские постоянно совершают массированные атаки, одновременно с севера и юга. С нашей стороны в бой брошены все имеющиеся в наличии силы, все резервы уже использованы, в то время как Иваны непрерывно вводят новые, наша армия еще остается хозяином положения, но… как долго?

Когда машина сворачивает на дорогу по перешейку, в районе Стрелиц бушует тяжелейшее сражение. Прямо над нами в воздухе разворачивается ожесточенная битва. Истребители атакуют шоссе. Нам приходится выпрыгнуть из машины и спрятаться в снегу. Между нами и машинами земля разрывается в клочья от пулеметных очередей. Есть раненые. К счастью, с наступлением холодов дороги улучшились, почва затвердела, бревенчатые настилы замерзли и выдерживают тяжелый транспорт. Несмотря на это, мы можем ехать только очень медленно, в мучительном страхе постоянно ожидая, что нас накроет какой-нибудь русский снаряд. Чтобы проехать всего пять километров по перешейку – а его протяженность от десяти до двенадцати километров, – нам приходится ползти с раннего утра до четырех часов вечера. С грехом пополам машина проезжает мост через Ловать. В конце концов, измученные и замерзшие, мы добираемся до дивизионного медпункта в Учно, где можно немного отогреться и отдохнуть. Перевозить раненых через перешеек совершенно невозможно. Через Алексино и Тулеблю я еду до Порхова на курьерском поезде. Теплушка снова напоминает ледяной гроб.

Неудивительно, что я прибываю на место совершенно разбитый и смертельно уставший. Из-за повышенной температуры я чувствую себя отвратительно и надеюсь, что несколько дней мне удастся побыть в покое и отдохнуть.

Но нет ни покоя, ни отдыха, ни короткой передышки. Уже на следующий день новый глава медицинской службы снова гонит меня вперед. Врач, который отвечает за дивизии, сражающиеся на перешейке, срочно потребовал моего приезда, и, как назло, этот корпусный врач не кто иной, как господин Паукер, которого уже успели повысить до полковника. Что же должно твориться в его полевом госпитале в Новых Горках, если он зовет на помощь именно меня!

Новые Горки расположены прямо с внутреннего въезда на перешеек, то есть с северной стороны, за районом ожесточенных сражений под Стрелицами и в районе Цемены на юге – как раз между двумя линиями фронта. Естественно, все раненые поступают сюда. О пациентах в Порхове и о продолжении пластической операции приходится забыть.

Чтобы добраться до Тулебли, требуется потратить целый день. Расположенное неподалеку местечко Алексино уже переполнено ранеными с перешейка. Надо ехать дальше. Но как, по какой дороге? Воздушное сообщение прервано.

Мне в голову приходит спасительная мысль обратиться к строителям узкоколейной железной дороги. Капитан этого подразделения собирается на передовую в моторном вагоне. Он берет меня с собой. По перешейку мы проезжаем во время новой массированной атаки. Из-за мощного артиллерийского огня то и дело приходится останавливаться.

Мы даже не знаем, можно ли вообще еще проехать по десантному мосту, или из-за прорыва его уже перекрыли. Сквозь адский грохот движемся наугад по заснеженной узкоколейной полосе. Впереди и позади на дороге разрываются гранаты. И вот это происходит: наш локомотив сходит с рельсов. В тридцатиградусный мороз ночью мы сидим посреди дороги. Ревет северный ветер, вокруг полыхают блики выстрелов и взрывов. Венок из желтых и белых ракет освещает мрачную ночь, обозначая границы узкой территории, на которой мы все сгрудились. Поистине зловещая картина. В бесконечном ожидании проходят часы, пока наконец строители и прибывшие отряды подкрепления не восстанавливают пробитую линию и снова не водружают локомотив на рельсы. Уже глубокой ночью мы добираемся до Засова, конечной станции узкоколейки. К счастью, автомобиль сразу отвозит меня в Новые Горки. Меня до самых костей пробирает ужас: как назло, это госпиталь майора Теобальда Кнорре!

Госпиталь забит ранеными в тяжелом и крайне тяжелом состоянии. Хирурги измождены, они уже не справляются с работой. Почему же не вызвать еще одну группу хирургов, дополнительно? Здесь находится 51 человек с ранениями легких и 35 – с ранениями живота. Свыше 100 переломов конечностей. В общей сложности более 200 тяжелораненых, которым только частично оказана первая помощь. К тому же недалеко от Новых Горок, находящихся под прямым артиллерийским обстрелом, расположен склад боеприпасов.

Положение крайне неопределенное. Рассказывают о сильных прорывах, оцеплениях, о контратаках. Ожесточенное сражение опять развернулось под Стрелицами. Русские бросили в бой огромное количество танков. Вместо десяти подбитых «Т-34» они отправляют в поле двадцать новых. На смену истекающим кровью полкам приходят свежие силы. Русские собираются прорваться любой ценой. Наши госпитали находятся на самой линии фронта: в любой момент их могут захватить врасплох, достаточно взглянуть на карту, чтобы понять это.

Положение оложняется с каждой минутой. Ночью я требую от корпусного врача – все того же Паукера – прислать в качестве подкрепления полностью укомплектованную группу хирургов с обслуживающим персоналом. Откуда он их возьмет, это уже его забота. Он не спорит и соглашается. От руководителя пункта сбора раненых я требую, чтобы для вновь прибывших хирургов освободили дома и подготовили барак, так чтобы, приехав, они сразу могли включиться в работу. Он понял и немедленно принимается за дело.

Поскольку узкоколейку постоянно обстреливают, а вместимость вагона совсем невелика – переделывать его некогда, – мы вынуждены транспортировать всех раненых в глубь зоны окружения, чтобы оттуда их смогли вывезти на самолете, хотя никому не известно, что нас ждет, – положение критическое.

5 декабря. Сегодня по-прежнему идут тяжелейшие оборонительные бои на линии фронта, который превратился в сплошной дьявольский котел. Артиллерия гремит прямо над нами. Руководству приказано держаться во что бы то ни стало. В связи с этим из соседней армии к нам на помощь перебрасывают две дивизии. Нет возможности дожидаться, пока они соберутся вместе, поэтому, едва батальоны прибывают, их тотчас отправляют в бой. От раненых солдат мы узнаем, что под Бегловом и Стрелицами лежит более ста подбитых танков «Т-34»; к счастью, русские по-прежнему разбрасывают свои силы по широкому фронту, а их пехота идет в атаку плотными рядами, они наверняка несут страшные потери.

В конце концов для подкрепления в Лозницы прибывает неполная рота медицинской службы. Врачи немедленно включаются в работу. Все же основная нагрузка лежит на госпитале в Новых Горках. Остро стоит вопрос: как его разгрузить? Поскольку пациентов с ранениями легких, живота и мозга перевозить нельзя, остается готовить к транспортировке раненых с переломами конечностей. Неплохой план, но, чтобы его осуществить, нужны рабочие: столяры, оружейники, слесари, кузнецы, поскольку совершенно ничего не готово. Итак, приходится звать Кнорре, ведь он пока еще начальник госпиталя. Я посылаю за ним. И тут происходит скандальная сцена.

Спустя пару часов после обеда, выйдя из избы, я вижу, как два унтер-офицера тащат по улице майора Кнорре, пьяного в стельку. Его ноги волочатся по снегу, глаза тупые и остекленевшие. Хочется просто заехать ему в морду. В ярости я звоню дивизионному врачу с требованием немедленно уволить господина Кнорре в запас и получаю согласие. На его место назначают человека, который так же, как и все остальные, страдал от этого невыносимого начальника. Он в курсе всего происходящего и энергично берется за дело.

Рабочие уже наготове и ждут меня. Я подхожу к ним и говорю:

– Послушайте-ка! Здесь, как вы знаете, лежат наши товарищи, более ста человек с тяжелыми переломами, которые надо вправить и загипсовать, чтобы как можно скорее отправить их. Сейчас необходимо подготовить для работы это помещение. Чтобы поставить вправление переломов на поток, нам потребуются подставка для фиксации таза, крючок для вытяжения, боковые тросы, валики под голову и спину.

И я рисую то, что нужно сделать, проставив точные размеры.

Каждому слесарю, кузнецу и столяру я подробно объясняю, что нужно изготовить.

– Пожалуйста, немедленно беритесь за работу, времени совсем нет. Не позднее завтрашнего утра я должен начать заниматься переломами бедер. Затем пойдут переломы предплечья. Вопросы есть? Нет. Тогда поехали.

Рабочие все поняли, они работают великолепно. Каким-то образом нашлись материалы, не могу понять, где они их раздобыли…

Между тем я отправляюсь в расположенное неподалеку Подберезье. В этом дивизионном медпункте нужно освободить по меньшей мере пятьдесят кроватей, чтобы разместить новых раненых.

Вечером того же дня я проверяю хирургический материал и с ужасом выясняю, что нет ни спиц Киршнера, ни проволоки для вытяжения. Я просто бешусь от отчаяния. Недолго думая ловлю первый попавшийся грузовик полевого госпиталя и мчусь на склад медицинской службы в Демянск. Там нам выдают спицы Киршнера, гипсовые повязки в большом количестве, тросы для вытяжения и все остальное, что требуется. Все это мы запихиваем в машину и тотчас едем обратно в Новые Горки.

Между тем прибыла еще одна группа хирургов и уже расположилась в подготовленных бараках. Итак, это удалось. Теперь у нас есть еще два хирурга.

Вытяжение бедра с обезболиванием спинного мозга сначала я провожу сам, чтобы обучить свою команду. Через несколько часов им уже все ясно, и дальше мы работаем рука об руку, как по маслу. Раненого укладывают на специальную подставку, сквозь кость вкручивается проволока, накладывается скоба, я провожу вытяжение, на натяжном тросе закручиваются металлические пластины, затем мы накладываем гипсовую повязку. Работа идет как на конвейере. Один раненый за другим.

Пока мы работаем, концентрируясь на каждом конкретном случае, внезапно открываются двери: появляется господин полковник Паукер. Он отводит меня в угол и устраивает настоящую сцену, почему я без предупреждения уехал в Демянск на склад.

– Господин капитан, – налетает он на меня, – вы без моего ведома покидали территорию корпуса и ездили в Демянск, как я слышал. Я вынужден настоятельно просить вас отказаться в будущем от таких поездок.

Только этого мне еще не хватало, тут я не выдерживаю:

– Как хирург-консультант, я вам не подчиняюсь, и попрошу избавить меня от подобных обвинений и больше не отрывать от работы. Вам, очевидно, неизвестно, с какой целью я ездил в Демянск… так вот, нужно было раздобыть наиважнейшие инструменты, которых не нашлось в этом захолустном госпитале.

Я перечисляю все, что привез. Он в ярости возражает, что доставкой материалов должен заниматься начальник госпиталя, на что я резко заявляю, что кое-кто не позаботился о своевременной отставке невыносимого начальника доктора Кнорре. На это ему нечего ответить, и, прикусив язык, он удаляется.

В течение двух следующих дней мы продолжаем заниматься переломами бедер и голени, затем беремся за переломы рук. Подставка под грудь, работа нашего оружейника, превосходно оправдывает себя. Люди так вработались, что некоторые вещи я могу полностью доверить им, а сам слежу и кое-где подправляю фиксацию, чтобы ни в коем случае не допустить чрезмерного вытяжения. Поскольку в нашем распоряжении нет рентгенаппарата, приходится работать с линейкой, для этого в гипсовых повязках над ранами проделываются отверстия.

Утром третьего дня, когда работа в самом разгаре, господин Паукер вновь появляется на горизонте во всей своей красе – в мундире, со всеми орденами и наградами – и два-три часа наблюдает за нашей работой. Я держусь сдержанно, просто стараюсь его не замечать.

Когда уже после полудня мы сидим в столовой госпиталя, заходит Паукер. Он много говорит и ведет себя нарочито приветливо и благосклонно. Внезапно через стол он обращается ко мне:

– Кстати, на меня произвело впечатление, как ловко вы справляетесь с этими переломами. Хочу выразить вам свое одобрение.

– Я вынужден попросить вас воздержаться от подобных замечаний. Они вам не к лицу. – Затем, наклонившись над столом, я тихонько добавляю, чтобы другие не слышали: – Если бы в ваших жилах была хоть капля крови хирурга, господин полковник, вы бы не смогли сегодня утром спокойно наблюдать за нами, ничего не делая. Вы бы скинули свой мундир, закатали бы рукава, повязали фартук и подключились бы к нам.

Интересно, как он на это отреагирует? Тишина.

За окном бушует бой, за одной атакой следует другая. На этот раз Иваны атакуют наши позиции под Пено и Забелином. Положение на перешейке становится все более угрожающим. В районе Маклакова и Великого Села русским удалось прорваться. Батальоны стремительно подоспевшей дивизии, саперы и велосипедная рота быстро возводят укрепления. Мы предчувствуем, что наше положение все больше ухудшается, но насколько велика опасность de facto[44] – об этом знает только руководство.

8 декабря. Сегодня русские перешли к массированному наступлению по всей линии северного фронта. Под сильнейшим огнем находятся территории в районе Вьясовки и Стрелиц, Коломны, Новых Горок. Противник наступает, и под Ольховцом ему удается прорваться глубоко вперед. Позиции потеряны. Если русские продвинутся дальше, они сметут наши госпитали.

Работа не оставляет времени на размышления. С раннего утра до поздней ночи мы вправляем отломки костей. Дом содрогается от взрывов снарядов и пальбы «катюш». Мы работаем под прямым обстрелом, постоянно готовые к тому, что какой-нибудь снаряд врежется в нас или в склад боеприпасов, стоящий по соседству, и все мы взлетим на воздух. Взрывы гремят рядом с нами. С потолка постоянно сыплются грязь и штукатурка, покрывая нас слоем пыли. Тут кому-то в голову приходит мысль обтянуть потолок и стены гофрированной бумагой. До известной степени это помогает. Военно-полевая хирургия – чрезвычайно неприятная вещь.

В конце концов, мы настолько продвинулись в своей работе по вправлению переломов, что чувствуется облегчение. У многих раненых уже спал жар, и их можно перевозить, но мы не решаемся отправлять их через перешеек на «санитарках». Лишь немногих удается перевезти по узкоколейке. Большинство раненых мы отвозим в Демянск.

Паукер больше не показывается. Мы можем быть спокойны.

Искушение

Чрезвычайное напряжение последних дней сильно повлияло на мое здоровье. Правда, температура повысилась не намного, однако я страдаю от странного нарушения кровообращения. Все-таки малярия не так безобидна, как нам рассказывали. Сердце перевозбуждено, аритмия, по ночам я уже не могу спать. При малейшем напряжении пульс резко учащается.

Посреди всех этих несчастий до нас долетает радостная весть. Нового главного врача армии внезапно уволили два дня назад. Видимо, он всех достал. Его место временно занимает генерал-майор Криглер, тот замечательный пожилой врач-офтальмолог, с которым я встречался в Старой Руссе. Это душа-человек; мы знаем, что он не боится железного воздуха фронта. С ним дело пойдет.

Приближаются Рождество и Новый год.

Одна наша дивизия настолько измотана и побита, что вынуждена выйти из строя. Как только прибыли передовые подразделения дополнительной дивизии, прямо перед Рождеством началось второе массированное наступление генерала Тимошенко. Прикладывая невероятные усилия, он собирается отбить перешеек. После устрашающего артиллерийского огня теперь он, вводя в бой многоствольные реактивные установки и танки, отчетливо выстраивает два главных направления наступления: один на северном фронте снова под Стрелицами, другой на южном фронте в районе Цемены. Это намного опаснее, нежели наступление по всему фронту. К счастью, отсутствует координация между двумя пунктами, что могло бы усилить воздействие, и артиллерийской группе на перешейке не приходится постоянно палить одновременно в двух направлениях. С южной стороны русских отбрасывают, но на севере им удается глубоко прорваться вперед, они продвигаются далеко на запад и достигают участка в районе Отчино. Населенный пункт переходит в их руки. Лишь в последний момент удается сдержать наступление. Возле Горок наши укрепления оказываются отрезанными. В этом месте фронт прорван. Возвести укрепления получается только на новой линии.

Неожиданно, в самый разгар сражения, появляется генерал-майор Криглер. Увидев меня, он внимательно вглядывается мне в лицо и, немного помедлив, говорит:

– Что с вами, профессор? Вы плохо выглядите.

– Я и чувствую себя плохо, малярия дает о себе знать.

– Вы не хотите отдохнуть? В конце концов, мне, как никому другому, известно, что вам пришлось выдержать.

– Вы же сами видите, господин генерал-майор, как здесь обстоят дела. Можно ли договориться со своей совестью и уйти на больничный? – устало отвечаю я.

– Я вас понимаю, и все-таки вам нужны отдых и лечение. Я говорю совершенно серьезно. Мы не хотим вас терять. Если я могу хоть чем-то быть полезен, то, пожалуйста, сразу же обращайтесь непосредственно ко мне. Я все сделаю ради вас.

Он говорит искренне. Слова больше не нужны. Генерал-майор Криглер прощается, ему надо ехать дальше.

На какое-то время я решил прилечь. Его слова не выходят у меня из головы. Ведь он прав: я болен, изможден, мне следовало бы расслабиться, съездить в отпуск, отдохнуть. Эта мысль захватила меня, идея настолько заманчива, что мысленно я тут же переношусь в спокойные горы Шварцвальда, вырываясь из этого убийственного котла и оставляя далеко позади всю боль и страдания.

Завтра Рождество! Последний раз я справлял Рождество дома вместе с женой и нашим маленьким сыном. В полудреме я забываю, что я здесь, где нет Рождества, а есть только холод, борьба, снежные вьюги, раны и смерть. На душе скверно. В глубоком изнеможении я закрываю глаза, отворачиваясь от всего, что творится вокруг. Жуткая мелодия боя убаюкивает меня.

Вдруг тревожно и резко возле кровати дребезжит телефон. Сон как рукой сняло. Хватаю трубку. Это Венк звонит из Демянска. Его голос звучит взволнованно:

– Профессор, вы меня слышите? Хорошо. У нас здесь очень серьезный случай, ранение подключичной артерии, раненый истекает кровью. Вы не могли бы приехать сюда? Помогите нам… пожалуйста…

На мгновение у меня замирает сердце, мне больно. И пока в воздухе с издевательским свистом проносятся снаряды, я отвечаю Венку: «Еду!»

Поездка в Демянск ночью превращается в настоящий ад. Глухой рев боя заглушает шум автомобильного двигателя. Мы едем под огнем с выключенными фарами. Дорогу освещают многочисленные пожары и непрекращающиеся вспышки от выстрелов и разрывающихся снарядов. Снег отражает красноватый свет проносящихся туч, нависших над нашей головой. Колеса рвутся сквозь снежные заносы и обледенелые пробоины. Навстречу нам идут колонны. Закутанные, тяжело нагруженные, мужчины пробираются через сугробы. Это подкрепление для боевых частей, сражающихся на перешейке. Там, наверное, бой в самом разгаре. Кроме того, бесчисленные грузовики преграждают нам путь в Демянск. То и дело приходится останавливаться. А ведь каждая минута на счету, человек истекает кровью, как сказал Венк.

Наконец, на горизонте появляются первые дома Демянска, вскоре показывается красное кирпичное здание полевого госпиталя. Торбек уже заботливо подготовил все необходимое для операции. Достаточно лишь взглянуть на раненого, чтобы понять, что оперировать нужно немедленно.

Снова мы, несколько человек, обступаем операционный стол с тревогой на сердце: удастся ли спасти солдата, который потерял так много крови. Ему дают кислород, делают переливание крови. В соответствии со своим методом я быстро начинаю операцию. Возникают драматические моменты, так прочно врезавшиеся в память, что даже много лет спустя я просыпаюсь по ночам от жутких кошмаров.

У нас получается. Удается вовремя вывести наружу мощную простреленную подключичную артерию и осторожно, подложив марлю, пережать ее. Ну вот, кровотечение остановлено. Образовавшаяся вокруг артерии аневризма легко удаляется. Точно наложив шов, мы закрываем рану в сосуде. Уже на рассвете все завершено. Измученные, едва переставляя ноги, мы идем спать, но от возбуждения никто не находит покоя.

Пока опасность не миновала полностью, я остаюсь в Демянске у Венка. Никогда нельзя быть уверенным в благополучном исходе такой опасной операции. На четвертый день у раненого начинается сильный жар. Под большой грудной мышцей в канале раны образовался абсцесс. Неужели все наши усилия были напрасны? Но нам повезло. После того как мы широко раскрыли гнойник, солдат быстро пришел в себя. Шов на сосуде держится, рука хорошо снабжается кровью, на запястье прощупывается мощный пульс.

Торбек и Венк долго смотрят мне вслед, когда я прощаюсь с ними, чтобы ехать обратно в Новые Горки.

«Цитен»

Опасная ситуация на перешейке не меняется к лучшему. Напротив, защищать позиции становится все труднее, это требует огромных жертв. Раненые непрерывным потоком прибывают в госпиталь. Хотя русские несут тяжелейшие потери – их войска сократились в десять раз, – Тимошенко в третий и четвертый раз предпринимает наступление, вводя в бой совершенно новые части. Людей – да, людей у Ивана достаточно. Почти ежедневно из радиоприемника доносится монотонный голос диктора, зачитывающего военные сводки: «К юго-востоку от озера Ильмень…»

Наконец-то, наконец-то наше операционное отделение находится на самом ответственном участке. Генерал-фельдмаршал Буш собирается положить конец этой невыносимой ситуации. Обсуждаются два плана. Или перейти к широкомасштабному наступлению на северо-западном направлении в тылу ударных дивизий Тимошенко – чтобы перевести оборону перешейка на принципиально другую основу. Или оставить крепость Демянск. Для нападения не хватает сил. Поэтому 28 января 1943 года принимается решение о выводе войск из Демянска. План получает кодовое название «Цитен». Нельзя допустить повторения сталинградской катастрофы. Вывод войск планируется провести в два этапа, сначала освободить «графство Брокдорфа», затем перешеек. Ночью выводить войска, днем удерживать семь точно намеченных линий отступления. 30 января начинают осуществлять срочные меры. Все имеющиеся в наличии транспортные средства армии готовят к выводу войск. Вплоть до самой зоны окружения с полевой узкоколейки снимают драгоценные рельсы.

17 февраля все готово. «Цитен» вступает в действие. Отход начинается с самых удаленных частей, располагавшихся на Валдайском фронте. Арьергардные войска прикрывают отступление до первой линии сопротивления. Сначала русские ничего не замечают. В конце концов их настораживает тишина на линии фронта. Ударные войска переходят в наступление, но встречают отпор, благодаря чему удается выиграть драгоценные двадцать четыре часа. Теперь «Цитен» идет как по маслу. В конце концов русским становится все ясно, они устремляются вперед и занимают оставленные деревни. Их комиссары вовсю свирепствуют там. В шпионах и доносчиках нет недостатка. Разъяренный Тимошенко гонит свои ударные армии на перешеек, затем выстраивает их в круговую позицию и приказывает 11-й и 27-й армиям на севере и 1-й и 53-й на юге начать атаку на основание перешейка. Напрасно! Передний край нашей обороны держится, несмотря на угрожающие прорывы противника. До 24 февраля одиннадцать дивизий успевают пройти по перешейку. Операция «Цитен» завершена. Настоящее достижение руководства нашей армии.

До конца марта все еще идут оборонительные бои, затем между Старой Руссой и Холмом постепенно все затихает.

Прощание с фронтом

11 мая. В Военно-медицинской академии в Берлине проходит большое заседание ученого совета, на которое меня вызвал инспектор медицинской службы. Я должен сделать сообщение о противогангренозной сыворотке. Все подробности обсуждены с главным врачом армии. От Пскова до Риги я лечу на самолете, а там пересаживаюсь на поезд, идущий через Кенигсберг прямо до Берлина.

В ученый совет входят известнейшие врачи, исследователи и крупные специалисты. Никогда еще не видел такого огромного собрания медиков. Инспектор образцово ведет заседание. Когда очередь доходит до темы «Газовая гангрена», он приглашает меня выступить с докладом. Я говорю десять минут – не больше. Описание многочисленных неудач, разочарований и смертельных случаев в результате анафилактического шока или отравления фенолом – этих последствий применения противогангренозной сыворотки – производит на всех глубокое впечатление. Чтобы не заканчивать доклад на абсолютно негативной волне, я призываю проводить новые опыты с ослабленным гангренозным ядом, хотя шансов на успех немного. В своем выступлении меня поддерживает профессор Денк из Вены, известнейший австрийский врач.

Заседание подходит к концу. Все встречаются за скромным обедом в большом зале академии.

В моей биографии наступает переломный момент. Повсюду, столпившись небольшими группами, коллеги ведут оживленные беседы. Я подхожу к инспектору и обращаюсь к нему:

– Господин генерал-полковник, могу ли я сделать сообщение?

Он в изумлении смотрит на меня:

– Пожалуйста, прошу вас.

– Сегодня утром я получил приглашение занять место профессора на кафедре хирургии в университете Бреслау, и я подписал договор.

– О, какая радостная новость! Мои сердечные поздравления. Да, – на какое-то мгновение он задумывается, – значит, нам придется отпустить вас. Жаль…

– Я прошу вас!

– Поезжайте еще раз к себе в армию, тем временем в Берлине мы уладим все необходимые формальности.

Я успеваю ненадолго посетить свою хирургическую клинику в Бреслау, чтобы отдать необходимые распоряжения. Затем отправляюсь обратно на северный фронт.

2 июня прибываю в Порхов. Я завершаю работу. Осталось еще провести несколько операций, сделать доклад о заседании ученого совета и нанести прощальные визиты.

Прекрасным июньским утром в моторном вагоне я отправляюсь в Локню, где на правом фланге армии расположился Венк со своим госпиталем. Сколько мы пережили вместе! Делаем с Торбеком последний обход. Вдруг мы узнаем, что в небольшую деревушку, расположенную в болотистой местности неподалеку от Локни, приехал с выступлением ансамбль «Кнобельбехер». Мы конечно же едем туда, чтобы посмотреть новую прекрасную программу. До самого утра в каком-то сарае продолжается праздник. Затем подходит время расставаться, мы высыпаем на улицу. Нежный утренний туман в первых бликах восхода окутывает русскую землю. Повсюду торжественное безмолвие, только издалека доносится клокотание дерущихся тетеревов. Незабываемое ощущение. Все обступают автомобиль, в котором я стою. Душа полна светлой грусти. Множество рук тянется мне навстречу. Тут мне в голову приходит мысль.

– Спойте на прощание еще раз песню об армейском кабаре на Ильмень-озере, – прошу я ребят.

Они выстраиваются в ряд и запевают свою кнобельбехеровскую песенку, к которой с воодушевлением присоединяются все остальные. К горлу подкатывает комок, тяжело расставаться. Я даю водителю знак. Машина медленно трогается, и постепенно мы исчезаем в тумане. Незабываемое расставание, наполненное мрачными предчувствиями.

Уже через полгода им суждено было исполниться ужаснейшим образом, когда развалился весь Восточный фронт и наша армия начала отступать, преследуемая непрекращающимися атаками русских. Ведя суровые бои, войскам пришлось отступить до Курляндии, чтобы там до последнего противостоять мощному противнику. Упорное сопротивление, продолжающееся на протяжении трех русских зим, было напрасным, в результате общей капитуляции наши храбрые ребята оказались в руках у русских, которые теперь мстили. Тысячи погибли от голода и были замучены до смерти. Венк тоже мертв, он не перенес страшного плена.

Примечания

1

В немецких клиниках должность, аналогичная заведующему отделением.

2

Антибиотиков в то время еще не было. (Звездочкой здесь и дальше обозначены примечания немецкого издания.)

3

Гематома спинного мозга – кровоизлияние в спинной мозг.

4

Эмфизема легких и средостения – всасывание воздуха в плевральную полость в результате легочного ранения.

5

Средостение – анатомическая область в грудной полости человека.

6

Doppelname – двойное название (нем.).

7

Равенна – город в Северной Италии, знаменитый своими памятниками раннехристианского искусства.

8

Ганзейский союз – союз европейских городов, созданный для защиты их торговых интересов. В XIII–XV веках Новгород входил в него наряду с Псковом и Смоленском.

9

Странгуляция – ущемление, задушение (мед.).

10

Лоэнгрин – персонаж одноименной оперы Рихарда Вагнера.

11

Туляремия – острая инфекционная природно-очаговая болезнь животных (чаще овец, пушных зверей); может передаваться человеку от больных грызунов.

12

Великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856–1929) – верховный главнокомандующий в 1914–1915 гг.

13

Мария, королева Румынии, приходилась внучкой Александру II.

14

Церебральный склероз – обызвествление артерий мозга.

15

Человек человеку волк (лат.).

16

Аневризма – болезненное изменение артерии, например после ранения.

17

Пространство между лестничными мышцами – пространство между мышцами в области шеи.

18

Смерть в протоколе (лат.)

19

Общая сонная артерия, разделяющаяся на две ветви (лат.).

20

Бедренная артерия (лат.).

21

Глубокая артерия бедра (лат.).

22

Милосердная… Мария… (исп.)

23

Бир Август (1861–1949) – один из основоположников немецкой хирургии.

24

Мачете – нож для уборки сахарного тростника и прорубания троп в зарослях.

25

Здесь: ледник – погреб, набитый льдом, для скоропортящихся продуктов.

26

Танго, или Мармеладная дивизия (нем.).

27

Leck mich am Arsch – Выкуси, или Иди к черту! (нем.)

28

Кардиазол или корамин – средства, возбуждающие дыхание и кровообращение.

29

Первитин – наркотическое средство.

30

Блокировать нервные узлы – чтобы отключить нервные окончания сосудов.

31

Симпатическая нервная система – часть живой нервной системы.

32

Wikingerkreuz – дословно «викингский крест» (нем.). Остается неясно, почему автор называет крест «викингским» (норманнским, вирежским). Возможно, он был сделан из камня. Викинги высекали кресты из камня на ранних этапах своей христианизации. В церквях Новгородской области встречаются каменные кресты, что само по себе не доказывает их норманнского происхождения.

33

Бронхоскопия – осмотр дыхательных путей с помощью вставляемой трубки.

34

Гемоглобиновые фракции – цилиндры из гемоглобина.

35

Анафилактический шок – повышенная чувствительность к чужеродному белку.

36

Пирифер – средство для искусственного повышения температуры.

37

Bruckenschylag – наведение мостов (нем.).

38

Knobelbecher – 1) стакан для игральных костей; 2) сапог с боковыми швами (нем.).

39

Последний по счету, но не по значению (англ.).

40

НСДПГ – Независимая социал-демократическая партия Германии.

41

Картуз – мешочек из особой ткани для боеприпасов (устар.).

42

За заслуги (фр.).

43

Демаркация – граница между сохранившейся и поврежденной или омертвевшей тканью.

44

На самом деле (лат.).

Content

Ханс Киллиан
В тени побед
Немецкий хирург на Восточном фронте
1941–1943

Каунас

Наступление на Даугавпилс

Голубые купола

Первая операция

Форстер

Кругом трудности

Сплошные несчастья

Мы ищем скобы Киршнера

Еще одно несчастье

Смена позиций

Две русские

Себеж

Русский при смерти

Патрульные поневоле

Густель в ударе

Лошадь

Двойное название

Загадочный случай

Холм

На север

Трудности

Армия в опасности

Грязная война

Аллея повешенных

Начальник доктор Кнорре

За раненых нужно просить

Мы утопаем в грязи

Демянск

Бревно

Жалкая процессия

Наш генерал

Аневризма

Слова утешения

Над русскими лесами

Обер-фельдфебель Доблер

Возвращение в Борки

Виганд

Приговор

Вопреки всем правилам

Хирург-пациент

Крестьянин

Ларрей

Снова в пути

Голубая дивизия

Блуждающий призрак

Зимняя катастрофа на севере

На стыке армий

Интермеццо

Фронт разорван

Право умереть

Прижигания не прекращаются

Обморожения

Случай под Звадом

Солдат не сдается

Дело Паукера

Отчуждение

Всего лишь ранение в руку

В окруженной Старой Руссе

Разговор

Успехи

Перелет в окруженный Демянск

Работа в графстве

Бесконечные разговоры

Происшествие

Обратный полет в бурю

Болезнь-призрак

Гнилая горячка

Проклятые вши

На волосок от смерти

Противогангренозная сыворотка

Крутой вираж Форстера

Операция «Брюкеншлаг»

Без вести пропавшие

Скандал

Силы природы

Слишком поздно

Снова прижигание

Грязевая блокада

Неспокойная ночь в Старой Руссе

«Кнобельбехер»

Новый метод

Трагический провал

Берлинская конференция

Весна

Конгресс в окружении

Перед холмом

Партизаны

Стул на цепи

Шелонский Парис

Пластическая операция

Венк

Десантный мостик под угрозой

Евгений Бирхер

Предчувствие беды

Тимошенко наступает

Искушение

«Цитен»

Прощание с фронтом

Примечания