Алан Кларк

План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945

Когда начнется «Барбаросса», мир затаит дыхание.

Гитлер

Предисловие

Эта книга посвящена самой великой и самой продолжительной войне на суше, которую когда-либо переживало человечество. Ее исход изменил баланс мировых сил и завершил крушение старой Европы, начатое Первой мировой войной. Победителем в этой войне стала единственная держава, способная бросить вызов Соединенным Штатам, а может быть, и нанести им поражение в тех самых областях технологии и материальной мощи, в которых Новый Свет так привык главенствовать.

Эта тема не пользовалась особым вниманием историков. Советские верха публиковали свои официальные истории, которые были щедро оснащены второстепенными деталями, но хранили молчание по поводу некоторых особенностей этого кризиса. В них нет таких официальных материалов, которые предоставлялись исследователям правительствами Великобритании и США. Масштаб других существующих работ часто очень невелик, или же они являются мемуарами отдельных лиц и характеризуются ограниченностью точек зрения и отсутствием объективности.

В этой книге есть свои герои. Это простой русский солдат, неумело руководимый, недостаточно подготовленный, плохо оснащенный, но он своей храбростью и стойкостью на первом году войны изменил ход всей истории. Есть отдельные лица, которые заслуживают уважительного упоминания. Генерал Гудериан, которого я критикую за импульсивность и неповиновение в первых сражениях, в последние годы войны выступает как единственный человек, который мог бы спасти Восточный фронт и который почти в одиночку посвятил себя этому. Был вызывающий сочувствия генерал Власов, один из способнейших командиров Красной армии, преданный своими начальниками. Он пытался плыть против течения, претворяя в жизнь планы «русские против Сталина». И генерал Чуйков, направлявший энергию сталинградского гарнизона, сидя в бункере на реке Царице. Спустя три года ему было суждено лично принять капитуляцию Берлина.

Наконец, я попытался дать некоторую переоценку военных способностей Гитлера. Его умение овладевать деталями, его чувство истории, его поразительная память, его стратегическое видение – все это имело свои изъяны, но, рассматриваемые в холодным свете объективной военной истории, они были тем не менее блестящи. Восточная кампания прежде всего была его делом, и его неистовая и магнетическая личность определяла ее ход, даже и в поражении. После войны Гитлера сделали козлом отпущения всех ошибок и просчетов германской военной политики. Но анализ событий на Востоке показывает, что случаев, когда Гитлер был прав, а Генеральный штаб – нет, было гораздо больше, чем этого бы хотелось апологетам германской армии.

Очарование личностей одновременно и манит, и губит военного историка, который обязан ограничиваться изучением полей сражений, описанием вооружения, штабной работы и развертывания войск. Но в оценке войны на Востоке, которая в действительности была войной между двумя абсолютными монархиями, нельзя не считаться с тем, что взаимодействие личных мотивов соперников часто имело решающее значение. Человеческие слабости – жадность и честолюбие, страх и жестокость, – как можно убедиться, прямо воздействовали на проведение операций.

Вместе с тем мне пришлось опускать описание многих сражений, имеющих лишь второстепенное значение для стратегической оценки войны. Я попытался выделить четыре критических момента: Москва зимой 1941 года, Сталинград, Курское наступление 1943 года и последние бои на Одере в начале 1945 года и сосредоточить повествование на них. Это значит, что некоторые секторы военных действий, такие, как Крым, последние стадии блокады Ленинграда и Кавказская кампания 1942 года детально не описываются. Да и само повествование развертывается не в том темпе, как совершались события. Так, почти треть книги посвящена лету и осени 1941 года, когда критическим был каждый день, и менее двух глав – утомительному германскому отступлению через европейскую часть России в 1944 году.

Можно ли сделать какие-либо общие выводы из этого исследования? Я думаю, что ответ положительный. Но эти выводы неутешительны для Запада. Представляется, что русские действительно могли выиграть эту войну самостоятельно или по меньшей мере остановить немцев без всякой помощи со стороны Запада. То облегчение, которое давало русским наше участие – отвлечение нескольких германских частей и оказание материальной помощи, – было второстепенным, но не решающим. То есть оно влияло на длительность, но не на исход борьбы. Верно, что после высадки союзников в Нормандии отвлечение германских резервов приняло критические масштабы. Но угроза и в гораздо меньшей степени сама реальность «второго фронта» стала фактором уже после того, как на Востоке миновал настоящий кризис.

Часто задают вопрос: могли ли немцы победить в войне, если бы они не совершали ошибок?

Я бы ответил так: ведь и русские тоже совершали ошибки. Не было ничего абсурднее представлять безупречную германскую кампанию против сопротивления русских, повсеместно совершавших ошибки и просчеты, или представлять, что обе стороны вели безошибочные военные действия.

Хотя я заявил, что в целом на этот период историки мало обращали внимания, все же имеется ряд важных работ, исследовавших некоторые его аспекты, и к ним я часто обращался и за фактами, и за вдохновением.

Я всегда думал о классической работе сэра Джона Уилер-Беннета о германской армии. Глубокое исследование Александра Даллина «Германское господство в России» также является отправной точкой для любой серьезной работы по этой теме. Ни один человек, серьезно интересующийся подробностями войск СС, не может обойтись без авторитетного труда Джеральда Рейтлингера. Так же, как ни одна книга о последних днях в Берлине не может не признать ценности исследования этого драматического периода, сделанного профессором Тревор-Рупером.

Я должен отдать должное полковнику швейцарской армии Лейдеррею – он первым начал изучать сложности, сопровождавшие боевые документы с Восточного фронта, – и выразить благодарность капитану Б. Лиддел-Гарту за помощь в предоставлении материалов из собственного архива. Полковник Дим из германской армии и полковник Винников, советский военный атташе в Лондоне, также оказали мне большую помощь, предоставляя необходимые документы и материалы. А Вирджиния Кайроу из издательства «Уильям Морроу и K°» самоотверженно и неустанно работала над редактированием этой книги. Историческое отделение Пенсильванского университета любезно предоставило мне микрофильмы записей совещаний, происходивших у Гитлера. Также я бы хотел выразить благодарность за содействие и коллективу Имперского военного музея в Лондоне.

Алан Кларк

Брэттон-Клавли

Часть первая

«ВОСТОЧНЫЕ МАРШАЛЫ»

Большинство из них думает только о своей карьере.

Хассель

Глава 1

СОСТОЯНИЕ ВЕРМАХТА

В воскресенье 5 ноября 1939 года к вечеру в Берлине пошел дождь. По пустынным улицам проехал одинокий черный «мерседес» без эскорта. Главнокомандующий германской армией прибыл из Цоссена в рейхсканцелярию, где по собственной просьбе должен был получить аудиенцию у Гитлера.

Генерал (тогда он был в этом звании) Вальтер фон Браухич испытывал болезненное нервное состояние – странную болезнь для командующего, армии которого недавно завершили быструю победоносную и почти бескровную кампанию. Источником его тревог был объемистый меморандум, лежавший у него в портфеле, который, как он обещал своим коллегам в Генеральном штабе, лично прочтет фюреру вслух. На этом документе стояла его личная подпись, но готовило его много людей. В нем обсуждались многие вопросы из военной сферы, и казалось, мотивом его было «рекомендовать» воздержаться от наступления на Западе этой осенью. На самом деле это была попытка в исторической ретроспективе сформулировать ультиматум, суть которого, как в политической, так и военной сфере, сводилась к утверждению верховенства армии над всеми другими правительственными органами в рейхе.

Для Браухича это было особенно щекотливой задачей. Его коллеги давно и не раз просили его заняться этим делом, но ему всегда удавалось обойти этот вопрос. Браухич был обязан своим назначением Гитлеру и встречался с фюрером чаще других военных, не входивших в непосредственное нацистское окружение фюрера. Скорее всего, у него не было особых иллюзий относительно успеха любого требования, да он мог и предвидеть, в какое неистовство придет фюрер.

Этот ультиматум объединил тех профессиональных военных в армии, которые были настроены против нацистского режима и против вмешательства фюрера в планирование и проведение военных операций. Гитлер настаивал на том, чтобы в первые три дня Польской кампании в сентябре ему показывали каждый приказ, вплоть до полкового уровня. Многие приказы он критиковал, некоторые изменял, один – касавшийся операции по овладению плацдармом в Диршау – он полностью переделал, против чего высказались все офицеры вплоть до генерал-полковника Гальдера[1], начальника Генерального штаба сухопутных войск, и, следовательно, человека номер 2 после Браухича.

Генералы, которые уже получили отпор своему традиционному требованию иметь право голоса в государственных делах, касающихся военной политики, теперь почувствовали прямую угрозу своей наиболее ревниво охраняемой сфере – деталям тактического боевого планирования. Их недовольство отнюдь не смягчалось тем фактом, что коррективы Гитлера в каждом случае оправдывались в боях. Поэтому Браухич находился (и не в последний раз) в скользком положении между единодушными протестами своих коллег и страшным гневом своего фюрера.

Гитлер, который вполне мог подозревать, что что-то затевается, принял главнокомандующего в основном конференц-зале рейхсканцелярии, под бюстом Бисмарка, а не в одном из маленьких залов, как это обычно бывало. После некоторых туманных околичностей, в атмосфере, крайне далекой от комфортной, Браухич заявил, что «ОКХ[2] будет благодарно за понимание, что оно, и только оно, будет отвечать за ведение любой дальнейшей кампании».

Это заявление было принято «в ледяном молчании». Браухич под влиянием одного из тех странных и лживых импульсов, иногда подталкивавших его (примеры которых будут приведены в книге далее), продолжал говорить, что «…наступательный дух германской пехоты сейчас прискорбно ниже уровня, который наблюдался во время Первой мировой войны» и что имели место «некоторые симптомы неповиновения, аналогичные происшедшим в 1917–18 годах».

К этому времени разговор утратил всякое подобие беседы между равными, что было традиционным атрибутом встреч между главой государства и главнокомандующим армией. Браухич так и не успел подобраться к своей главной теме. Когда замолкли его брюзгливые сетования, Гитлер начал наливаться страшной яростью. Он обвинил Генеральный штаб и лично Браухича в предательстве, саботаже, трусости и пораженчестве. В течение десяти– двадцати минут фюрер лил поток оскорблений на голову его оробевшего и ошеломленного главнокомандующего, устроив такую сцену, которую Гальдер с поистине британской сверхсдержанностью охарактеризовал как «крайне отталкивающую и безобразную».

Это было первым случаем, когда Гитлер стал оскорблять своих генералов. В последующие годы оскорбления стали происходить все чаще, длиться дольше и становиться все более «безобразными». Это было также первым и последним случаем, когда Браухич возражал фюреру. Главнокомандующий вернулся едва живым в свой штаб, куда «…он прибыл в таком тяжелом состоянии, что вначале не смог внятно рассказать о происшедшем».

Основной ошибкой Браухича – или скорее консервативных армейских генералов, посланцем которых он был, – явилась недооценка всех нюансов исторической ретроспективы. Она возникла из-за их слепоты по отношению к развитию событий, и в особенности к образованию властной структуры внутри рейха. Ибо эта структура уже перестала быть дуумвиратом, состоявшим из гражданского правительства и власти военных, но превратилась в неуклюжую пирамиду, на вершине которой стоял Гитлер. Подчиняясь Гитлеру и смертельно соперничая друг с другом, существовали четыре главные империи внутри правительства рейха и множество второстепенных, образованных вокруг определенных личностей. Чем дольше шла война, тем активнее они размножались.

Один из самых рациональных и умных людей правящего слоя, Альберт Шпеер[3], сказал: «Отношения между разными высокопоставленными фигурами могут быть поняты, только если рассматривать их стремления как борьбу за наследование Адольфу Гитлеру». Если перспектива преемничества была еще отдаленной, то нацистские диадохи[4] уже соперничали друг с другом в попытках снискать благорасположение Гитлера и расширить собственный участок власти. Результатом было то, что в дополнение к армии появилось много других властных центров, ни один из которых не был так уж необходимым, но каждым из которых манипулировал фюрер, обеспечивая внутренний баланс сил в рейхе.

Первой такой империей стала нацистская партийная машина, управляемая Мартином Борманом[5] и имеющая через него и Гесса право ежедневного доступа к фюреру. У партии имелись собственные органы печати, она контролировала народное образование, региональные правительства и ряд полувоенных организаций, таких, как гитлерюгенд. Существовала иерархия СС, руководимая Гиммлером[6] и включавшая гестапо, РСХА (Главное имперское управление безопасности), подразделения политических убийств СД и зловещих «асфальтовых солдат» (боевые части). Третья империя была личным детищем Геринга, включавшим в себя всю военную авиацию, все авиационные и прочие заводы и организацию управления четырехлетнего плана.

Офицеры и должностные лица в командовании германскими сухопутными силами не имели особого веса или авторитета. Если бы наступил критический момент, в распоряжении Гитлера оказались бы прекрасно вооруженная полиция, военно-воздушные силы, сухопутные войска и вся региональная административная машина. По мере возрастания военной нагрузки усиливалось и раздробление политического организма Германии. Образовался чуть ли не десяток первичных центров власти, служебное соперничество которых усугублялось личной враждой (Геббельс[7] ненавидел Бормана, Геринг[8]презирал Риббентропа[9] и не доверял Гиммлеру, Розенберг[10] вообще не разговаривал с Гиммлером и Кохом[11] и так далее) и которые сотрудничали между собой только в силу своей зависимости от фюрера.

Но несмотря на все вышесказанное, факт остается фактом – германское поражение на Востоке было прежде всего военным поражением. Армия оказалась не способной справиться с задачей, поставленной перед ней государством, а государство, живущее за счет меча, не могло выжить, когда меч был сломан. Главной причиной этой неспособности были постоянные трения между старшими офицерами и штабом Верховного командования сухопутных сил (ОКХ) и Верховным командованием вооруженных сил (ОКВ), возглавляемым Гитлером. Пока военные операции были повсюду успешны, эти трения не проявлялись. Но как только вермахту стало трудно, отношения между ними начали ухудшаться. Гитлер презирал генералов за их осторожность, не выносил их чувства кастовости и считал (не без оснований), что они являются единственным оставшимся потенциальным источником политической оппозиции в Германии. Со своей стороны генералы не доверяли нацистской партии из-за пролетарских корней ее вожаков и очевидной безответственности в государственных вопросах. Правда, если говорить об отдельных личностях, среди них было несколько человек, увлекшихся гитлеровскими «идеалами» в лучшую пору нацистских успехов, но под прессом неудач партии и военным было суждено претерпеть страшную поляризацию.

Итак, анализируя причины этой неспособности и трений, которые только усугубили положение, следует сначала отвлечься от чисто военных дел, от описания батальонов и вооружений, блестящих тактических ходов, храбрости в боях и стратегических ошибок, но искать ключи в истории армии в период между войнами.

Что-то произошло в германской армии. Непонятная болезнь проникла в этот мощный организм, зародившись из-за начавшейся эрозии ее способности принимать решения. В 1920-х годах армия под командованием блестящего и дальновидного Секта[12] обладала неоспоримым верховенством в качестве арбитра между государством и политикой. Но в 1930-х годах начали проявляться посторонние факторы. Частью они были технологического порядка, так как появление новых видов оружия и новых служб снижало значение организованности солдата. Но частью они имели политический характер – в виде Адольфа Гитлера, нацистской партии и ее собственных банд хорошо вооруженных головорезов из войск CA.

В этот период у Гитлера была значительная народная поддержка, но не большинство. Став канцлером, он твердо решил стать преемником Гинденбурга[13] на посту президента, а для достижения этого требовалась поддержка армии. Сама армия была заинтересована в восстановлении власти в области внутренней политики и считала, что нашла в Гитлере подходящего протеже – при условии, что он выполнит определенные договоренности. Что последовало далее? Негласный сговор, в котором каждая из сторон считала, что выиграла. Ошибочно полагая, что если поддержка армии «сделала» Гитлера, то отказ в поддержке в любой момент уничтожит его, военный министр Бломберг согласился поддержать намерение Гитлера стать преемником болеющего Гинденбурга на президентском посту. Взамен Бломберг добился от Гитлера обещания обуздать CA и «обеспечить гегемонию рейхсвера по всем вопросам, касающимся военных дел».

Оба заключили этот договор, находясь наедине в кают-компании на борту крейсера «Дойчланд», шедшего из Киля в Кенигсберг в начале весенних маневров 1934 года. Когда маневры завершились и весна перешла в лето, Гитлер не пошевелил и пальцем, чтобы выполнить свою долю обещаний. Вот тут-то многие в армии почувствовали, что нахальный канцлеришка (он занимал эту должность менее года) «ненадежен». В июне возник политический кризис, имевший гораздо больше влияния на будущее, чем на настоящее. И военным показалось (или они только сделали вид), что «единство рейха в опасности».

Опыт Гитлера в связи с кризисом никак не мог умерить его тайного решения подчинить армию как можно скорее и как можно прочнее. Как глава исполнительной власти, Гитлер был вызван Бломбергом, который встретил его на ступенях замка в Нойдеке. Военный министр был в полной форме и сразу же (стоя ступенькой выше канцлера) произнес холодную официальную речь: «…Если правительство рейха не может своими силами добиться ослабления теперешнего напряжения, президент введет военное положение и передаст управление в руки армии». Гитлеру была дана четырехминутная аудиенция у Гинденбурга, который без всякого выражения кратко повторил суть заявления Бломберга, причем Бломберг оставался стоять рядом. Затем Гитлера отпустили.

Это был последний случай, когда армия использовала реальную власть в политике Третьего рейха. Уже через десять дней нацисты продемонстрировали, что они не уступают военным в жестком применении правил, и более того, что они изменяют эти правила, как им удобно. Предупредив высшее командование армии, что против «определенных разрушительных элементов» будет предпринято «административное воздействие», и устроив дело так, что рейхсвер был приведен в состояние боевой готовности и находился на казарменном положении, Гитлер нанес удар, придав термину «разрушительный» свое собственное крайне широкое толкование. Осуществление убийств Гитлер поручил своей личной охране, чернорубашечникам СС. В 1934 году их было всего несколько тысяч, но растерянность и пассивность армии более чем компенсировали их малочисленность. А штурмовые отряды CA никак не ждали опасности от своих товарищей по оружию.

К тому времени, когда армия пришла в себя, «порядок» был восстановлен, и залитые кровью полы в тюремных подвалах начисто вымыты. CA не стало, но исчезли и почти все заметные фигуры, будь то правые, либералы или даже такие люди, как Шлейхер[14] и Бредов[15] из Генерального штаба, противодействовавшие становлению нацистской партии. С этого дня стало ясно, что, кто бы ни выступал против Гитлера, рисковал не просто своей карьерой, но и жизнью, и что появился также инструмент исполнения наказаний – части СС, и что возложение на них «полицейских» полномочий сделало их подлинными арбитрами внутренней безопасности.

В те несколько недель, пока становились очевидными масштаб чистки и угроза собственному положению, армия колебалась, не зная, что предпринять. Ее недовольство, временно поутихшее в связи со смертью старого маршала Гинденбурга, вылилось в открытое выступление на следующий год, но тут Гитлер раскрыл свой сундук с игрушками.

Провозглашение всеобщего перевооружения и военного призыва задало каждому профессиональному военному столько работы и открыло такие заманчивые перспективы, что заглушило любые желания (если они и были) заниматься политикой. В любом случае, какую цель могли бы иметь эти поползновения? Армия, по-видимому, добилась всех своих целей. Ее «гегемония в военных делах» уже была закреплена пролитой кровью, и все препоны на пути ее развития были сметены. 17 марта 1935 года Бломберг заявил во всеуслышание в День памяти героев: «Именно армия, далекая от политических конфликтов, заложила фундамент, на котором мог строить ниспосланный Богом архитектор. И этот человек пришел, человек, который своей силой воли и духовной мощью положил конец нашим разногласиям и исправил все, что не смогло сделать целое поколение».

Но если Бломберг и забыл про унизительные нотации в Нойдеке, Гитлер их помнил. Он, теперь уже фюрер, не забыл и высокомерных выходок тогдашнего главнокомандующего Фрича, и его недружелюбного отношения к СС, и его вызывающей манеры давать убежище в рядах армии политически неблагонадежным. Оба этих человека были запланированы на уничтожение, и, пока в штабе гестапо накапливался на них материал и плелась гиммлеровская паутина, Гитлер обратился к разным психологическим – собственно, даже тотемическим – уловкам, чтобы теснее привязать к себе армию. Именно в истории этого второго периода порабощения армии Гитлером были посеяны семена тех неподобающих, а то и прямо катастрофических раздоров, ставших бичом при проведении Восточной кампании.

Одной из уступок, которых добился от Бломберга Гитлер при заключении негласного соглашения, было введение нацистской эмблемы в обмундирование всех солдат. С этого времени традиционный германский орел стал держать в когтях свастику, а вскоре этот значок начал появляться все в больших масштабах – на полковых знаменах, флагах, над входами в казармы, намалеванным по трафарету на башнях танков. Какова бы ни была политическая отчужденность старших офицеров, этой мерой стремились добиться того, чтобы простой солдат связывал себя с нацистской символикой и нацистской партией. Это отождествление усиливалось и формулировкой чуть ли не вассальной клятвы, принесенной каждым военнослужащим в августе 1934 года, которая заменила старую форму присяги конституции, существовавшей в дни республики:

«Я клянусь перед Богом, что буду полностью подчиняться Адольфу Гитлеру, вождю рейха и германского народа, верховному командующему вермахта, и я ручаюсь своим словом храброго солдата всегда соблюдать эту клятву даже ценой своей жизни».

В 1937 году фортуна предоставила Гитлеру случай избавиться от Бломберга в тот самый момент, когда завершилась «разработка» Фрича. Одним блестяще подготовленным ударом Гитлер заставил повиноваться всю армию, ошеломленную и растерянную.

Военный министр позволил себе роскошь жениться вторым браком на проститутке. Эта оплошность была абсолютно не допустима этическим стандартом офицерского корпуса. Таким образом, Гитлер оказался в положении безукоризненного моралиста. В эту атмосферу сексуального скандала гестапо поспешно вбросило свое досье на главнокомандующего, обвинив его еще и в том, что тот предавался противоестественному пороку с известным баварским заключенным.

Бедный Фрич! Он не знал, как опровергнуть подобные обвинения, будучи абсолютно невиновным. Он мог лишь воспользоваться обычным для своей касты выходом – вызвал Гитлера на дуэль. Но в джунглях нацистской политики этот жест вызвал такую же реакцию, как и при распускании хвоста павлином перед питоном. Гитлер безжалостно использовал свое преимущество. Были уволены шестнадцать старших генералов (среди них Рундштедт[16], который неосмотрительно выдвинул Фрича как преемника Бломберга во время краткого интервала между отставкой первого и обвинением второго), а еще сорок четыре офицера были перемещены на другие менее значимые посты.

Но как ни унизительны были эти события, это было еще ничто по сравнению с последовавшими официальными нововведениями. По декрету от 4 февраля 1938 года три министерства, ведавшие делами вооруженных сил, были объединены и подчинены единому командующему, самому Гитлеру:

«С этого дня я лично осуществляю непосредственное командование всеми видами вооруженных сил. Прежний штаб вермахта в военном министерстве становится Верховным командованием вооруженных сил (ОКВ) и подчиняется непосредственно мне. Во главе штаба Верховного командования находится прежний начальник штаба вермахта [Кейтель]. Он имеет ранг, равный рейхсминистру. Верховное командование вооруженных сил также принимает на себя функции военного министерства, и начальник Верховного командования, в качестве моего заместителя, осуществляет властные полномочия прежнего военного министра рейха».

Организация ОКВ и последующее подчинение армии небольшому исполнительному органу, который, как видно, все сильнее подпадал под контроль фюрера и испытывал его личное влияние, были политическим приемом, и как часто бывает с мерами, целесообразными с точки зрения внутренней политики, шли вразрез со строгими требованиями боеспособности.

Это было окончательным штрихом в борьбе между гражданской властью (если так можно описать нацистскую партию) и армией. Это значило, что Генеральный штаб, уже утративший право определения «наилучших интересов рейха» и вмешательства в его внутреннюю политику, теперь оказался лишенным и своей исторической и фундаментальной прерогативы – права решать, когда и как вести войну. ОКХ по статусу было низведено до положения департамента, занятого армейскими делами и подчиненного штабу, состоящему из людей, выдвинутых и непосредственно подотчетных фюреру. Результатом стало то, что ортодоксальная процедура выработки стратегической доктрины больше не действовала. Вместо консультаций специалистов стали проводиться совещания у фюрера, которые были почти ничем не лучше аудиенций, когда Гитлер, более или менее спокойно выслушав «доклады», обрушивал на собравшихся свое уже готовое решение – директивы[17] и документы. Таким образом, огромный фонд технической экспертизы, хранилищем которого был Генеральный штаб, использовался только на уровне тактического и оперативно-тактического планирования. Основные направления военной политики, координация операций на различных театрах, даже разработка новых видов вооружения и определение приоритетов в снабжении, – все эти вопросы решались, не считаясь с мнением Генерального штаба. Отсутствовала постоянная консультативная организация экспертов, готовивших оценки и альтернативы, то есть не было никакого эквивалента комитету начальников штабов или объединенным начальникам штабов, как это существовало на Западе.

И действительно, стоило только начаться войне, как о существовании политики в военном смысле стало нечего и говорить – довольно привести слова Геринга: «Если мы проиграем эту войну, то помоги нам Бог». Цели войны, все детали и выбор времени военных действий определялись Гитлером. Если и проходило какое-нибудь обсуждение, то в нем принимали участие члены его непосредственного окружения – партийные приятели Гиммлер, Борман, Гесс и Геринг, – люди, которые могли жить той же ночной жизнью и говорить на том же языке о расе и «судьбе». Больше всего из них Гитлер прислушивался к Герингу. Но даже Геринг добился не более чем отрицательного к себе отношения, выторговав преимущественное положение для люфтваффе. А на последних стадиях войны его влияние уменьшилось, и он все реже и реже стал встречаться с Гитлером.

Нет свидетельств о том, что Гитлер когда-либо менял свои решения по вопросам стратегии, выслушав доводы своих партийных друзей или высших офицеров армии. Он нес на своих плечах всю ответственность за каждое важное решение и сам формулировал развитие стратегических целей по совокупности.

Эта способность, которую некоторые кратко именовали «интуицией», была поистине удивительной и в течение целого ряда лет непогрешимой. Рука дьявола направляла Гитлера, так же как позднее она охраняла его жизнь. Но с началом войны по мере усиления напряжения и расширения ответственности отсутствие постоянного консультативного органа начало остро ощущаться.

Примером самого серьезного и одного из самых ранних пробелов в стратегическом планировании стало положение сразу после падения Франции. Не только не существовало плана вторжения на Британские острова, но и сама директива «Морской лев» – приказ на разработку такого плана – была дана спустя месяц.

И все недостатки практики Гитлера игнорировать нормальный порядок проявлялись не только в деталях, но и в большой стратегии. Например, после кампании во Франции Гитлер приказал заменить 37-мм пушку в танке III на 50-мм L60. Однако по каким-то причинам, которые так и останутся неизвестными (но обусловленными тем, что не было постоянного органа, который бы мог проследить доведение директивы вплоть до артиллерийско-технического управления), спецификация была изменена на 50-мм L42. В результате самый удачный танк этой войны получил пушку с гораздо меньшей дальностью и начальной скоростью, чем приказал Гитлер. Но если бы все было сделано как надо, этот танк сохранил бы свое техническое превосходство по меньшей мере еще только на год.

После капитуляции Франции Гитлер одобрил предложение ОКХ демобилизовать ряд дивизий, что едва ли увязывается с его собственным планом совершить нападение в следующем году на армию, считавшуюся самой большой в мире. Единственным объяснением может быть то, что при отсутствии надлежащего контролирующего органа и процедуры этот приказ канул в небытие. Однако почти в тот же самый момент Гитлер давал директиву удвоить количество танковых дивизий в армии и поднять производство танков до уровня 800–1000 единиц в месяц. Здесь снова вмешалось артиллерийско-техническое управление, доложив, что расширение производства такого рода обойдется в два миллиарда марок и потребует дополнительно 100 тысяч квалифицированных рабочих и специалистов. Гитлер согласился на отсрочку «временно», но реорганизация танковых дивизий уже шла, так что конечным результатом стало уменьшение наполовину количества танков в каждой дивизии. Но это отчасти компенсировалось усилением их огневой мощи и постепенной заменой более тяжелого танка III на танк II. Однако танковые дивизии так никогда и не восстановили свою численность и подвижность, с которыми они начали битву за Францию. Гитлер также дал директиву на удвоение количества моторизованных дивизий, не предусмотрев условий для повышения производства транспортных единиц. В результате многие новые соединения пришлось оснащать захваченными или реквизированными грузовиками, которые оказывались ненадежными и сложными в эксплуатации в суровых погодных условиях.

Примеры такого рода можно продолжать, и это верно, что недостатки, касающиеся диапазона власти и действия начальников штабов так называемого Верховного командования, давали себя знать все сильнее в ходе войны. Но было бы несправедливо не сказать, что генералы ОКХ (как они сами подчеркивают в собственных работах по этой теме) могли, пусть и не полностью, предвидеть положение дел в большой стратегии.

У Гитлера было ограниченное, но очень ярко окрашенное восприятие истории, и он обращался к ней, черпая из нее оправдания для единоличного принятия на себя всей полноты ответственности. В Первой мировой войне (всегда доказывал он) германский Генеральный штаб в течение четырех лет беспрепятственно направлял стратегию страны и делал одну ошибку за другой: он настоял на проведении неограниченной подводной войны, ускорив тем самым вступление в войну США; он отбросил всякую надежду на сепаратный мир с царской Россией из-за того, что настаивал на учреждении королевства Польши; затем добился такого же результата в 1917 году, когда его политика в отношении Франции и Бельгии разбила все шансы на воплощение мирных предложений Папы Римского. И наконец, на нем лежит ответственность за самое катастрофическое действие в истории XX века – доставку Ленина и его товарищей из Швейцарии в Россию в пресловутом «запломбированном вагоне». Даже в чисто военной сфере германский Генеральный штаб совершал серьезные ошибки, неправильно проведя две единственные серьезные попытки разбить западные державы на поле боя. Фалькенхайн выпустил из-под контроля битву на измор под Верденом и тем самым потерял шанс вывести Францию из войны уже в 1916 году. Ослабление усилий Людендорфа в апреле 1918 года стоило так много крови и такого падения морального духа, что германские войска не смогли долго сопротивляться последующим контрнаступлениям союзников.

Когда Гитлер стал канцлером, он увидел, что ОКХ все так же щедро на советы и что его позиция характеризуется теми же двумя прискорбными особенностями, а именно: единодушием взглядов его участников и ошибочностью (как неизменно оказывалось) их оценок.

Первый экспансионистский ход, предпринятый рейхом – повторное занятие Рейнской области, – вызвал поток протестов со стороны Генерального штаба. Вначале Бек[18] предложил, чтобы вхождение германских войск сопровождалось заявлением, что этот район не будет укрепляться. Гитлер немедленно отверг это. Затем Генеральный штаб убедил Бломберга выдвинуть предложение, что посланные за Рейн войска будут отведены назад при условии, если французы согласятся отвести от своей собственной границы впятеро больше войск. Его «грубо и резко одернули». Наконец, после замеченного летаргического сосредоточения 13 французских дивизий на линии Мажино, Бек и Фрич вдвоем убедили Бломберга настоять на отводе трех германских батальонов, введенных в демилитаризованную зону. Гитлер снова отказался и снова стал прав.

Генералы пришли в замешательство. Они не претендовали на понимание всех тонкостей международной политики. Но перед ними лежали материалы по численности войск. Разве здравый смысл и простейший расчет баланса численности военных сил ничего не значил? Нет. Значила только воля, а на нее у Гитлера была монополия. «Моя неизменная воля уничтожить Чехословакию силой оружия в ближайшем будущем», – заявил он им, и все лето 1938 года шли приготовления к этой кампании, невзирая на протестующие блеяния со стороны почти каждого старшего офицера ОКХ.

Первоначальным намерением генералов-заговорщиков было вынудить главнокомандующего Браухича явиться к Гитлеру и произнести магические слова Гинденбурга и Секта: что он «больше не пользуется доверием армии». Фрич мог бы сделать это, но Браухич – никогда. Начальник штаба сухопутных сил генерал Бек в отчаянии подал в отставку. Никто из его коллег не последовал его примеру, но зато многие присоединились к заговору с целью похищения Гитлера и провозглашения военного правительства. Этот переворот планировался на тот момент, когда стало известно, что Гитлер уже назначил час «Ч» для нападения на Чехословакию. План переворота был расстроен (что изменило весь ход истории) франко-германским предательством в Мюнхене, но планировавшие переворот генералы – Вицлебен, Хельдорф, Шуленбург, Гёпнер – остались на своих местах.

В процессе снижения влияния генералитета в нем выделились два отдельных, но взаимно дополняющих элемента. В политическом отношении генералитет был обойден и шаг за шагом терял свои позиции, скатываясь под гору, все дальше и дальше от вершины власти, на которой он находился в предшествующие полстолетия. А стремительный и ошеломляющий ход событий на международной сцене дал возможность (как казалось) увидеть его как робкую клику, не способную оценить свои собственные силы и не решающуюся их использовать.

Много факторов способствовали закреплению этого состояния. Ни один из них не был значительным, если рассматривать его изолированно, но в сочетании они создали атмосферу растерянности и разочарования, сознательного своекорыстия или стремления уйти от реальности, погрузившись в узкие технические детали работы.

Трудно чувствовать симпатию к членам генералитета, ибо основной корень их недовольства заключался в отсутствии собственного морального стержня. В поведении Гитлера их возмущала не его аморальность, а его безответственность. Отсюда их склонность пятиться назад, тянуть время под любым предлогом и со стороны наблюдать, оправдался ли риск. Кроме того, успех Гитлера в урезании их индивидуальной власти был достигнут без восстанавливания против себя основной массы офицеров или затрагивания основ профессиональной эффективности, заложенных Сектом. Это значило, что те, кто хотел изменить ход событий, должны были окунуться в политику – в область, в которую они вступали уже больше не как арбитры, а как участники, отягощенные сомнениями, раздором и не отделавшиеся от застарелого презрения к штатским, из-за чего все попытки добиться согласия между этими отдельными элементами оппозиции были заранее обречены на провал.

Очутившись вне своей среды, в незнакомой стихии, генералы шли на ощупь. Некоторые активно интриговали против режима. Другие – почти все – с сочувствием прислушивались к тем, кто интриговал, жаждали приближения момента принятия решения и ждали перемен фортуны. Большинство же, включавшее в себя обе эти категории, топили свое разочарование в работе. Результатом было такое качество штабной работы и такой высокий тактический уровень, которых не добивались ни в какой другой армии мира.

Гитлер радикально исключил армию из политики, и цена, заплаченная им, вначале казалась даже меньше той жалкой уступки, которую он обещал Бломбергу на борту «Дойчланда». Но в одном важном отношении армия выстояла, не отдав своих прав. Она упорно и постоянно отказывалась от всех попыток нацистской партии вмешиваться в проведение и управление своими внутренними делами. Генералы крепко держались за свою привилегию (скорее формальную, чем реальную) быть «единственными носителями оружия в рейхе» и дважды успешно отразили попытки Гиммлера «просочиться» в армию (один раз в кампании, организованной СС, стремящейся лишить армейских капелланов их военного статуса, а второй раз – когда было предложено учредить, «по желанию», занятия по нацистской идеологии вместо отправления религиозных служб). Армия стала убежищем для недовольных режимом, чем-то вроде неоформленного братства – политически инертным, правда, но таким, где никогда не руководствовались предписаниями и «досье» СС.

Результат был в прямом смысле слова поразительным. Весь абвер (военная разведка) был пронизан диссидентством. Его глава, адмирал Канарис, и его заместители, Остер и Лахоузен, не только позволяли разным оппозиционерам свободно использовать организацию, но и сами совершили невероятное предательство – Остер предупредил военного атташе Дании за десять дней о запланированном вторжении в эту страну и в Норвегию в апреле 1940 года; то же самое он сделал в отношении Нидерландов перед нападением на эту страну.

Другой службой, возглавляемой генералом, последовательно враждебно относящимся к режиму, был отдел экономики и вооружения Верховного командования при Георге Томасе. Однако ни Томас, ни Канарис не позволяли того, чтобы их убеждения сказывались на работе руководимых ими учреждений, точно так же, как у их собратьев-офицеров собственные чувства не мешали воевать все с той же неумолимой эффективностью. «Конспираторы» (те, кто активно замышлял смену режима), пусть едва ли заслуживали на этом этапе такого названия, не испытывали никаких ограничений в подобной атмосфере. Пропуска, литеры для проезда, переводы по службе – все можно было мгновенно устроить. Они получат и своевременное предупреждение о грозящей им опасности.

Было ли это у генералов формой перестраховки? Или это было просто соблюдением кодекса офицера и порядочного человека, позволявшее им продолжать опасную практику допускать в своем присутствии бунтарские разговоры, покрывать бесконечные, иной раз просто безобразно неосторожные поступки своих подчиненных? Старшие командиры терпимо относились к подобной активности. Они слишком долго высказывали свои мнения друг другу и Гитлеру и видели, что какие-то извращенные повороты событий все время опровергают здравость их суждений. Подобно сверхконсервативным банкирам во время бума инфляции, они никак не могли заставить себя произнести надлежащие предупреждения, которые так часто приводят к разочарованиям в инвестиционной политике.

Приближалось время, когда ортодоксальность и здравый расчет должны были бы взять верх, как это было, когда суете заговорщиков предстояло превратиться в более опасное явление; но, ослепленные блеском успеха фюрера, генералы уже не смогли заглядывать так далеко вперед. Все они повторили бы слова Браухича, сказанные им после войны Отто Джону: «Я мог бы легко арестовать Гитлера. У меня было достаточно офицеров, чтобы осуществить арест. Но дело было не в этом. Почему я должен был предпринять такие меры? Это было бы действием против германского народа. Я хорошо знал от своего сына и других, что весь германский народ – за Гитлера. У них было достаточно причин для этого…»[19]

Итак, таковы были эти немощи, поразившие германскую армию. Но в тот период победной эйфории, когда начали сплетаться первые нити плана «Барбаросса», они еще не проявлялись. Генералы купались в славе и получали щедрые награды от фюрера. Ордена, пенсии, наградные, разрешения на частное строительство, поместья в Восточной Пруссии градом сыпались на них. Хассель с отвращением писал: «Большинство заняты карьерой в самом низменном смысле. Маршальские жезлы и подарки гораздо важнее для них, чем поставленные сейчас на карту великие исторические решения и моральные ценности».

Зимой 1940 года, вероятно, армия пошла бы за Гитлером, куда бы он ее ни повел, несмотря на глубоко сидевший в ней страх перед непосредственной конфронтацией с Россией. Только один старший представитель Верховного командования, адмирал Редер, как было зафиксировано в то время, был против этой кампании, а «все офицеры ОКВ и ОКХ, с кем я разговаривал, – пишет Гудериан[20], – проявляли непоколебимый оптимизм и были совершенно глухи к критике или возражениям».

Подобная позиция была по большей части результатом воздействия личности Гитлера, стратегический аргумент которого казался неоспоримым:

«…Британия возлагает надежды на Россию и Соединенные Штаты. Если Россия выпадет из картины, Америка будет тоже потеряна для Британии, потому что устранение России сильно повысит мощь Японии на Дальнем Востоке. Решение: уничтожение России должно стать частью этой борьбы – чем скорее будет раздавлена Россия, тем лучше».

И действительно, осенью 1940 года это направление стратегии было подкреплено целым рядом политических шагов на Балканах. Разногласия между двумя державами стали накапливаться так быстро, что к ноябрю советскому министру иностранных дел Молотову пришлось посетить Берлин. Происшедшая встреча, которая явилась последним обменом мнениями между этими двумя автократиями, прошла очень не гладко. Поводом для этой встречи якобы стал «дележ Британской империи как огромного обанкротившегося имения», но на самом деле эта тема почти не затрагивалась (о ней говорил только Риббентроп).

Когда Молотову намекнули, что все скрытые разногласия будут сглажены, если Россия присоединится к Тройственному союзу, он ответил: «…Для Советского Союза не достаточно соглашений на бумаге; он должен настаивать на эффективной гарантии своей безопасности». Затем русский министр начал требовать ответа на ряд деликатных вопросов. Что делают германские войска в России? А в Финляндии? Что, если Советский Союз даст гарантию Болгарии на тех же условиях, что и Германия дала Румынии? Его непреклонность была усилена «личным» письмом от Сталина, в котором русский диктатор «настаивал» на немедленном выводе германских войск из Финляндии, на длительной аренде военной базы для советских сухопутных и морских сил на Босфоре и некоторых уступках на северном Сахалине со стороны Японии. Сталин также предупредил о готовящемся договоре о взаимной помощи между Советским Союзом и Болгарией.

Весь тон ноябрьской встречи произвел глубокое впечатление на германскую армию, когда ее ознакомили со всеми подробностями. Многие, кто до сих пор считал, что дипломатическими средствами можно заставить Россию сколь угодно долго стоять в стороне, теперь резко изменили мнение и решили, что превентивной войны не избежать. Но неверно было бы утверждать, как это делают многие немецкие историки, что ноябрьская встреча ускорила, а то и даже привела к началу планирования кампании на Востоке. Она уже была назначена на весну 1941 года – самый ранний срок, когда станет физически возможно выдвинуть и развернуть всю армию. Письмо Сталина могло упрочить решимость Гитлера, и оно дало ему удобное оправдание. Но само решение было принято еще во время войны с Францией, когда он увидел, что сделали германские бронетанковые войска с французской армией.

Началом германского планирования войны с Советской Россией, как чаще всего принято считать, является 29 июля 1940 года. В этот день в обстановке строжайшей секретности в Бад-Райхенхале состоялось совещание, на котором Йодль[21] обратился к нескольким, специально выбранным «по желанию» фюрера специалистам по планированию из штаба и управления экономикой рейха. За несколько недель до этого, пока еще шла битва за Францию, Гитлер сказал Йодлю: «Я начну действовать против этой угрозы Советского Союза в тот момент, как только наше военное положение сделает это возможным». Это решение обсуждалось в ряде закрытых встреч в Бергхофе между Гитлером, Кейтелем, Йодлем и Герингом в дни после заключения перемирия. Первая директива «Операция Ауфбау-Ост» была дана в августе, причем цели ее были закамуфлированы целым букетом кодовых названий и общих мест. С этого момента по всему океану нацистской администрации стали быстро расходиться круги планирования, так что, когда новый квартирмейстер ОКХ вступил в свою должность 8 сентября, он уже нашел в своих папках «все еще неполный план операции по нападению на Советский Союз». Следующая Директива (№ 18), которая вышла в ноябре, была более ясной. В ней Гитлер писал:

«Начаты политические обсуждения с целью выяснения позиции России на данный период [в этот момент Молотов находился в Берлине]. Независимо от результатов этих обсуждений все приготовления, связанные с Востоком, согласно устным приказам, будут продолжены. Указания по ним последуют, как только мне будет представлена и мной одобрена общая концепция оперативных планов».

Менее чем через месяц Гальдер представил план Верховному командованию сухопутных сил (ОКХ), и 18 декабря фюрер в своей знаменитой Директиве № 21 поставил стратегические цели, и это, еще не рожденное дитя, зачатое летом того же года, получило от него название операция «Барбаросса».

Но хотя начало планирования пришлось на лето 1940 года, сами намерения можно проследить до гораздо более ранних сроков, до знаменитого совещания у Гитлера в Бергхофе 22 августа 1939 года. Из всех речей и выступлений в истории нацистов именно это совещание «в интимном кругу» ярче всего иллюстрирует их дьявольский характер. В этот день Гитлер ликовал: «Наверное, больше никогда не будет человека, обладающего такой властью или доверием всего германского народа, как я… Наши враги – это люди посредственные, не люди действия, не повелители. Они просто червяки». В любом случае, сказал он своим слушателям, западные державы не станут защищать Польшу, потому что этим утром Риббентроп улетел в Москву подписать пакт о ненападении с Советами. «Я выбил у них из рук это оружие. Теперь мы можем нанести удар в сердце Польши – я приказал направить на Восток мои части «Мертвая голова» СС с приказом убивать без жалости и пощады всех мужчин, женщин и детей-поляков или говорящих по-польски».

В этот момент, как рассказывают, Геринг вскочил на стол и, высказав «кровожадную благодарность и кровавые обещания… начал плясать, как дикарь»[22]. «Единственно чего я боюсь, – сказал Гитлер своим гостям, – это то, что в последний момент какая-нибудь свинья предложит посредничество». На тему будущего: «Нельзя терять времени. Война должна быть, пока я жив. Мой пакт рассчитан только на выигрыш времени, и, господа, с Россией будет то же, что я сделаю с Польшей, – мы раздавим Советский Союз».

При этом последнем заявлении эйфория от победного тона Гитлера заметно увяла, и при окончании его обращения «несколько сомневающихся [среди присутствующих] промолчали». Ибо здесь, произнесенная совершенно между прочим, прозвучала единственная непростительная военная ересь, которую по общему согласию необходимо было всегда избегать, – «война на два фронта».

Мнения военных по вопросу войны с Россией разделились почти поровну. «Прусская школа», предпочитающая наличие восточного союзника, все еще уравновешивала тех, идеологические убеждения которых определялись воображаемой стратегической необходимостью, потребностью в сырье и «жизненном пространстве». Но даже наибольшие энтузиасты не думали о нападении на Россию, пока существовал Западный фронт. Даже в «Майн кампф» это считалось бы главной ошибкой, единственным фатальным шагом, который уничтожил бы любое продвижение рейха к мировому господству. Генеральный штаб давно тревожила неизвестность в отношении веса и качества русских танков[23], сообщения о которых военной разведки вызывали такую тревогу, что обычно на них не обращали внимания, объявляя их «дезинформацией». Каждый высший офицер в германской армии в то или другое время предупреждал Гитлера об опасности нападения на Россию до тех пор, пока не будут развязаны руки на Западе, и оба – Браухич и Рундштедт – уверяли, что он давал им понять, что никогда не пойдет на это.

Но когда почти ровно год спустя эта идея начала обретать плоть и кровь в своем оперативном планировании, Гитлер мог с достаточным основанием утверждать, что Западный фронт больше не существует. Франция пала и заключила мир, а британцы были заперты на своей территории, где они бессильно зализывали свои раны. Битву за Британию, эту удивительную победу, стоившую так мало крови и столь необозримую по своим последствиям, тогда едва ли можно было вообразить – так же, как и предвидеть поражения итальянцев в Африке со всеми вытекающими из этого стратегическими осложнениями. В еще не померкшем блеске одержанной во Франции победы, при абсолютном господстве над всем Европейском континентом утверждение Гитлера, что вторжение в Россию будет не вторым, а первым, и последним, фронтом, имело под собой почву.

Как часто бывает в глобальных государственных делах, запущенный в ход процесс планирования неумолимо продолжался, в то время как окружающие обстоятельства уже изменялись по характеру и масштабам. До сих пор господствовавшее в воздухе люфтваффе встретило достойного противника. Некоторые секторы воздушного пространства Европы оказались для него закрытыми. Выяснилось, что управление операциями и технические средства для этого были не на высоте. Военно-морской флот был серьезно ослаблен из-за потерь, понесенных в Норвежской кампании. Программа постройки подводного флота отставала и была плохо спланирована – летом 1940 года имелось только 14 субмарин с запасом плавания до Килларни-Блаф на западе.

Все это затрудняло нанесение удара по Британии и делало невозможным ее покорение без долгого периода пересмотра приоритетов и тщательной подготовки. Но времени не было, или так казалось Гитлеру: «…B любой момент меня может уничтожить какой-нибудь преступник или безумец». Армия готова и непобедима. Из всех трех родов войск только она готова удовлетворить любые требования, предъявляемые германским народом. Как нелепо предположить, что этому великолепному механизму позволят остановиться; что вооруженные силы будут преобразованы по морскому образцу, чтобы сразиться с морской державой в ее собственной стихии! Господство, установленное в политике Гитлером над своими генералами, теперь было абсолютным, и он не опасался, что их военные победы, как бы поразительны они ни были, смогут угрожать этому. В самом деле, по-видимому, фюрер чувствовал, что его личная власть над армией усилится в подобной кампании с ее мощными идеологическими обертонами и будет оправдана тем неотступным вниманием, которое он намеревался посвятить ее проведению.

В 1930 году Гитлер писал: «Армий для подготовки мира не существует. Они существуют для ведения победоносной войны». И весной 1941 года вермахт являлся победоносной армией, едва ли имевшей до этого ощутимые потери; идеально подготовленной и оснащенной, прекрасно сбалансированной и согласованной боевой машиной, находящейся на вершине военного совершенства. Куда ей предстояло направиться? Чисто гравитационное тяготение, казалось, должно было направить ее против своего единственного оставшегося противника на европейской суше; повлечь ее, подобно наполеоновским армиям, также бессильно остановившимся перед Ла-Маншем, на восток, к таинственным незавоеванным просторам России.

Глава 2

МАТУШКА-РОССИЯ

Летом 1941 года Красная армия представляла загадку для западных разведывательных служб, в том числе и Германии. Ее оснащение, по всем данным, было впечатляющим (действительно, у нее было столько же самолетов и больше танков, чем во всем остальном мире), но насколько способны его применять советские командиры? Ее резервы живой силы казались неисчерпаемыми, но одна солдатская масса не имеет ценности при отсутствии надлежащего руководства, а коммунистические приспособленцы, отобранные по признаку политической надежности, будут так же беспомощны на поле боя, как дворцовые фавориты в окружении царя. Даже прирожденная храбрость и стойкость русского солдата, проявленные в ряде европейских войн, по мнению некоторых специалистов, были подорваны идеологической обработкой. «Простой русский человек», как утверждали, «будет только рад сложить оружие, чтобы избавиться от угроз и власти комиссаров».

Такие проблемы стояли перед иностранными наблюдателями в 1941 году. Следует рассмотреть три отдельных вопроса: первый – численность Красной армии, состояние боевой подготовки и ее тактическую доктрину; второй – влияние партии на ее руководство и выработку стратегии; третий – реальность советской мощи, оценивавшейся в период, непосредственно предшествующий германскому нападению.

Красная армия того времени была в основном детищем двух архитекторов, Троцкого[24] и Тухачевского[25] (обоим было суждено заплатить жизнью за свои старания). Троцкий придал форму и укрепил дисциплину этой аморфной пролетарской черни. Тухачевский разработал тактическую и стратегическую доктрины, которые, хотя и не были так революционны, как концепции некоторых британских экспертов в области боевого применения танков, тем не менее далеко опередили тогдашнее военно-теоретическое мышление в других европейских армиях. Однако в конце 1930-х годов внутренняя политика и смещение ориентации Советского Союза в балансе европейских держав привели к соответствующим (ухудшенным) изменениям в его военном положении.

Проблема обороны России обусловливалась физическими характеристиками ее западной границы и тем обстоятельством, что советские промышленные и административные центры сосредоточивались в относительно небольшой части страны – на расстоянии 500 миль от этой западной границы. Далее восточная часть этой зоны делится на две части Припятскими болотами – болотисто-лесистой местностью шириной до 200 миль, откуда берут начало большие реки европейской части России.

Кроме своего значения как препятствия вторжению, эти болота ставят задачи и перед обороняющейся стороной, ибо они делят западную зону на две части, каждая из которых требует проведения независимых действий, так как их обслуживают разные железнодорожные сети, и их защита осуществляется на разных рубежах. На фронте такой протяженности невозможно держать войска повсюду. Эта проблема всегда стояла перед русским Генеральным штабом, и теперь она усугублялась растущей концентрацией промышленности в восточной части Украины, что требовало определения приоритетов между обороной севера (обеих столиц – Ленинграда и Москвы) и юга, откуда страна получала основную долю продуктов питания, машин и вооружения.

В начале 1930-х годов маршал Тухачевский разработал концепцию ведения обороны в таких условиях, и эта схема, как ни странно, пережила своего автора, казненного по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Он предложил иметь относительно небольшое сосредоточение войск на севере, а основную массу мобильных сил поместить на Днепре, откуда они смогут угрожать правому флангу агрессора и при благоприятной обстановке предпримут быструю оккупацию Балкан.

Подобный план основывался на расчете, что чисто физические трудности преодоления больших расстояний и обеспечения вражеских войск помогут обороне столицы: противник будет втянут в широкий пустынный коридор между Припятскими болотами и укрепленным районом Ленинграда. Тогда оборона получит время для перегруппировки и выбора места для контратаки. Эта схема была первоначально задумана в контексте угрозы со стороны Польши или в худшем случае союза Польши с огрызком германской армии, оставшимся после Версаля. Но к 1935 году три новых фактора изменили масштабы этой схемы. Темп перевооружения Германии при Гитлере быстро ускорялся, в боевой подготовке главный акцент ставился на подвижность и использование танков.

В соответствии с этим было решено расширить систему укреплений на юг от Балтики до северной границы Припятских болот, и эти работы начались в 1936 году. В это время доктрина мощной обороны была прочно усвоена армиями Запада. Теория глубокого танкового удара, родившись в Англии, завоевала сторонников лишь среди небольшого числа более просвещенных офицеров германской армии. Военная же наука занималась проблемами изобретения и усовершенствования постоянных оборонительных систем, против которых противник будет биться до истощения, – систем, примером которых, если не идеальным образцом, стала линия Мажино. Многие ее детали были раскрыты русским, которые временами находились в хороших отношениях с Францией и на военном, и на дипломатическом уровнях, и для их разведки не составило труда собрать дополнительный материал от просоветски настроенных элементов среди французских военных и чиновников.

Результатом явилось то, что русским удалось создать систему, известную как линия Сталина, местами даже еще более мощную, чем ее французский прототип, потому что они начали сооружать ее несколькими годами позднее, уже располагая огромным количеством данных и опытом. Разведка ОКХ следующим образом описывает линию Сталина, после того как она была преодолена:

«Сочетание бетона, полевых укреплений и естественных препятствий, танковых ловушек, мин, болотистых участков вокруг фортов; искусственных водоемов, окружающих дефиле; полей, расположенных вдоль траектории пулеметного огня. Вся ее протяженность вплоть до позиций обороняющихся была замаскирована с неподражаемым искусством… Вдоль фронта протяженностью в 120 километров построены и размещены на искусно выбранных огневых позициях не менее десятка барьеров, тщательно замаскированных и защищенных от легких бомб и снарядов калибра 75–100 мм. Тысячи сосновых стволов закрывали окопы, которых наступающие не могли обнаружить, пока не становилось слишком поздно. На три километра позади, на участках длиной 10–12 километров, в землю на глубину более метра зарыты три ряда сосен. За этим препятствием простирается засека из деревьев, спиленных на метр от земли, верхушки которых направлены навстречу противнику и опутаны колючей проволокой. Бетонные пирамиды усиливали это заграждение».

Но хотя отдельные участки линии Сталина были практически непреодолимы, она никоим образом не являлась непрерывной полосой укреплений. Некоторые участки, а именно: вокруг Чудского озера и между Припятскими болотами и верховьями Днестра, а также подступы к ряду важнейших городов прифронтовой зоны – Пскову, Минску, Коростеню, Одессе – были надежно прикрыты. Однако укрепленные районы не имели связывающих их полос полевых оборонительных сооружений, и название «линия» в 1941 году было не более чем иллюзией, основанной на наличии ряда укрепленных районов, расположенных примерно на одной географической долготе.

Затем, после германо-советского пакта августа 1939 года и соглашения о разделе Польши, Красная армия оставила свои постоянные оборонительные сооружения в Белоруссии и продвинулась вперед на запад до рубежа реки Буг. А в июле следующего года Россия присоединила к себе Бессарабию и Буковину. Эти меры, наряду с оккупацией Прибалтийских государств на севере, отодвинули западные границы Советского Союза на сотни миль. Нога в ногу с новой географией, армия тоже ушла вперед, оставив пустыми свои прежние районы базирования, полевые склады снабжения и постоянные укрепления линии Сталина.

Сталин считал, что пространство важнее постоянных укреплений, но не учитывал, что армия не была подготовлена к маневренным оборонительным боям. Если же кто-то из командиров Красной армии не соглашался с ним, у них к 1939 году хватало ума держать свои мысли при себе. Ибо еще более сильным, чем упование на пространство, было убеждение русского диктатора, что главнейшим требованием к армии и особенно к ее старшим офицерам является их политическая надежность. Коммунизм учит, что внутренний враг – самый опасный, и в обществе настолько репрессивном, каким была предвоенная Россия, наличие трех миллионов человек под ружьем могло быть постоянным источником тревоги для режима, если бы солдаты и их командиры не были безжалостно приучены подчиняться линии партии.

Теоретически на верху иерархической лестницы стоял Государственный комитет обороны (ГКО), председателем которого был Сталин, а членами Молотов, Ворошилов, Маленков и Берия. Ему подчинялась Ставка – аналог Генерального штаба. Она номинально являлась «комитетом равных» и состояла из восьми офицеров сухопутной армии и четырех комиссаров (среди которых был Булганин), которые должны были следить за генералами. Фактически руководство Ставкой было сосредоточено в руках начальника штаба маршала Шапошникова и его заместителя генерала Жукова, которые оба непосредственно подчинялись Сталину. Ни ГКО, ни Ставка не могли вмешиваться в автократическую верховную власть Сталина, как не могли ограничить всемогущества Берии и НКВД, которые, обладая компрометирующими досье и карательными органами, через сеть комиссаров и политруков держали армию в узде. Эти последние должности были введены уже в военное время в попытке встряхнуть Красную армию от оцепенения и страха, которые овладели ею после больших чисток 1937–1938 годов.

Престиж и влияние Красной армии достигли своего апогея 22 сентября 1935 года, когда были введены знаки различия и воинские звания для командного состава. Майоры и более старшие офицеры стали неподсудны гражданскому суду, а политическим руководителям отныне вменялось в обязанность сдать экзамены по военному делу. И вершиной военной профессии стало учреждение звания Маршала Советского Союза, которое было присвоено пятерым: Блюхеру – «царю Дальнего Востока», Егорову, Тухачевскому и двум непотопляемым прихвостням Сталина – Буденному и Ворошилову.

Тухачевский был звездой среди новых маршалов. На следующий год после сентябрьского указа ему предоставили возможность много ездить по Западной Европе. В своих поездках Тухачевский вел себя с той неосторожностью, которая, если ее постоянно и старательно не сдерживать, покажется чертой национального характера. В одно и то же время он играл роль и дипломата, и кочующего военного атташе, и светского льва. Он встречался и бывал на обедах у мадам Табуи[26], и она цитировала его в своих публикациях; он встречался с генералом Миллером, главой Русского общевойскового союза. Немцам в своих лекциях он говорил, что, «…если дело дойдет до войны, Германии будет противостоять не старая Россия». Умеряя свои увертюры формальной присказкой: «Мы коммунисты, и вам не следует забывать, что мы должны и хотим оставаться коммунистами», – Тухачевский продолжал: «…Если бы Германия встала на другую позицию, ничто не препятствовало бы дальнейшему советско-германскому сотрудничеству – обе страны развивали бы дружбу и политические отношения, как в прошлом, они могли бы диктовать всему миру свою волю».

Французам, с другой стороны, Тухачевский заявлял, что ему бы «хотелось видеть расширение отношений между французской и Красной армиями». Он провел неделю в качестве гостя французского Генерального штаба и в завершение визита похвастал перед генералом Гамеленом относительно заказов на новое оборудование: «Что до меня, так я всегда получаю то, что прошу».

Вскоре ему предстояло получить то, на что в житейском смысле слова он никак не напрашивался. Ибо смерть уже встала у него за плечом так же, как и у доброй половины его коллег. Меньше чем через год после возвращения Тухачевского на горизонте появилось первое облачко, которое, как в ночном кошмаре, тут же обернулось тучей. 28 апреля 1937 года в газете «Правда» была помещена статья о необходимости каждому красноармейцу «овладевать политикой так же, как техникой», и где утверждалось, что Красная армия существует для того, чтобы «бороться с внутренним, так же как и с внешним врагом». Смысл статьи был до предела зловещим. Сталин уже решил, что пришло время провести чистку армии по тому же безжалостному сценарию, по какому в предыдущем году из партии была изгнана и уничтожена «старая гвардия», считая, что уверенность в политической надежности куда важнее риска утраты боеготовности.

Есть кое-какие данные относительно того, что русского диктатора встревожили события в Испании, где советские военные, сражавшиеся против Франко (кроме приобретения ценного тактического опыта), начали показывать зубы в конфликтах с сотрудниками НКВД.

Каковы бы ни были мотивы Сталина и собирался ли он заходить так далеко, конечная статистика чистки ошеломляет. Из маршалов выжили только Буденный и Ворошилов. Из 80 членов Военного совета 1934 года только 5 в сентябре 1938 года остались живы. Все 11 заместителей наркома обороны были уничтожены. Все командующие военными округами были к лету 1938 года казнены. 13 из 15 командующих армиями, 57 из 85 командиров корпусов, ПО из 195 командиров дивизий, 220 из 406 командиров бригад были казнены. Но наибольшую численную потерю понес офицерский корпус Красной армии вплоть до уровня ротных командиров.

Перед чисткой Красная армия представляла собой мощный, нацеленный на новые цели, прекрасно оснащенный организм. Теперь нововведения пошли черепашьим темпом; техника исчезала, «массовая армия» снова вышла на сцену как пролетарский идеал, но те выработанные рефлексы, которые могут оживлять массу и делать ее грозной силой, были уничтожены. Ее подготовка и обучение были прежде всего рассчитаны на наступательную войну. Но в отличие от немцев, которые были единственной европейской армией, с энтузиазмом относящейся к наступательной концепции, русские не усвоили учение Лиддел-Гарта и Фуллера[27] о правильном применении танков. Так, несмотря на то, что к 1941 году они накопили не менее 39 бронетанковых дивизий (для сравнения: у немцев их было 32), они не были сформированы в самостоятельные корпуса и армии, а распределены поровну для тесной поддержки стрелковых дивизий, то есть более тяжелым весом дублировали тактические принципы тесной поддержки, которую требовали от танков и артиллерии, непосредственно приданным пехоте.

Это можно объяснить тремя факторами. В самом начале 1930-х годов, в отличие от консервативно настроенных штабов западных держав, русские обращали значительное внимание на тактические и конструктивные особенности в армии Соединенных Штатов. Американцы, поздно появившиеся на сцене Первой мировой войны, были лишены тех травмирующих воспоминаний о захлебывающихся атаках на постоянные оборонительные сооружения, которые сохранились у британцев и французов. В 1918 году казалось, что применение танков мелкими группами в сопровождении пехоты при поддержке мощным артиллерийским огнем явится ключом ко всем укреплениям, какими бы сложными они ни были, если только эти два рода войск будут действовать неразрывно вместе и если танки не будут слишком обгонять пехоту. С тех пор американцы приняли идею применения танков не только в качестве щипцов для раскалывания орехов, но и в разведывательных целях, а также в качестве «кавалерии». Они создали ряд быстроходных легких танков, и один из них – «кристи» – был продан русским[28]. Но несмотря на то что американцы на ощупь шли в правильном направлении, они никогда по-настоящему так и не усвоили самой сути концепции применения танков, какой ее видел Лиддел-Гарт и развил Гудериан – тяжелой, сбалансированной силы, на гусеничном ходу, движущейся не для разведки, а для нанесения мощного удара и развития успеха. В соответствии с этим русские постепенно создали «танковый парк», где были машины, исключительно пригодные для маневренной танковой войны (в 1932 году они также купили у Британии шеститонный танк «виккерс», на основе которого они создали свою серию танков Т-26), но они оставались верны наступательному принципу, который отвергал – если вообще рассматривал – радикальную идею самостоятельных операций, выполняемых отдельным родом войск.

В 1937 году ряд русских офицеров был откомандирован в качестве советников в республиканскую армию Испании, и там они смогли наблюдать проверку этих принципов на практике. За исключением условий уличного боя везде оборона взламывалась неумолимым давлением сбалансированных сил танков, пехоты и артиллерии. «Железное кольцо Бильбао» – рубеж по реке Эбро, – казалось, могло вызвать только задержку, но никогда остановку. Генерал Павлов, специалист по применению танков, бывший в Испании (и который был расстрелян в первые недели войны за некомпетентность), доложил Сталину и Ворошилову: «Танк не может выполнять самостоятельную роль на поле боя», – и советовал распределить танковые батальоны для поддержки пехоты.

Затем Финская кампания зимы 1940 года показала, что наступление, хотя и здравое по замыслу, не должно быть безрассудным в выполнении. Недооценивая храбрость и приспособляемость обороняющихся, русские попытались обойти постоянные оборонительные сооружения у озера Ладога, применив широкое и глубокое движение в обхват фланга на севере. Однако колонны Красной армии, вброшенные в глубь финской территории, были окружены и уничтожены. Затем, на втором этапе войны, обнаружилось, что постоянные оборонительные сооружения финнов на Карельском перешейке удавалось разрушать постоянными атаками танков и пехоты, действовавших в тесной связке.

Таким образом, игнорируя в каждом случае влияние местных условий, русские пользовались своим опытом для формулирования доктрины генерального наступления, как «парового катка», включающего в себя все роды войск. В сущности, эта доктрина отражала их традиционную военную позицию, по-современному приодетую с помощью новейшей техники. Эта позиция прочно основывалась на личном опыте двух полководцев, на которых ляжет главная ответственность за руководство Красной армией, когда наступит момент германского нападения. Маршал Шапошников, начальник Генерального штаба с 1937 года, был привлечен для планирования конечных этапов атаки на линию Маннергейма. Начальник штаба сухопутных сил генерал Жуков был назначен после печальной зимы 1939/40 года, и он тоже столкнулся с «финским вопросом» в тот самый момент, когда ортодоксальная массовая тактика стала наконец приносить результаты. Более того, назначение Жукова во многом определялось его успехом в самом важном военном конфликте до нападения Германии, в котором участвовала Красная армия, а именно в сражениях на Халхин-Голе против японцев в предшествующем году[29]. Эта дорого стоившая операция была проведена с мастерством и не отличалась особой оригинальностью; и хотя танки использовались расточительно (у Жукова их было почти пять сотен), победа, очевидно, была достигнута за счет стойкости и жестко соблюдаемого взаимодействия между всеми родами войск, особенно с артиллерией.

Но русским нужно было учиться – и учиться очень быстро, – если они хотели выжить в войне против мобильных, прекрасно подготовленных германских танковых войск с их огромной огневой мощью. Для Красной армии дело осложнялось тем, что ее диспозиции в Восточной Европе в начале германского нападения были до нелепости уязвимы. Это был результат компромисса в продолжающемся скрытом разногласии между некоторыми высшими генералами и Сталиным.

Жуков согласился с тем, что было бы желательно занять западные территории, чтобы предвосхитить вторжение немцев, но он хотел сделать это, используя легкое прикрытие, и, пересмотрев план Тухачевского, разделить стратегический резерв между Киевом и районом Новгород – озеро Ильмень на севере.

Летом и осенью 1940 года казалось, что Жуков сделает по-своему, так как в Польше только 14 русских дивизий, в Бессарабии 7, тогда как около Новгорода образовался район значительного сосредоточения войск. Там находилось более 20 дивизий, из которых 8 были танковыми. Но после Венского арбитража и все возрастающих признаков германского проникновения на Балканы характер сосредоточения войск был изменен. Это смещение акцентов стало ускоряться и приобретать большие масштабы зимой, после того как отклонение Гитлером письма Сталина от 27 ноября, как казалось, сделало конфликт между двумя державами неизбежным.

Результатом стало то, что к весне 1941 года диспозиции русских напоминали карикатуру на прежний план Тухачевского – войска сбились в кучи на новой границе, подготовить которые к обороне они не успели, а коммуникации к районам баз стали слишком растянутыми.

Действительно, есть определенная параллель, но в гораздо большем масштабе, между положением армии русских и той обстановкой, когда в мае 1940 года французские и британские армии оставили свои собственные позиции и очертя голову устремились в Бельгию, навстречу интервенту. Здесь объяснением, однако, были мотивы, далеко не такие возвышенные, как желание оказать немедленную помощь маленькому союзнику. За зиму 1940/41 года численность войск в новгородском районе сосредоточения снова уменьшилась, но произошло соответственное увеличение (20 стрелковых дивизий, 2 кавалерийские дивизии и 5 бронетанковых дивизий) на финской границе. Были сформированы две отдельные группы армий (по норме на весь район полагалась одна, из ленинградской группы армий), которыми командовали генералы Мерецков и Говоров. Этот факт, в сочетании с некоторыми высказываниями Молотова, зафиксированными в протоколах Берлинского совещания, заставляет задуматься, что русские готовились к возобновлению своего нападения на Финляндию летом 1941 года.

Еще большее сосредоточение войск в районе между Лембергом (Львовом) и верхним Прутом частично явилось расширением первоначального плана Тухачевского, а частично средством усиления руки России в интенсивной силовой политике, которая осуществлялась на Балканах. Ибо, по мнению Сталина, на Балканах было бы возможно дальнейшее аннексирование, если бы Германия глубже увязла на Западе или в Средиземном море. Когда Стаффорд Криппс представил Сталину обширные данные о германском плане (полученные от Гесса), русский вождь посчитал, что это дезинформация, разделяя взгляды Ворошилова о том, что «у нас есть время сыграть роль могильщика капиталистического мира – и нанести ему сокрушительный удар».

Результатом этого расхождения во мнениях между Ставкой и ГКО стало крайне громоздкое и неустойчивое размещение русской армии. К середине мая 1941 года вне границ 1939 года находилось около 170 дивизий или более 5/7 всей численности вооруженных сил страны. Они распределялись по пяти военным округам – Ленинградским, Прибалтийским, Западным, Киевским и Одесским. Из командовавших ими генералов трое – Попов, Тюле-нев и Павлов, – даже если бы они и выжили после первых отчаянных дней боев и карательных отрядов, были бы обречены на забвение.

Но хотя Красная армия находилась в невыгодном положении из-за этой уязвимой дислокации и ей предстояло тяжело пострадать из-за неуклюжего, нерешительного и неумелого руководства, она была более чем ровня немцам в области снабжения. У нее имелись недостатки, а именно в медицинской службе и радиосвязи, но в главном – в численности танков (более семи тысяч в передовом районе) и полевой артиллерии – русские имели превосходство.

Существовало три типа дивизий: стрелковая (пехотная), состоявшая из трех полков, каждый по три батальона, и одного резервного полка из двух батальонов; кавалерийская, из четырех полков по два батальона; и бронетанковая дивизия. На более поздних этапах войны появились отдельные моторизованные стрелковые дивизии, но в 1941 году пехота не имела моторного транспорта и зависела от обозов на конной тяге. Единственной моторизованной пехотой являлась та, что была придана бронетанковой дивизии. В каждой стрелковой дивизии имелась своя артиллерия на колесной и гусеничной тяге, на которой перевозились и боеприпасы. Стрелковые дивизии снабжались и своими танками, но по большей части это были французские машины 20-х годов. Танки Т-34 предназначались только для танковых дивизий.

Кавалерия отнюдь не была анахронизмом и приносила огромную пользу. Рекрутируемая из казаков и калмыков, – людей, проводящих всю жизнь в седле, – она отличалась исключительной маневренностью. Их готовили к сражениям как пехотинцев, но они использовали своих лошадей для переходов на огромные расстояния по бездорожью и для буксировки своей легкой артиллерии и минометных плит. Они умели мастерски скрываться и рассеиваться. «Советская кавалерийская дивизия, – ворчал Манштейн, – может пройти сотню километров за ночь – да еще по касательной к оси коммуникации». Им не было цены в условиях маневренных боев, а их мохнатые низкорослые киргизские лошадки из Сибири выдерживали температуры до тридцати градусов ниже нуля.

Значение кавалерийских дивизий усиливалось еще и их статусом единственных подвижных частей, способных действовать с любой степенью самостоятельности. Ибо, следуя рекомендации Павлова, в 1939 году бронетанковые дивизии были раздроблены, и их наличный состав распределен в виде бригад по всем пехотным армиям. Хотя в ряде случаев была сохранена дивизионная организация, расчленение бригад на «тяжелые», «средние» и «разведывательные» означало конец бронетанковых войск как отдельного рода войск.

Затем, после успехов германских танковых дивизий в Польше и Франции, начались сперва вялые, затем бешеные усилия начать переформирование танковых бригад обратно в танковые дивизии. Но этот процесс начался только к лету 1941 года, и у русских командиров не было времени ознакомиться с задачами использования крупных танковых соединений. Тем не менее количество развернутых танков было в своей совокупности огромным (некоторые специалисты считают, что общее количество танков в Красной армии в начале кампании доходило до 20 тысяч), а их равномерное распределение обеспечило регулярные стрелковые дивизии огневой мощью, по меньшей мере равной германскому эквиваленту.

В России, как и в Германии, взаимоотношения армии и государства носили деликатный характер. В обеих странах перед диктатором стояла проблема дисциплины личного состава и подчинения его своим политическим целям. В обеих странах это было достигнуто, но совершенно различными путями, что в свою очередь имело далеко идущие последствия. Гитлер взял верх над своими генералами искусным маневрированием и через несколько лет добился их исключения из области политики, где до этого они целых полвека правили, как арбитры. Затем подкупами, лестью, запугиванием он переключил их энергию и опыт в единственную область – обеспечение высокой боеготовности.

Но русский офицерский корпус не был изолирован, он был раздавлен. После чисток Красная армия стала покорной до идиотизма; преисполненной чувством долга, но не имеющей опыта; лишенной политического веса или притязаний ценой утраты инициативности, склонности к эксперименту и нововведениям. Остается вопросом, не исчез ли также их врожденный патриотизм, первобытная любовь к матушке-России, которая заставляла их предков, живших при еще более варварских и тиранических режимах, чем сталинизм, подниматься на борьбу и побеждать захватчиков? Ибо эта любовь, и сила воли, и фатализм, и эта способность переносить невероятные страдания – все эти чисто русские качества потребуются в полной мере в первые ужасные недели после нападения Германии.

В начале 1941 года разведывательный отдел ОКВ оценивал численность русских как «не более чем» 200 дивизий. После войны Гальдер сказал: «Это было грубой недооценкой, эта цифра была ближе к тремстам шестидесяти». На самом же деле первая цифра была гораздо более вероятной; просто советская мобилизационная машина была прекрасно отлажена, и еще до конца июля под ружье поставили свыше одного миллиона человек. В таком огромном достижении большую помощь оказал Осоавиахим, в котором состояло 36 миллионов членов, из которых 30 процентов были женщины. Это была общенациональная полувоенная организация, которая «обучала людей основам гражданской обороны и рукопашного боя. В клубах имелись отделения местной противовоздушной обороны, авиации, подготовки парашютистов, партизанских кадров и даже военных собаководов. На них возлагалось разминирование и сбор оружия и имущества в тыловой полосе».

Гитлер не принимал во внимание подспудную силу подобной организации. Он верил, что советская военная машина настолько пропитана коммунизмом, неуверенностью, подозрительностью и наушничеством и так деморализована чистками, что не может действовать надлежащим образом. «Вам нужно только пнуть дверь, – сказал он Рундштедту, – и все гнилое строение рухнет».

Кажется странным, что этот столь ортодоксальный взгляд на разлагающее влияние политики на военную систему высказывает Гитлер, с его безграничным презрением к профессиональным солдатам и вечным превознесением долга перед партией над требованиями совести. Но какова бы ни была его логика, он просмотрел один очень важный фактор в своей оценке потенциала русских. Теперь вермахт имел перед собой противника совершенно иного сорта, не похожего на мягонькие нации Запада. «Русский солдат, – сказал Крылов, – любит воевать и презирает смерть. Ему приказано: если ранен, притворяйся мертвым; жди, пока не подойдут немцы; выбери одного и убей! Убей из винтовки, штыком или ножом. Вцепись ему в горло зубами. Не умирай, не оставив рядом с собой труп врага»[30].

Глава 3

ВООРУЖЕННОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ

«Обремененный тяжелыми заботами, обреченный на месяцы молчания, я, наконец, могу говорить свободно. Германский народ! В этот момент идет наступление, по своему масштабу сравнимое с величайшими, которые когда-либо видел мир. Сегодня я снова решил вручить судьбу и будущее рейха и нашего народа нашим солдатам. Да поможет нам Бог в этой борьбе».

Обращение Гитлера ко всей нации было прочитано Геббельсом по радио в семь часов утра 22 июня. Четырьмя часами ранее ослепляющие вспышки залпов шести тысяч орудий озарили небо на Востоке, и ошеломленные русские оказались в хаосе огня и разрушения. Пограничники, пробужденные лязгом и грохотом гусениц танков и выбежавшие полуодетыми в дыму из казарм, замертво падали под огнем. Немцы на своих артиллерийских позициях то и дело перехватывали одно и тоже послание: «Нас обстреливают. Что делать?»[31]

Какой страшный момент в истории! Лобовое столкновение двух величайших армий, двух самых абсолютных систем в мире. Ни одна битва в истории не может сравниться с этой. Даже первые тяжеловесные содрогания августа 1914 года, когда по всем железным дорогам Европы мчались эшелоны с мобилизованными или последний обессиленный удар по линии Гинденбурга спустя четыре года. По численности участников, весу выпущенных снарядов, протяженности фронта, накала боев такого дня, как 22 июня 1941 года, больше не будет.

Русская оборона была совершенно не согласована и на этой стадии зависела от инициативы – где ее осмеливались проявить – местных командиров и от инстинктивной стойкости передовых частей, которые, ни на что не надеясь, стояли насмерть малочисленными группами в недостроенных укреплениях. Даже тогда, когда бои бушевали уже в течение трех с половиной часов, когда по германскому радио прославляли «величайшее наступление, какое видел мир», приказ советского командования предписывал: «…Войскам атаковать силы противника и уничтожать их на участках, где они нарушили государственную границу, но до особого распоряжения границу не пересекать».

Были запрещены полеты советских ВВС над Финляндией и Румынией.

Немцы разделили свои силы на три группы армий: «Север» – под командованием фельдмаршала Риттера фон Лееба; «Центр» – фельдмаршала фон Бока, и «Юг» – фельдмаршала Герда фон Рундштедта. В соответствии с порядком развертывания, который так успешно использовался в Польше и Франции, бронетанковые силы были обособлены от пехоты и сосредоточены в четыре независимые группы под командованием молодых, энергичных и умелых танкистов – Клейста, Гудериана, Гота и Гёпнера. По-видимому, такое разделение сил (против которых вскоре была создана эквивалентная русская диспозиция) соответствовало трем целям – Москва, Ленинград и Украина, и это предположение вошло в историю как ориентир для измерения успеха германской стратегии. Но на самом деле «общий замысел» директивы «Барбаросса» был географически не определен. В очень расплывчатых выражениях говорилось о задаче достичь рубежа от Архангельска до Каспийского моря, но зато было ясно сказано, что первичная цель является исключительно военной:

«…Уничтожение основной массы Красной армии, находящейся в европейской части России посредством смелых операций, включающих глубокие вклинивания танками в первом эшелоне; предотвращение отхода боеспособных элементов в глубь России…»

Танковые войска должны были дробить Красную армию, а наступавшая вслед пехота и артиллерия – заставлять ее сдаваться. Гитлер не собирался сражаться за города Советского Союза или вести в них бои, и многие генералы в штабе соглашались с ним. Битва за Францию была выиграна ударом в направлении Ла-Манша, а не Парижа.

Как будет видно дальше, эта формула несла в себе семена будущих осложнений. Часто бывали трения между командующими танковыми соединениями, считавшими, что вся Россия уже у их ног, и мечтающих о движении к сверкающим куполам обеих столиц, и пехотой, не выходящей из боев с массами упорных русских войск в тылу, которая считала, что танки должны приостановиться и помогать им. Эти трения вызвали ряд локальных тактических ошибок и постепенно заразили все Верховное командование нерешительностью, из-за чего в начале осени произошел ряд командных кризисов. Но в июне бесспорным казалось то, что все условия директивы выполняются с буквальной точностью.

В самом важном центральном секторе, где 800 танков 2-й танковой группы скапливались у Буга, оба моста южнее Брест-Литовска, целые и необороняемые, попали с ходу в руки немцев. К северу от города 18-я танковая дивизия, используя свои бронемашины, специально загерметизированные для операции «Морской лев» (планировавшееся вторжение в Англию по морю), форсировала реку и через болотистую местность нанесла удар по главным оборонительным сооружениям русских на левом берегу Лесной. С каждой минутой продвижения танков все глубже и возрастания дальности огня германской артиллерии толчки, потрясавшие русский фронт, ощущались все сильнее и чаще, и к середине дня главные секторы передовой обороны русских стали разваливаться со скоростью горной лавины.

Во второй половине дня, когда до защитников стали доходить первые конкретные приказы, постепенно зашевелилось командование на уровне корпусов и дивизий. Но настоящего усилия к сосредоточению не было – просто все части, группировавшиеся по границе, видимо, сбились вместе насколько могли и двинулись в лобовое столкновение с немцами. В это же время люфтваффе завершило свою работу по бомбардировке ближайших советских аэродромов, и теперь в их авиаприцелах появились войска противника в маршах сближения. Дороги были разбиты и изрыты пулеметным огнем; танковые парки взорваны; склады ГСМ подожжены; тысячи обезумевших раненых лошадей неслись, не разбирая дорог. Это был классический трафарет блицкрига, перенесенный на огромное полотно.

Кроме выигрыша благодаря внезапности, немцы обеспечили себе громадное преимущество в численности и огневой мощи в пунктах, выбранных для танковых прорывов. План Гальдера использовал всю танковую мощь германской армии в этих начальных атаках, разделив ее на четыре танковые группы, целью которых являлось раскрыть с первого же удара оборону русских, затем, маневрируя на этой территории, изолировать и уничтожить отряды Красной армии первого эшелона. На карте видна эффективность достигнутой степени сосредоточения.

На севере три танковые дивизии (свыше 600 танков) и две пехотные дивизии имели полосу наступления шириной менее 25 миль. Против них находилась одна слабая 125-я стрелковая дивизия. В центре, где группа армий Бока играла роль Schwerpunkt (острие копья, точка максимального сосредоточения), имелись две группы танков под командованием Гота и Гудериана, состоявшие из семи дивизий общей численностью почти 1500 танков. Против них была одна полная стрелковая дивизия (128-я), полки из четырех других дивизий и танковая (22-я) дивизия, недоукомплектованная машинами и находившаяся в процессе реорганизации и формирования. На Южном фронте против двух советских стрелковых дивизий наступали шесть пехотных дивизий в тесном взаимодействии с 600 танками. Неудивительно поэтому, что, как писал немецкий лейтенант из 29-й моторизованной дивизии, «…русская оборона могла сравняться с рядом стеклянных теплиц» и что к полудню 22 июня головные части всех четырех германских танковых групп уже неслись по сухим неповрежденным дорогам России, слыша за собой замирающий гул артиллерийской канонады.

Эти «разведывательные отряды» являлись смешанными группами мотоциклистов, бронеавтомобилей и бронетранспортеров на полугусеничном ходу, которые на прицепе везли противотанковые пушки; иногда их поддерживало небольшое количество легких или средних танков Т III. По дорогам они шли со скоростью около 25 миль в час. Сразу за ними двигалась вся остальная масса танков, имевших непрерывную радиосвязь с командирами и готовых развернуться в боевой порядок, если голова колонны будет атакована. Еще дальше к хвосту находился «сандвич» из механизированной пехоты, дивизионной артиллерии и снова пехоты. Вся колонна, развернутая в расчлененный походный строй, занимала дистанцию от семи до десяти миль, однако к вечеру 22 июня все головные танковые дивизии ушли далеко из полосы боевых действий и вторглись в территорию на глубину своей почти удвоенной колонны.

Самое глубокое вклинивание на севере осуществил 56-й корпус Манштейна, который перешел через границу Восточной Пруссии на рассвете и до восхода солнца захватил мост у Эйраголы через долину реки Дубисы, совершив пятидесятимильный прыжок вперед. В центре наступления колонны Гудериана после обтекания Брест-Литовска соединились, овладели Кобрином и Пружанами и преодолели рубеж Днепровско-Бугского канала.

Но уже до наступления сумерек 22 июня стали заметны кое-какие отличия от предшествовавших военных кампаний. Подобно некоему доисторическому ящуру, пойманному сетью, Красная армия отчаянно боролась, и по мере рефлекторного пробуждения наиболее удаленных частей тела все с большим эффектом. До этого дня немцы всегда наблюдали, что окруженный противник ложился и умирал: начиналось сокращение периметров фронта, втягивание флангов, иногда были слабые попытки вырваться из окружения или контратаковать, но затем следовала капитуляция. Стремительность и глубина танкового вклинивания, присутствие в воздухе самолетов люфтваффе и прежде всего великолепная координация всех родов войск создали вокруг немцев ореол непобедимости, которого не было ни у одной армии мира со времен Наполеона. Странно, но казалось, что русские этого не знали, как и не подчинялись правилам из военных учебников.

Реакция окруженных частей в каждом случае была энергичной и агрессивной, что ставило немцев в тупик и мешало ликвидации очагов сопротивления. Целые дивизии русских собирались вместе и двигались прямо в наступление, «идя на звук выстрелов». В течение дня пустели танковые парки, когда одна бригада за другой пополнялись топливом и боеприпасами и с лязгом уезжали, чтобы быть уничтоженными, едва успев появиться в поле зрения германских артиллеристов. К полудню новые самолеты советской авиации, прибывшие с аэродромов в центре России, начали появляться над полями боев, хотя «это было просто детоубийство – они летели, путаясь в тактически невозможном строю». К этому времени запрет Сталина на полеты над германской территорией был снят, и русские бомбардировщики (в массе избегнувшие первого удара люфтваффе благодаря более удаленному от границы расположению своих баз) послушно взлетали в соответствии с уже устаревшим оперативным планом. Свыше 500 бомбардировщиков было сбито. 23 июня застрелился генерал-лейтенант Копец, командующий группой бомбардировщиков. Не прошло и недели, как командующий авиацией на Северо-Западном фронте генерал Рычагов был приговорен к смерти за «изменнические действия» (то есть за то, что понес поражение). В первые два дня русские потеряли свыше 2 тысяч самолетов – беспрецедентный уровень потерь. Самая сильная (численно) авиация в мире была фактически уничтожена за 48 часов.

Результат такой внезапной потери прикрытия с воздуха был бедственным для приграничных армий. До конца года русским пришлось сражаться, имея лишь минимальную поддержку своих военно-воздушных сил, и они быстро приноровились к такому трудному положению. Но за эти первые трагические дни хаоса и окружения, когда не поступало приказов, не было центрального руководства, ничего более конкретного, чем постоянные инструкции, «…нападать на врага, где бы и когда бы он ни встретился», потери стали десятикратными из-за «слепоты» разведки и уязвимости на марше.

Пока немецкие танки мчались вперед по равнине, к целям, отстоящим на расстоянии 70 миль, происходила медленная поляризация среди русских армий, оставленных в Польше. Подобно гигантским кедрам, продолжающим стоять и после того, как их корни подрубили, они смело встречали атаку, исход которой был предрешен. В первые недели кампании четыре главные «битвы на уничтожение» расчистили путь германской армии, которая смогла теперь вступить в европейскую часть России и дойти до Днепра.

Идиотская диспозиция приграничных армий оставила Павлова со слабым центром (носившим в первые десять дней название Западного военного округа) и чисто номинально равной численностью по пехоте. Что касается танков, то о сравнении сил не было и речи, потому что против него находилось почти 80 процентов от общего количества германских танков, включая танковые группы Гёпнера, Гота и Гудериана.

У Павлова было три армии – 3-я, 10-я и 4-я, вытянутые в линию от латвийской границы к Влодаве, на краю Припятских болот. В непосредственном резерве он имел пять механизированных корпусов, которые были равномерно распределены и целиком заняты подготовкой к усвоению того неожиданного «поворота кругом», который проделало высшее командование Красной армии в отношении применения бронетанковых войск.

Гёпнер слегка задел правый фланг русской 3-й армии в первый же день, проделав широкую брешь между ней и Прибалтийским военным округом, через которую с невероятной скоростью хлынул 56-й танковый корпус Манштейна. Русские контратаки во второй половине дня оказались направлены против всей мощи 4-й танковой армии, быстро разрушавшей фланги бреши, и увяли под ее огнем. К ночи три русские стрелковые дивизии были полностью уничтожены – живая сила, артиллерия, штабная организация, транспорт, – а еще пять дивизий зализывали раны. Половина танков Павлова была потеряна в страшном хаосе первого послеполуденного боя. 14-й механизированный корпус, сосредоточенный в районе Пружаны – Кобрин, настолько пострадал от германских бомбардировщиков, что он так и не смог двигаться; 13-й, находившийся ближе к месту столкновения, вступил в бой к шести часам вечера, но нехватка горючего, поломки и неподходящие боеприпасы[32] свели к минимуму их результат, так как бригады вступали в бой малыми силами, часто идя друг за другом и повторяя ошибки.

В течение ночи Павлов попытался оттянуть назад остаток своих танковых сил из 10-й армии, превращая 6-й и 11-й механизированные корпуса и 6-й кавалерийский корпус в отдельную «ударную силу» под командованием своего заместителя генерал-лейтенанта И.В. Болдина, и 23 июня приказал атаковать южный фланг германского клина. Вполне вероятно, что эти приказы не дошли в эту первую страшную ночь; возможно также, что командующий 10-й армией генерал-майор К.Д. Голубев не пожелал получать их в незашифрованном виде, так как давление на его собственный фронт усиливалось. Во всяком случае, на следующее утро на месте был только 11-й механизированный корпус. И 6-й, и кавалерийский корпуса находились еще в пути, растянутые во всех направлениях, неукомплектованные и уязвимые. Утром на них совершила налеты германская авиация, и в особенности кавалерия дорогой ценой заплатила за свою задержку. В результате в течение 24 июня армии Павлова ничего не предприняли, чтобы закрыть брешь.

Тем временем командующий Прибалтийским военным округом (теперь переименованным в Северо-Западный фронт) сосредоточивал все оставшиеся у него танковые силы, и после полудня 23 июня все они (равные по суммарной численности трем дивизиям) были брошены в атаку на юго-западе от Шауляя. Весьма сомнительно, что можно было закрыть эту брешь, даже если бы эта атака была проведена одновременно с группой Болдина. При бездействии Болдина она была обречена на провал, потому что сразу наткнулась на сосредоточенные силы 41-го танкового корпуса Рейнгардта, развертывавшегося для атаки на Ковно (Каунас). На следующий день, 24 июня, Болдин тоже осуществил атаку, но бомбежка на марше и разобщенность действия тоже лишила его успеха. К этому времени Северо-Западный фронт, потерявший свои танковые войска, быстро разваливался, а сохранившиеся армии отступали к Риге, открывая подходы к Двинску (Даугавпилсу). К 24 июня Манштейн вклинился на 100 миль, достигнув Вилькомира (Укмерге); 25 июня он был уже в виду Двинска; 26-го он вступил в него, после того как мотоциклисты 8-й танковой дивизии захватили важный мост через Двину в тот момент, когда часовые возились с взрывчаткой.

Теперь коридор шириной почти 100 миль у своего входа вел прямо к Ленинграду. За пять дней немцы покрыли половину дистанции, отделявшей их от «колыбели революции».

Стремясь закрыть брешь и восстановить контакт с распадающимся Северо-Западным фронтом, Павлов продолжал кое-как выводить дивизии из района 19-й армии на север, чтобы поддержать слабеющую 3-ю армию. Это открыло Минск и оставило несчастного командующего 4-й армией генерал-майора A.A. Коробкова без поддержки на обоих флангах. Если бы русские могли знать, что угроза Ленинграду была ничто по сравнению с той, что нависла над 4-й армией! Центр Коробкова находился под давлением Клюге, с севера он был отрезан 3-й танковой группой Гота, а в его левый фланг вклинивалась 2-я танковая группа Гудериана. За три дня Гудериан прошел 100 миль на северо-восток к Слониму, вместе с Готом затягивая петлю вокруг всей массы советской пехоты и танков, которые Павлов оставил на позиции. 25 июня 26-й танковый корпус овладел Лесной и приблизился на 50 миль к Слуцку; 26 июня утром 66-й танковый корпус занял Барановичи, прошел за день почти 60 миль и к ночи вошел в Столбцы. 27 июня этот корпус покрыл оставшиеся 50 миль до Минска, где сомкнулся с южной частью клещей Гота, став непосредственно позади Слонимского очага сопротивления, и таким образом осуществил одно из самых знаменитых наступлений в истории танковых войск.

На юге Красная армия оборонялась лучше, хотя ценой страшных потерь в живой силе и материальной части. Фронтом командовал генерал-полковник М.П. Кирпонос (командовавший Киевским военным округом), и силы, которыми он располагал, были гораздо значительнее, чем у его коллеги на севере – незадачливого Павлова.

Главный германский удар был направлен через относительно узкую брешь между южным краем Припят-ских болот и отрогами Карпат. Здесь Рундштедт, командующий группой армий «Юг», сосредоточил всю 1-ю танковую армию (генерал-полковник фон Клейст) и 6-ю армию (фельдмаршал фон Рейхенау), а также 17-ю армию (генерал-полковник фон Штюльпнагель). На более протяженном фронте за Прутом и вниз до побережья Черного моря имелась только одна германская армия, а именно 11-я (генерал фон Шоберт), усиливавшая большую смешанную группу армий венгров и румын. Эти последние не сильно торопились в наступление, не представляя большой угрозы.

Поэтому у Кирпоноса были развязаны руки, и он мог сосредоточиваться против Клейста и Рейхенау. У него были четыре стрелковые армии[33], три механизированных корпуса в непосредственной поддержке (22-й, 4-й и 15-й), один (8-й) в резерве, находящийся на 250 миль глубже на территории, и два в «стратегическом резерве» в Житомире (19-й и 9-й). Но все эти мощные силы тратились на мелкие, разрозненные контратаки, и из-за трудностей осуществления командования и неопытности старших офицеров Красной армии в руководстве танковыми соединениями это крупнейшее сосредоточение русских танковых сил на востоке утратило свой ударный потенциал до того, как возникла действительно критическая фаза в сражениях на юге. 22 июня Кирпонос вызвал все три механизированных корпуса из резерва с целью сосредоточить их северо-восточнее Ровно и организовать наступление вместе с 22-й дивизией (уже находившейся там на позиции) против левого фланга Клейста. В действительности же 22-й механизированный корпус был втянут в бой в первый же день и уничтожен. 15-й механизированный корпус, атаковавший с юга, тоже остановился перед противотанковой завесой немцев. Несмотря на такое серьезное уменьшение количества танков, Кирпонос продолжал стойко держаться, но к тому времени, когда 8-й механизированный корпус завершил свой форсированный марш, обстановка настолько ухудшилась, что он один был с ходу послан в бой. Снова русские танки понесли большие потери, хотя лучшая боевая дисциплина и более современное оснащение (некоторые полки были перевооружены танками Т-34)[34] помогли корпусу устоять. Когда из Житомира наконец прибыли 9-й и 19-й корпуса, положение уже было таким отчаянным, что их сразу направили в бой – с половиной первоначально запланированных сил. Неопытные экипажи русских танков, изнуренные четырехдневным маршем и непрерывными бомбежками с воздуха, не могли противостоять уверенным ветеранам 1-й танковой армии, которые знали, как сосредоточиться, когда рассеяться, когда не открывать огня и как выбирать местность. Много русских танков были подбиты, другие угодили в германские засады или заблудились. Одна дивизия вслед за своим корпусным комиссаром заехала в болото, и все танки пришлось бросить.

Однако, если со стороны русских обстановка казалась отчаянной, немцы были совершенно озадачены стойкостью противника. «Руководство войсками противника, находящимися перед танковой группой «Юг», – ворчал Гальдер, – поразительно энергичное, его непрерывные фланговые и фронтальные атаки причиняют нам тяжелые потери». И снова, на следующий день: «Приходит ся признать, что русское командование на этом фронте довольно хорошо знает свое дело».

По крайней мере, Кирпонос, не жалевший ни жизней, ни техники, ухитрялся обеспечивать существование фронта. Но его дни были сочтены, ибо севернее Припятских болот русские армии уже разваливались. Повсеместные отказы средств связи ухудшали передачу различных приказов. Войска связи, радиосвязь, проводная связь – ничего не работало как следует. Шоссейные и железные дороги были перепаханы бомбежками; некоторые части теряли на маршах до половины своей численности.

Только машина Осоавиахима на местах исправно действовала, непрестанно выбрасывая все новые контингента призывников в соответствии с планом мобилизации. Этих бедных парней 1919-го, 1920-го, 1921 годов рождения, со следующими за ними еще более молодыми кадрами, свозили со всей России в медленно движущихся товарных поездах и выгружали как можно ближе к линии фронта, если позволяла германская авиация. Они выбирались из теплушек, в гражданской одежде, со своими фанерными чемоданами и трогались в путь пешком, к мобилизационным центрам, до отказа забитым такими же, как они.

На огромной ничейной территории Белоруссии, которой суждено было через неделю, через несколько дней быть завоеванной врагом, выживали самые приспособленные. Несколько комиссаров и смелых и предусмотрительных командиров Красной армии работали днем и ночью, формируя свежие части из невооруженных солдат, отставших от своих частей, возвращавшихся из отпуска и служивших в гарнизонах. Уничтожались учреждения, поджигались склады, возводились временные оборонительные сооружения, скот и птицу забивали или угоняли на восток. Над всем этим бдили тыловые отряды госбезопасности НКВД с пулеметами наготове, чтобы «прекращать панику… и предотвращать неразрешенное отступление». 28 июня Коробков был увезен в Москву и расстрелян за трусость. За ним последовал Павлов, вместе со своим начальником штаба Климовским и начальником связи Григорьевым.

Приграничные армии гибли в боях, а в тылу формировались новые, с новыми командирами. Чтобы ускорить сосредоточение войск, русские превратили все главные железнодорожные линии к западу от Днепра в дороги с движением в одном направлении, в обратную сторону неслись только паровозы, чтобы забрать новые составы. Это поставило в тупик германскую разведку.

Реакция Гальдера была типична для всех немцев, столкнувшихся лицом к лицу с необычайной расточительностью русских в бою. Вначале у немца был восторг: считал головы врагов, измерял пройденные мили, сравнивал со своими достижениями на Западе и пришел к выводу, что победа уже за углом. Затем недоверие: такие безрассудные траты не могут продолжаться, русские, бесспорно, берут на пушку, через сколько-то дней они выдохнутся. Затем какая-то щемящая тревога: бесконечное, бесцельное повторение контратак, стремление отдать десять русских жизней за одну немецкую, необъятность территории, ее пасмурный горизонт. Некий немецкий полковник Бернд фон Клейст пишет:

«Германская армия, сражающаяся с Россией, подобна слону, напавшему на армию муравьев. Слон затопчет тысячи, может быть, даже миллионы муравьев, но в конце концов их количество одолеет его, и он будет обглодан до костей».

Различия наблюдались также и в манере сражаться. Манштейн описывает, как в самый первый день ему показали тела немецкого патруля, который был отрезан от своих, – они были «зверски изуродованы»; и советскую практику «поднимать руки вверх, как бы сдаваясь, и хвататься за оружие, как только наша пехота подходила достаточно близко, или… притворяться убитыми, а затем стрелять в наших солдат, как только они повернутся спиной». Уже 23 июня Гальдер жалуется на «отсутствие захватов больших групп пленных», 24 июня – что «упорное сопротивление отдельных русских частей поражает», 27 июня – снова неудовольствие из-за «удивительно малого количества пленных». Трещины в моральном состоянии русских, которые появятся той осенью (и также внезапно исчезнут), были еще где-то глубоко под поверхностью.

Все это сразу почувствовала на себе немецкая пехота, непосредственно соприкасавшаяся с противником. Но над экипажами танков сияло солнце. В течение первых нескольких дней казалось, что это – как летняя кампания на Западе, когда мимо их мощных машин пролетали мирные деревни с их ошеломленными обитателями, выглядывавшими из окон и дверей. Однако вскоре это сходство стало исчезать. Многие моторизованные дивизии были пополнены трофейными французскими грузовиками, и они начали ломаться на плохих дорогах. Запасные части пришлось доставлять по воздуху, так как долгие дороги, оставшиеся за танковыми бросками, были опасны и уязвимы для бродячих отрядов «окруженных» русских. «Несмотря на пройденные нами расстояния, – писал капитан из 18-й танковой дивизии, – не было того чувства, как во Франции, что мы – в побежденной стране. Вместо этого сопротивление, всегда сопротивление, как бы оно ни было безнадежно. Где-то одна пушка, где-то кучка людей с винтовками… один раз из дома у дороги выбежал парень, в каждой руке по гранате…»

29 июня, записав в своем дневнике итоги продвижения за день, Гальдер заключает:

«На этот раз, наконец, наши войска вынуждены сражаться в соответствии с уставами. Это в Польше и на Западе им можно было вольничать, а здесь это не удастся».

Эта запись дышит чуть ли не удовлетворением. Как будто лучший выпускник Академии Генерального штаба, довольный, что теперь правила войны начинают брать свое.

30 июня был день рождения Гальдера, и для ОКХ это стало поводом для праздника. Спустившись в столовую, начальник Генерального штаба увидел украшенный стол и младших офицеров, выстроившихся с поздравлениями, а также «коменданта штаба в сопровождении караульного с букетом полевых цветов». Гальдер прочел телефонные сообщения из штаба группы армий и объявил, что все новости удовлетворительны. Русские отступали, а сообщения люфтваффе с Южного фронта говорили о дезорганизованных колоннах по 3–4 человека в ряд. Из 200 сбитых накануне самолетов большинство было старого типа, бомбардировщики-монопланы ТБ-3 с верхним расположением крыла, подтянутые с учебных аэродромов центральной части России. Очевидно, противник наскребывает последние крохи.

Как парадоксально думать об этих щепетильных, безупречных штабных офицерах в своих самых парадных мундирах ради этого дня, сидящих за накрахмаленной скатертью и обменивающихся чопорными шутками. Эти люди находились в нервном центре германской военной машины на востоке. Каждый день они обрабатывали доклады, которые свидетельствовали о все возрастающей человеческой агонии – людях, умирающих от ран и жажды, разгромленных и подожженных деревнях, забиваемых животных, разделенных семьях, увозимых в рабство. Они уже слышали, что Гитлер говорил о своих намерениях по отношению к русскому народу, о его отказе соблюдать Женевскую конвенцию по отношению к военнопленным, о его приказе относительно «комиссаров», о его желании сровнять с землей Ленинград. Они знали также, что такое нацистская оккупация: все они воевали в Польше и видели своими глазами ужасающее поведение отрядов СД. Но такова способность человеческого мозга – выбрасывать из головы все жуткое и, подобно школьникам, веселиться на дне рождения своего начальника.

Браухич, или ObdH[35], как его дружески называл Гальдер, пунктуальный как всегда, прислал красные розы и землянику к столу. Когда Гальдер поблагодарил его по телефону, главнокомандующий сообщил ему захватывающую новость. Гитлер решил лично посетить штаб ОКХ. Он прибудет к чаю. Заразившись идиллической атмосферой празднования у Гальдера, Браухич добавил (покривив душой), что визит фюрера «в основном связан с вами». Затем стали поздравлять и другие доброжелатели, вплоть до фанатической нацистки, фрау Браухич, визгливо прокричавшей в трубку: «Хайль Гитлер!»

В течение дня распад русского фронта все усиливался. На участке Кирпоноса, в единственном месте, где оборона еще держалась, доблестный 8-й механизированный корпус больше не мог сражаться. Потеряв почти все свои танки, Кирпонос отдал приказ на отход к позициям на старой советско-польской границе. На севере войска Павлова были в состоянии полного развала, окончательно подточенные рядом контратак, которые по своей непродуманности и расточительности могли соперничать разве что с более поздними действиями Буденного на Украине. В центре масса советских войск попала в окружение под Слонимом и Минском, и теперь казалось, что германские танки могут беспрепятственно передвигаться везде. После восьмидневных боев основная масса советских сил, находившихся на границе, была расколота, и в соответствии с директивой «Барбаросса» ОКХ приказало овладеть переправами через Днепр.

Гитлер прибыл к чаепитию, и адъютант СС принес большой серебряный графин со сливками. После осмотра карт на стенах фюрер уселся за стол, и разговор – если так можно назвать осторожные поддакивания бессвязным монологам фюрера – перешел на «глобальные предметы».

После некоторого ворчания относительно германских колоний в Африке (возвращение Того «несущественно») Гитлер начал с непривычным благодушием развивать тему «европейское единство после войны». В Англии для него еще были некоторые надежды. Особенно, записал Гальдер, вероятность смещения Черчилля консерваторами с целью предотвратить социалистическо-коммунистическую революцию в стране. Фюрер был в прекрасном настроении. Некоторым присутствующим это могло напомнить случай, произошедший почти за год до того, как он сплясал какой-то победный танец в Компьенском лесу.

В эти первые безмятежные дни побед, когда вся кампания, казалось, почти завершилась, Гитлер в счастливой расслабленности погружался в мечты о колониальном Востоке. Теперь на самом деле представлялось, что самые фантастические нацистские видения – миллион квадратных миль и славянские рабы, управляемые расой господ, – вот-вот воплотятся в реальность. Гитлер представлял себе гибрид Британской Индии и Римской империи: «Появится новый тип человека, настоящие повелители… вице-короли».

Но реальность, так стремительно созревающая в области военных достижений, прискорбно отставала в сфере управления. Качество «вице-королей» было далеко от однородности, ибо, когда министерствам было предложено выделить в соответствии с квотами гражданских чиновников для аппарата управления на Востоке, они увидели в этом желанную возможность освободиться от личных недругов, назойливых педантов и всяких бездельников.

Результатом стало пестрое и случайное сборище гауляйтеров, крейсляйтеров, чиновников из Трудового фронта и большого числа руководителей CA всех мастей, которые заняли высокие посты в гражданской администрации, прослушав несколько вступительных лекций, прочитанных сотрудниками Розенберга в нацистском учебном центре в Крёссинзе.

Вся эта сборная команда номинально была подчинена своему шефу, Розенбергу. Фактически туда, особенно в высшие эшелоны, проникли личные представители высших нацистов, твердо решивших отхватить себе собственные империи из восточной территории, пока дела идут хорошо. Кроме Розенберга, наиболее упорными и жадными соперниками были Борман и Гиммлер, но иногда вмешивался (хотя потом все реже и реже) рейхе-маршал Геринг, который обосновывал свои притязания ответственностью, возлагаемой на него «четырехлетним планом».

Собственные взгляды Розенберга были изложены в апреле в длинном меморандуме. Часть этого документа – малопонятная и несвязная болтовня, но суть его можно понять из следующего абзаца:

«Цель нашей политики поэтому представляется мне лежащей в таком направлении: поддержать, разумно и с учетом нашей цели, стремления к освобождению всех этих народов и дать им образоваться в определенных государственных формах, то есть нарезать государственные образования из этой огромной территории… и настроить их против Москвы с тем, чтобы освободить Германский рейх от восточной угрозы на веки веков».

Этот план под названием «Стены против Московии», может быть, и отвечал кое-каким романтическим устремлениям Гитлера, вызывая у него в воображении легионы, стоящие на страже на границе с царством варваров, но фюрер все же отверг идеи Розенберга, во всяком случае, на политическом уровне. С характерной брутальной логикой Гитлер заявил:

«Малые суверенные государства больше не имеют прав на существование… Дорога к самоуправлению приводит к независимости. Нельзя поддерживать с помощью демократических институтов то, что приобретено силой».

Его собственный взгляд, который он выразил на печально знаменитом совещании 16 июля, на будущее оккупированного Востока, был таков:

«В то время, как немецкие цели и методы должны быть скрыты от мира в целом, все необходимые меры – расстрелы, депортации, и т. п. – мы примем и можем принять в любом случае. На повестке дня следующее.

Первое: победить.

Второе: править.

Третье: эксплуатировать».

Иногда трудно понять, почему Гитлер вообще выбрал Розенберга в качестве главы министерства восточных территорий или официально одобрял его планы. Но это нужно рассматривать в контексте, не связанном с восточной политикой рейха, а исходя из борьбы личных интересов, создающей трещины во всей нацистской иерархии. Развивая свои аналогии с Римской империей, Гитлер, вероятно, понимал, что единственной угрозой его собственному положению в будущем – будущем германского владычества, действенного и никем не угрожаемого, над половиной земного шара – могут быть наместники провинций, «сверхмогущественные субъекты», которым дают слишком много воли в создании своих собственных империй. Действительно, оценка, данная Офеном Борману, может быть приложена априори и к Гитлеру:

«Он предпочитал полоумного восточного министра умному; тупоголового министра иностранных дел – знающему; размазню-рейхсмаршала – твердому человеку».

После Гитлера двумя самыми влиятельными фигурами в рейхе были Гиммлер и Борман. Каждый считался прямым наследником фюрера, и каждый видел в безграничном потенциале Восточной империи средство склонить чашу весов в свою пользу. Их соперничество и их личная взаимная неприязнь лежат в корне всех несообразностей восточной политики, когда вначале один, а за ним другой использовали сбитого с толку Розенберга, как возмущенного поросенка, мечущегося между ними, пока они подставляли ему подножки, доводили его политику до абсурда или использовали ее для достижения своих далеко идущих целей.

Главная слабость Розенберга заключалась в том, что у него не было своего личного круга избранных. Борман же располагал CA, хотя и обезглавленной чисткой 1934 года, но все еще сильной, обозленной и опытной в политике и администрации. С первого дня образования Ostministerium (министерства восточных территорий) на него давили две силы – Гиммлер, желавший полностью стерилизовать его, и Борман, пытавшийся заполнить все высшие посты своими ставленниками. Еще в апреле 1941 года начались переговоры между СС и ОКХ относительно действий отрядов СД в тылу наступающих войск. Гиммлер немедленно ускорил темп переговоров и попытался превратить их в договоренность с армией о том, что она остается неоспоримым хозяином в передовой полосе, а «СС самостоятельным корпусом, ответственным за новый порядок на Востоке… СД станет авангардом будущих комиссариатов». В последний момент армия испугалась и начала пятиться назад – «эти требования должны быть отвергнуты», решительно записал в дневнике Гальдер. Борман, пронюхавший об этой схеме, убедил Гитлера «обсудить это дело со всеми, к нему причастными», но не на общем совещании, а наедине с каждым.

Когда очередь дошла до Бормана, он предупредил Гитлера, что договоренность между СС и армией приведет к возникновению «такой силы, которая неуместна и, может быть, даже опасна для партии». Розенберг рассматривал это дело более с формальной стороны и, в отличие от Бормана, отнюдь не молчал, а высказывал свою точку зрения любому, кто его слушал. Гитлер отбросил эту схему, хотя и оставил «полицейские дела» на СС, а Гиммлер начал считать причиной своего поражения двуличие Розенберга.

Гиммлер в раздражении, ничего не подозревая, жаловался Борману:

«То, как Розенберг подходит к этому вопросу, снова делает бесконечно трудным работать с ним, как человек с человеком… не говоря о том, чтобы быть его подчиненным, бесспорно, самое трудное дело в партии».

В восторге от своей «победы», переполняемый манией величия Розенберг начал претендовать на право «одобрять все назначения персонала СС на Востоке». Как только началась кампания и стала увеличиваться завоеванная территория, отношения между различными лагерями настолько ухудшились, что Гитлеру пришлось созвать еще одно совещание (16 июля). Гиммлера на нем не было, но Геринг, Розенберг и Борман рьяно участвовали, и произошли некоторые некрасивые сцены, особенно когда дело дошло до выбора людей в уже существующие комиссариаты или региональные губернаторства. Объявленная в конце директива фюрера требовала передачи завоеванных регионов от военных властей гражданской администрации, «как только они будут усмирены». Компетенции армии, СС и четырехлетнего плана должны были быть определены отдельными соглашениями, и следовало надеяться, что «…на практике этот конфликт между различными участниками будет очень скоро разрешен».

На практике, однако, ничего не разрешилось, только определились кандидатуры комиссаров. Например, на СС возлагалась конкретная ответственность за «полицейскую безопасность» на Востоке, и согласно пункту второму рейхсфюрер (Гиммлер) был уполномочен «давать директивы по вопросам безопасности» подчиненным Розенберга. Чтобы обеспечить соблюдение своих привилегий и возможность иметь информацию о любом поводе для их расширения, Гиммлер назначил в качестве «офицера связи» в министерство восточных территорий Рейнгарда Гейдриха, своего наиболее надежного заместителя и одну из самых зловещих фигур в нацистской партии.

Результатом этих свар было то, что нацистской машине было суждено управлять Россией на основе почти полного дробления ответственности – на уровнях и политики и личностей. Единственное соображение, которое все они могли разделять, было высказано министром Баке[36], говорившим о «русском… который… переносил бедность, голод и притеснения в течение столетий. У него привычный желудок; следовательно: никакой ложной жалости!».

Наместником Белоруссии (центрального сектора фронта), осуществлявшим гражданскую власть в тылу группы армий Бока, стал Вильгельм Кубе, бывший член рейхстага от нацистской партии, который со временем после прихода Гитлера к власти был выдвинут в администрацию Восточной Пруссии, но чье скандальное поведение привело к его «отставке» перед началом войны. Однако к концу июня его назначили в Минск, где он максимально пользовался своей «вице-королевской» властью. Кубе пришел в восторг, увидев, что многие из белорусок «блондиночки и голубоглазые, как арийки». Он также высоко отзывался о водке и местном пиве. Для своего комиссариата он нашел великолепное здание и нанял в услужение крестьянских девушек[37].

Штаты администрации, в отличие от штаб-квартиры, состояли из убогого персонала – вчерашние писаря и полицейские офицеры, выпускники ускоренных подготовительных курсов, ошалевшие от власти и совершенно не годные для работы. На практике указания Кубе часто игнорировались его же подчиненными.

Другим обстоятельством, раздражавшим Кубе, было постоянное вмешательство СС в сферу его юрисдикции и манера, с которой они ставили себя выше гражданских или военных законов. У них была особенная склонность к «секвестрации» золота и серебра в любом виде, а их огульная жестокость по отношению к гражданскому населению уже начинала плохо сказываться. Типичным для каждого дня в Слуцке было прибытие отряда СД в черных мундирах, которые вытаскивали и увозили всех евреев… С неописуемой жестокостью их выводили группами из домов. По всему городу слышалась стрельба и трупы убитых евреев (и белорусов также) грудами лежали на нескольких улицах. Кроме этого, с евреями и белорусами обращались с ужасной грубостью на глазах очевидцев и «обрабатывали» их прикладами винтовок.

В другом случае в самом Минске один раз СД взяли около 280 гражданских лиц из тюрьмы, привели их ко рву и расстреляли. Так как ров не был заполнен, вытащили еще 30 заключенных и тоже расстреляли… включая белоруса, которого полиция задержала за нарушение комендантского часа… Расстреляли и 23 квалифицированных польских рабочих, присланных в Минск из генерал-губернаторства (то есть Польши), чтобы уменьшить нехватку специалистов, но их разместили в тюрьме за отсутствием мест для ночлега.

В этом случае протест Кубе дошел до Розенберга, затем в надлежащие сроки добрался до Ламмерса[38], председательствовавшего в жалком органе германского правосудия. Суть дела усматривалась не в преступлении против гуманности (конечно!), а в нарушении административного порядка:

«Оно крайне негативно не учитывает границ ответственности, возложенных на меня фюрером, в управлении оккупированными восточными территориями».

Но когда приговор Ламмерса наконец дошел до Гейдриха, представитель СС просто отмахнулся от него: «Казни были вызваны опасностью эпидемии».

Тем не менее Кубе продолжал жаловаться. СС не только подрывали его авторитет в управлении территорией, издавая собственные указы, но и наносили удар по экономике, проводя бесконечные массовые убийства:

«Без ремесленников-евреев просто невозможно обойтись, так как они необходимы для обеспечения хозяйственной деятельности».

Вся эта неурядица усугублялась Герингом, рьяно расширявшим собственную административную сеть и обнаружившим, что его уже опередил Гиммлер. По всей европейской части России СС «реквизировали различные промышленные и торговые предприятия». Вынужденный действовать через продажную скрипучую машину комиссаров рейха и не имея собственных войск (вскоре он исправил это упущение), Герингу пришлось выйти из игры, делая, насколько он мог, хорошую мину[39], но нечего и говорить, каково было влияние этого тройственного соперничества в грабежах и убийствах на управление оккупированной территорией.

На Украине Геринга обслуживали лучше, потому что на совещании 16 июля комиссаром был назначен его выдвиженец Эрих Кох. Розенберг бешено протестовал против такого выбора, считая, не без оснований, что вся его тонкая и безумная схема расовой дискриминации окажется под ударом из-за человека, который уже был известен как заведомый садист и нечистоплотный администратор[40]. «Восточный министр» также учитывал тесную личную дружбу между Кохом, Борманом и Герингом и возможное образование того прямого канала связи с фюрером, которым будет пользоваться его (номинальный) подчиненный.

Действительно, Кох соглашался с Герингом, что «самым лучшим было бы перебить всех мужчин старше пятнадцати лет на Украине и затем послать туда племенных жеребцов из СС», и эти двое вошли в неофициальную сделку с Гиммлером касательно того, что у СС будут развязаны руки в связи с программой истребления. Взамен Геринг будет получать экономические ресурсы и «общую добычу».

Кох начинал карьеру в качестве железнодорожного служащего в Рейнской области (и люди, имевшие несчастье когда-то пытаться проехать по Германии или Швейцарии с недействительным билетом, могли с трепетом наблюдать его дальнейшее возвышение). Под покровительством Геринга он поднялся до гауляйтера Восточной Пруссии, и этот титул остался за ним, даже когда он «получил» Украину. У него были собственные представления о правительстве в колониальном стиле, и он любил расхаживать с хлыстом в руке. Он убедил Геринга изъять некоторые районы Белоруссии и леса вокруг Белостока из общей дележки, происшедшей в первые недели германского наступления, и присоединить их к своему доминиону, после чего Кох стал часто хвалиться тем, что он «первый ариец, правящий империей от Черного моря до Балтийского». Смысл его деятельности был сформулирован Гиммлером:

«Подобно пленке жира на бульоне, на поверхности украинского народа есть тонкий интеллектуальный слой; уберите его, и масса, лишенная лидеров, превратится в покорное и беспомощное стадо».

Розенберг постоянно боролся с таким отношением, но его подводили предатели и некомпетентные чиновники в собственном ведомстве, а также периодические размолвки с Гитлером. После одной такой сцены Розенберг жаловался:

«Своими различными замечаниями, обращенными к офицерам ОКВ, Кох дает понять, что обладает привилегией прямого обращения к фюреру и вообще, что он намеревается править, не обращая внимания на Берлин [т. е. министерство восточных территорий]…»

Аналогичные замечания о том, что политику определяет он, делались и моим сотрудникам… Я ясно сказал ему, что существует определенный порядок субординации…

Гитлер согласился принимать Коха «только в моем [Розенберга] присутствии».

Однако это было ничего не значащей уступкой, потому что Кох всегда мог почти мгновенно добиться доступа к Гитлеру через Бормана, который сам лелеял личные планы «строительства империи» через назначенцев. Борман вдохновил Коха обнародовать обращение, где говорилось, что рейхскомиссар является единственным представителем фюрера и правительства рейха на вверенной ему территории. Все официальные органы рейха должны быть поэтому подчинены рейхе-комиссару.

Бедный Розенберг! В тот момент, когда он сцепился в схватке с Кохом, его отвлекло вмешательство с новой и неожиданной стороны. Ибо он увидел, что его принципы были подхвачены и шумно развиты еще одной организацией, которая последней примазалась к делу, но тем не менее желала получить свою долю добычи и власти.

Этот последний самозванец был не кем иным, как министром иностранных дел рейха Иоахимом фон Риббентропом. В недели, предшествовавшие началу «Барбароссы», Риббентроп поспешно собирал разных «экспертов» и лидеров эмиграции в своем ведомстве на Вильгельмштрассе. Их целью было выявление и вдохновление сепаратистских движений в России, независимо от того, были ли они националистическими (прибалтийцы, белорусы, галичане и так далее) или просто «антибольшевистскими». Наиболее цивилизованным из этих «экспертов» слыл бывший германский посол в Москве граф Вернер фон дер Шуленбург[41], который считал, что окончательный статус Украины может быть установлен только после завершения войны: «В качестве возможного решения [я] предполагаю сильную автономию Украины в пределах Российской Федерации или, при некоторых условиях, независимую Украину в конфедерации Европейских государств».

Это, конечно, было единственной политикой, которая могла бы в полном смысле слова решить проблему «умиротворения» в тыловых районах и прочно включить оккупированные территории в работу на помощь воюющей Германии. Риббентроп настаивал на этой формуле отнюдь не из-за ее очевидной справедливости и гуманности, а потому, что считал: через несколько недель война закончится и через несколько месяцев весь мир будет лежать у ног Гитлера. Тогда единственной задачей министерства иностранных дел будет само превращение в аппарат, который политиканствовал бы в области национальных отношений, а с другими странами играл в «дипломатию», в которой последнее слово всегда оставалось бы за самим Риббентропом[42].

Именно это чувство, ставшее убеждением, что война кончится через неделю или около того, определяло позицию каждого, имевшего отношение к управлению оккупированной Россией в 1941 году. Не было причин опасаться возмездия, не было преграды на преступное потакание своему корыстолюбию или страсти к крови, садизму или «блондиночкам». Только Розенберг, полубезумный от тщеславия, продолжал развивать свои планы разделения и очищения рас в своем королевстве, и как раз потому, что теории Риббентропа и Шуленбурга были слишком близки его собственным схемам и несли прямую угрозу заменить их, он зубами и когтями противостоял им.

После нескольких месяцев переписок, экстренных и тайных подступов к фюреру, сложных, а временами и фарсовых маневров[43] все возрастающего накала Розенберг добился своего. Гитлер послал за Риббентропом для конкретного разговора. Министр возвратился в Берлин и объявил своим ошеломленным приспешникам: «Все это ерунда, господа! В военное время с вашими сентиментальными угрызениями ничего не достигнешь».

Это решение было продиктовано директивой фюрера, гласившей: «Министерство иностранных дел не должно заниматься странами, с которыми мы воюем». Досье на всех эмигрантов в Берлине были возвращены Розенбергу и в должное время попали в руки Гиммлера, который бросил большинство упомянутых в них лиц в концентрационные лагеря.

Итак, такова краткая история той единственной политики, которая могла бы дать значительный выигрыш для немцев на оккупированном Востоке. Она возникла из соображений не справедливости, а необходимости, и была отброшена, потому что, если исходить из ближайших интересов, она была не столь необходима, сколь неудобна. Розенберг считал отказ от нее своей личной победой, и если она и была ею, безусловно, она была для него последней. Но даже и тогда едва ли бы он успокоился, услышав частное мнение Гитлера:

«Любой, кто разглагольствует о внимании к местным жителям, метит прямо в концентрационный лагерь… Мое единственное опасение это то, что министерство восточных территорий попытается цивилизовать украинских женщин».

Пока министерство восточных территорий было занято отражением атак узурпаторов из МИД, Кох усиливал свою хватку на Украине. Казни совершались ежедневно – если этот термин, с его обертонами законности наказания, можно было бы приложить к треску пулеметов и кое-как забросанным массовым могилам, спутникам террора, – и каждую ночь грузовики СС колесили по улицам, собирая «подозрительных». Порки (обычно до смерти) были приметой правления Коха, и их проводили «в целях устрашения» в публичных местах – на площадях и в парках. В эти первые недели оккупации еще не было систематического плана эксплуатации. Это стало просто развлечением для немцев, «соскребанием глазури с пирога». Но со стороны местного населения не было и сопротивления, достойного называться этим словом. Однако в этой оргии садизма и бесправия не требовалось никакого пророческого дара предвидеть, как Розенберг объяснял в одном из своих посланий к Коху:

«Существует прямая опасность того, что, если население поверит, что власть национал-социализма будет оказывать еще худшее действие, чем большевистская политика, неизбежным следствием явится возникновение актов саботажа и образование партизанских банд. Славяне склонны к заговорам в таких случаях…»

В отличие от режима на Украине и в Белоруссии власть, установленная в прибалтийских провинциях, на северном конце фронта, казалась спокойной. Лозе, комиссар, был прежде всего немецким бюргером. Он любил вкусно покушать, и это чрезмерное увлечение вызывало его частые отлучки для лечения на курортах. Когда же он был на месте, внимание к мелочам поглощало его целиком. Он испускал «потоки указов, инструкций и директив на тысячах страниц». Объемистая переписка шла между Ригой – местонахождением Лозе – и четырьмя генеральными комиссариатами по самым пустячным административным делам. Был установлен контроль за ценами на металлические колечки для гусей с головами и без таковых, живых и битых. Был выпущен указ о «максимальных ценах на тряпье» с разницей в десять пфеннигов за один килограмм для светло-коричневой и темно-коричневой вискозы. Даже таблички «Не курить» должны были иметь личную подпись Лозе.

Отношение комиссара к «подданным Остланда» было резюмировано в следующем году в обращении к своим служащим:

«Пока народ остается мирным, с ним нужно обращаться пристойно».

Более того, Лозе держался принципа наследования: «Я работаю не для себя. Я работаю так, чтобы мой сын, который только что родился, мог когда-нибудь возложить на свою голову наследственную герцогскую корону».

Эта политика имела два результата. Во-первых, промышленные мощности Остланда давали рейху гораздо больше необходимой в военное время продукции, чем другие, потенциально более богатые области, где управление осуществлялось с ненужной жестокостью и притеснениями. Хотя и здесь работе на войну мешала баснословная коррупция и неэффективность – ведь для мелких и крупных немецких бизнесменов открылся «охотничий сезон», и они строили свои частные промышленные империи, прибегая к «конфискации» и «лицензированию», а затем используя их для производства и продажи «предметов роскоши» (как, например, детских колясок), которые были запрещены в более жестко организованной экономике рейха.

Вторым результатом было то, что партизанское движение никогда не являлось местной опорой для Красной армии, как потом стало в других частях России. В Эстонии, Латвии и Литве население переживало войну в состоянии молчаливой покорности, умеряемой в последующие годы опасениями возмездия со стороны Красной армии после ее возвращения.

Пока тыловые районы подчинялись этому режиму – смеси террора, некомпетентности и порабощения, – германская армия продолжала свой галоп по степям. 1 июля Гудериан перешел Березину у Свислочи силами 4-й танковой дивизии, а на следующий день 18-я танковая дивизия отвоевала плацдарм выше по реке у Нового Борисова и вошла в город одновременно с танками 14-й дивизии на правом фланге Гота. Но личные трения, неразлучные с некомпетентностью у гражданской администрации, отнюдь не были новостью при проведении военных операций даже на этой ранней стадии. От этого порока в особенности страдала группа армий «Центр».

Первичным источником этих осложнений были трения между Гудерианом и К л ю г е. До этого Клюге командовал 4-й армией в Польше (когда у Гудериана был корпус) и во Франции (и снова Гудериан был только командиром корпуса). Теперь Клюге все еще командовал 4-й армией, а его бывший подчиненный командовал самым острием клина в составе группы армий Бока, который должен был пронзить центр европейской России. Правда, Клюге получил звание фельдмаршала за свои успехи во Франции, и 4-я армия была самой мощной среди 11, развернутых в начале реализации «Барбароссы». Хотя это и могло уменьшить досаду Клюге, это не утешало его в том, что ему не досталась группа армий.

Частью из уважения к чувствам фельдмаршала, частью из каких-то соображений предполагаемого административного удобства порядок подчинения в группе армий «Центр» был изменен таким образом, что Гудериан стал подчиняться Клюге, а не непосредственно Боку, как должно быть. Обстоятельства, благодаря которым все так получилось, были следующими. Крепость Брест-Литовск находилась непосредственно на направлении, отведенном 2-й танковой армии. Для овладения ею Гудериан попросил придать ему пехотный корпус из 4-й армии и разделил свои танки, направив одну колонну на север, другую на юг. Версия Гудериана о таком соглашении такова:

«С целью обеспечения единоначалия я просил, чтобы эти войска были на это время подчинены мне, и выразил готовность самому перейти под командование фельдмаршала фон Клюге на это время. [Такой план]…являлся большой уступкой с моей стороны; с фельдмаршалом фон Клюге трудно работать в качестве подчиненного».

Гудериан был блестящим танковым генералом, гораздо более талантливым, чем Манштейн, О'Коннор, Модель, и гораздо хладнокровнее, чем Роммель и Пат-тон. Он знал, как руководить танковой дивизией. Он был одним из тех немногих, кто действительно усвоил учение Лиддел-Гарта о важности скорости, маневренности и огневой мощи танка; кто считал танковые войска самостоятельным родом войск, а не просто придатком к ортодоксальному развертыванию сил. Клюге, с другой стороны, не выносил, когда танки рвались вперед («слишком вперед»), и утверждал, что они необходимы для локализации очагов сопротивления русских. Гудериан полагал, что это задача пехоты, что танки должны непрерывно двигаться и что они уязвимы только когда стоят. Бок, командующий всей группой армий, в глубине души соглашался с Гудерианом. Но он видел риск, который в те первые неистовые недели лучше ощущался в штабах, чем был виден в смотровых щелях командирских танков. Политика Клюге была осторожной, а главная забота Бока состояла в том, чтобы ничто не помешало его надеждам стать покорителем Москвы и молотом, разбившим Советы. Он пытался найти компромисс между сдержанностью Клюге и дерзостью Гудериана и при этом всегда иметь оправдание, если что-нибудь пойдет не так.

Для этого офицера характерно, раздраженно записал Гальдер, что он требует письменного подтверждения приказа из штаба только потому, что не согласен с ним.

Сам Гальдер, который мог бы взять инициативу на себя, увиливал от ответственности. Со своего места в ОКХ он мог видеть возможности, но его жесткий профессиональный опыт подсказывал необходимость осторожности. Да кроме того, к нему шел непрестанный поток телефонных вызовов от нервничающего Браухича, который сам находился на постоянном перекрестном допросе, учинявшимся Гитлером. Слонимский очаг сопротивления все еще держится? 292-я дивизия уже перешла Десну? Это верно, что два русских корпуса обнаружены в Налибокском лесу? Сколько исправных танков осталось в 29-й моторизованной?.. Можно представить раздражение Гальдера, когда он нацарапал фразу «Опять эта дерготня», отрываясь от своих записей, чтобы снова ответить на телефонный вызов из Растен-бурга.

Раздираемый надвое Гальдер 29 июня сделал одно из самых малодушных признаний в бессилии, когда-либо произнесенное начальником Генерального штаба:

«Будем надеяться, что командующие корпусов и армий будут принимать важные решения без специальных приказов, которые нам не разрешено отдавать в силу указаний фюрера главнокомандующему сухопутными силами».

Однако кажется, что в это время Гальдер не особенно знал, в чем должны состоять эти «важные решения», ибо уже на следующий день он повторил жалобы Клюге на своевольное наступление Гудериана:

«…игнорируя полученные приказы, танковая группа пренебрегла задачей очистки захваченного района от противника и теперь непрерывно занята отражением локальных прорывов противника».

Между этими пятью генералами уже назревали разногласия, которые при вмешательстве Гитлера к концу июля вылились в открытый конфликт.

1 июля мощная русская атака против восточной стороны Слонимского очага сопротивления пробила немецкое прикрытие и дала остаткам двух танковых бригад вырваться в лесисто-болотистую местность между 47-м и 24-м танковыми корпусами. Этот промах со стороны немецких танкистов произошел почти одновременно с форсированием Березины 18-й танковой дивизией более чем за 60 миль к северо-востоку. Эта дивизия была растянута до предела и находилась под угрозой русской бригады, находившейся по обе стороны ее коммуникаций, так что возникла задача ее экстренного усиления. Гудериан вызвал в тот день 17-ю танковую дивизию, приказав немедленно двигаться к Борисову. Но Клюге отменил приказ, причем снесся непосредственно с Вебером, командиром дивизии, не обратившись к Гудериану.

До сих пор инцидент не представлял ничего особенного, хотя Клюге был не тактичен в своем решении. Но далее появляется элемент загадочности. Гудериан в течение всего дня объезжал передовые части и узнал о приказе из 4-й армии, только когда прибыл в штаб Вебера во второй половине дня. Он ничего не упоминает о состоявшемся между ними разговоре, и узнать об этом больше неоткуда, так как Вебер был смертельно ранен спустя неделю. Однако, когда Гудериан наконец ночью прибыл на свой командный пункт, он «немедленно послал сообщение в 4-ю армию о том, что при передаче приказов в 17-ю дивизию произошел сбой; часть дивизии не получила приказа остаться на фронте окружения и из-за этого вышла в направлении Борисова… Было слишком поздно что-либо сделать».

Реакция штаба Клюге была мгновенной – вызов явиться лично в 8:00 утра на следующее утро. Гудериан рассказывает, что он был «призван к ответу», а учитывая, что Клюге еще и бушевал на тему «заговора генералов» (такой же «сбой» был ранее и в группе Гота) и грозил ему военным судом, никак не скажешь, что Гудериан сгустил краски.

В результате передовые диспозиции не изменились, и ни силы вокруг Слонимского очага сопротивления, ни ударная сила левого фланга Гудериана не оказались достаточными. 3 июля весь день шли дожди, и движение вперед остановилось. Вскоре начали накапливаться данные о том, что русские намереваются сражаться за Днепр. 6 июля большие русские силы оттеснили назад 10-ю моторизованную и кавалерийскую дивизии от Жлобина и отразили попытку 3-й танковой армии взять штурмом Рогачев. На следующий день началось неистовое давление на левый фланг; 17-я танковая дивизия была выброшена из Сенно.

Но Гудериана это не останавливало. Оживление русских сил вызывало большую необходимость, считал он, форсировать Днепр как можно скорее. Вместо того чтобы убрать свои фланги, он стянул их. 17-й танковой и 10-й моторизованной дивизиям было приказано «выйти из боя» и лишь держать противника «под наблюдением». Планы Гудериана потерпели еще одну неудачу, когда эсэсовская дивизия «Рейх» понесла тяжелые потери в попытке захватить мосты у Могилева – прямо в центре фронта танковой группы. Но даже это не остановило Гудериана, и, обнаружив слабые места у Копыси и Шклова, он приготовился к переброске 47-го и 46-го танковых корпусов через реку.

К этому времени не только Клюге был встревожен. Гальдер записал, что «каждый [в ОКХ] соперничает за честь рассказать самые леденящие кровь сведения о количестве русских сил [за танковой группой в Припятских болотах]. Тут первыми идут люди из радиоразведки, которые уверяют, что там находятся три бронетанковых корпуса и два стрелковых». Другим беспокоящим признаком было усиливавшееся сосредоточение войск под Брянском и Орлом и то, что оставшиеся советские истребители, по-видимому, целиком направлены на защиту этих железнодорожных узлов.

День 9 июля был отмечен «крайне раздражительными разговорами». Клюге прилетел в штаб Гудериана на рассвете и «приказал прекратить операцию [т. е. переправу через Днепр] и остановить войска до прибытия пехоты». Гудериан возражал, что его подготовка «зашла слишком далеко, чтобы ее отменять». Он продолжал настаивать, что «…эта операция решит русскую кампанию в этом же году, если это решение вообще возможно».

После долгих споров удалось убедить Клюге, и он согласился. Но нет сомнений в том, что он дал понять своему подчиненному, что дело идет о «теперь – или никогда»; своевольному генералу нельзя было позволять другого такого шанса. В конце разговора он произнес свое знаменитое суждение о тактике Гудериана:

«Ваши операции всегда висят на волоске!»

На Северном фронте также маячили крупные выигрыши, но генералитет терялся перед широким распространением и стойкостью сопротивления русских. С начала войны танковые генералы сильно критиковали Гёпнера, командующего 4-й танковой армией[44]. Но факт остается фактом: из всех танковых армий его армия была слабейшей, и перед ней ставились самые недостижимые цели. От него ожидали, что он двинется прямо на Ленинград, однако в то же время ему пришлось оборонять от русских армий свой правый фланг, а также фланг всей группы армий Лееба вдоль Ловати – незащищенный фланг длиной свыше 200 миль. Задача Гёпнера осложнялась еще и тем, что ось наступления его соседа, Гота, была направлена на восток и фактически не раз отжимала его войска внутрь навстречу Гудериану.

Манштейн описывает, как после того, как его корпус прождал два дня у Двинска, Гёпнер прилетел на «физелер шторхе», но «не мог ничего сказать нам», кроме того, чтобы «расширяли плацдарм и держали переправы открытыми». Командир 56-го корпуса продолжал жаловаться: «…Можно было бы ожидать, что командующий целой танковой группой должен знать о будущих целях, но тут этого не было». Но как мог бы Гёпнер позволить Манштейну наступать вперед силами только двух дивизий (8-й танковой и 3-й моторизованной) – чего, видимо, хотел Манштейн, когда другой корпус той же армии еще не только перешел Двину, но даже и не подошел к ней? И так прошло еще пять дней, пока не подошла эсэсовская дивизия «Мертвая голова» и 41-й танковый корпус не форсировал реку у Якобштадта (Екабпилса). Тем временем русские лихорадочно передислоцировали свои силы, забирая людей, танки и самолеты с финского фронта, чтобы поддержать разваливающиеся армии Попова и Кузнецова. Вместо того чтобы сберечь их по-хозяйски для последующей стадии, эти регулярные войска были использованы для усиления массы призывников и ополченцев, только что начавших осваиваться, и именно их бросали в ожесточенные контратаки, так что «…в ряде пунктов положение немецких войск стало критическим». Что же касается русской авиации, то «…почти с ослиным упорством одна эскадрилья за другой летела бреющим полетом, только чтобы быть сбитой… Только за один день они потеряли 64 машины».

Как во многих других случаях, это отчаянное расточение человеческих жизней и вооружения приводило немцев в состояние замешательства. Переоценивая численность противника и согласованность русского командования, Лееб сделал свою первую тактическую ошибку. Когда танковая армия возобновила свое наступление 2 июля, два корпуса стали наступать по разным осям: Рейнгардт в направлении на Остров, а Манштейн – в зияющую пустоту на правом фланге, к Опочке и Ловати.

Через несколько дней и 8-я танковая и моторизованная дивизии прочно застряли в болотистой местности. Эсэсовская «Мертвая голова» продвинулась дальше, но затем она уперлась в бетонные укрепления линии Сталина, где «их потери и недостаток опыта привели к тому, что они… упустили благоприятные возможности, и это… вызвало их втягивание в ненужные боевые действия». Ни одна из трех дивизий 56-го танкового корпуса не смогла оказывать поддержку другим, и через неделю безрезультатных боев 8-я танковая и моторизованная дивизии были отведены назад и направлены вслед за Рейнгардтом. После этого скоротечного и жестокого опыта настоящих боев «Мертвую голову» возвратили в резерв, где она смогла изливать свою злобу на гражданском населении.

Рейнгардт тем временем овладел Островом, но у него не было достаточных сил, чтобы вести наступление за Псковом и вдоль восточного берега Чудского озера. И снова Манштейну не дали добавить вес своего корпуса к главному удару; он был направлен прямо на восток – теперь уже только с двумя дивизиями. Перед ним была поставлена нелепо смутная, но весьма претенциозная задача: «перерезать коммуникации между Ленинградом и Москвой в возможно ранний срок». Это разделение на два направления двух слабых танковых корпусов вскоре привело к серьезным результатам.

Такое накопление ошибочных решений на Северном и Центральном фронтах могло быть (и было) объяснено рядом причин: нерешительностью ОКВ, личными раздорами, отсутствием долгосрочного стратегического плана и так далее. Но остается неоспоримым факт: даже на этом раннем этапе немцы хотели слишком многого. Их маневренные силы не были достаточно многочисленны, чтобы одновременно поддерживать три удара.

Мало кто из командиров в германской армии понимал это в то время. Каждый находил объяснение своих (частных) неудач в других, чисто местных причинах. На настенных картах в штаб-квартире Гитлера захваченные территории казались громадными и особенно внушительными по отношению к срокам их завоевания.

«Никакая свинья никогда не сдвинет меня отсюда», – сказал Гитлер генералу Кёстрингу, когда тот был у него в Растенбурге. Что именно думал Кёстринг, – последний военный атташе в Москве, который знал о Красной армии больше, чем кто-либо из присутствующих, – может быть, подсказала лаконичность его ответа. Все, что он выдавил из себя, было: «Надеюсь, нет».

Глава 4

ПЕРВЫЙ КРИЗИС

В этот момент произошло замедление реализации кампании. Скрытый доселе конфликт между Гитлером и его генералами стал оказывать все большее влияние. Он приобрел максимальный размах к 1944 году, когда изменение баланса сил между вермахтом и Красной армией совпал с окончательным подчинением профессионалов дилетантам в Германии. Это было фактором первостепенной важности в политической эволюции Третьего рейха, и он снова начал усиливаться по мере того, как стали бледнеть перспективы победы.

Сказать, что Гитлер был дилетантом, не означает того, чтобы опорочить его. Он был храбрым человеком, заслужившим Железный крест. На протяжении всей жизни он изучал военные предметы. Его способность понимать чувства простого солдата и вдохновлять его на военные подвиги не вызывает сомнений. Все это является важными составными частями успешного командования. И в первые месяцы войны его энтузиазм, его склонность рисковать, его «интуиция» принесли желанные плоды.

Но через восемь недель после начала кампании на Востоке эти роли переменились. Генеральный штаб стал практически единодушен в своем желании усилить Бока и нанести удар непосредственно на узком фронте в направлении Москвы. Гитлер настаивал на ортодоксальном решении согласно Клаузевицу – методическом уничтожении сил неприятеля на территории независимо от географических или политических целей. Еще 13 июля он заявил Браухичу: «Не так важно быстро наступать на Восток, как уничтожать живую силу противника». И это отношение, которого он придерживался в последующие два месяца, вполне совпадало с исходными условиями директивы «Барбаросса», которая предусматривала, что цель операций – «уничтожить русские силы и предотвратить их уход на широкие просторы России».

Эта задача была проста в формулировке, но крайне сложна по существу. После первого упоения успехом вермахт начал терять темп. Отчасти проблема заключалась в снабжении. Продукты и боеприпасы, техническое обслуживание – обеспечение всего этого становилось все труднее по мере расширения фронта и расхождения дивизий веером. Но был еще и тактический аспект. Детальные планы, разработанные Гальдером и Варлимоном, уже давно были выполнены, и рассредоточение армий усиливалось с каждым днем по мере того, как они с боями продвигались все глубже вдоль своих предписанных осей, обходя очаги сопротивления и используя слабые места противника. На таком удалении от командования и штаба командующие армиями и даже командиры дивизий все чаще действовали по своей инициативе, причем более активные вели ряд совместных (но необязательно согласованных) местных боевых действий глубоко в тылу русских, а их более флегматичные коллеги терпеливо сидели кольцом вокруг окруженных частей Красной армии.

В середине июля германский фронт шел прямо по линии север – юг от Нарвы на эстонской границе до устья Днестра на Черном море. Но в центре перевернутое S зловеще выпирало своими двумя огромными выступами. Танковые группы из группы армий «Центр», наступающие на Москву севернее и южнее Минского шоссе, уже миновали Смоленск. Но справа от них русская 5-я армия все еще удерживала свои передовые позиции в Припятских болотах. Таким образом, получился дополнительный фронт более 150 миль, проходивший вдоль оголенных флангов группы армий «Центр» и левого крыла Рундштедта при его наступлении на Киев. Русский выступ, хотя и производил впечатление, в действительности состоял из раздробленной каши разбитых частей, солдат без оружия, танков без горючего, орудий без снарядов. Однако этого не было видно на крупномасштабных картах в Растенбурге, а у немцев просто не хватало людей, чтобы прозондировать этот район и выяснить реальную обстановку. Поэтому само присутствие русских тормозило продвижение групп армий по обе стороны выступа. Тем временем русские полностью использовали тот необычный дар импровизации, который так часто приходил им на помощь во время кампании.

Под руководством Потапова[45] они восстановили и собрали воедино свои разгромленные бригады, заложив основы партизанского движения и активно действуя силами кавалерии – единственного маневренного рода войск, оставшегося у них в более или менее боевом состоянии. 5-я армия и собравшиеся вокруг нее части стали крупнейшим сосредоточением войск, действовавшим в немецком тылу, но было много и других, все еще активно сопротивлявшихся, несмотря на свою полную оторванность (в отличие от 5-й армии) от главного фронта. Протяженность балтийской прибрежной линии вплоть до участков западнее Таллина, непрекращающееся сопротивление этих «очагов» – все это подтверждало аргументы тех, кто считал, что вермахт чрезмерно и опасно растянут.

Намереваясь восстановить сосредоточение войск, ОКВ 19 июля принял Директиву № 33. Она начиналась с напоминания о том, что, хотя линия Сталина прорвана по всему фронту, «…ликвидация крупных вражеских контингентов, застрявших между подвижными элементами «Центра», потребует определенного времени». Далее в директиве выражалось недовольство тем, что у группы армий «Юг» северное крыло остановлено сопротивлением советской 5-й армии и действиями защитников Киева. Поэтому «…целью ближайшей операции является не дать противнику отвести свои крупные силы за Днепр и уничтожить их». В связи с этим:

a) советские 12-я и 6-я армии должны быть разгромлены группой армий «Юг»;

b) внутренние фланги групп армий «Юг» и «Центр» должны уничтожить советскую 5-ю армию;

c) группа армий «Центр» должна наступать в направлении Москвы силами только пехоты. Ее подвижные элементы, не занятые к востоку от Днепра, должны помогать наступлению группы армий «Север» на Ленинград, прикрывая ее правый фланг и перерезая коммуникации с Москвой;

d) группа армий «Север» должна продолжить свое наступление на Ленинград, когда 18-я армия сомкнётся с 4-й танковой армией и когда правый фланг последней будет надежно обеспечен 16-й армией. Эстонские морские базы должны быть захвачены, и противник должен быть лишен возможности отвести свои войска к Ленинграду.

Все было достаточно понятно. Директива сводилась к приказу о прекращении наступления для группы армий «Центр» («наступать» силами пехоты ничего не означало при таких расстояниях), пока не будут обеспечены фланги.

Объяснение заключалось в том, что и ОКХ и ОКБ были поставлены в тупик непрекращающимся сопротивлением русских армий. Эти непонятные изгибы линии фронта, донесения о сопротивлении за их собственными глубокими выступами, усиление партизанского движения – все это казалось в отдаленных штабах не только возмутительно неправильным, но и зловещим. Группа армий «Центр» была намного сильнее других, и она должна была разрезать русский фронт надвое. Однако, несмотря на ее стремительное продвижение и блестящие операции по окружению, противник сохранял способность к взаимодействию и сопротивлялся так же упорно, как и в начале кампании. Во всех немецких отчетах о боях за это время отчетливо звучит удивление тем, что противник долго сопротивляется даже после своего окружения:

«Русские не ограничивались тем, что сопротивлялись фронтальным атакам наших танковых дивизий. Они пытались найти каждый удобный случай, чтобы действовать против флангов наших моторизованных элементов, которые неизбежно становились растянутыми и относительно слабыми. Для этого они использовали свои танки, которых было так же много, как и наших. Особенно они ставили себе цель отделить танковые части от следующей за ними пехоты. Часто оказывалось, что они в свою очередь попадали в ловушку и в окружение. Обстановка была иногда такой запутанной, что мы, с нашей стороны, не могли понять, мы ли выходили им во фланг или они обошли нас».

Постоянным источником тревог ОКХ было то, что танковые армии Гота и Гудериана все время опережали поддерживающую их пехоту. Немцам очень не хватало моторизованных пехотных частей, а те, что имелись, действовали в непосредственной близости к танкам как часть танкового клина. Основная часть армии шла пешим строем, снабжение осуществлялось при помощи лошадей и мулов, и темп движения был ограничен. 17 июля головные элементы 4-й армии все еще были у Витебска, а 9-я армия даже не перешла Двину. Танки же Гота уже находились северо-западнее Смоленска. Также вырвался вперед и Гудериан, форсировавший Десну 10-й танковой дивизией и дивизией СС «Рейх» во главе клина, однако на его карте на тот день не отмечена пехота к востоку от Днепра, а это расстояние превышает 100 миль.

Штабы научились уже многому в управлении танковых сил с мая 1940 года, когда контратака британцев под Аррасом заставила их задержать Бока перед Гравлином на два критических дня. Но это была не Северная Франция со складами линии Зигфрида в восьми часах пути по исправным железным дорогам. Между танковыми войсками и их складами лежали две сотни миль по Белоруссии и всей Восточной Польше. Разграбленная и разрушенная территория с грунтовыми дорогами и одноколейными железнодорожными путями с широкой колеей, усеянными партизанскими очагами сопротивления и группами разрозненных русских войск, контролировавшими отдельные районы.

Эта колоссальная, захватывающая дух мобильная война шла еще только несколько недель. Сказать, что Генеральный штаб был ошеломлен, явилось бы преувеличением. Но бесспорно, что его педантичная профессиональная выучка не оставляла много простора для воображения. Кроме Гудериана и Гота, имелось немало других, которые могли бы довести свои танки до Москвы. Некоторые, как Модель, были еще в относительно невысоких чинах, Роммель и Штудент не находились на Восточном фронте. У Бока было желание, но не хватало дара убедить своих коллег и фюрера. Но зная, как известно нам теперь задним числом, о численности русских армий даже в это время и о планах отпора, который они готовили, нельзя быть уверенным, что такой бросок оказался бы успешным. Это было бы огромным риском, о котором можно было бы сказать только одно: он положил бы конец войне – в пользу тех или других. Собственное отношение Гитлера характеризовалось, как это часто бывало, двойственностью. Перед вторжением он уверял Рундштедта, что русские армии будут уничтожены западнее Днепра. Можно не сомневаться, что он приветствовал поддержку консервативного мнения в своем желании задержать бросок к столице противника, поскольку это способствовало разделению, а следовательно, и ослаблению позиции генералов. Но, по-видимому, он не собирался и принимать те ограничения, которые они советовали. Теперь Рундштедт рекомендовал замедлить наступление и в центре, и на Украине, но сосредоточить усилия против Ленинграда с целью освобождения Балтики и обеспечения соединения с финнами ранее зимы. Но Гитлер пока не желал «обременять» себя крупными городами-столицами с их огромным голодным населением, а считал, что, разделив свои силы между севером, где следовало «изолировать» и «обойти» Ленинград, и югом, танковые армии встретятся уже позади Москвы, отрезав город и всю упорно державшуюся армию Тимошенко. Это должно было стать новыми Каннами, величайшей битвой на уничтожение, которую когда-либо наблюдал мир. Таким образом, в последнюю неделю июля и ОКХ, и ОКБ придерживались одного мнения: наступление группы армий «Центр» должно быть замедлено. К этому мнению пришли разными путями, исходя из разных соображений, но в своей совокупности оно имело огромный вес. Однако уже через несколько дней после выхода Директивы № 33 влияние событий на фронте сделало ее оценки устаревшими.

Чтобы понять все колебания мнений в ОКБ в последующие недели и произошедшие из-за этого задержки выполнения, необходимо детально изучить ход боевых действий. Армия Гудериана наступала более или менее прямо на восток вдоль трех отдельных осей. Самая северная шла от переправ через Днепр ниже Орши по линии Дубровно – Ляды – Смоленск. Здесь наступал 57-й корпус с 29-й моторизованной дивизией, 17-й и 18-й танковыми дивизиями. В центре от Могилева шел 56-й корпус через Мстиславль – Хиславичи – Прудки с 10-й танковой дивизией, дивизией СС «Рейх» и гвардейским батальоном «Великая Германия». Далее к югу, по извилистой долине реки Остер, наступал 24-й корпус с 10-й моторизованной дивизией, 3-й и 4-й танковыми и одной кавалерийской дивизией.

В сущности, степень сосредоточения была выше, чем об этом говорит цифра: семь дивизий на исходном рубеже длиной 60 миль. Наступление Гудериана имело форму трезубца. Мили и мили ровных степей, нивы и травы, «прикрываемые» самолетами люфтваффе и редко проезжающими патрулями на бронеавтомобилях и мотоциклах. Здесь могли возникнуть осложнения, если бы русская армия вдруг восстановила свое равновесие или одна из колонн потерпела бы неудачу.

Первоначальным планом русских было установить оборонительный рубеж от Витебска на юг к Днепру и затем по его левому берегу до Кременчуга. Для удержания этой позиции имелись свежие войска группы резерва Главного командования, которых подчинили Буденному. Но почти полный распад Западного фронта вынудил Ставку вводить в бой эти соединения в последние июньские дни малыми силами, и это было официально признано, когда 2 июля весь резерв группы армий был отнесен к Западному фронту, подчинен Тимошенко, а существовавшая командная структура расформирована.

Тимошенко изо всех сил старался восстановить хотя бы некоторый порядок в организации командования на своем сотрясающемся вогнутом фронте. Он послал своего начальника штаба (генерал-лейтенанта Г.К. Маландина) возглавить правый фланг, а сам вместе с штабом взял на себя левое крыло, вдоль юго-восточного фланга Гудериана. Далеко позади них Жуков выскребал сусеки, чтобы образовать еще один «советский резервный фронт» для обороны Москвы по рубежу Осташков – Ржев – Вязьма. Почти три недели давление на Тимошенко было слишком сильно, чтобы он мог восстановить баланс сил и сосредоточить войска. Это давление исходило как от Ставки, так и от противника, и оно еще более возросло от введения двойственности командования (имеется в виду институт политруков) и появления 16 июля Булганина в его штабе.

В течение первых двух недель этого месяца продолжалась печальная история расточения человеческих ресурсов и оснащения. 6 июля 5-й и 7-й механизированные корпуса последовательно бросались в бой малыми силами против Гота и были разбиты за три дня. 11 июля Сталин в личном послании настаивал на «стабильной обороне» Смоленска, но через четыре дня 16-я армия Лукина, получившая эту задачу «по прямому приказу» ГКО, также была разгромлена. Вокруг Могилева была окружена и уничтожена вся 13-я армия (генерал-лейтенант Герасименко). Но русские сражались с тем нерассуждающим героизмом, который вызывал восхищение даже у Гальдера, который фиксировал это в своих еженощных записях. Их «дикарская решимость», на которую он часто жаловался, вызывала постепенное размывание собственных сил вермахта. Износ нервов людского состава, а также оружия и машин шел в совсем другом масштабе, чем во время «маневров с боеприпасами», произошедших на Западе предшествующим летом. «Наши башенные люки были задраены в течение десяти дней, – писал сержант из 6-й танковой дивизии, – мой танк имел семь попаданий, внутри воняло так, что не было сил». В другом рассказе описывается судьба двух русских танков, которым удалось было вырваться из окружения, но затем они сломались. Один был уничтожен, а двоих из экипажа второго танка застрелили, когда они попытались выбраться из люка и скрыться. Этот танк так и стоял там, герметически задраенный и, очевидно, безжизненный, целых десять дней. Битва по окружению продолжалась, но немцев беспокоило то, что обозы снабжения постоянно подвергались меткому артиллерийскому обстрелу. «Мы изменяли график доставки, но ничего не помогало. Часто наши позиции подвергались сильнейшему обстрелу. Глубокой ночью из леса подкрадывались и забрасывали нас ручными гранатами, точно нацеленными в щели орудий. Мы задавали себе вопрос, какой дьявол им помогает. Загадка выяснилась совершенно случайно. С неповрежденного русского танка было снято все, что могло пригодиться: магнето, поршни, кабели и т. п. Как-то наш повар ухитрился пролезть в какую-то щель и заглянуть внутрь. Чуть не потеряв сознания от ужасного запаха, он увидел двух людей. Можете ли вы представить силу воли этих танкистов, один из которых, капитан, потеряв глаз, передавал координаты своим войскам при помощи рации».

Но если напряжение, испытываемое немцами, было для них внове и весьма тяжелым, для русских оно было критическим. Резерв Главного командования буквально растаял, оставив только 21 дивизию – все сформированные в спешке, с большим некомплектом кадровых офицеров и сержантов. Эти части получили оснащение из складов в Московской области в начале июля и были сосредоточены под Вязьмой и Брянском для дальнейшей подготовки. У них не хватало боеприпасов и артиллерии. Все они были на конной тяге (кроме 160-мм орудий, которые перевозили с помощью тракторов). Этот недостаток подвижности усиливался нехваткой танков. Имелось только две танковые части, 104-я и 105-я, и одна 204-я моторизованная дивизия. Более того, из них только 105-я бригада, под Вязьмой, имела некоторую часть танков Т-34[46]. Эта нехватка подвижности, скорее всего, является наиболее вероятным объяснением задержки с вводом в бой этих резервов. Первоначальный план – разработанное во всех деталях контрнаступление через Днепр, после того как немцы были там остановлены, – был изменен в связи с неудачей переправ у Копыся и Могилева. Затем Тимошенко надеялся нанести удар в основание германского выступа, вводя резервы у Старого Быхова и Пропойска и сходясь в южном направлении от Орши с очень сильными частями, которые группировались вдоль верхнего течения Днепра до Смоленска.

Но к ночи 16 июля и этот план был аннулирован из-за скорости немецкого наступления. Прорыв Гота через Двину поставил под удар всю смоленскую армию, когда он повернул к югу, двигаясь по сходящимся направлениям с северной колонной вилки Гудериана. На юге же падение Старого Быхова и приближение танковой завесы к месту слияния Сожа и Остера привело 3-ю и 4-ю танковые армии к краю района сосредоточения брянской армии – Рославлю.

На следующей неделе это соперничество за позицию получило даже большее значение, чем боевые действия в самом прорыве. Русская пехота под регулярными дневными налетами люфтваффе могла делать в среднем чуть более 20 миль в день; немецкие танки могли преодолевать в два раза большее расстояние даже при наличии сопротивления. Но при развертывании своих сил в боевом порядке эта 21 свежая пехотная дивизия русских зависела от железнодорожных узлов в Ельне и Рослав-ле, которые позволяли им двигаться вдоль южной и восточной стороны германского выступа. Но 18 июля головные мотоциклисты 10-й танковой дивизии, центрального «зубца» Гудериана, были в виду Ельни и достигли правого берега Десны, в нескольких милях к юго-востоку. Все те русские, кто вначале был у них на пути, были втянуты в воронку Смоленского котла к северу или остались стоять на Остере в 60 милях западнее.

Теперь угроза целостности армии Тимошенко стала крайне реальной. В ту ночь и на следующий день при температуре 80 градусов по Фаренгейту в тени русские продолжали форсированный марш. Но вечером 19 июля только две дивизии добрались до Спас-Деменска (почти в 30 милях от Ельни), и 10-я танковая вступила в город большими силами, после двенадцатичасового боя против русского ополчения и нескольких поредевших регулярных частей, составлявших «гарнизон».

Мы уже показали, как Гудериан был недоволен всякими ограничениями, которые налагал на него К л ю г е. Теперь он использовал всякие уловки, чтобы найти повод или возможность не выполнять приказы своего командующего армией. Но если ему нужно было использовать всю свою танковую армию в качестве острия клина, то здесь ему непременно были нужны несколько пехотных дивизий Клюге – и для обеспечения совершаемого им окружения русской пехоты, и для защиты флангов выступа. Существовал только один способ получить эти пехотные дивизии, а именно – обратиться к Боку через голову К л ю г е. Но чтобы иметь основания для такой просьбы, Гудериану необходимо было убедить в том, что есть шанс, таящий огромные возможности; шанс, где счет идет на дни и часы. Теперь, добившись второго окружения русских под Смоленском и захвата Ельни, он считал, что у него есть такие основания. Собственно, даже кажется, что он добился той самой ситуации, на которую надеялись Бок и Гальдер[47].

Потом Браухич сказал, что он «откладывал выяснение» этого вопроса – хода операций после разгрома русских войск, развернутых на границе, – в надежде «достичь своевременного соглашения». Но никакого выяснения и не требовалось. Гитлер, возможно, держал про себя или делился своей мечтой о новых Каннах только в своих застольных разглагольствованиях, но он никогда не делал секрета из своего отрицательного отношения к прямому наступлению на Москву и продолжал высказывать его даже после того, как это решение было закреплено Директивой № 33. «В настоящее время, – писал Гальдер 23 июля, – фюрер совершенно не заинтересован в Москве, только в Ленинграде». И двумя днями позже ссылка на важность Москвы была «полностью отметена им в сторону». Самое большее, чего смог добиться Браухич, было разрешение отсрочить выполнение директивы потому, что «мобильным силам группы армий «Центр», перед которыми фюрер поставил задачи, срочно требуется 10–14-дневный период отдыха для восстановления их боеспособности».

Но такое развитие событий имело два серьезных недостатка. Во-первых, даже если бы Боку и Гудериану удалось каким-то образом добиться положения, при котором им дали бы добро на наступление, оно бы все равно имело опасный импровизированный характер. Во-вторых, танковым группам в какой-то момент потребовались бы «периоды отдыха».

После 1945 года поборники идеи одного, узко направленного наступления на Москву могли свободно вентилировать свои взгляды. Всегда легче превозносить достоинства какой-нибудь гипотетической альтернативы, чем оправдывать осторожность и разочаровывающую реальность. А в данном случае к тому же сложилось так, что все люди, выступавшие против наступления в центре, уже скончались. Кейтель, Йодль, Клюге, сам Гитлер – у них не было времени написать оправдательные мемуары. Только Блюментритт, начальник штаба Клюге, остался жив, но на допросах он был уклончив[48]. Хладнокровная оценка фактов покажет, насколько рискованным было положение немцев. Через Днепр перешло не более десяти их дивизий, и они ушли на расстояние свыше 120 миль от этой реки. Главные переправы, у Орши и Могилева, все еще находились в руках русских и удерживались силами большими, чем весь германский клин. А к северу и югу от выступа четыре русские армии еще имели силы, если не способность, двинуться по сходящимся направлениям и раздавить его корень. Более того, вся немецкая техника нуждалась в ремонте. Каждый танк двигался от польской границы своим ходом, а колесный транспорт, перевозивший топливо и боеприпасы, уже разваливался от плохих дорог.

Германская разведывательная служба имела достаточно точную картину положения в оккупированной русскими Польше. Однако она очень мало знала о положении за старой русской границей. Блюментритт говорит, что «мы не были готовы к тому, что увидели, потому что наши карты совершенно не соотносились с реальностью. Большое автомобильное шоссе от границы к Москве было не достроено – эта единственная дорога, которую человек с Запада мог назвать «дорогой». На наших картах все предполагаемые главные дороги были отмечены красным цветом, и казалось, что их много, но они часто оказывались просто песчаными проселками. Почти весь транспорт был на колесном ходу, и машины не могли ни съехать с дороги, ни двигаться по дороге, если грунт превращался в грязь. Дождь в течение одного-двух часов заставлял останавливаться все танковые войска. Это было необычным зрелищем – группы танков, растянутые на расстояние 100 миль и все застрявшие, пока не выйдет солнце и не высохнет земля.

Более того, оказывалось достаточно трудным обеспечить боеприпасами небольшого калибра наши полевые орудия дивизионной артиллерии – и тем более транспортировать более тяжелые орудия, которые потребуются для любых длительных позиционных боев, в которых пикирующие бомбардировщики уже показали себя недостаточной заменой. Поистине «шелковая нить» Клюге растянулась до того, что вот-вот лопнет, но более подходящей аналогией был бы велосипедист на проволоке. 2-я танковая армия должна была сохранять темп – свой баланс – или упасть. А теперь Тимошенко со своими силами – двадцать одной дивизией – был готов подбросить бревно поперек ее пути».

То, что русские считали свое положение крайне серьезным, видно по тому, что они уже бросили в битву на окружение под Смоленском четыре свежие танковые бригады (недавно оснащенные танками Т-34) вместо того, чтобы сберечь их для контрнаступления силами армий, стоявших под Вязьмой и Брянском. Есть некоторые данные о том, что ГКО уже думало о зимнем контрнаступлении. Но следовало предотвратить любой дальнейший развал фронта, чтобы можно было без помех накапливать резервные армии.

Представляется вероятным, что русские переоценивали численность находящихся против них сил и что события 18–19 июля лишили их всех иллюзий относительно перспектив ближайшего контрнаступления. Для Тимошенко сейчас было более чем когда-либо важно освободить дивизии, зажатые под Смоленском, и восстановить соединение с Оршей и фронтом вдоль северного отрезка Днепра. Четыре свежие танковые бригады, присланные неделю назад из резервной армии в район Смоленска, уже исчезли с такой же скоростью, как кубики льда в котле расплавленного свинца. Более того, конфигурация железных дорог делала невозможным повернуть брянскую армию лицом к западу.

В соответствии с этим Тимошенко приказал, чтобы обе армии, идущие на выручку из Спас-Деменска и Рос-лав ля, немедленно переходили в наступление, как только прибудут на поле боя, и дал указания войскам под Оршей и Могилевом внутри Смоленского котла, чтобы они попытались прорваться на юг. Эти атаки против вражеского правого фланга и тыла были рассчитаны на то, чтобы облегчить давление в котле, и подтверждения этого вскоре появились. 22 июля Гудериан сообщил, что «…все части 46-го танкового корпуса вели в то время бои и в настоящее время находятся в соприкосновении с противником» и что от 47-го танкового корпуса «нельзя ожидать пока ничего другого». Чтобы завершить концентрическое давление на германский выступ, окруженные под Смоленском русские повели ожесточенную контратаку в южном направлении. Город находился под непрерывным артиллерийским огнем, и шоссе, и железная дорога не могли быть использованы немцами. 17-я танковая дивизия, передислоцированная от Орши, вела тяжелые бои, и ее командир генерал Риттер фон Вебер был смертельно ранен.

Первым результатом этих атак явилось то, что на восток из окружения вырвалась значительная часть русских дивизий. В ночь на 23 июля выскользнуло не менее пяти дивизий, и ночью 24-го – остатки еще трех. Гот почувствовал первые тревожные признаки в этом районе еще 19 июля и выслал две танковые дивизии дальше на восток. Они должны были сделать длинный «крюк» влево, чтобы перехватить вышедших из окружения. Но эту колонну задержали условия местности. «Это были ужасающе трудные места для движения танков – густые нетронутые леса, обширные болота, отвратительные дороги и мосты, не выдерживавшие веса танков. Сопротивление также становилось более ожесточенным, и русские начали покрывать свой фронт минными полями. Для них было легче блокировать нам путь, потому что дорог было очень мало»[49]. Эта ловушка не сможет захлопнуться, если 2-я танковая армия не сможет подойти с юга и замкнуть ее. Гудериан утверждает, что с учетом этого он отдал приказ на наступление на Дорогобуж еще 21 июля. Он провел тот день, объезжая передовые позиции на командной машине с рацией, и по дороге слышал неоднократные распоряжения из штаба группы армий о том, что дивизия СС «Рейх» должна двигаться на Дорогобуж. Но эта дивизия принимала на себя всю тяжесть контратаки под Ельней. Вывести «Рейх» из боя значило потерять город. Сам Гудериан предпочел бы отделить дивизию «Великая Германия», в этот момент ведущую куда менее напряженные бои, и вывести из Кузина 18-ю танковую дивизию, используя ее как свой подвижный резерв. Он послал соответствующий приказ в полдень из штаба «Великой Германии» в Васькове, где он обедал».

Однако после возвращения в штаб группы в Шклове Гудериану преподнесли свежие новости. «В своем беспокойстве за левый фланг моей танковой группы вдоль Днепра фон Клюге счел нужным вмешаться лично и приказал 18-й танковой дивизии остаться там, где она была. Как и под Белостоком, он не сообщил мне об этом прямом вмешательстве со своей стороны. В результате необходимых для атаки на Дорогобуж войск, к сожалению, не оказалось»[50].

В последующие два дня Гудериан посвятил себя попытке добиться отмены приказа командующего армией и снова получить контроль над 18-й танковой. За это время атаки русских под Ельней и на северо-запад от Рославля усилились. Донесения из 10-й танковой дивизии показывают, что тогда было потеряно свыше трети машин. Немцы утверждали, что в этот день ими было уничтожено 50 русских танков, но, даже сделав скидки на преувеличения в пылу боев, очевидно, что давление русских усиливалось с каждым днем. Уже 18 свежих дивизий базировались между Чериковом и Ельней, а Фитингоф доносил, что русские «атакуют с юга, востока и севера, имея мощную артиллерийскую поддержку. Из-за нехватки боеприпасов, ощущаемой впервые, корпус мог оборонять только самые важные позиции».

Парадоксально, что именно в этот момент импровизированный характер русского контрнаступления начал действовать и сказываться нагляднее. В боях за Днепром была теперь задействована 1-я из регулярных пехотных дивизий 4-й армии. К вечеру 25 июля их было три (263-я, 292-я и 137-я), а через два дня их стало девять (добавились 7-я, 23-я, 78-я, 197-я, 15-я и 268-я). И эти соединения пришли не для того, чтобы сменить 2-ю танковую армию, а чтобы усилить ее.

С этими силами 2-я танковая армия смогла бы одержать верх в любом последующем бою. Но сражение, которое она собиралась вести, было по своей сущности локальным. Для него не было места в стратегическом развертывании кампании, как она первоначально планировалась в ОКВ. И отчаянные русские атаки «с ходу», как ни плохо они были спланированы и как ни дорого они обходились, имели значение, оказавшееся в конце концов решающим. Ибо своими попытками перехватить инициативу в эти поздние июльские дни на этом решающем Центральном фронте русские внесли элемент неуверенности у немцев, что привело к расхождению мнений в ОКХ и в ОКВ.

27 июля в штабе Бока в Новом Борисове было созвано совещание армейского командования. Гудериан присутствовал вместе со своим начальником штаба бароном фон Либенштейном и сразу же отметил, что «…отношения между командующим 4-й армией и мной… стали натянутыми до нежелательной степени» из-за «расхождений во мнениях относительно теперешней ситуации». Клюге ворчал по поводу своего протяженного левого фланга вдоль всего Днепра и заявлял о том, что «угроза» в районе Смоленска «очень серьезна». По мнению Гудериана (ошибочного, как мы теперь знаем), «наш самый опасный противник теперь находится южнее Рос-лавля и восточнее Ельни». Но зато он вполне справедливо утверждал, что «в результате удерживания наших частей на Днепре западнее Смоленска в районе Рослав-ля произошли кризисы и потери, которых можно было бы избежать».

Ни Гудериану, ни Клюге не дали времени подробно аргументировать свои взгляды. Вместо этого собравшимся командирам прочитали лекцию. Ее преподнесли в форме меморандума, подготовленного Браухичем и прочитанного полковником Хорьхом. (Гальдер отсутствовал, вероятно, из-за нежелания подвергаться перекрестным вопросам о ходе действий, в которые он мало верил.) Суть заключалась в том, что из повестки дня были вычеркнуты любые упоминания о непосредственном наступлении на Москву или даже Брянск. Первой задачей было окончательное подавление русской 5-й армии, опорным пунктом которой был Гомель. Ее западный фланг все еще оставался целым в болотистых местностях Припяти. На деле это означало, что 2-я танковая армия будет повернута вокруг оси более чем на 90 градусов, чтобы наступать в направлении на юго-запад, то есть как бы обратно. Эти приказы шокировали Гудериана, который, должно быть, чувствовал, что центр тяжести всей кампании уходит у него из-под ног. С тех пор он стал утверждать, что Гитлер «предпочитал план, согласно которому небольшие силы неприятеля должны были быть окружены и уничтожены по очереди, и противник, таким образом, обескровлен полностью». Представив фюрера в таком крайне нехарактерном ореоле робости, он далее утверждал: «Все офицеры, участвовавшие в совещании, считали, что это неправильно». Но на самом деле крайне маловероятно, чтобы мнения профессионалов были так единодушны, как это представляет Гудериан. Ликвидация больших выступов противника является ортодоксальной предпосылкой любого дальнейшего наступления вглубь, и приведенные им данные, а также материалы последующего «совещания у фюрера» 4 августа, скорее всего, показывают, что как раз большинство склонялось к ортодоксальным решениям.

Но, несмотря на разочарование в последующих операциях, вызванное новой директивой, у Гудериана появилось утешение, заключавшееся в двух административных изменениях, внесенных одновременно. Его танковая группа была переименована в группу армий «Гудериан» и вместе с этим формальным признанием власти и значения самой личности командира произошло и официальное разграничение его полномочий и полномочий Клюге – «танковая группа более не подчиняется 4-й армии».

Вновь обретя свободу, Гудериан немедленно принялся воплощать свои планы в жизнь – или, вернее, такой их вариант, какой он считал возможным в неопределенных и расплывчатых рамках директивы ОКХ. «Независимо от того, какие решения теперь может принять Гитлер, – писал он в своем дневнике (и когда мы читаем о взрывах ярости Гитлера по отношению к своим генералам в 1944 году, очень важно не забывать, что же они сами писали о Гитлере в 1941 году), – непосредственной задачей является ликвидация самой опасной угрозы противника… правому флангу танковой группы». А эта «задача» требовала организации наступления вдоль оси, находившейся под углом около 90 градусов к той, что предписана на совещании 27 июля.

План атаки Гудериана на Рославль был сразу же принят Боком, и в свете последующих событий разумно предположить, что между ними было хотя бы молчаливое соглашение о том, что они будут продолжать пытаться создать такую ситуацию, в которой наступление на Москву вновь обретет свой темп. 27-го и 28 июля Бок подчинил Гудериану еще шесть пехотных дивизий, две из которых должны были быть введены в Ельнинский выступ, чтобы высвободить оттуда танковые силы. Однако высвобожденные таким образом танковые дивизии не были направлены в район Рославля, а отведены к Прудкам – Починку для отдыха и ремонта. Этот момент, наряду с удержанием Ельнинского выступа под ответственностью армейской группы Гудериана, должен рассматриваться как еще одно доказательство того, что Бок все еще надеялся возобновить наступление на восток, как только закончится сражение под Рославлем. Пока шли эти приготовления, Гудериана посетил полковник Рудольф Шмундт, главный адъютант Гитлера. В германской иерархии Шмундт занимал двусмысленное положение. Он был пылким национал-социалистом, преданным Гитлеру, но вместе с тем находился в дружеских отношениях с армейским генералитетом и пользовался его уважением.

Официальной целью приезда Шмундта было награждение Гудериана Дубовыми листьями к Рыцарскому ордену, но он не терял времени и поднял вопрос о «намерениях» армейской группы. Согласно Гудериану, Шмундт сообщил ему, что Гитлер, оказывается, все еще не решил, какая цель будет главной, но что он «имеет в виду» три цели. Это Ленинград, захват которого необходим для освобождения Балтики, обеспечения снабжения из Швеции группы армий «Север». Это Москва, «промышленные мощности которой очень важны». И третья цель – Украина. После этого Гудериан стал убеждать Шмундта в том, чтобы тот посоветовал Гитлеру выбрать наступление на Москву, «сердце России». Он также попросил новых танков и запасных частей.

1 августа Гудериан начал свое рославльское наступление. Остатки двадцати одной дивизий русских, так отважно бросавшихся в неподготовленные атаки предыдущей недели, по численности своего боевого состава свелись к 12, и для их поддержки осталось только одно танковое соединение – понесшая тяжелые потери 105-я бригада. Эти войска были совершенно измотаны, им не хватало боеприпасов, они были разобщенны и фатально уязвимы. Для своей атаки Гудериан располагал четырнадцатью дивизиями, четыре из которых были танковыми[51].

На крайнем правом фланге атаки 4-я танковая дивизия вырвалась на открытую местность уже через несколько часов и разрезала русский фронт, находившийся в 20 милях к югу за рекой Остер, более или менее параллельно ей. Дивизия прошла почти 30 миль вперед и к вечеру 2 августа оказалась по обе стороны дороги Рославль – Брянск и вступила в пригород Брянска. Тем временем 29-я моторизованная дивизия – левая часть клещей – наступала вдоль долины реки Десны. Русский центр развалился под напором семи свежих немецких пехотных дивизий. Измотанные русские солдаты сыпались в стороны как переспелое зерно под стальным серпом танков. Отступая со скоростью чуть быстрее пешего шага, они не смогли попасть в Рославль из-за огня 4-й танковой и 29-моторизованной дивизий. Они повернули обратно к северу у Ермолина, где наткнулись прямо на 292-ю и 263-ю пехотные дивизии. Здесь, в этой безлюдной болотистой местности, образовался котел, к которому немцы ежедневно подтягивали все больше артиллерии, а попытки русских вырваться становились все слабее. Наконец, к 8 августа армейская группа доложила, что сопротивление русских «ликвидировано».

Некоторое понятие о бедственном состоянии вооружения у русских может дать тот факт, что немцы захватили только 200 орудий (у них был обычай включать минометы в отчеты о захваченной артиллерии), а численность русских в окружении превышала 70 тысяч человек.

Эта оценка численности русских базируется на данных идентификации частей в боях либо средствами разведки, например с воздуха. Здесь не учитываются «стратегический резерв» Ставки на Урале, откуда в это время на пути к Оке находились около 14 стрелковых дивизий. Но на деле в районе Урала не было «стратегического резерва» в общепринятом смысле, поскольку он был не более чем учебным и транзитным районом для войск, уже прибывавших из азиатской части России. Нет сомнений в том, что на этом этапе немцы имели и численное и качественное превосходство в этом секторе.

Можно, собственно, сказать, что сражение под Рославлем закончилось даже ранее 8 августа с захватом самого города 3 августа, потому что в этот день Гудериан выделил ударную танковую группировку из ведущих сражение войск для проведения рекогносцировки в южном направлении к Родне. Таким образом, это сражение явилось одной из самых стремительных и самых впечатляющих побед вермахта на Востоке. Снова в русском фронте появилась брешь, снова от Красной армии отхватили огромный кусок и бросили его в мясорубку. Но вопрос развития этой победы повис в воздухе.

У самого Гудериана не было сомнений в том, как следует действовать, и в той мере, которую позволяла его близость к Браухичу, Бок, несомненно, поддерживал его. В собственных донесениях Гудериана тех времен то и дело встречаются упоминания «главной дороги на Москву»[52]. По-видимому, он считал рославльскую операцию предварительной ступенью для сокращения своего правого фланга. Москва еще была на расстоянии 150 миль на востоке, а основание его выступа имело в ширину почти 50 миль, а фланги глубиной более 100. Своим блестящим ударом под Ельней немецкий танковый командир ускорил начало контратаки Тимошенко и этим вытащил пехоту группы армий «Центр» из-за Днепра, вынудив их вступить в сражение. Но в то же время его танки оставались в боях, так что те же самые факторы, удерживавшие в его руках центр тяжести в течение этих трех лишних недель, теперь делали паузу неизбежной. Прежде чем сделать еще один «прыжок», танковым дивизиям было необходимо подремонтироваться, отдохнуть и довести запасы горючего и боеприпасов до штатного уровня. Срок периода отдыха, на котором так настаивал Браухич в разговоре с Гитлером, давно прошел. Гудериан брал время взаймы, а теперь приходилось отдавать долг.

Более того, стратегическая передислокация вермахта уже начала происходить в других секторах. Преисполненный чувства долга Гот (отметим, что его 3-я танковая армия не была переименована в группу армий) уже совершал поворот по направлению к Валдайской возвышенности, принимая новую роль «правого крюка» Лееба в возобновленном наступлении на Ленинград. Для Гудериана больше нельзя было продолжать наступление одному, как бы ведя за руку всю остальную группу армий «Центр». Окончательный бросок вперед, если ему суждено было совершиться, должен был иметь полную поддержку и благословение ОКВ. В этом Гудериан убеждал Бока, и Бок с некоторыми оговорками представил это Гальдеру, а Гальдер со всей энергией и ясностью объяснил это Браухичу и, хотя уже с меньшим напором и с большей осторожностью (нужно думать), Гитлеру.

Затем после дальнейшей задержки было созвано новое совещание в Новом Борисове. Впервые с начала военной кампании командующие армиями должны были предстать перед фюрером, который должен был лично присутствовать на нем.

Глава 5

РЕШЕНИЕ В ЛЁТЦЕНЕ

Кроме Гудериана, были и другие генералы, которые с все усиливавшейся тревогой ожидали прибытия фюрера в Новый Борисов. Уже в течение первого опьяняющего победами лета 1941 года штаб группы армий «Центр» стал «непосредственным очагом активного заговора, связанного с предстоящими операциями – гнездом интриг и измены». На чисто профессиональные сомнения сотрудников штаба наслаивалась и бурная деятельность группы офицеров, имевшая политические цели.

Один из начальников штаба дивизии Бока генерал-майор Хеннинг фон Тресков и его адъютант Фабиан фон Шлабрендорф замыслили весьма решительную акцию по отношению к Гитлеру. Как только машина фюрера окажется в пределах системы безопасности группы армий «Центр», ее задержат вместе с находившимися там лицами. Над Гитлером будет устроен импровизированный суд, и будет вынесен приговор смещения с поста или даже казни (хотя о таком исходе специально не упоминалось). Как должны были потом развиваться события, не ясно. Впрочем, заговорщики планировали нечто большее, чем личное устранение Гитлера. Безусловно, эта, как и последующие попытки устранения Гитлера, не подкреплялась тщательной подготовкой поддержки, ставшей необходимой после покушения 20 июля 1944 года.

Напрашивается вопрос, каким образом такая идея, тем более практическое осуществление путча могло серьезно рассматриваться в то время, когда германское оружие казалось повсеместно непобедимым. Ответ заключается, безусловно, в том, что заговорщики стали воплощением самых лучших качеств своей страны – рациональной интеллектуальности, сочетающейся с беззаветной храбростью. Их намерением было создание «порядочной Германии», такого национального образования, недостижимость которого так долго была головной болью европейских политиков. Сами же они, будучи немцами, естественно, считали неотъемлемыми качествами «порядочности» военную мощь и конституционный порядок. Находясь на фронте в России, на удалении в 500 миль от своей страны, они лучше чувствовали реалии этой кампании. Они видели, что непреодолимая сила вермахта, наконец, натолкнулась на нечто монолитное, а «когда наши шансы на победу исчезнут или будут очень слабы, уже ничего нельзя будет сделать».

Посвященных в заговор офицеров было так много, и занимаемые ими положения были так близки к командующему группой армий[53], что невозможно поверить, чтобы Бок был в неведении о том, что происходит. Однако идея заговора с целью устранения главы государства во время его поездки на фронт, если прямо не одобряемая, то попустительствуемая главнокомандующим, кажется настолько дикой с точки зрения практики западной демократии, что нам трудно в нее поверить. Чтобы понять, как может возникнуть такая ситуация, нужно представить всю атмосферу кошмара и бредовой фантазии, пронизавшую Третий рейх.

Заговорщики обращались в то или иное время практически к каждому генералу в армии. Ни один из них не поднял телефонной трубки, чтобы позвонить Гиммлеру. Даже Браухич лишь предупредил генерала Томаса: «…Если вы и дальше будете приходить ко мне по этому вопросу, мне придется поместить вас под домашний арест».

Пропасть между армией и СС делала донос немыслимым; притом всегда помнилось, что гонец с плохими вестями иногда лишается собственной головы. Однако пока генералы слушали своих подчиненных и слышали взволнованные заверения гражданских эмиссаров, приезжавших к ним в штабы по пропускам, которыми их снабжали в абвере или министерстве иностранных дел, на уме у них, видимо, были и другие мысли. Если в воздухе пахло заговором, возможным изменением режима, разве не было бы их долгом оставаться на своих местах? Наконец, после столь долгого времени, повеяло воздухом времен Секта – возможностью для рейхсвера снова занять свое законное место арбитра политической судьбы Германии. Эта мысль обеспечила генералам тот психологический элемент оправдания, ставший вскоре для них таким желательным. Неуверенность и мистика долга набирали силу. Армия стояла над политикой (о, конечно), но оставляла себе право вмешиваться, когда события требовали этого. В этих обстоятельствах генералам нужно было тянуть время, даже если это означало согласие с приказами, на которые при нормальном ходе событий они бы ответили рапортом об отставке. Это противоречивое мышление, усугубляемое терзающим страхом подставить себя слишком рано, все время нарушало спокойствие духа «восточных маршалов» и разъедало их командные способности и волю к принятию решений на протяжении всей кампании.

Бок и сам был одним из протеже Секта. Он не был неискушенным младенцем в мире тайных государственных соображений и за двадцать лет до этого был одним из первоначальных организаторов «черного рейхсвера». Но теперь его честолюбие, состоящее из тщеславия и эгоизма, принуждало его отвергать идею политической интриги. Блестящие военные победы, считал он, дадут ему власть, которая могла появиться, а могла и не появиться, если бы он пошел по менее надежному пути, который предлагали Тресков и Шлабрендорф. Ибо ему, Боку, суждено стать покорителем Москвы. Тогда-то уж он будет первым среди маршалов, который уничтожит большевизм и станет первым солдатом рейха, вторым (как он верил) Гинденбургом.

Этим не отрицается, что в случае успеха попытки заговора против Гитлера Бок немедленно арестовал бы всех офицеров СС в своем районе и провозгласил «военное правительство». Но в действительности он оценивал их шансы как находящиеся «за пределами вероятности»[54]. Главной заботой Бока в то время было действовать в существующей системе командования, сохранить всю массу германской ударной силы в своих руках и добиться разрешения продолжить наступление прямо на Москву.

Без помощи своего шефа заговорщики-любители в его штабе никогда бы не начали дела. Трижды из Растенбурга сообщали о намеченном приезде фюрера. Трижды он отменялся. Третьего августа прибыл конвой СС, привезя с собой собственные штабные машины. И когда наконец приземлился самолет Гитлера, они сопровождали его в трехмильном пути от посадочной полосы до штаба. Пока конвой не остановился перед зданием штаба Бока, нельзя было узнать, в какой машине находится Гитлер. Во все время его пребывания ни один из молодых офицеров группы армий «Центр» не мог приблизиться к Гитлеру настолько, чтобы прицелиться в него, а тем более запустить в действие сложные планы «задержки» и «суда», которые они так долго вынашивали.

Не оправдались и собственные ожидания Бока. Вместо того чтобы встретиться с решительно настроенной группой профессионалов, пришедших к единодушному мнению, Гитлер поочередно и по одному вызывал всех командиров, так что ни один из них не был уверен в том, что говорили другие, что им предлагалось или в чем они признались. Фюрер со Шмундтом и двумя адъютантами СС обосновался в штабной комнате, где висели карты. Затем он послал за Хойзингером[55], Боком, Гудерианом и Готом и спрашивал их «мнение». Результатом такой тактики явилось то, что Гитлер с самого начала завладел волевым превосходством. Командующий группой армий и оба его танковых командира действительно единодушно высказались за наступление на Москву, но при доскональном опросе Гитлера всплыли некоторые несогласованности. Бок сказал, что он готов наступать немедленно; Гот заявил, что самым ранним сроком, к которому сможет выступить его танковая группа, – 20 августа; Гудериан утверждал, что он будет готов к 15-му числу. Стараясь исключить любые административные оправдания возможной отсрочки, Бок заявил, что силы группы армий «Центр» достаточны для этой задачи. Гудериан «подчеркнул тот факт, что двигатели танков сильно изношены из-за ужасающей пыли», и попросил замены двигателей.

Выслушав всех, Гитлер велел собрать их вместе и произнес речь. Он объявил, что на этот момент Ленинград является главной целью. После того, как она будет достигнута, нужно будет выбрать между Москвой и Украиной, и он склоняется в пользу последней по стратегическим и экономическим соображениям. Последовало долгое и аргументированное объяснение. Сущность позиции фюрера была основана на оборонительных соображениях: захват Ленинграда отрежет русских от Балтики и обеспечит немцам прямую поставку железной руды из Швеции; захват Украины даст сырье и сельскохозяйственные продукты, необходимые Германии в продолжительной войне; оккупация Крыма нейтрализует угрозу русских ВВС против нефтяных месторождений Плоешти. Призрак Наполеона стоял за спиной Гитлера, как, впрочем, и за каждым германским офицером на Востоке, и он решил не поддаваться искушению наступать на Москву, пока он не заложит (как он считал) надежного стратегического фундамента.

Единственным ключом к этой позиции – но многозначительным – была фраза, оброненная им на этом совещании. Гудериан просил присылки на фронт новых танков, а не просто запасных частей. Гитлер отказал, на том основании, что новые танки идут на оснащение свежих дивизий в Германии, и сказал: «Если бы я знал, что те цифры, которые вы приводили в своих докладах, верные, я бы, думаю, вообще не начал эту войну».

Последовал мучительный период междуцарствия в две с половиной недели. Группа армий «Центр», у руководства которой были подрезаны крылья, выжидала, пока в течение девятнадцати дней русские беспрепятственно перестраивали свой разбитый фронт.

На протяжении почти 70 миль вдоль Десны, между южным углом Ельнинского выступа и Брянским углом, оборона Тимошенко едва ли вообще существовала. Несколько частей численностью не более бригады каждая, которые выскользнули из рославльского окружения, понемногу перемещались назад, переправляясь на восточный берег реки, и у мостов находились «рабочие батальоны», составленные из местных жителей. Между Спас-Деменском и Брянском практически не было артиллерии и ни одного танка в рабочем состоянии. Весь район, номинально числившийся за 43-й армией (потерявшей половину своих штабных офицеров под Рославлем), находился в состоянии анархии, хотя местные партийные работники взяли на себя и военную, и гражданскую власть, компенсируя свое неумение управлять тем, что принимали драконовские меры против «дезертиров» и «нытиков». Центральное руководство отсутствовало, если не считать доносившегося из Ставки непрерывного блеяния, что врага «нужно контратаковать, где бы он ни встретился». Тяжелое положение русских усугублялось полным отсутствием маневренности. Даже если были бы солдаты и орудия, им не на чем было двигаться – оставался только форсированный марш. Всякие средства передвижения, будь то гражданские, сельскохозяйственные, военные машины – все погибло в июльских смертельных контратаках.

Действительно, то был момент для новых Канн. Танковый клин, мощно вогнанный в эту брешь, мог бы еще, как рычагом, сбросить с петель эти скрипучие ворота. Но состояние немецких танков, изношенных в июльских сражениях, делало опасным подобный замысел; а теперь директива Гитлера лишила его с административной точки зрения и права на существование. Несмотря на это, ОКХ и его штаб, вместо того чтобы формулировать новую политику и бросить все силы на осуществление плана захвата Ленинграда, все еще не могли расстаться с любимой идеей наступления на Москву. Они использовали свои убывающие силы, чтобы помешать выполнению «общего намерения» главы ОКВ (Гитлера) и отвлекать, и путать решение вопросов на тактическом уровне. Браухич ухитрился добиться от Гитлера важного (в силу своей неопределенности) разрешения «наступать… с ограниченными целями, которые могли бы улучшить позиции для последующих операций».

После совещания, на котором Гитлер согласился на это, Гальдер записал:

«Сами по себе эти решения представляют собой шаг вперед, но им все еще недостает четких оперативных целей, необходимых как надежный базис для будущего развития. С помощью этих тактических доводов фюрера искусно приблизили к нашей точке зрения на оперативные цели. На данный момент – это уже облегчение. На радикальное улучшение надеяться нельзя до тех пор, пока военные операции не станут настолько непрерывными, что его тактическое мышление не сможет поспевать за развитием событий».

Отношение генералов к Гитлеру в то время – это своего рода рикошет его собственного безжалостного презрения к ним, которое десятикратно умноженным эхом оглушило их после зимнего разгрома. «Возвращаясь самолетом назад [с совещания], я решил в любом случае произвести необходимые приготовления к наступлению на Москву». Гудериан чувствовал себя вполне в своем праве, раз он, десять лет спустя, написал об этом сознательном неподчинении, и, судя по всему, нет никаких сомнений в том, что его командующий группой армий полностью соглашался с ним. Дневник Гальдера, его осторожные упоминания разговоров с Браухичем и все, что было написано командирами и штабными офицерами, вроде Блюментритта, пережившего войну, указывают на общую решимость расстраивать намерения Гитлера если не прямым неподчинением, то невыполнением нежелательных приказов.

Этот «заговор», пусть он и был неумелым, крайне негативно повлиял на германскую кампанию. Ибо, рассматривая различные гипотезы, мы теперь можем видеть, что немцы совершали одну фатальную ошибку, а именно – ничего не делали. Возможный исход прямого удара на Москву уже обсуждался нами. Остается сказать, что, если бы генералы исполняли приказы Гитлера и добросовестно подготовили немедленное наступление на Ленинград, этот город, вероятно, пал бы к концу августа. Это дало бы время для осенней операции против Буденного и закрепления на рубеже Донца до начала зимы. Тогда трудно было бы предположить, что изолированная с обоих флангов русская столица не пала бы при первом же наступлении немцев в весенней кампании. Но вместо этого группа армий «Центр» тянула время. Танки стояли на месте, некоторые дивизии были отправлены к Леебу, другие были отданы Боком с величайшей неохотой на южное наступление. И пока тянулись эти колебания и проволочки, уходили драгоценные дни середины лета, сухих дорог и теплой погоды.

Русские прекрасно сознавали свою уязвимость в рославльской бреши, но словно окаменели от недостатка мобильности. В первые дни августа значительная часть окруженных под Смоленском сил смогла вырваться из германского кольца у Ермолина, и эти дивизии были немедленно отправлены на фронт близ Ельнинского выступа. Оба немецких танковых корпуса, 66-й и 67-й, были скованы бездействием, и хотя на фронт прибыли три свежие пехотные дивизии, Лемельзену удалось вывести «на отдых» только два танковых соединения – 29-ю моторизованную и 18-ю танковую дивизии. Таким образом, благодаря постоянному усилению своих позиций у Ельни и продолжению непрерывных локальных атак русские смогли прочно удерживаться на северном конце бреши. Южнее 5-я армия со вспомогательными войсками ускоренно накапливала людей вдоль Сожа, не думая о зияющем углублении на своем правом фланге, и поддерживала давление на вновь прибывшую пехоту германской 2-й армии.

Результатом того, что русские сохраняли спокойствие (и опять-таки невозможно решить, было ли это полководческое искусство или просто соблюдение общего приказа не уступать больше ни пяди земли), явилось то, что ширина рославльского разрыва оставалась без изменений – около 50 миль. Немцам надо было сломить одну или обе опоры, у Ельни и вдоль Сожа, сжимающие этот разрыв. Для операции такого масштаба Бок и Гудериан не располагали необходимыми силами, тем паче властью. Тем не менее, после того как Гудериан пробыл два дня в районе Ельни и собственными глазами увидел, что его солдаты вынуждены уступать пространство накапливающимся силам русских, он приказал готовиться к наступлению на Москву следующим образом: танковые корпуса должны быть введены в Бой на правом фланге вдоль Московского шоссе (то есть прямо в рославльский разрыв), а пехотные корпуса должны быть выдвинуты в центре и на левом фланге. «Атакуя сравнительно слабый русский фронт по обе стороны Московского шоссе и затем смяв фланговым ударом этот фронт от Спас-Деменска до Вязьмы, я надеялся облегчить наступление Гота и выйти на оперативный простор», – писал Гудериан.

Тем временем неуклюжая попытка немецкой 34-й пехотной дивизии форсировать Сож ниже Кричева оказалась отбитой. Сила реакции русских вызвала немалую тревогу в штабе 2-й армии, и 6 августа Гудериан получил «просьбу» ОКХ выделить не менее двух танковых дивизий и подчинить их 2-й армии для наступления на Рогачев. После телефонного разговора с Боком («Оба штаба считают возобновление наступления на Москву главнейшей задачей») он отказал в этой «просьбе» на том основании, что марш-бросок в расчлененном походном порядке и возвращение на суммарное расстояние в 250 миль будет чрезмерно большой нагрузкой для танков, уход за которыми и так был недостаточным.

В течение нескольких последующих дней Бок, несмотря на свое внутреннее согласие со схемой Гудериана, продолжал слать указания из ОКХ о том, что танковая группа должна, «по крайней мере, выслать несколько танков к Пропойску» (в полосе 34-й дивизии). Гудериан сам признал, что перед тем, как можно было начать наступление на Москву или предпринять любые другие крупные операции, следовало выполнить одно условие: обезопасить глубокий правый фланг в районе Кричева.

Но ему не хотелось расставаться ни с одной частью из своих уменьшившихся сил, чтобы кто-то другой выполнил эту задачу. Наконец, под непрекращающимся давлением из ОКХ он решил очистить фланг сам и выслал 24-й танковый корпус в южном направлении к Кричеву и левому флангу 2-й армии.

Вполне естественно, что ОКХ все больше тревожилось из-за продолжающегося непослушания его передовых командиров. 11 августа группу армий «Центр» официально уведомили, что план генерал-полковника Гудериана (для наступления по Московскому шоссе) отвергнут как «совершенно неудовлетворительный».

Бок не возражал и «согласился с отменой» плана. Гудериан же был в ярости и ответил угрозой бросить этот Ельнинский выступ, «в котором теперь нет никакого толка, а только источник непрерывных потерь». Это было неприемлемо для ОКХ, и Бок даже стал уверять Гудериана в том, что «он [выступ] гораздо более не выгоден для противника, чем для нас».

В течение нескольких дней ОКХ, по утверждению Гудериана, «обрушило на нас буквально поток разных указаний, что делало совершенно невозможным для подчиненных штабов разработать сколько-нибудь согласованный план». За это время сосредоточение танковой армии становилось с каждым часом меньше, так как вся масса 24-го танкового корпуса барона фон Гейра перемещалась на юг. Скоро в рославльском разрыве осталось почти столько же немецких войск, сколько и русских защитников. 29-й моторизованной дивизии было приказано вернуться со своего недолгого отдыха в этот район, а «Великую Германию» и «Рейх» перебросили прямо сюда с севера Ельнинского выступа, как только их сменила регулярная пехота. «Тактические мероприятия» делали рославльский разрыв уже не пунктом больших возможностей, а скорее «спокойным местечком», где могли отдохнуть усталые соединения.

Пока шли эти маневры и обсуждения, вопрос продолжал рассматриваться на высшим уровне Гальдером, которому всю предшествующую неделю приходилось трижды в день выслушивать ворчание Бока по телефону. Начальнику Генерального штаба удалось убедить Браухича, но последний не мог решиться прямо обратиться к Гитлеру до тех пор, пока не заручится поддержкой еще кого-нибудь в ОКВ. Оба обратились к Йодлю, разложив перед ним все свои карты. После «длительного обсуждения» начальник штаба ОКВ признал их доводы убедительными и пообещал использовать свое влияние на Гитлера. В соответствии с этим Браухич составил большой меморандум о желательности немедленного наступления на Москву и официально «подал» его в ОКВ через Йодля.

Уже прошло десять дней полного бездействия после совещания в Новом Борисове. Марш в тылу 24-го танкового корпуса закончился победой под Кричевом, где были разбиты три русские дивизии, оборонявшие рубеж по Сожу, и взято в плен 16 тысяч человек. Но в результате Гудериан стал заложником той же самой ситуации, которую он использовал в собственных целях менее месяца тому назад. Локальная победа, достигнутая в вакууме неопределенности, могла привести к тому, что использование сил Гудериана вошло бы в привычку, а это означало бы роковое распыление танковой группы.

15 августа группа армий «Центр» попросила Гудериана выделить одну танковую дивизию для 2-й армии, «чтобы усилить наступление на Гомель». Гудериан телефонировал Боку, и снова начались переговоры. Скорее всего, Гудериан заявил в качестве аргумента, что любое передвижение 24-го корпуса в южном направлении еще больше нарушит баланс танкового клина и задержит – возможно, на срок до десяти дней – его сосредоточение для нового наступления.

Разумеется, командующий группой армий согласился с его доводами и отказался от своего плана, но не успел Гудериан положить телефонную трубку, как поступил другой приказ, на этот раз прямо из ОКХ, требовавший немедленно направить одну танковую дивизию к Гомелю. Не обращая внимания на приказ ОКХ, как теперь уже стало входить у него в привычку, Гудериан приказал барону фон Гейру начинать движение всем корпусом, тем самым фактически разделив танковую группу надвое.

«Не буду приводить, – писал Гудериан, – расхождения мнений в группе армий «Центр», прозвучавшие в телефонных переговорах в последующие несколько дней». И историк остался без деталей этой фазы спора. Но сохранились приказы на передвижение соединений в группе армий «Центр», и они показывают крайнюю степень атрофии и нерешительности, овладевшей германской армией в этот критический период. Хотя 24-й танковый корпус успешно продвигался на левом фланге фронта наступления (то есть в районе, где русская линия по Сожу упиралась в вакуум на южном конце рославльского разрыва), он был задержан отчаянным сопротивлением. Но здесь 2-я армия вместо того, чтобы согласованно наступать в поддержку танков, на самом деле пыталась оторваться от противника. К 18 августа танковые колонны, двигавшиеся на юг, начали страдать от нарушения своих тыловых коммуникаций. Когда Гудериан стал настаивать, чтобы группа армий отменила эти приказы и заставила 2-ю армию присоединиться к наступлению, штаб в Новом Борисове согласился на это. Но когда на следующий день коммуникации 24-го танкового корпуса все так же продолжали испытывать трудности, Гудериан обратился непосредственно в штаб 2-й армии, где ему было сказано, что ничего сделать нельзя, так как «…сама группа армий дала приказ на движение соединений в направлении на северо-восток».

20 августа снова «всплыл» Бок и заявил Гудериану, что «…попытки продвижения вперед в южном направлении [силами 24-го корпуса] должны быть прекращены. Он хотел, чтобы вся танковая группа была отведена на отдых в район Рославля с тем, чтобы у него в распоряжении были свежие силы, когда возобновится наступление на Москву». Атмосфера сумасшедшего дома чувствовалась сильнее, когда Бок заявил, что «…он и понятия не имеет, почему 2-я армия наступала так медленно; он все время убеждал ее поторопиться».

Пока командиры в группе армий «Центр» исполняли свой тяжеловесный менуэт с вариациями, произошло два события, которые окончательно уничтожили всякую надежду на немедленное наступление на Москву. Во-первых, наступление на Ленинград начало натыкаться на сопротивление. 15 августа русские осуществили ряд контратак против правого фланга Лееба под Старой Руссой, и немцам пришлось отступить[56]. Прямым следствием было то, что Готу пришлось послать еще один танковый корпус[57] на север для усиления Лееба, и это уменьшило силу группы армий «Центр» еще на три дивизии. У Гота, менее стремительного, чем Гудериан, танковая армия находилась в лучшем состоянии с точки зрения сосредоточения и готовности. Его танки были абсолютно необходимы для любой крупной операции группы армий «Центр», однако теперь они были почти ополовинены приказом ОКВ, направившим их на север. Силы Бока уменьшались из-за распыления его танковых групп, и, хотя он все еще мог говорить о «возобновлении» наступления на Москву, реальность осуществления этой идеи бледнела с каждым днем.

18 августа Браухич наконец собрался с духом, чтобы представить свои «оценки» Гитлеру. Йодль, как обычно, бросил его на произвол судьбы, отказавшись от своего обещания поддержать его, и Гитлер целиком отверг меморандум Браухича. Фюрер собственноручно написал длинный ответ, в котором содержались критика тактики и стратегические указания. Бронетанковые колонны центра, утверждал Гитлер, даже не смогли осуществить достаточное окружение противника. Им было позволено выдвинуться слишком далеко вперед от пехоты и разрешено действовать со слишком большой самостоятельностью. Планы на будущее, которым Гитлер дал название Директива № 34, свидетельствовали, что подготовка к штурму Ленинграда была отложена, а главное усилие должно быть направлено на юг.

Эта директива похоронила план удара в центральном направлении. Но еще в течение недели офицеры группы армий «Центр», поощряемые Гальдером, все не расставались со своей схемой и продолжали ставить палки в колеса любой другой альтернативе. 22 августа Гудериана снова попросили «выдвинуть боеспособные танковые части» в район Клинцы – Почеп, на левом фланге 2-й армии. И впервые была упомянута концепция взаимодействия с группой армий «Юг». Гудериан снова возразил, заявив, что «…использование танковой группы на этом направлении – ошибочная по своему существу идея» и что расщепление группы – «преступное безумство».

На следующий день Гальдер отправился в штаб к Боку, и втроем – он, Бок и Гудериан – долго обсуждали, «что можно сделать, чтобы изменить «неизменную решимость» Гитлера. Гальдер считал, что один из них должен поехать к фюреру и изложить ему нужные факты, заставив его согласиться на их план». После «долгих колебаний и споров», во время которых Бок, вероятно, взвешивая шанс на успешность переубеждения Гитлера против шанса выйти у него из фавора, предложил, чтобы на встречу поехал Гудериан. Гальдер и командующий танковой группой вылетели в Лётцен на самолете во второй половине дня.

Они приземлились, когда начало темнеть, и явились к Браухичу. Тот, как свидетельствуют его дальнейшие действия, нервничал. Гудериан рассказывал, что первыми словами Браухича были: «Я запрещаю вам упоминать о наступлении на Москву при фюрере. Приказано вести операции в южном направлении. Теперь вопрос только в том, как это осуществить. Дискуссии неуместны». Гудериан заявил, что в таком случае он немедленно улетит обратно в танковую группу, раз его любой разговор с Гитлером будет пустой тратой времени. Нет, нет, ответил Браухич, он должен увидеть Гитлера, и он должен доложить фюреру о состоянии танковой группы, «но не упоминая Москвы!».

Интервью происходило перед большой аудиторией. Ни Браухич, ни Гальдер не присутствовали, хотя было несколько офицеров из ОКВ, включая Кейтеля и Йодля. Гитлер молча слушал доклад Гудериана о состоянии танковой группы и затем спросил его:

– Учитывая ваши предшествующие боевые действия, считаете ли вы, что ваши войска способны еще на одно большое усилие?

Гудериан ответил:

– Если перед войсками поставлена главная цель, важность которой очевидна для каждого солдата, то да.

– Вы имеете в виду, конечно, Москву?

– Да. Раз вы заговорили об этом, разрешите мне изложить основания собственного мнения.

Затем Гудериан представил свои аргументы, которые Гитлер выслушал молча. Когда Гудериан закончил доклад, Гитлер стал выражать свою точку зрения: «Мои генералы ничего не знают об экономических аспектах войны», – сказал он. По-видимому, Гитлер уже много раз распространялся на эту тему перед своими слушателями. Гудериан отметил, что «…здесь я впервые увидел спектакль, который стал потом мне очень знакомым: все присутствующие согласно кивали на каждую сентенцию Гитлера, тогда как я остался в одиночестве со своим мнением».

Но тут нам следует задать вопрос: переубедил ли Гитлер Гудериана? Сам Гудериан утверждал: «…Я воздержался от дальнейших споров, [так как] я не думал тогда, что будет правильно устраивать сцену главе германского государства, когда он находится в окружении своих советников». Это высказывание могло бы быть правдой, но за ним следует признание (или оправдание): «Так как решение о наступлении на Украине теперь было утверждено, я сделал все, что мог, чтобы по крайней мере обеспечить его возможно лучшее выполнение. Поэтому я просил Гитлера не разделять мою группу, как вначале намечалось, а вводить ее в операцию как единое целое». Подтверждающий это приказ был немедленно подписан и на следующий день поступил в группу армий «Центр». В какой степени это решение – заставить всю танковую группу переместиться на юг вместо того, чтобы по-хозяйски обеспечить отдых нескольким дивизиям в центре, – было ответственно за провал наступления на Москву? Нет сомнения в том, что оно сыграло свою роль в дополнение к роковым предшествующим промедлениям.

После того как Гудериан уехал в свой штаб, Гальдер телефонировал Боку и сказал ему, что Гудериан предал их всех, затем связался с Браухичем и стал убеждать его, что, раз они не могут принять на себя ответственность за ход операций, предписанный Гитлером, они должны оба подать в отставку.

Бедный Браухич, только что вернувшийся после аудиенции, на которой его обвинили в том, что он «позволяет группам армий слишком много вольностей в достижении своих особых интересов», был против этого. Он попытался успокоить своего начальника штаба, говоря, что, «так как освобождения от должности все равно не произойдет, положение так и останется без изменений». Гальдер колебался в течение двух дней, затем Гитлер помирился с Браухичем.

Теперь изменялась вся картина фронта. Лязг и грохот танковых гусениц, облака пыли на 20 миль, солдатские песни на марше – по мере ускорения темпа наступления – эти впечатления заставляли забыть о предшествующих неделях. ОКХ занималось тактическим планированием. Гудериан мчался на юг в своем бронеавтомобиле с радиостанцией, руководя рядом новых сражений по окружению противника. Гот был вдали, с Леебом. Только Бок остался один со своей пехотой. Казалось, это было не чем иным, как мимолетной размолвкой между генералами и Гитлером. Но на самом деле все было не так. Это было катастрофическое противостояние, последствия которого и для хода войны, и для отношений Гитлера со своими генералами едва ли можно правильно оценить.

Глава 6

ЛЕНИНГРАД: ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ

Пока германские танковые войска поворачивали на юг, притягиваемые войсками Буденного, события на северном крыле развертывались в полном соответствии с пунктами директивы Гитлера.

Армиям Лееба удалось разгромить оба русских «фронта», находившихся перед ними, и настолько потрепать советских командиров, что русская Ставка была вынуждена выделить Ленинградский театр как отдельную единицу, ведущую боевые действия самостоятельно, если вообще не изолированно от всех других войск. После того как 41-й танковый корпус прорвал импровизированную оборону, организованную вдоль линии Сталина, между старой эстонской границей и пригородами самого Ленинграда оставалось только одно место, где было возможно сопротивление. Это река Луга.

Лужский рубеж был поделен на три сектора[58], но каждый по численности составлял чуть больше корпуса. Русские практически не имели ни артиллерии, ни танков. На первой неделе августа немцы продолжали заполнять свои плацдармы за рекой, тогда как Попов, испытывая нехватку в технике, боеприпасах и – что было еще тяжелее, а для русского командира и совсем внове – в людях, мог только бессильно наблюдать за противником и посылать ежедневные сообщения в Ставку.

Немецкое наступление началось 8 августа, и в течение нескольких часов Лужский рубеж стал трещать. Гёпнер снова рассредоточил оба танковых корпуса своей группы, поставив Рейнгардта на левый фланг 18-й армии у Нарвы, а Манштейна (усиленного одним из самых зловещих соединений в этой войне, полицейской дивизией СС) около Луги. Дивизия СС «Мертвая голова» осталась с 16-й армией у Новгорода в качестве острия клина для наступления на Чудово. В течение трех дней Кингисеппский сектор стоял на грани гибели, и Попов оказался перед тяжелейшей проблемой, истратив свои резервы и не имея в Ленинграде больше ничего, кроме ополченцев. Должен ли он «отойти» – если это слово приложимо к мучительному отступлению под шквалом воздушных обстрелов люфтваффе – с Лужского рубежа? Или продолжать держаться, рискуя, что немецкий 41-й танковый корпус прорвется на побережье, из-за чего его драгоценные кадровые соединения окажутся в тылу врага? В докладе Шапошникову от 11 августа начальник штаба Попова сообщает:

«Трудность восстановления положения заключается в том, что ни у дивизионных командиров, ни у командующих армиями и фронтом нет вообще никаких резервов. Каждый прорыв, вплоть до малейшего, приходится закрывать кое-как собранными подразделениями или частями».

И двумя днями спустя:

«Предполагать, что сопротивление немецкому наступлению можно обеспечивать силами только что сформированных или кое-как организованных частей ополчения и частями, взятыми с Северо-Западного фронта, после того, как они только что отступили из Литвы или Латвии… совершенно не оправдано».

В этот момент вся русская позиция была на грани крушения. За два дня до этого Гёпнер начал выводить из боев 56-й танковый корпус и перемещать его на север для поддержки Рейнгардта, собственные танки которого наконец смогли держать Кингисеппский прорыв открытым. Но 12 августа русская 48-я армия обошла по южному берегу озера Ильмень и атаковала правый фланг немецкой 16-й армии. Русские силы в основном состояли из кавалерии и не имели тяжелого оснащения, но удачно выбрали время и направление удара. Ибо единственной немецкой частью на ее пути был 10-й (пехотный) корпус, занимавший крайне правые позиции 16-й армии, которая сама была фланговой частью группы Лееба. Местность между 10-м корпусом и самыми северными частями группы армий Бока представляла собой пустынный район болот, лесов и бездорожья.

Вскоре 10-й корпус оказался под сильнейшим давлением, и на их призывы о помощи Лееб ответил, может быть, с излишней щедростью. Манштейн был придан 16-й армии и получил приказ на изменение направления. Результатом стало то, что критические дни с 14-го по 18 августа 56-й танковый корпус провел в марше и контрмарше, закончив тем, что занял позицию на фланге, в 150 милях от центра тяжести сражения.

Контратака 48-й армии русских спасла Лужский фронт от уничтожения. Но их положение оставалось очень тяжелым, так как вся русская линия обороны постепенно крошилась. Во второй неделе августа пали Нарва, Кингисепп и Новгород, а дивизия СС «Мертвая голова» прорвала южный фланг и захватила Чудово – важную станцию на железной дороге Ленинград – Москва.

В самом Ленинграде миллион жителей круглосуточно работал на широком оборонительном рубеже вокруг города. Партия мобилизовала каждого человека из своего огромного людского фонда в трудовые или полувоенные организации[59]. Везде слышались призывы, и все стены были оклеены прокламациями:

«Угроза нависла над Ленинградом. Наглая фашистская армия рвется к нашему славному городу – колыбели пролетарской революции. Наш священный долг – преградить своей грудью дорогу врагу у стен Ленинграда». 20 августа.

«Товарищи ленинградцы! Дорогие друзья! Наш горячо любимый город находится в непосредственной опасности нападения немецко-фашистских войск. Враг пытается проникнуть в Ленинград… Красная армия доблестно защищает подступы к городу… и отражает его атаки. Но враг еще не разбит, его ресурсы еще не истощены… и он еще не отказался от своих грабительских планов захвата Ленинграда». 21 августа.

«Враг у ворот Ленинграда! Серьезная опасность нависла над городом. Успех Красной армии зависит от героического, доблестного и решительного сопротивления каждого солдата, командира и политработника и от того, насколько активной и энергичной будет помощь, оказываемая Красной армии нами, ленинградцами». 22 сентября.

Любому человеку, искушенному в двойном смысле всех коммунистических текстов, было ясно значение воззваний. Над Ленинградом нависла угроза полного разгрома.

Теперь мы подходим к крайне любопытному эпизоду, пружины которого до сего дня скрыты завесой тайны. 20 августа Ворошилов и Жданов организовали Военный совет обороны Ленинграда. В течение суток Сталин по телефону уже «выражал неудовлетворение» тем, что совет был организован без консультации с ним. Ворошилов стал говорить, что это «соответствовало реальным требованиям обстановки», но Сталин не был настроен выслушивать партийный жаргон подобного рода и предложил «немедленный пересмотр личного состава» – то есть отставку Ворошилова и Жданова. Это было немедленно сделано, но на этом дело не кончилось. В конце августа прибыли два члена ГКО, Молотов и Маленков, с заданием «организовать оборону». Прошло несколько дней, обстановка быстро ухудшалась, и тогда Ворошилова, освободив от «ответственности» за военные операции, вернули в ГКО в Москву. Заменившим его генералом был начальник штаба Красной армии, «пожарный», который в свое время будет приезжать и стабилизировать практически каждый опасный сектор Восточного фронта, – Георгий Жуков.

Некоторые историки приводят слух о том, что Ворошилов якобы выступал за сдачу города после того, как немцы взяли Шлиссельбург и завершили его окружение. Говорится, будто Жданов обратился через голову Ворошилова к Сталину. Но судя по тому, что мы знаем о характерах действующих лиц, более вероятно то, что Сталин заподозрил Ленинградский Военный совет в возможном превращении в ядро оппозиционного правительства, которое со временем могло бы угрожать его собственному авторитету в стране или пойти на сепаратные переговоры с врагом. В Ленинграде всегда жила традиция самостоятельности, а коммунистическая доктрина учит, что внутренний враг всегда самый опасный.

Осенью 1941 года, когда немцы с каждым днем придвигались все ближе, все население города сплотилось на всех уровнях. Им говорили:

«Немцы хотят разрушить наши дома, завладеть нашими заводами и фабриками, расхитить наше народное добро, залить улицы и площади кровью безвинных жертв, замучить гражданское население и поработить свободных сынов нашей страны…»

Они верили этому и были правы. Казалось, теперь город вот-вот сдастся на милость немцев. Перед немцами открывалась заманчивая перспектива, да такая, что обещала утолить даже их ненасытную жажду крови.

«Проблема», разумеется, касалась гражданского населения. Первое «твердое решение» Гитлера было «сровнять город с землей, сделать его необитаемым и освободить от необходимости кормить население зимой». После того как город будет стерт с лица земли, эту местность можно будет отдать финнам. Однако финны, к сожалению, очень не хотели иметь какое-либо отношение к этому плану. Возникал вопрос и о мировом общественном мнении. Массовые убийства в таких масштабах было бы нелегко объяснить – даже тем, кто взирал на Гитлера как на сокрушающий большевизм молот. Тогда Геббельсу было дано указание сфальсифицировать план, в соответствии с которым Советы якобы намерены уничтожить город сами.

Германские военные не желали вообще «связываться» с гражданским населением. Варлимон подробно изучил этот вопрос и подготовил меморандум. «Нормальная» оккупация была отвергнута. Но можно было бы пойти на эвакуацию детей и стариков (надо думать, в «душевые камеры» концлагерей) и «предоставить остальным право умереть от голода». Но это тоже могло привести к «новым проблемам». Возможно, лучшим решением было бы изолировать весь город, окружив его проволокой под током и охраной с пулеметами. Но тогда осталась бы «опасность эпидемий». В случае если это решение будет принято, корпусным командирам будет необходимо применять артиллерию против гражданских лиц, пытающихся вырваться из города, поскольку Варлимон считал, что «сомнительно, чтобы пехота стреляла в женщин и детей, пытающихся вырваться наружу». В любом случае «ликвидацию населения нельзя возлагать на финнов».

Была также возможность заработать пропагандистский капитал на этом деле – предложить филантропу Рузвельту прислать либо запасы продуктов жителям города, не попавшим в плен, либо выслать нейтральные суда под эгидой Красного Креста, чтобы увезти их на свой континент…

Правильным решением было бы герметически закрыть Ленинград, затем ослабить его террором (то есть воздушными налетами и артиллерийским обстрелом) и голодом. Весной же захват города «…будет возможен, выживших надо переместить в глубину России и затем сровнять Ленинград с землей бризантной взрывчаткой».

Йодль, непосредственный начальник Варлимона, одобрил меморандум, заметив, что он «морально оправдан», поскольку при отступлении враг заминирует город.

Как нередко бывало на всем протяжении русской кампании, германское руководство военными операциями страдало от взаимных противоречий в силу личных и политических факторов. Первым камнем преткновения стала позиция Маннергейма и финнов. После распада Лужского фронта Кейтель написал Маннергейму послание с просьбой, чтобы финская армия начала оказывать «реальное давление» на всем Карельском перешейке, а также, чтобы она перешла за Свирь северо-восточнее озера Ладога.

28 августа Маннергейм отверг этот план, который тут же снова начали ему навязывать. Он снова отверг его (31 августа) и остался совершенно непоколебим, даже при личном приезде Кейтеля, прибывшего 4 сентября уговаривать его.

С военной точки зрения это упрямство со стороны одного из верных союзников крайне беспокоило немцев. Вермахт больше не имел стратегического резерва. Удавалось только создавать какую-то форму оперативно-тактического резерва путем переброски танков и мобильных средств у одной группы армий для усиления другой. Следовательно, у ОКХ не было средств оказания нажима на северный фланг русских. Таким образом, к началу сентября уже существовала жесткая практическая необходимость в пользу «герметической изоляции» города, а не его штурма.

Гитлер, с нетерпением наблюдавший за развитием действий на флангах, начинал заглядываться на перспективу захвата Москвы. Его воображение, обгонявшее на несколько недель ход реальных операций, тем не менее предсказывало их развитие с замечательной точностью. 6 декабря он подписал Директиву № 35, которая предусматривала возвращение танковых групп в группу армий «Центр» и подготовку к наступлению на русскую столицу. Из-за некомплекта во многих танковых дивизиях пришлось придать всю группу Гёпнера группе армий «Центр», кроме уже имеющихся групп Гота и Гудериана. В этой директиве также приказывалось 8-му воздушному корпусу вылететь со своих баз в Эстонии на юг для усиления Бока. Этим решением в распоряжении Лееба было оставлено менее 300 машин, большинство которых были истребители ближнего боя или транспортные самолеты и самолеты связи.

Намерением Гитлера было превратить Ленинград во «второстепенный театр операций», а на периметр осады оставить 6–7 пехотных дивизий.

Эти силы были в состоянии держать три миллиона голодающих жителей за проволокой под током, но не способны справиться с армией Ворошилова, пусть плохо вооруженной и истощенной к этому времени. И даже после падения Шлиссельбурга (которое, кстати, произошло только через три дня после утверждения Директивы № 35) периметр осады – в основном из-за несговорчивости финнов – оставался достаточно рыхлым и позволял гарнизону города опасную свободу движений.

Учитывая это и пользуясь слухами из ОКХ о готовящейся директиве, Риттер фон Лееб уже подготавливал план прямого штурма города. Он надеялся начать наступление 5 сентября, за день до выхода директивы, но 41-й танковый корпус был настолько измотан в боях, что ему потребовался трехдневный отдых и ремонт.

9 сентября Рейнгардт был готов, и началась атака: 1-я танковая дивизия наступала по левому берегу Невы, 6-я танковая – по обе стороны железнодорожной магистрали, идущей к Ленинграду с юга. Обе дивизии вскоре застряли в сети противотанковых рвов и разбросанных полевых укреплений, сооруженных строительными батальонами и ополчением на предшествующей неделе. Эти оборонительные сооружения часто были плохо расположены и неважно выполнены, но их было много[60]. Русским не хватало артиллерии, да и всего, что не производилось на месте, в Ленинграде и пригородах. Зато у них было большое количество средних и тяжелых минометов, огонь которых, на дистанциях того первого дня боев, был почти так же эффективен, как и огонь регулярной полевой артиллерии. В прибрежном секторе между морем и Красным Селом двенадцатидюймовые орудия флота усиленно обстреливали тыл германской армии. На поле боя сражались танки KB, экипажи которых состояли из испытателей и механиков с Кировского завода, где и в то время продолжали выпуск танков, примерно по четыре единицы в день. Именно в такого рода действиях – в ближнем бою – типичные русские качества, такие, как храбрость, упорство, смекалка в использовании маскировки и засад, более чем компенсировали те недостатки в руководстве и материальной части, которые приводили к огромным потерям на открытой местности на границе и на Луге.

Немецкие танки, наоборот, страдали, подобно всем бронетанковым войскам, натыкавшимся на средства ближней обороны. Танкисты несли тяжелые потери, пока их командиры пытались тактически приспособиться к незнакомому окружению. В первый же день наступления четыре командира 6-й танковой дивизии были убиты.

К вечеру второго дня (10 сентября) немцы подошли к последней линии русской обороны, которая шла по гребню невысоких возвышенностей, известных как Дудергофские высоты, около шести миль к юго-востоку от Ленинграда. В течение ночи многие танки ведущей дивизии, 1-й танковой, остались на поле боя впереди главных германских позиций, отражая контратаки, которые русские обязательно проводили по ночам. При зловещем свете пылающих бутылок с керосином они прорывали одну цепь защитников за другой, когда те готовились атаковать немцев, оставшихся на позициях, захваченных в течение дня. Как только рассвело, над полем боя появились пикирующие бомбардировщики, и 41-й танковый корпус напрягся (и сколько еще раз будет повторяться эта фраза!) «еще для одного последнего рывка». 1-я танковая дивизия потеряла столько машин, что остался только один батальон, в котором сохранилось не более 50 процентов боевой техники. Однако она постепенно продвигалась вперед на протяжении всего дня, и к 16:00 поднялась на высоту 167, невысокий холм около 450 футов, наивысшую точку Дудергофских высот.

Перед победоносными войсками в солнечном сиянии на расстоянии 12 километров расстилался город Ленинград со своими золотыми куполами и башнями и его порт с военными кораблями, которые пытались обстрелом из своих самых тяжелых орудий не дать удержаться немцам на высотах.

На левом фланге танкового корпуса пехота медленно пробивала себе путь вперед, и как только высота 167 была очищена от русских орудий и наблюдателей, она стала продвигаться быстрее, занимая пригородные районы Слуцка (Павловска) и Пушкина, а вечером 11 сентября Красное Село.

К 12 сентября, четвертому дню штурма, командованию сухопутных войск (ОКХ) стало ясно, что на театре военных действий, откуда они рассчитывали взять подкрепления, бушуют кровопролитные бои. Гальдер передал Леебу по буквопечатающему аппарату, что город «не должен быть взят, а только окружен. Наступление не должно заходить за рубеж шоссе Петергоф – Пушкин» (который уже был пройден). Однако на следующий день Гитлер дал новую директиву. Была ли она подсказана Кейтелем, который сам был сторонником наступления на Ленинград и другом Лееба, или потому что идея столь блестящей победы снова захватила его воображение, но фюрер провозгласил:

«Чтобы не ослаблять наступление… [воздушные и бронетанковые силы] не должны сниматься оттуда вплоть до осуществления полного окружения. Поэтому дата, указанная в Директиве № 35 для передислокации, может быть передвинута на несколько дней».

Так как под «полным окружением» в этой последней директиве понималось «в пределах артиллерийского огня» и так как ни одно полевое орудие в германской армии не могло стрелять с одного конца Ленинграда до другого, отсюда практически вытекал приказ ворваться в сам город. В последующие четыре дня германская удавка постепенно сжималась. В центре было занято Пулково, Урицк (Лигово), рядом с побережьем, соединяющимся с центром города четырехмильным «променадом», и Александровка, где находилось кольцо трамвайной линии с Невского проспекта. Но в изменчивом течении ближних боев незаметно наступил тот момент, столь часто не замечаемый ни той, ни другой стороной, когда наступающие тратят свои силы на все менее впечатляющие достижения. Атака с трех сторон на русские позиции у Колпина силами 6-й танковой и двух пехотных дивизий была отражена. В тот же самый день ОКВ приказало «немедленный» отвод 41-го танкового корпуса и 8-го воздушного корпуса. В ночь на 17 сентября 1-я танковая дивизия начала грузить свои уцелевшие танки на железнодорожные платформы южнее Красногвардейска (Гатчины), а 36-я моторизованная дивизия направилась своим ходом на Псков. Только понесшая тяжелые потери 6-я танковая была оставлена на несколько дней, чтобы оторваться от противника и зализать свои раны. В этот вечер Гальдер мрачно отмечает:

«Кольцо вокруг Ленинграда еще не затянулось так туго, как можно было бы желать, и дальнейшие успехи, после отвода 1-й танковой и 36-й моторизованной с этого фронта, проблематичны. Принимая во внимание утечку наших сил с Ленинградского фронта, где противник как раз сосредоточил крупные силы и большие количества материальной части, положение останется критическим до того времени, когда голод выступит нашим союзником».

Наступление 41-го танкового корпуса – это еще один пример того, как командующие армиями были непоследовательны в своем отношении к директивам Гитлера, когда это было им выгодно и когда они знали, что это сойдет им с рук. Получилась почти десятидневная задержка в передислокации группы Гёпнера на юг – и это в то время, когда даже сутки начинали принимать огромное значение. И когда немецкие танки наконец ушли от Ленинграда, они были не в состоянии воевать. Им требовалось восстановление, пополнение и отдых. Иначе говоря, им нужно было время.

Это наступление было первым и единственным случаем, когда немцы пытались взять город штурмом. Ведущий западный специалист по осадам считает, что «…отводом танковых дивизий как раз в момент, когда овладение городом казалось почти фактом, Гитлер спас Ленинград». Но так ли это справедливо? Только оглядываясь назад, можно увидеть, что город был «спасен» факторами, действовавшими осенью 1941 года. А в то время каждый здравый подход приводил к заключению, что длительная осада окажется, в конце концов, успешной. Да и на деле тяжелое положение Ленинграда продолжало все время ухудшаться до тех пор, пока не была прорвана осада в 1943 году, когда стратегическая инициатива перешла к русским. Далее доказывать, что Ленинград был «спасен» в 1941-м, вызывает вопрос: насколько его взятие 41-м танковым корпусом «казалось несомненным»? Хотя немцы постепенно сжимали полевые оборонительные сооружения на окраинах, а местами и прорывали их силами нескольких танков – все равно, перед ними стояла перспектива длительных ожесточенных уличных боев в городе с крайне прочными каменными зданиями, перерезанном сетью каналов и проток. На подобной местности ополченские войска, вооруженные бутылками с горючей смесью и динамитными шашками, как уже показала осада Мадрида, могут перемалывать целые корпуса кадровых войск.

«Если наглый враг попытается прорваться в наш город, он найдет здесь свою могилу. Мы, ленинградцы, мужчины и женщины, от мала до велика бросимся в смертельный бой с фашистскими разбойниками. Бесстрашно и беззаветно мы будем защищать каждую улицу, каждый дом, каждый камень нашего великого города».

Ни одна армия, качество которой основывается на высокой подготовке, технике и огневой мощи – как германская армия, – не должна позволять втягивать себя в уличные бои на местности, где эти качества теряют свою силу. То ли учитывая этот элементарный закон тактики, то ли из каких-то менее рациональных мотивов, но Гитлер в глубине души был против прямого штурма Ленинграда.

С немецкой точки зрения подлинная ирония русской кампании состояла в том, что время, когда Гитлер наиболее точно схватывал суть дела и был максимально сосредоточен, было периодом наиболее обостренной борьбы Гитлера за власть со своими генералами. Только после того, как он вышколил их и стал единоличным командующим, военная интуиция стала изменять фюреру. Вот тогда, чтобы оправдать свою железную хватку, он всегда мог напомнить о том моменте в кампании, когда его собственные планы постоянно тормозились или искажались честолюбием и самомнением его «восточных маршалов».

Глава 7

КРОВОПРОЛИТИЕ НА УКРАИНЕ

В отличие от многократных попыток германского командования прорвать северный фланг русских и принудить Ленинград к сдаче операции на юге имели блестящий успех. Все цели, поставленные Гитлером в Директиве № 33, о которых он распространялся на многочисленных совещаниях с командирами, были достигнуты. Припятские болота были очищены; район излучины Днепра оккупирован; через реку прошли танковые клинья, глубоко врезавшись в территорию Донецкого бассейна; противник лишился промышленного комплекса Украины. И самое главное, Красная армия на юге была разбита в гигантской «битве на уничтожение», стоившей России почти миллиона человеческих жизней.

И все же, со стратегической точки зрения, это была неудача немцев. Эта операция не обеспечила победы Германии в войне, и сегодня мы можем утверждать, что она не была необходимой даже как прелюдия к победе. В самом деле, украинская кампания способствовала проигрышу Гитлера в войне: ее замысел и выполнение лишили его всех шансов покончить с русскими до зимы.

Причины этого спорны. Самые серьезные – лежат в прозаической области обслуживания войск и тылового обеспечения. Масштаб германских успехов, глубина и мощь их танковых наступлений, неустанный темп движения явились тяжелым испытанием для машин. Только что началась переделка русских железнодорожных путей на европейскую узкую колею. В начале августа Гальдер сетовал, что переделано только шесть тысяч километров на всей оккупированной территории, а концепция перевозки танков (на грузовых трейлерах, чтобы уменьшить нагрузки на ходовую часть) находилась еще в зародыше. В результате танки двигались собственным ходом и после каждых двух месяцев нуждались в ремонте. Двигатели, гусеничные шестерни, шпоры башмака гусеницы, даже поворотные механизмы башен – все нуждалось в уходе, так как было изношено из-за бесконечного движения по плохим дорогам. Когда Гудериан узнал о новых планах для его группы (круговом марше более чем на 600 миль), он мрачно напророчил: «Сомневаюсь, что машины выдержат, даже если мы согласимся».

Русский фронт на юге перестал выдерживать давления в начале июля, когда Кирпонос не смог очистить ось Ровно – Дубно – Тернополь. Его стали теснить назад на широкие просторы в глубь Украины. Одновременно армии балканских сателлитов, находившиеся вдоль Прута под командованием Шоберта, наконец перешли к действию и начали медленно наступать в Бессарабии и на территории Одесского военного округа. Результатом этих событий стало то, что фронт на юге возрос по протяженности в три раза.

10 июля русская Ставка объединила южную и юго-западную (Одесский военный округ) группировки, подчинив их Маршалу Советского Союза С.М. Буденному, который прибыл вместе со своим комиссаром, генерал-лейтенантом Н.С. Хрущевым, имевшим особую задачу «организации» (то есть эвакуации) промышленности.

Трудно сказать, какие положительные качества сделали Буденного кандидатом на столь важное назначение. (Он вместе с Ворошиловым был единственным уцелевшим маршалом.) Зато в его карьере не трудно разглядеть то случайное совпадение удачи и обстоятельств, поставившее его на место главного участника одного из наиболее драматических сухопутных сражений в истории.

Когда-то Буденный был дивизионным старшиной в кавалерии (не в казачьих войсках, хотя позднее он не возражал против этого мифа). В 1917 году он вступил в «полковой и дивизионный революционные комитеты» и потом попал в Царицын (Сталинград), где встретился с Ворошиловым. Вместе со Сталиным и Егоровым (погибшим в чистке 1937 года) он сформировал Первую конную армию. Спустя два года в войне против Польши он проявил удивительную неспособность руководить даже в масштабе дивизии, не сумев согласовать свои действия с наступлением Тухачевского на Варшаву, после чего он был вынужден унизительно отступить. За исключением карательного кавалерийского похода против грузин в 1920 году Буденный не нес боевой службы вплоть до начала войны. Но здесь, благодаря сталинскому принципу, что «надежность» лучше «способностей», его возвышение через ряд последовательных штабных должностей стало стремительным.

Со своей приверженностью кавалерийским атакам, с громадными усами и револьверами в кобурах из красного дерева, болтавшимися у пояса, Буденный был каким-то славянским соединением Фоша и Паттона – без их таланта, но со склонностью к жуированию[61]. Он был крайне неудачным выбором, если учитывать, что ему противостоял Рундштедт – один из хладнокровнейших умов германского Генерального штаба и Клейст – один из самых энергичных танковых командиров. Но у Буденного имелось то, чего уже не хватало его коллегам в Ленинграде и в центре, а именно численное превосходство. Решение Сталина удержать Киев любой ценой обеспечивало первоочередность предоставления войск и вооружения южному сектору, а более развитая сеть железных дорог на Украине ускорила их сосредоточение. (Именно на станции Киев Гальдер впервые заметил практику отцеплять подвижной состав и пускать в обратный путь одни паровозы.)

Расположение железных дорог обусловило наличие двух основных районов сосредоточения: первого – у самого Киева и второго – в Умани, получающего пополнения из Азова и Крыма по южной дороге Никополь – Кривой Рог. Между ними Буденный расположил полтора миллиона солдат, или более половины численности регулярной Красной армии. Но даже если бы этими войсками руководил командир, достойный их латентной мощи и свободный от жесткого диктата Ставки, им было бы трудно приноровиться к скорости Рундштедта, уже разбившего танки Кирпоноса в приграничных боях. Чувствуя вес русской пехоты, развертывавшейся перед Киевом, и получая от люфтваффе ежедневные сообщения о ее накапливании, Рундштедт решил направить свои танки форсированным маршем на юг. Там ему предстояло выбрать поворот или к Днепру, или к Черному морю. Германский командующий знал, что ни одно из сосредоточений русских войск, ни в Умани, ни в Киеве, не имеет танков в достаточном количестве, чтобы угрожать его флангам. Когда же прорвется Клейст, германские танки будут свободно передвигаться на просторе. Оставалась задача прорвать линию русских до того, как новые части пехоты и артиллерии будут развернуты для обороны.

12 июля Клейст закончил сосредоточение всех трех танковых корпусов у Житомира и за последующие три дня вытеснил русских с крайне важного двадцатимильного отрезка железной дороги Бердичев – Казатин, вступив в оба города ночью с 15-го на 16 июля. В результате были перерезаны коммуникации фронта Буденного и осуществлен де-факто возврат к делению на «южный» и «юго-западный» театры военных действий. Назначение Буденного, состоявшееся всего лишь неделю назад, как раз имело целью ликвидировать это разделение. Единственным решением для русских был стратегический отход в глубь излучины Днепра с флангами, опиравшимися на Киев и Одессу. Удлинение фронта не представило бы никаких трудностей для Буденного, который каждый день приводил свои свежемобилизованные силы в состояние готовности к обороне. Это поставило бы Рундштедта перед трудным выбором: продолжать наступление в пустом, но опасном выступе между Одессой и Днепром, или предпринять фронтальное наступление на Киев, но эта операция обещала быть дорогостоящей и долгой.

Действительно, в течение нескольких дней казалось, что русские выбрали этот ход действий. Потому что 16 июля, узнав о падении Бердичева, Буденный приказал Тюленеву эвакуировать Кишинев и отвести все свои силы назад за Днестр. Но эти меры сильно запоздали, и то, что маршал не смог оценить истинную опасность ситуации, подтверждается его приказом (от 17 июля) Тюленеву «собрать свои резервы и сосредоточить их в районе Умани». Прошла еще одна неделя, и стало казаться, что русское командование охватил странный паралич. Людские пополнения и артиллерия все время поступали в Умань, но сам район, подобно оку (эпицентру) урагана, испытывал зловещий покой. По периферии района сосредоточения настойчиво звучали штормовые предупреждения. Рейхенау наступал в восточном направлении от Казатина силами своих моторизованных корпусов, среди которых были дивизии «Адольф Гитлер» и «Викинг». Штюльпнагель расширил брешь, овладев Винницей и Жмеринкой, и тем самым лишил русские армии в Умани всякой надежды на успех при наступлении на северо-запад. Самым серьезным было стремительное наступление всех трех танковых корпусов группы Клейста в направлении на восток, с Мантойфелем во главе, к железной дороге Белая Церковь – Кривой Рог.

Клейст занял Белую Церковь вечером 18 июля. Весь день 19 июля неистовые незашифрованные радиопереговоры между русскими соединениями возвещали о готовящейся русской контратаке силами шести стрелковых и двух кавалерийских дивизий. Когда 20 июля началась русская контратака, она следовала традиционному образцу – трехминутный огневой вал и атакующие стрелковые цепи (до двенадцати последовательных волн). Там и сям несколько атаковавших танков сопровождали грузовики, набитые солдатами, которые мчались прямо на немецкие позиции, пока не останавливались от прямого попадания. Так как все шансы на неожиданность пропали, русская атака была ликвидирована в течение нескольких часов. Едва ли она повлияла на продвижение 1-й танковой армии[62]. За пять дней Клейст достиг Новоукраинку, а 30 июля головные танки Мантойфеля ворвались в Кировоград – более чем в 100 милях юго-восточнее сосредоточения войск Буденного. Германские танки уже двигались по обе стороны железных дорог в его тылу, и Буденный уже не мог спасти армии в Умани, отступив к Ингулу. Его единственным шансом оставался отход вниз по Бугу к Николаеву. Но прошло еще пять дней, а русский командующий не двигался.

Тем временем в 30 милях к югу от Умани 11-я армия Шоберта с двумя венгерскими дивизиями смогла форсировать Буг у Гайворона. Ожесточенные русские контратаки и расточительные огневые валы препятствовали смешанным штурмовым группам продвинуться в северном направлении, и русские объявили об этой победе. Но на самом деле клин Шоберта был направлен на другую цель. Силами двух моторизованных дивизий и венгерской кавалерии он уклонился от артиллерийского обстрела у Гайворона и быстро двинулся по левому берегу реки вниз к Первомайску. Здесь 3 августа он встретился с передовыми подразделениями 14-го танкового корпуса Витерсгейма, который был направлен Клейстом на юг, под прямым углом к главной оси наступления. Вокруг всей Уманской группировки была наброшена петля.

В течение пяти дней пехотные дивизии 11-йи17-й армий совершали концентрические марши по степи, проделывая по 30–40 миль в день, пока их артиллерийские орудия перевозились вслед за ними на конной тяге. 8 августа петля превратилась в стальное кольцо, достаточно широкое, чтобы не выпустить никого, разве только мелкие группки русских солдат. Центр тяжести операции уже сместился на сотни миль к востоку, туда с грохотом неслись танки Мантойфеля, к берегам Ингула. Это было время безмятежного наслаждения для немецкой солдатни. Победоносная война кружила головы. Описывая вечерний привал, Малапарте передает романтику этого броска через Украину:

«Ночью прекращаются все бои. Люди, животные, оружие отдыхают. Ни один выстрел не нарушает сырую ночную тишину. Замолкает даже голос артиллерии. Как только заходит солнце и первые вечерние тени крадутся по нивам, германские колонны готовятся к ночному отдыху.

Холодная сырая ночь опускается на людей, свернувшихся в канавах, в узких щелях, торопливо выкопанных среди хлебов, вдоль легких и средних орудий, противотанковых пушек, минометов… Потом поднимается ветер – влажный холодный ветер, от которого немеют все кости. Ветер, веющий над всей украинской степью, насыщен запахом тысяч трав и растений. С темных полей доносится непрерывное потрескивание, это ночная влага заставляет подсолнухи никнуть на своих высоких морщинистых стеблях. Со всех сторон вокруг нас шелестят колосья, как шелковые одежды. Шорох поднимается над всей землей, наполненный тихим дыханием, глубокими вздохами. Защищенные часовыми и патрулями от внезапного нападения, люди предаются сну. А впереди нас, укрывшись в хлебах, в сплошной темной массе лесов – там, за глубокой, гладкой, холодной складкой долины, спит враг. Мы слышим его хриплое дыхание, мы различаем его запах – бензина, смазочного масла, пота».

В период между 15-м и 17 августа Мантойфель и Витерсгейм продвинулись вдоль Ингула, захватив Кривой Рог и достигнув Николаева на юге. Сопротивление русских на реке было слабым и опять-таки страдало от отсутствия центрального управления. Если отдельные русские командиры и проявляли собственную инициативу, общий характер боев следовал обычному плану – малыми силами русские последовательно бросались в бой, истощаясь уже за несколько часов. Оба танковых корпуса быстро овладели рядом плацдармов и выдвинулись в излучину Днепра.

Тем временем пленение войск прежнего Юго-Западного фронта под Уманью широко открыло черноморский фланг для дивизий сателлитов в армии Шоберта. Несколько оставшихся русских частей, не попавших в ловушку, быстро отступали в сторону Одессы, и румыны вместе с венгерской кавалерией почти беспрепятственно вели наступление в направлении устья Дуная. 21 августа эти войска были усилены двумя германскими дивизиями из 11-й армии и успешно форсировали Днепр выше Херсона. Имея свой южный фланг в безопасности, Рундштедт немедленно приказал танковым войскам перегруппироваться в северном направлении, оттянув Витерсгейма назад к району Черкассы – Кременчуг, а Мантойфеля направив к северному углу днепровской излучины, между Днепропетровском и Запорожьем. За сутки 3-й танковый корпус перешел через Днепр выше Днепропетровска и, двигаясь на юг по обоим берегам реки, занял город 25 августа.

Теперь между немецкими танками и всем бассейном Донца никого не оставалось. Они добились такого же полного прорыва, как Гот и Гудериан у Белостока в предшествующем месяце. Казалось, все, что им не хватало, – это горючее, и весь юг европейской России, да и азиатской ее части был бы в их руках. В день, когда Мантойфель овладел Днепропетровском, русские взорвали запорожскую плотину – одно из «крупнейших инженерных сооружений пролетарской революции». Этот отчаянный жест лишил источника энергии промышленные предприятия в излучине Днепра (большая часть которых уже была разрушена демонтажниками Хрущева), но не оказал почти никакого практического влияния за исключением того, что понизил уровень реки в верхнем течении, облегчив организацию переправы саперам Мантойфеля. Тем не менее на символическом уровне разрушение плотины говорило о двух вещах: о почти самоубийственной искренности политики «выжженной земли» и о том, что русские мало надеялись скоро вернуть себе Донецкий бассейн.

В отличие от Бока у Рундштедта не было такой цели, достижение которой закончило или должно было бы закончить войну. Должен ли был он остановиться на Донце? На Волге? У Каспия? Политическая или географическая цель отсутствовала. Германскому командующему приходилось ограничиваться задачами исходной директивы «Барбароссы», где главной задачей было «предотвращение отхода боеспособных войск в обширные внутренние части России». С этой целью командующий группой армий «Юг» теперь направил свои танки не на запад, а на северо-восток. Он знал, что Гудериан также изменил направление, устремив свой взор на крупнейшую и самую желанную добычу на Восточном фронте – огромный гарнизон Киева численностью почти в три четверти миллиона, выполнявший приказ Сталина «держаться любой ценой».

Клейсту потребовалось менее недели, чтобы перестроить 1-ю танковую армию на южном берегу Днепра, а за это время его разведывательные отряды форсировали ряд небольших плацдармов по всему течению реки от Черкасс до излучины. Это была полоса слабой 38-й стрелковой армии, имевшей некоторое количество дивизионной артиллерии, но никаких танков. Буденный держал свои силы к востоку от Киева, и воинские эшелоны из Харькова все еще шли туда в соответствии с приказами месячной давности, которые так и не были отменены.

Фронт советской 48-й армии имел длину в 120 миль, и в последнюю неделю августа против нее находились танковые корпуса Витерсгейма и Мантойфеля, две дивизии 48-го танкового корпуса Кемпфа и дивизия СС «Викинг». Часть пехоты из 6-й армии Рейхенау уже обошла Киевскую дугу и появилась западнее Черкасс. После развала сопротивления в Уманском очаге вся 17-я армия Штюльпнагеля стала свободна. 22-го и 23 августа еще семь пехотных дивизий начали наступать на северо-восток по направлению на Кременчуг и крохотные плацдармы, уже завоеванные танками Клейста.

Русские же в Киеве вообще почти не двигались. Имевшиеся у них танки стояли на приколе из-за отсутствия горючего. Артиллерия была в избытке, но для многих калибров не имелось боеприпасов. Благодаря мобильности танков германские войска перемещались в любом направлении вокруг рыхлого периметра сосредоточения русских войск, сгоняя к центру, как овчарки, ошеломленную русскую пехоту. Этими обреченными войсками, все еще получавшими пополнение, командовал бездарный Буденный, генерал в худших традициях 1914–1918 годов. Имеются данные, что на этой поздней стадии русская Ставка обсуждала возможность отвода Юго-Западного фронта к Харькову или даже на Донец. Шапошников выступал за последний вариант, но Сталин предпочел держаться до последнего перед Киевом, а Буденный, среди своих немногочисленных способностей имевший дар угадывать желания Сталина, докладывал, что он имеет «неприступные оборонительные позиции».

Хотя Сталин должен нести основную ответственность за безобразное руководство Красной армией в первые месяцы войны, было бы неправильно взваливать на него одного всю вину, так же, как и на Гитлера на последних этапах войны. Сталин предоставил Буденному почти миллион солдат. Было бы разумно ожидать, что такие силы, даже если не могли удержать рубеж Днепра, могли бы сильно притупить германское наступление. Отводить назад такую огромную армию, при полном воздушном господстве Лора и Кессельринга, было бы абсолютно гибельно. Также представляется, что Сталин, как всегда в своей деятельности, прежде всего учитывал политический фактор. Привычно подозрительный во всем, что касалось морального состояния армии и «преданности», он все еще не был убежден в стойкости и преданности, которые Красная армия проявляла в боях. Всегда легче поддерживать моральный дух в статическом оборонительном сражении, чем во время долгого отступления. Было и еще одно соображение: уступить еще больше территории означало поощрять создание «сепаратистских» движений на оккупированных врагом территориях. Отсюда и решение стоять и сражаться до последнего в Киеве.

Это решение еще могло бы найти оправдание, если бы этой огромной армией руководили как следует. Тимошенко (которому в конце сентября подчинили разбитые остатки) и Жуков (которому будущее готовило еще более важные задачи) могли бы изменить ход, если не исход, сражения. Этого же могли бы достичь и некоторые подчиненные Буденного, как Кирпонос или Рябышев, если бы им вовремя дали полномочия. Но шли дни, а Красная армия оставалась в состоянии роковой неподвижности.

Успешно действовала лишь 2-я кавалерийская дивизия, которая нашла слабо удерживаемый сектор на фланге Рейхенау и стала предпринимать набеги к юго-западу от Киева. Удача улыбалась храбрым кавалеристам, и больше недели им удавалось не концентрировать на себе внимания гитлеровской авиации. За это время 2-я кавалерийская прочесывала болотистые районы по Тетереву, одному из притоков Припяти, нападая на разрозненные части германской пехоты, двигавшиеся сомкнутым строем к «фронту», который, как они считали, находится в 40 милях к востоку. В последние дни августа русской кавалерии снова повезло – они захватили секретную часть с картами 6-й армии, когда немцы расположились на ночном бивуаке в какой-то деревне рядом с шоссе Коростень – Киев. Один из уцелевших немцев описывает эту сцену:

«У нас не было настоящих часовых… а так, несколько человек ходили кругом, винтовки за плечом, так как считалось, что между нами и русскими находится вся 16-я моторизованная дивизия. Мы чуть не братались с деревенскими; я запомнил, что некоторые из них никогда не видели лимона. Потом они начали расходиться по домам… нам показалось это странным, и вскоре деревня как бы опустела.

Через некоторое время послышался топот кавалерии и… показалось облако пыли. Кто-то сказал, что это колонна снабжения для одной из венгерских дивизий. И вдруг они налетели на нас… как в американском фильме о Диком Западе… крепкие небольшие кони неслись галопом через наш лагерь. Одни строчили из ручных пулеметов, другие размахивали саблями. Я увидел, как менее чем в десяти метрах от меня двоих зарубили саблями… только подумать, через восемьдесят лет после Садовы! У них были и прицепленные тяжелые двухколесные пулеметы; через несколько минут послышались свистки, и всадники будто растаяли; пулеметчики обстреляли нас продольным огнем с очень короткой дистанции… вскоре тенты и грузовики запылали, и стали слышны крики раненых…»

Но ни местные успехи, подобные этому, ни стойкость и мужество русского солдата в близком бою не могли остановить стратегическое развертывание наступления Рундштедта. Пока Клейст накапливал силы на южных днепровских плацдармах, Гудериан с максимальной скоростью вел вперед два танковых корпуса, 24-й и 47-й, по направлению к Десне.

Теперь ясно, что изменение направления танковой группы Гудериана на 90 градусов на юг для удара в тыл Буденного застало русских совершенно врасплох. Разрыв между войсками Тимошенко, измотанными боями под Смоленском и Рославлем, и войсками Буденного, инертно прижавшимися перед Киевом, превышал 120 миль. Некоторые оборонительные действия еще велись остатками русской 5-й армии и войсками, теснившимися вокруг Гомеля, но только против атаки с запада. Танки Гудериана наступали в тыл 5-й армии, двигаясь по лесам, гатям и болотистому кустарнику. Гудериан шел впереди, с двумя своими ведущими танковыми дивизиями, находившимися на расстоянии около 30 миль друг от друга. Каждой дивизией командовал генерал, которому в будущем было суждено отличиться: Модель и Риттер фон Тома, который принял командование Африканским корпусом, когда Роммель заболел под Аламейном. Уже на третий день похода Модель, покрыв 60 миль, овладел мостом длиной 680 метров через Десну у Новгород-Северского и преодолел последнее большое природное препятствие между танковой группой и Клейстом.

Русские историки все еще не хотят возложить на Буденного вину за катастрофу под Киевом. Вместо этого они обвиняют Кузнецова и Еременко, которые командовали войсками, находившимися вдоль фланга Гудериана. Но какова была численность этих войск? На собственной карте Гудериана за 31 августа показаны только девять советских стрелковых и одна кавалерийская дивизия вдоль всей линии между Рославлем и Новгородским плацдармом, и маловероятно, чтобы любая из них по численности превышала бригаду. Далее, все германские войска были механизированы; русским же необходимо было сосредоточиться, прежде чем перерезать немецкую колонну, но они не могли двигаться быстрее пешего пехотинца.

12 сентября Клейст наконец прорвался через измотанную 38-ю армию и атаковал со своих плацдармов в Черкассах и Кременчуге. (Этот день, 12 сентября, когда на севере Рейнгардт одновременно прорвал ленинградскую оборону, может считаться самым несчастливым днем для Красной армии на всем протяжении войны.) Модель со своей 3-й танковой дивизией, являвшейся острием наступления Гудериана, рвался на юг. Выйдя из лесов и болот вокруг Сейма, он двигался теперь по сухим пшеничным полям. 16 сентября танковые войска сошлись у Лохвицы, и внешнее кольцо сомкнулось, обеспечив крупнейшее окружение, достигнутое обеими сторонами за всю кампанию.

Среди советских войск царил полный беспорядок. Сталин снял Буденного 13 сентября, и тот был вывезен на самолете на «резервный фронт». Не было даже видимости центрального командования. Вся масса окруженных выслушивала отдельные, часто противоречивые команды командиров корпусов и армий. По некоторым данным, Буденный отдал приказ на отход 8 сентября, но потом отменил его на следующий день. Власов утверждал, что он несколько раз пытался убедить Сталина, чтобы тот разрешил отход, но это разрешение было дано только через два дня после того, как Модель и Клейст сомкнули кольцо окружения[63].

Фактически для попытки прорыва русские не имели ни боеприпасов, ни горючего, ни координации. С упорной тупостью они сражались, пока не кончалось то малое, что они имели. В эти последние дни хаоса целые батальоны пытались проводить контратаки, бросаясь с пятью последними патронами против вражеской артиллерии, которая косила их прямой наводкой. Когда к ним приближались немцы, русские сопротивлялись до последнего. Сталин председательствовал над их смертью: громкоговорители от специально оборудованной установки передавали записи его речей для защитников ключевых позиций. Малапарте описывает, как «во время боя слова Сталина, усиленные до гигантской громкости рупорами, сыплются на людей, присевших в окопчике у треноги своего пулемета, гремят в ушах солдат, залегших среди кустов, раненых, корчащихся в агонии на земле. Громкоговорители придают этому голосу резкий, жесткий, металлический оттенок. Есть что-то дьявольское и в то же время страшно наивное в этих солдатах, которые сражаются до смерти, вдохновляемые сталинской речью о советской Конституции. В этих солдатах, которые никогда не сдаются; в этих мертвых, повсюду лежащих вокруг меня; в этих последних жестах – упорных, неистовых жестах этих людей, умерших такой страшно одинокой смертью на поле боя среди оглушительного грохота выстрелов и неумолчного рева громкоговорителей».

После пятидневного кровопролития начались первые сдачи в плен. К тому времени, когда вся территория была усмирена, свыше 600 тысяч солдат попали в плен[64]. Почти одна треть Красной армии была уничтожена. При подсчете трофеев немцы старательно классифицировали и учитывали каждую вещь. Фотографы и художники толпами прибывали на поля сражений и оставили нам огромное количество документов; огромные скопища изуродованных выгоревших грузовиков; обгоревших танков, броня которых разорвана и вывернута от попадания 88-мм снарядов. Громадные кучи стрелкового оружия, винтовки, образующие горы высотой 30–40 футов, ряды и ряды полевых орудий, у каждого из которых казенная часть, как положено уставом, вырвана последним выстрелом. В изобилии представлены фотографии мертвых. Лежащих рядами, грудами; вытянувшихся и спокойных и скорчившихся в агонии; искаженных, изуродованных, обгорелых. Иногда видно, что они пали в бою. Другие, как сообщают подписи, в результате «карательных» мероприятий. При разборе этих гор «документальных» свидетельств охватывает ужас от этого тевтонского садизма, этого германского упоения насилием и жестокостью. Специально отбирались самые ужасные, отталкивающие кадры. Победа была велика, но немцы тщились сделать так, чтобы она казалась еще более жестокой и безжалостной, чем в реальности.

Из всех тем страшнее других тема пленных. Эти длинные покорные колонны, тянувшиеся по изрытой воронками земле в безнадежном отчаянии. В глазах русских та немая, воловья покорность, как у людей, сражавшихся за родину и потерявших все. Догадываются ли они о том, что их ждет? Голод, свирепствовавший в лагерях тиф, двадцатичасовой рабочий день на заводах Круппа под хлыстами эсэсовцев? Медицинские «опыты», муки, четыре года невероятной изобретательной жестокости самого ужасного и непростительного вида? Было ли у них интуитивное содрогание при мысли о будущем, могли ли они осознать, что из каждой тысячи свой дом снова увидят менее тридцати человек?

Все это риторические вопросы. Но зададим еще один: когда немцы видели эти мрачные колонны, бессильно ползшие по степи, понимали ли они, что сеют ветер? Первая жатва, самая ужасная, была недалеко – до нее оставалось менее двенадцати месяцев.

Глава 8

НАЧАЛО НАСТУПЛЕНИЯ НА МОСКВУ

В конце сентября 1941 года, когда в Киевском очаге сопротивления замолкли последние выстрелы и были заколочены досками двери товарных вагонов, везущих на запад русских военнопленных, немцев мучила неразрешимая загадка: медведь мертв, но он не падал. Потери русских никогда не будут точно известны, но ОКВ оценивало их в два с половиной миллиона человек, 22 тысячи орудий, 18 тысяч танков и 14 тысяч самолетов. Эта статистика основывалась на анализе данных разведки. Она почти точно совпадала с данными о численности русских, которые эти же специалисты разведки подготовили в начале кампании. За счет чего же тогда держалась Красная армия?

Стратегические задачи, какие были поставлены перед вермахтом в начале кампании, были все выполнены. Ленинград был осажден и нейтрализован; Украина открыта для германской экономики вплоть до Донца (а русские лишились ее). На Бендлерштрассе уже началась работа над изучением новых потребностей в войсках на оккупированной территории. Предусматривался отвод в Германию примерно 80 дивизий (половина из которых подлежала мобилизации). Военная администрация оставит в своем распоряжении лишь мобильные войска в крупных промышленных и транспортных центрах; каждая группа кроме обычных оккупационных обязанностей сможет выполнять отдельные задания по ликвидации любых попыток сопротивления, прежде чем оно станет опасным.

Однако на фронте все выглядело иначе. Немецкий солдат чувствовал, что он в глубине враждебной страны. Однообразный, в основном равнинный ландшафт прерывался только реками. Днепр, Дон, Миус, Сал, Донец, Оскол, Терек, Сож, Остер, Десна, Сейм. Через все эти реки саперы вермахта строили мосты, на берегах каждой из них были похоронены их товарищи. И везде находился враг, всегда в отступлении, но всегда стрелявший. Часто дневной бой заканчивался, а русские снова стояли на горизонте; танки Т-34 со своими плоскими башнями, еле различимые в цейссовские бинокли, как будто заманивали все дальше на восток. От своих союзников, венгров и румын, не считавших себя сверхчеловеками, немцы начали заражаться тревожными чувствами. Будто русского нужно убивать два раза; будто русских никто не побеждал; будто ни один солдат не выйдет из России живым. И каждый немец, на каком бы участке фронта он ни сражался, с какой-то странной смесью ужаса и восхищения следил за поведением раненого русского:

«Они не кричат, они не стонут, они не ругаются. Несомненно, есть что-то загадочное, что-то непостижимое в их суровом угрюмом молчании».

Будто из злобного желания заставить своих врагов проявить слабость, немцы не оказывали медицинской помощи военнопленным и держали их на голодном пайке. Двингер пишет:

«У некоторых из них, обожженных огнеметами, не было и признаков человеческого лица. Это были покрытые пузырями бесформенные куски мяса. У одного пулей оторвало нижнюю челюсть. Обрывок мяса, прикрывающий рану, не скрывал трахею, через которую дыхание вырывалось хрипящими пузырьками. Пять пулеметных пуль размозжили плечо и руку другого, который тоже не был перевязан. Казалось, что у него отовсюду текла кровь… Я пережил пять военных кампаний, но никогда не видел ничего подобного. Ни крика, ни стона не срывалось с губ этих раненых, которые почти все валялись на траве… Как только стали раздавать еду, русские, даже умирающие, поднялись и устремились вперед… Человек без челюсти едва мог стоять. Раненый без руки привалился уцелевшей рукой к дереву, обгоревшие шли, как могли. За каждым тянулся ручей крови, растекающийся во все увеличивающуюся лужу».

Тревожное чувство пирровой победы посещало в основном солдат пехоты, и это ощущалось в их письмах домой и дневниках. Но потребовалось куда больше времени, чтобы это чувство ощутило и ОКХ. Только не раньше конца августа там стали задумываться о вероятности зимней кампании. 30 августа Гальдер приказал:

«Учитывая последние события, которые могут вызвать необходимость проведения операций даже во время зимы, предписываю оперативному отделу составить доклад о потребностях в необходимом зимнем обмундировании».

Победа под Киевом заставила многих офицеров в Генеральном штабе поверить в то, что еще один такой котел, и с русскими будет покончено, а они будут зимовать в Москве. Только Рундштедт целиком противился этой идее, советовав оставить армию на Днепре до весны 1942 года. Но это было неприемлемо для Гитлера. А поскольку большинство старших генералов – Бок, Клюге, Гот, Гудериан – отвечали за центральный сектор (и питали честолюбивые замыслы), естественно, Рундштедт остался в одиночестве среди высших генералов.

Разумеется, главнокомандующий ничем не выдавал своей неуверенности, когда говорил с бароном фон Либенштейном и другими начальниками штабов в ставке Бока 15 сентября. Целью новых операций, сказал он собравшимся, было «уничтожение последних остатков группы армий Тимошенко». Для этого потребуется три четверти германских войск на Восточном фронте, включая все танковые дивизии (кроме находящихся в группе Клейста, которые должны продолжать очистку Украины). Гёпнер уже передислоцирован с севера и займет позицию в центре. На дальних флангах снова будут танковые армии Гота и Гудериана.

Ширина фронта наступления была необычайно большой. Между исходным рубежом Гота севернее Смоленска и Гудериана – на левом берегу Десны – было более 150 миль. Немецкий план заключался в том, что вклинивание Гёпнера разрубит русский фронт надвое и его части стянутся к центрам коммуникаций – Вязьме (намеченную цель для Гота) и Брянску (цель Гудериана). После ликвидации этих двух окружений не станет препятствий для прямого наступления на советскую столицу.

В приказе, обращенном к рядовым солдатам, фюрер возгласил:

«После трех с половиной месяцев боев вы создали необходимые условия для нанесения последних мощных ударов, которые должны сломить противника на пороге зимы».

Как назло, русский фронт, находившийся против сосредоточения Бока, переживал состояние командного вакуума как раз в те дни, когда немцы заканчивали свои окончательные диспозиции. Тимошенко был переведен на юг, чтобы организовать заслон из осколков разбитой группы Буденного. Конев был назначен на Западный фронт, а Еременко остался командовать Брянским фронтом. Координация между этими двумя фронтами была далека от совершенства. Те многие разрывы, которые ослабляли их совместный фронт, затыкались прямо из Москвы войсками «резервного фронта», подотчетными Жукову. В то время как «резервный фронт» главным образом сосредоточивался вокруг дуги внутренней полосы обороны – Ельцы – Дорогобуж с двумя армиями по обе стороны Юхновского подхода, – Еременко планировал самостоятельную контратаку у Глухова – как раз у того пункта, который Гудериан выбрал для своего вклинивания.

Численность русских, включая кадровые армии Конева и Еременко и «резервный фронт», составляла 15 стрелковых армий, то есть немногим больше полумиллиона человек. Но почти всем не хватало артиллерии, хотя минометов и более мелкого оружия было в избытке. Уровень мобильности был весьма низок – даже лошади стали редки. Еще более серьезным фактором стало ухудшение качества человеческого материала. Ибо, хотя уровень высшего тактического руководства повышался после страшных испытаний первых недель войны, у простого красноармейца не было почти ничего, кроме личной храбрости и физической выносливости. И они должны были противостоять самым опытным и великолепно обученным солдатам во всем мире.

С точки зрения оснащенности и подготовки армии, развернутые для начальных боевых действий в прологе к битве за Москву, были самыми слабыми из когда-либо выставлявшихся Советами. Почти все бойцы были резервистами. То немногое, что они могли помнить из своей военной подготовки, очень отличалось от современных принципов борьбы с танками.

Но у русских оставался еще один резерв личного состава, и в нем числились некоторые лучшие части из всей Красной армии: это 25 стрелковых дивизий и 9 танковых бригад Дальневосточного фронта генерала Апанасенко. Войска Апанасенко были полностью мобилизованы 22 июня, и, когда западные фронты начали отступать, на востоке ежечасно ожидали нападения японцев. Но дни превращались в недели, сезон кампании в Сибири все сокращался, напряжение там начало сходить на нет. Перед Ставкой возникла опьяняющая идея использования этих войск в момент кризиса на Западе.

Сталин был решительно против ослабления сил на Востоке, потому что в 1930-х годах он стал достаточно знаком с поведением японцев на дальневосточных границах и с той внезапностью, с которой они провоцировали «инциденты». Следуя надежной привычке приписывать другим тот же недоброжелательный и циничный стиль мышления, с каким он подходил к проблеме, русский диктатор долго сопротивлялся совету Шапошникова перебросить эти войска на запад по Транссибирской магистрали. То, что он наконец согласился, было связано с теми заверениями, которые Ставка получала от разведывательной сети Зорге из Токио.

Советский Союз, в силу соблазнительности и всеобщности коммунистической веры, всегда находился в выигрышном положении, когда речь шла о шпионаже и подрывной деятельности, по сравнению с другими нациями, полагавшимися на низменные (как утверждают коммунисты) мотивы патриотизма или жадности. В своем противостоянии Германии Советский Союз получал буквально неизмеримую помощь от трех отдельных организаций.

Первой из них была «Красная капелла», шпионская ячейка, действовавшая в недрах германского министерства авиации, в которой служил Шульце-Бойзен, старший офицер разведки люфтваффе. Два других советских агента – Дольф фон Шелиа из министерства иностранных дел и Арвид Харнак из министерства экономики – передавали Шульце-Бойзену информацию из своих ведомств, которую он отсылал в Москву по тайной радиосвязи. «Красная капелла» была особенно ценной в поставке информации о диспозиции люфтваффе, численности и целях конкретных операций и даже о деталях отдельных воздушных налетов. Именно ей удалось сообщить информацию о решении не направлять Клейста на Кавказ после падения Киева и о том, что Гитлер решил не брать Ленинград штурмом, а оставить его в осаде.

Второй – и на этом раннем этапе войны, бесспорно, самой важной – была группа Зорге в Токио. Он состоял в штате германского посольства и докладывал о каждом секретном документе, проходившем через посольство, так как имел к ним доступ. Зорге также знал обо всем, что обсуждалось и решалось в японском кабинете, через своего соратника Ходзуми Одзаки, помощника принца Коноэ. Уже 25 июня Зорге сообщил о решении японцев вторгнуться во Французский Индокитай. Летом все данные из этого источника указывали, что японцы предпочитают легкую добычу в Голландской Вест-Индии, а не в пустынных степях Монголии.

Третьим источником, из которого Ставка получала информацию о вражеских планах, был швейцарский агент Люци – Рудольф Ресслер. Его значение было решающим.

Информация, поступавшая в Москву, была настолько точной и столь глубокой, что возбудила подозрения в том, что это агент абвера, осуществлявший тонко разработанную дезинформацию, нацеленную на то, чтобы завлечь советское командование в колоссальную ловушку. Наконец Москва поверила Люци, который поставлял самые свежие данные о боевом расписании германской армии.

Немцы, напротив, очень плохо представляли, что делается в Москве. Грубые ошибки в их оценках численности советских войск, которые теперь стали вопиюще заметными, отбили охоту у ОКХ делать какие-либо заключения, кроме тех, что основывались на фактических полевых данных – допросах пленных, идентификации частей и тому подобном. Пленные русские обычно ничего не знали о делах за пределами собственного взвода. Поэтому, даже если бы они и были склонны говорить, эти сведения не имели почти никакой ценности. Люфтваффе делало в этом плане все, что могло. Пока немцы удерживали инициативу и полное господство на полях сражений, этот недостаток не имел большого значения. Но когда их наступление замедлилось и силы стали чрезмерно растянуты, незнание реальной численности и намерений противника стало приближать их к катастрофе.

Полевая разведка русских в первые месяцы войны была хуже немецкой. Они брали меньше пленных, и в хаосе семисотмильного отступления не было ни времени, ни аппарата для просеивания и анализа донесений. Но к осени 1941 года русские начали пользоваться данными, все возрастающими по количеству и точности, которые поставлялись партизанскими отрядами, действовавшими за линией фронта.

«Партизанское движение было четвертым родом войск в Великой Отечественной войне». Это стандартное утверждение советских военных историков, и вплоть до XX съезда КПСС считалось, что оно было вдохновлено речью Сталина от 7 июля. Но факты показывают, что не существовало никакого стройного плана партизанской войны на оккупированной территории. Нежелание советского диктатора поощрять независимые полувоенные организации было отчасти причиной этого. Кроме того, нужно принять во внимание обычный отказ диктаторов даже допускать мысль о том, что его территория может быть завоевана, дабы это не приводило к нежелательным политическим выводам со стороны местного населения. Даже руководимый партией Осоавиахим был рассчитан для удовлетворения требований Красной армии во время «правильной» войны и обеспечения безопасности в тылу.

Когда до Гитлера дошли первые слухи о партизанской «войне», он приветствовал их. «Она имеет свои преимущества: это дает нам возможность истреблять всех, кто будет против нас». СС были номинально ответственны за «порядок» на оккупированных территориях, но по приказу ОКВ от 16 июля 1941 года эти обязанности возложили и на регулярную армию.

Но вместо того чтобы привести к «быстрому умиротворению» страны, репрессивные меры, осуществлявшиеся немцами, вызвали рост партизанского движения. В деревнях перед партизанами больше не запирали дверей и не прятали пищу. Жители, которые вначале с любопытством и почти с облегчением встречали захватчиков, теперь испытывали к ним почти всеобщую ненависть. И особое значение получил «национальный» характер борьбы, который Сталин теперь ставил выше идеологических и партийных доктрин. Кочующие бандиты видели, с какой жестокостью обращались с их неповинными соотечественниками. Вести об этом распространялись все шире. Партизаны начали наносить удары по немцам уже не ради добывания пищи и боеприпасов, а ради мщения. Жестокость в новом измерении начала бросать свою тень над войной на Востоке.

В это же время Ставка начала осознавать военное значение этой массы людей, оставленных за фронтом немецкого наступления (самые скромные оценки говорят, что на оккупированных территориях оставалось не менее 250 тысяч вооруженных русских), и принимать разумные меры, чтобы их организовать и вдохновить. На парашютах забрасывали специально подготовленных «агитаторов», организовывали местные штабы, потребовали соблюдения дисциплины и стали обеспечивать рациями и взрывчаткой. Через несколько месяцев эти люди стали ощущать себя солдатами.

Реакция немцев была предсказуема. Террор должен быть усилен и должен стать повсеместным. Чтобы облегчить совесть солдат, Верховное командование приказало:

«В каждом случае активного сопротивления германским оккупационным властям, независимо от конкретных обстоятельств, следует считать, что оно исходит от коммунистов».

Поставив все на идеологическую основу, они получили возможность легче приказывать:

«За жизнь одного германского солдата следует приговаривать к смерти от пятидесяти до ста коммунистов, то есть русских. Способ приведения казни в исполнение должен еще больше усиливать устрашающее действие».

Было, в частности, приказано, чтобы расстрельная команда целилась на уровне талии или ниже. Эта практика приводила к тому, что большинство жертв хоронились заживо, в агонии от ран в живот.

Постепенно изменились мотивы, стоявшие за кампанией террора. Вначале уверенные в близкой победе немцы получали садистское наслаждение в репрессиях. Как приятно сочетать службу и спорт; купаться в славе крестоносца и наслаждаться тем странным физическим удовольствием, которое столь многие немцы получают, принося мучения другим. В долгие летние вечера обычно по малейшему поводу организовывали «охоту за людьми» – окружали деревню, поджигали ее и стреляли по жителям, как по дичи.

Но постепенно немцам стало ясно, что война так скоро не кончится; что их мало, а русских много, территория их огромна. Страх и чувство вины стали умерять торжество победителей, по мере того как действия партизан и мрачная ненависть гражданского населения с каждым днем становились все ощутимее. Русское подполье платило поработителям той же варварской монетой: ночью сходил с рельс санитарный поезд, и раненые немцы горели от брошенных бутылок с керосином; водопровод в казарме оказывался отравлен и т. д.

Таким образом, мы видим, что в двух отношениях – в шпионаже и контрразведке у себя в тылу – русские уже имели преимущество над своими врагами, причем ценность их все возрастала по мере продолжения войны. Но по чисто военной оценке в начале боев за Вязьму-Брянск должно казаться, что конец войны ожидается осенью 1941 года. К концу сентября группа армий Бока была готова к танковому наступлению в еще больших масштабах, чем даже в первые дни «Барбароссы». 48-й танковый корпус Кемпфа был переброшен из группы армий «Юг» и вместе с 9-м корпусом и двумя моторизованными дивизиями подчинен Гудериану. Сюда же была подтянута вся группа Гёпнера из группы армий «Север».

Против них находилась последняя из русских полноценных армий. Срочно и в суматохе объединенная в одно целое, она была трагически не готова к этому страшному испытанию.

На третий день наступления Гудериан отметил – «…достигнут полный прорыв».

Через сутки танки 4-й танковой дивизии ворвались в Орел, где еще было электричество и ходили трамваи. На запасных путях ждали отправки на Урал драгоценные станки. В центре города Гёпнер со своей группой, усиленной дивизиями СС «Рейх» и «Великая Германия», разрезал русский фронт надвое, прижав отрезанную массу Западного фронта Конева к верхнему течению Днепра, на пути наступающих армий Клюге и Штрауса. Еще дальше к северу Гот повернул свои танки на юг, на дорогу Вязьма – Гжатск, остановившись позади русской пехоты. В этих двух котлах были скованы более 500 тысяч русских солдат, обреченных на уничтожение. Это было самой краткой и, как должно быть, самой хирургической из всех ампутаций, произведенных над Красной армией тем летом. Теперь дорога на Москву стала широко открыта, и не было время обращать внимание на неблагоприятные метеопрогнозы или тревожно высокие цифры поломок боевых машин. Геббельс заявил в Берлине иностранным корреспондентам: «Уничтожение группы армий Тимошенко определенно привело войну к завершению».

Несомненно, в германской армии было очень мало тех, кто считал, что нужно остановиться до того, как будет захвачена русская столица. 7 октября пошел первый снег. Он быстро растаял. В этот день Гудериан послал в группу армий запрос относительно зимней одежды. Ему ответили, что он получит ее со временем (хотя он так ее и не получил) и чтобы он «не делал больше ненужных запросов подобного рода».

А разбитые остатки советского Западного фронта получили нового командующего. Его имя, которое прошло незамеченным у германской разведки, было Георгий Жуков.

Глава 9

БИТВА ЗА МОСКВУ

На второй неделе октября русские начали осознавать страшный масштаб своего поражения в боях под Вязьмой и Брянском и с ним близость полной гибели. 12 октября Гёпнер форсировал реку Угру, уже начавшую замерзать, и поставил новую мучительную дилемму перед русской Ставкой. Повернут ли немцы вправо, на Калугу, чтобы осуществить еще одно губительное окружение измотанных армий, находящихся против Гудериана? Или они поведут наступление прямо на Москву через Малоярославец? Или они повернут на север, соединясь с 3-й танковой армией Гота, чтобы разбить правый фланг московских армий и обнажить все северо-восточное прикрытие оборонительных сооружений столицы?

Непосредственно на пути Гёпнера находились три русские пехотные дивизии неполного состава. Они оставили свою артиллерию на западном берегу реки, танков у них вообще не было, а остатки кавалерии были по численности меньше бригады. Они принадлежали частям, разбитым в боях предшествующей недели, и были в своем большинстве изнурены и деморализованы. Примерно в 80 милях к северу еще одни небольшие силы под командованием генерал-лейтенанта Д.Д. Лелюшенко отходили от Гжатска, напрягая все силы, чтобы выдержать напор танков Гота.

Целостность всего русского фронта перед Москвой зависела от этих двух групп. У Ставки еще были силы в этом секторе, но они застряли на флангах – перед Гудерианом у Орла или на крайнем северном конце вокруг истока Волги. Но даже если бы удалось использовать и эти дивизии, все равно немцы имели сокрушительное численное преимущество, не говоря уж о материальной части. Во всем Западном фронте у русских осталось только 824 танка, половина которых едва ли была пригодна к действию. Было очень мало танков Т-34 и КБ, единственных, которые могли сражаться на равных с немецкими бронемашинами.

Как и в Ленинграде в сентябре, местный комитет партии работал по 24 часа в сутки, собирая и организуя «рабочие батальоны», но эффективность этой работы снова ограничивалась страшной нехваткой оснащения. Московский гарнизон выделил для этих новых частей 5 тысяч винтовок и 210 пулеметов, но после этого было запрещено брать вооружение у регулярных войск. Типичный батальон из 675 человек отправлялся на фронт, имея только 295 винтовок, 120 (захваченных) ручных гранат, 9 пулеметов, 145 револьверов и пистолетов и 2 тысячи «молотовских коктейлей» – бутылок с зажигательной смесью, которые нужно было бросить на моторное отделение танка, чтобы они сработали.

За этот критический отрезок времени на Западный фронт прибыла из Сибири только одна свежая подготовленная дивизия – 310-я моторизованная. Один свидетель описывает, как головные батальоны, сильные и здоровые, в своем стеганом обмундировании прибывали на железнодорожную станцию Цветково и, «проходя, приветственно махали руками и шапками своим товарищам, у которых едва хватало сил помахать им в ответ». И в самом деле, когда 14 октября Жуков принял личное командование ему, должно быть, казалось, что те две бочки, из которых матушка-Русь так долго привыкла черпать свои ресурсы для своей защиты – пространство и люди, – уже выскребывались до дна.

Еще несколько дней Жуков верил, что положение, хотя и крайне опасное, поддается контролю. Пока держались фланги у Калинина и Мценска, слабый центр был меньшим злом, потому что угрожающие клещи Гота и Гудериана оставались разъединенными, и только танки Гёпнера поддерживали прямое наступление 4-й и 9-й армий. Даже если бы Боку удалось покрыть все расстояние до столицы, еще оставалась вероятность, что срок его удержания города будет таким же недолговечным и непрочным, как и у Наполеона. Если бы русские дивизии на флангах могли удерживать свои позиции, то прорваться в Москву прямым путем для армии Бока значило бы «сунуться рылом в ловушку, которая захлопнется, как только начнутся метели».

По-видимому, это была главная мысль, которая занимала Жукова, об этом же думал и каждый красноармеец. Оставалось еще всего шесть недель до начала зимы, их последнего союзника, который мог выручить их в тяжкую минуту. Каждый прошедший день приближал время, когда ледяной ветер, крепчавший над просторами Урала, задует по всей Сибири, над степями, над Москвой, над полями сражений.

Немцы тоже думали об этом. Бейерлейн описывает, как по утрам танкисты запускали свои машины:

«Косые лучи солнца, уже невысоко поднимающегося над горизонтом, обманывали нас. Но каждый вечер… зловещие черные облака росли далеко вдали, поднимаясь над степью. Эти темные массы несли в стратосферу дожди, лед и снег грядущей зимы. Каждое утро их не было или так казалось, но они снова появлялись в вечерних сумерках, еще более массивные, чем ранее».

Но 14 октября, когда северный стык русского фронта треснул, положение стало иным. Танки Гота ворвались в Калинин, и 3-я танковая группа, по пятам которой двигалась 9-я армия, наступала вдоль верхнего течения Волги к Московскому морю – огромному искусственному водохранилищу, от восточного конца которого на юг к столице шел семидесятимильный канал. Через несколько недель это озеро замерзнет на всю свою пятидесятимильную протяженность и станет бесполезным как оборонительная преграда. Но сами эти дни были жизненно важны, а теперь, когда на северном берегу озера остались пять стрелковых дивизий и несколько маленьких групп танков и кавалерии, они уже пролетели.

Жуков понимал, что для него самым главным было сохранить войска. Больше не могло быть сражений любой ценой, больше нельзя было выигрывать время ценой жизней, ожидая накопления резервов. Ибо больше не было резервов, а жизнь и время были уравнены на весах судьбы.

В самой Москве из рядов высшего партийного руководства начал распространяться угрюмый страх. Эти люди знали, какова реальность, скрывающаяся за воззваниями и плакатами, покрывавшими мрачные городские стены. Самые крепкие люди были мобилизованы в «рабочие батальоны». Свыше полумиллиона непригодных к строю городских жителей были направлены на окраины, где днем и ночью, несмотря на холод, работали на оборонительных сооружениях и копали противотанковые рвы. От этих людей, от раненых красноармейцев на железнодорожных станциях, по этому широко разветвленному таинственному каналу слухов, столь процветающему в репрессивном обществе, распространялись ужасные новости. Повторяющийся кошмар царской армии – нехватка боеприпасов – снова бросал свою длинную тень. Пугающие рассказы об отношении немцев к пленным и гражданским вторили сообщениям о массовых расстрелах «дезертиров» и «нытиков», проводимых органами НКВД. В течение трех дней после падения Калинина столица была охвачена чуть ли не всеобщей паникой. Известие об эвакуации правительственных учреждений в Куйбышев вызвало массовое бегство тех, кто имел возможность сделать это. Вначале коснувшись партийных чиновников и бюрократов меньшего калибра, уезжавших под предлогом полученного приказа, это движение быстро охватило их семьи, чиновников жизненно важных учреждений, таких, как отделы выдачи продовольственных карточек, почт и даже милицию и ополчение, выполнявших задания по поддержанию порядка.

Когда прекратилось распределение продовольствия, опустели улицы и многие дома, начались грабежи и воровство. Звуки выстрелов днем и мертвенный свет немецких зажигательных бомб по ночам довершали картину города, стоявшего на грани гибели.

Сталин оставался в Москве. Можно представить, что он размышлял о Брест-Литовском мире, который Ленин подписал в 1918 году, чтобы спасти большевистский режим от уничтожения германской армией. Нет сомнений, что самообладание иногда подводило Сталина, точно так же, как его неуклюжее вмешательство в военные операции испортило проведение отступления из-под Киева. Известно несколько его непривычно необдуманных заявлений в критические моменты: «Мы будем приветствовать американские войска под американским командованием на любом участке русского фронта» – Гарри Гопкинсу, 30 июля; «Британские экспедиционные войска могут действовать из Персии и присоединиться [к нам] в защите Украины» – Стаффорду Криппсу, после Умани. И даже еще мелодраматичнее, после падения Киева: «Все, что создал Ленин, мы потеряли навсегда». Но нельзя найти ни одного документа о каких-либо дипломатических подходах, о мирных предложениях, пусть косвенных или ориентировочных, которые бы сделал Советский Союз в это время. У диктатора было слишком много врагов, чтобы он мог рискнуть, изменив статус-кво.

19 октября Москва была объявлена на военном положении, и для восстановления порядка в город были направлены дополнительные силы НКВД. С этого момента в городе затихли вспышки паники. В затемненном городе, с заснеженными улицами, закрытыми магазинами, вечно ревущими сиренами воздушной тревоги воцарилось мужество отчаяния.

Отчаяние объяснялось отсутствием надежды на спасение. Оно было полной противоположностью той апатии и покорности, характерных для французского коллапса в 1940 году. Тогда люди пожертвовали своей страной и независимостью ради своей собственной безопасности. Казалось, что можно будет не расставаться с удовольствиями сладкой жизни, если просто отказаться от борьбы. Но русские 1941 года смутно представляли себе эти удовольствия. Лишения и жертвы оставались, как и были на протяжении столетий, для них привычными. Теперь немецкий захватчик олицетворял для них все их горе и страдания. Но их сопротивление питалось и более глубоким вдохновением.

«Даже те из нас, кто знал, что наше правительство безнравственно, что СС и НКВД отличаются разве только языком общения, и кто презирал лицемерие коммунистической политики, чувствовали, что мы должны бороться… Потому что каждый русский, кто жил в годы революции и в тридцатые почувствовал дуновение надежды, впервые в истории нашего народа. Мы были как почка на корне, который столетиями прорастал в каменистой почве. Мы чувствовали, что сантиметры отделяют нас от открытого неба.

Мы знали, что, конечно, мы умрем. Но наши дети унаследуют две вещи: Землю, свободную от захватчика, и Время, в котором могут развиться прогрессивные идеалы коммунизма».

Проблема, стоявшая перед Жуковым и Ставкой, требовала тончайшего подхода. Необходимо было сохранить хоть какой-то фронт до прихода зимы, а сопротивление должно было обладать достаточной гибкостью, чтобы избегать окружений, но и быть достаточно сильным, чтобы задержать врага. Из двух классических столпов доктрины Красной армии (а до нее царской армии) один – масса – уже был утрачен. Второй – отступление с боем, заманивающее захватчика все глубже на восток, – был ограничен насущной необходимостью не подпускать врага к стенам Москвы. Для этого русские вели бои силами небольших, сформированных для конкретной цели групп смешанных родов войск, с большим удельным весом кавалерии, численностью редко больше бригады. Они осуществляли маневренные операции между рядом оборонительных районов, которые были заняты местным ополчением и «рабочими батальонами», имевшими приказ сражаться до конца.

На севере и в центре страна была настолько лесистой, что у немецких танков редко была возможность расходиться веером. Привыкшие к малым земельным площадям Западной Европы, немцы были ошеломлены бесконечными лесами, в которых день за днем они кое-как продвигались. Теперь темнота продолжалась по четырнадцать часов в сутки. Когда германские колонны останавливались на ночлег, советская кавалерия пробиралась по тропинкам за линией фронта, устанавливая мины и обстреливая из минометов обозы с продовольствием. Даже группа Гота, которая, казалось, уже прорвалась к Калинину, к концу октября продвигалась шагом.

Таким образом, хотя немцы на севере и в центре были ближе всего к Москве (в Можайске в ясную ночь они могли видеть огонь зениток над Москвой), истинная опасность для Красной армии таилась дальше к югу, где местность была более открытой и где против Жукова, почти не имевшего танков, находилась вся 2-я танковая армия Гудериана. На этой стадии сражения у Жукова оставалась только одна самостоятельная танковая часть, 4-я танковая бригада полковника Катукова. В сентябре они получили танки Т-34, и личный состав состоял из курсантов и преподавателей танкового училища в Харькове. Бригада уже два раза избегала окружения. Вначале Буденный направил ее к Киеву, но они прибыли к месту, опоздав на два дня, когда Модель уже сомкнул свою ловушку. Затем, погрузившись на платформы в Львове с направлением в состав Западного фронта, бригада проследовала через Орел в тот самый день, когда Гудериан совершил свой прорыв. Исключение составляла ожесточенная стычка у Белополья 20 сентября. После того как окружение под Брянском оголило южный фланг русских, она осталась единственной ударной группой между Окой и Мценском, в разрыве шириной почти 70 миль. Получив приказ повернуть вокруг Мценска и задержать наступление Гудериана на Тулу, Катуков нанес резкий удар по 4-й танковой дивизии 6 октября, заставив ее «пережить несколько трудных часов и понести тяжелые потери». Вместо того чтобы развивать свой начальный успех, Катуков затем отошел назад, здраво рассудив, что сохранить свою группу куда важнее, чем предпринять самоубийственную атаку против целого вражеского соединения. Гудериан отметил: «Это был первый случай, когда огромное преимущество Т-34 перед нашими танками стало очевидным… От быстрого наступления на Тулу, которое мы планировали, пришлось отказаться».

Остановившись на два дня зализать раны, 4-я дивизия возобновила наступление на Мценск и 11 октября вступила в пригород. Гейр (командир корпуса) хотел сменить 4-ю дивизию на 3-ю и часть 10-й моторизованной. Но плохое состояние дорог делало это невозможным. Поэтому 4-я дивизия так и продолжала продвигаться вперед. Грязь была настолько густой, что движение вне дорог стало невозможно, а по дорогам машины делали в среднем шесть миль в час. Вечером 11 октября, когда авангард 4-й танковой дивизии опасливо вступал в пылающий пригород Мценска, дивизия вытянулась на 15 миль по узкой дороге, где поддерживающая артиллерия и пехота находились почти за пределами радиосвязи. Для Катукова настал момент нанести следующий удар. Танки Т-34 быстро двигались по замерзающей в сумерках земле, и их широкие гусеницы свободно несли их там, где немецкие Т IV застревали, садясь на бронированные днища. Русские стремительно и ожесточенно атаковали немецкую колонну, расчленив ее на куски, которые подверглись систематическому уничтожению. Стрелки 4-й дивизии, моральный дух которых был подорван при первом столкновении с Катуковым пятью днями ранее, снова увидели, как их снаряды отскакивают от наклонной брони русских танков.

«Нет ничего страшнее, чем танковое сражение против превосходящих сил противника. Не по численности – это было не важно для нас, мы привыкли к этому. Но против более лучших машин – это ужасно… Вы гоняете двигатель, но он почти не слушается. Русские танки так проворны, на близких расстояниях они вскарабкаются по склону или преодолеют болото быстрее, чем вы повернете башню. И сквозь шум и грохот вы все время слышите лязг снарядов по броне. Когда они попадают в наш танк, часто слышишь оглушительный взрыв и рев горящего топлива, слишком громкий, благодарение Богу, чтобы можно было расслышать предсмертные крики экипажа».

4-я танковая дивизия была фактически уничтожена, и оборона Тулы получила еще одну небольшую передышку. Но помимо тактической оценки Гудериан сделал зловещий вывод: «Вплоть до этого момента мы имели преимущество по танкам. Отныне положение изменилось на обратное»[65].

Одним из многих парадоксов восточной кампании является то, что в тот момент, когда русские были наиболее слабы, в германской армии возникли первые серьезные сомнения. Пока Гудериан занимался практическими предложениями, другие офицеры, пользуясь вынужденным отдыхом, предавались историческим размышлениям. Блюментритт пишет, что, несмотря на незначительное сопротивление, «…наступление шло медленно, потому что грязь была ужасной и войска устали».

Большинство командиров теперь задавали себе вопрос: «Когда же мы остановимся?» Они вспоминали, что случилось с армией Наполеона. Большинство из них начали перечитывать мрачное повествование Коленкура о 1812 годе. Эта книга оставляла глубокое впечатление в критическое время 1941 года: «Я все еще вижу фон Клюге, с трудом пробирающегося по грязи от места своего ночлега к штабу и стоящего там перед картой с книгой Коленкура в руке. И так шло день за днем».

В последние три недели октября погодные условия – сильные дожди, снег, сырые, пронизывающие туманы – делали движение невозможным. На северном фланге фронта, от Калинина до Можайска, минусовая температура иногда сохранялась весь день. Тогда немцы могли сильнее теснить прикрытие Жукова, обеспечивавшее отход с выступа Ржев – Гжатск. Но и здесь барометр вел себя непостоянно: внезапная 12-часовая оттепель с дождем расстраивала все наступление колонн. В такие дни одна-единственная русская батарея, поспешно установленное минное поле в дефиле между болотистыми перелесками могли задержать целый танковый корпус.

Генерал Бейерлейн (командовавший смешанной боевой группой в 39-м танковом корпусе) оставил одно из лучших описаний этой стадии наступления. Его группа состояла из 25 танков III и IV; нескольких чехословацких танков, используемых для усиления мотоциклистов при рекогносцировке; роты истребителей танков с двенадцатью 37-мм противотанковыми пушками; артиллерийской батареи с четырьмя 105-мм пушками и двух мотострелковых рот на полугусеничных машинах и на грузовиках. Он пишет:

«К началу ноября мы достигли лесистой местности к востоку от Рузы и к северу от главной дороги Смоленск – Москва… После бесконечных дождей земля размокла, а потом временами замерзала. Судя по карте, здесь должны были быть хорошие дороги. Это оказалось иллюзией. Автогужевая дорога Руза – Воронцово была скверной лесной просекой, пригодной только в своем начале… Танки могли продвигаться вперед только шаг за шагом в вязкой трясине. Движение колесных машин было невозможно. Однако атаку нужно было осуществить при любых условиях.

Едва пройдя около 10 километров, около Панова, застряли даже танки… Саперам пришлось делать бревенчатую гать из молодых деревьев длиной 15 километров от Воронцова до Панова, но и по ней можно было ехать только на гусеничном или полугусеничном транспорте… Потребовалось несколько дней, чтобы подтянуть пехоту и укрепить Моденово против контратаки».

Русские теперь быстро отступали. Жуков определил рубеж, который нужно будет оборонять до последнего, и, пока до него не дошли, он не собирался рисковать, допуская гибельные окружения. Но его арьергарды никогда не оставляли свои позиции, пока их не вынуждали к этому. Стоило только немецким танкам остановиться – из-за усталости, нехватки горючего или погодных условий, – русские поворачивались и тревожили их, не давая передышки. Бейерлейн продолжает:

«Русские все время атаковали по ночам… и оперативной группе приходилось постоянно быть в полной оборонительной готовности. Чтобы осуществлять это, нужно было держать танковые моторы при определенной температуре. Каждые 4 часа моторы заводили на 10–15 минут, чтобы они достигли 140 градусов по Фаренгейту. Прогрев начинался одновременно, секунда в секунду для всех машин, чтобы как можно меньше мешать передовым постам подслушивания. Их работа и без того осложнялась густым низовым туманом, поднимающимся с болот, особенно по ночам. Мы также обнаружили, что следует включать и трансмиссии во время холостого хода, иначе при трога-нии с места металлические части коробки передач трескались [из-за высокой вязкости масла на холоде].

После нескольких дней нашей остановки русские полностью знали расположение всех наших средств обороны… Они использовали все гражданское население – женщин, детей, калек, которые вначале совершенно не казались подозрительными…»

Бейерлейн также сетует на ухудшение морального состояния под действием «катюш», реактивных минометов, которые теперь стали впервые применяться в больших количествах, а также на усиление активности советских ВВС: «Они будут атаковать силами даже одного самолета любого типа, в самых неблагоприятных погодных условиях, когда сами мы не получали никакого прикрытия со стороны нашей авиации».

Для экипажей танков это время было началом плохих дней. Постоянное нахождение в танках привело к снижению боеспособности солдат, потому что там было тесно и холодно. Земляные бункеры было невозможно строить в вечно мокрой и грязной земле.

Трудности со снабжением приняли доселе неслыханные масштабы. Из-за постоянного прогрева двигателей начался перерасход бензина. Непрерывные оборонительные бои приводили к непомерным тратам боеприпасов… В течение нескольких дней не бывало горячей пищи для войск первого эшелона. В результате начались желудочно-кишечные заболевания и расстройства.

Трудности у немцев умножались из-за их боевого расписания, которое становилось перенасыщенным по мере того, как фронт боевых действий уменьшался в размерах. Столица имела только три главных пути подхода, а несколько второстепенных дорог были узкими, уязвимыми и непроезжими. Результатом явилось то, что Гот, Штраус (9-я армия) и Клюге – все соперничали за использование двух главных путей – шоссе Смоленск – Москва и дороги Москва – Клин. Гёпнеру и Вейхсу (2-я армия) приходилось делить дорогу Москва – Калуга, а Гудериану, пока он не овладел Тулой, не досталось вообще никаких дорог с твердым покрытием. После трех недель тяжелого продвижения по грязи и по минным полям, с перепутавшимися линиями снабжения, ломающимися машинами и все возрастающими потерями Бок понял, что им придется перегруппироваться перед окончательным маршем на Москву. 27 октября Геббельс заявил несколько ошеломленным журналистам на пресс-конференции (где только двумя неделями ранее было возвещено о том, что война окончена), что «погодные условия повлекли за собой временную приостановку наступления».

На этом фоне утраты иллюзий и потери темпов наступления 12 ноября в Орше – ставке группы армий «Центр» – было созвано совещание начальников штабов. Оно должно было стать одним из решающих моментов в истории германской армии. Перед старшими офицерами был поставлен простой вопрос: следовать ли им здравому диктату собственной военной совести, встать на зимние квартиры, дать отдых солдатам и отремонтировать материальную часть, не торопясь, обдумывая следующий этап кампании? Или им следовало пойти на риск, используя остатки собственных сил против неизвестной величины – оставшихся у Красной армии войск и второго уже известного фактора – суровости русской зимы? Разумеется, в каждой кампании бывают случаи, когда состояние противника может явиться тактической возможностью, требующей энергичного, даже отважного использования. Но является ли это одним из таких случаев? Доказательства того, что русские находятся на грани крушения, слишком ненадежны и по большей части основаны на расчетах, которые уже показали свою ошибочность. Что касается зимы, то данные за последние сто пятьдесят лет являлись неоспоримыми, однако ничего не было сделано для ведения маневренной войны в зимние месяцы, кроме запросов на зимнее обмундирование.

Совещание в Орше было созвано штабом сухопутных сил (ОКХ), то есть самим Гальдером, и на нем присутствовали начальники штабов (но не командиры) подчиненных армий в группе армий Бока. Хотя Орша была местом размещения штаб-квартиры Бока, совещание проходило не в ней, а в служебном поезде Гальдера, поставленном на запасный путь на станции. И хотя прозвучало приглашение к официальному «обсуждению» после обращения Гальдера, которым открылось совещание, было ясно, что оно должно касаться деталей, но отнюдь не принципа. Начальник Генерального штаба привез с собой приказы на осеннее наступление 1941 года, которые и были розданы без каких-либо поправок присутствующим в конце совещания.

Решение, о котором объявил Гальдер – возобновить наступление на Москву, – часто приводится как один из многих примеров того, как Гитлер вынуждал своих генералов к действиям, с которыми они были не согласны. Но, как и многие другие «примеры» губительного вмешательства фюрера, недолгое объективное рассмотрение выявит и другую сторону дела, которую можно с таким же успехом приводить в качестве иллюстрации типичного отсутствия гибкости у германского Генерального штаба.

В конце октября можно было сказать многое в пользу последней попытки достичь советской столицы. И Гальдер, и Браухич (в своей осмотрительной манере) пытались убедить Гитлера сосредоточиться на Москве с начала кампании. В докладах, разговорах, меморандумах настаивали только на этом курсе, исключая все другие. После боев под Вязьмой – Брянском было ликвидировано последнее препятствие (во всяком случае, по данным Бока). Было еще и то соображение, что, если не предпринять эту попытку, закрепление «зимней линии» потребует отходов; и пусть они будут незначительными, но в ходе выравнивания линии фронта придется отдавать землю, купленную немецкой кровью. Как смог бы кто-нибудь в ОКХ объяснить это фюреру, да еще сразу после величайшей победы во всей кампании?

Все это можно понять, и, вероятно, Гальдер и Браухич пришли к решению начать новое наступление где-то между 26-м и 30 октября, поскольку приказы на передислокацию войск группы армий были разосланы в это время. Обе пехотные армии Штрауса и Вейхса были перемещены на фланги; Рейнгардт (принявший командование группой Гота) и Гёпнер были поставлены рядом на левом фланге Клюге, а Гудериан приблизился, чтобы занять положение на правом фланге Клюге, как это было 22 июня.

Но пока шли эти перемещения, предпосылки, на которых строился план ОКХ, с каждым днем теряли реальность. Влияние погоды на моральное состояние людей и эффективность работы техники стало более пагубным, чем ожидалось. Сопротивление же русских не только не уменьшалось, но и усиливалось. Еще за несколько дней до поездки в Оршу Гальдеру должно было быть ясно, что задача достичь Москвы до Рождества будет очень трудной операцией. Фюрера беспокоило, что его бронетанковые дивизии вязли в лесах Истры, поэтому он был скорее за широкий обход за Москвой, чем за прямое наступление на столицу. «Город падет, и мы не потеряем ни одного человека», – сказал он Муссолини. Этот план хорошо выглядел на настенной карте в Растенбурге, но он полностью игнорировал состояние войск и особенности местности. Тем легче было бы генералам представить единое мнение и отбросить идею наступления на Москву в любой форме.

Имеется только два документа, относящихся к тому, что происходило на совещании в Орше. Один – это запись в дневнике Гальдера. Она краткая, и в свете его вырисовывающегося отношения к операции смысл ее кажется непоследовательным. Второе свидетельство исходит от Блюментритта, начальника штаба у Клюге, данное на допросе в 1946 году. Из него становится ясно, что, если бы Гальдеру была нужна поддержка, он получил бы достаточное количество профессионально обоснованных возражений.

Начальник штаба группы армий «Юг» фон Зоденштерн выразил самое энергичное несогласие с идеей дальнейшего наступления. То же самое сделал и начальник штаба группы армий «Север». Фон Грейфенберг из группы «Центр» встал на неопределенную позицию, указав на весь риск наступления, но не выразив протеста. Он был в щекотливом положении. Фельдмаршал фон Бок (у которого он был начальником штаба) был очень сильным профессионалом, но честолюбивым человеком, и его взоры были устремлены на Москву…

Некоторые подчиненные штабные офицеры были гораздо более откровенны. Получив задачу овладеть железнодорожным узлом города Горького (в 250 милях за Москвой, то есть восточнее ее), Либенштейн запротестовал: «Сейчас не май, и мы сражаемся не во Франции!» Гальдер бесстрастно выслушал возражения и закрыл совещание, сказав, что наступление – это «желание фюрера» и что необходимо захватить железнодорожные узлы, «так как ОКХ имеет сообщения о том, что большие русские резервы, равные по численности свежей армии, находятся на пути из Сибири».

На этой крайне обескураживающей ноте совещание закрылось, и штабные офицеры разъехались по своим армиям готовиться к решающему сражению.

Переброска войск с Дальнего Востока всерьез началась в первые дни ноября, и к тому времени, когда снова началось наступление немцев, Жуков более чем удвоил численность своих войск по сравнению с начальным периодом в середине октября, когда он принял на себя командование[66]. Однако мощь русских оставалась меньшей по сравнению с вермахтом и по количеству, и по вооружению. Чтобы выровнять численное соотношение с немцами под Москвой, русская Ставка хладнокровно шла на риск, постепенно забирая дивизии из других секторов фронта, где она еще могла «использовать» пространство, пока не установится зима. Тимошенко получил приказ прислать к Москве с обескровленных южных фронтов танки и артиллерию и вместе с тем был вынужден сохранить большинство своих дивизий в районе Белгород – Елец, где они могли оказать косвенную поддержку левому флангу Жукова. На дальнем северном конце все местные (то есть не прибывшие с Дальнего Востока) резервы были сосредоточены в две армии – 4-ю и 52-ю. Они были непосредственно подчинены Ставке и получили двойную задачу вновь открыть железную дорогу Ленинград-Тихвин – Москва и организовать достаточно энергичное наступление, чтобы предотвратить пополнение группы армий «Центр» за счет войск Лееба.

Теперь мы знаем, что только 30 октября Сталин окончательно одобрил планы Жукова на зимнее контрнаступление, но стадия планирования, очевидно, продолжалась в течение нескольких недель до этого. Расчет Ставки был простым, каждый фактор поддавался рациональному предсказанию, как и подобает «нации игроков в шахматы», по выражению Кёстринга. К концу октября армии противников остановили друг друга. Но русским предстояло вскоре получить помощь от их неизменного союзника – лютой зимы, невыносимость которой не может представить себе ни один европеец. Русские же солдаты, с детства приученные к ней, были готовы и соответственно одеты. Однако одного только влияния зимы было бы недостаточно, чтобы измотанная и меньшая по численности Красная армия могла бы изменить положение в свою пользу. Избранным для этой цели инструментом стали закаленные опытные солдаты сибирских дивизий. Для того чтобы удар сибирских войск имел максимальный эффект, было необходимо держать их в резерве до последнего момента. Именно на этой стадии (если продолжить шахматную аналогию) могли бы развернуться различные варианты. Решатся ли немцы еще на одно наступление? И если да, то приведет ли оно к их дальнейшему изнурению и тем самым к большей уязвимости? Или оно будет настолько опасным, что придется ввести в игру «сибирскую» фигуру до того, как развернется нужная комбинация?

Жуков и Шапошников ожидали, что немцы предпримут еще одну попытку, и они также правильно догадались о том, что немцы используют ортодоксальный план а-ля Канны, когда танки сосредоточиваются на флангах. Они разместили на флангах сильнейшие войска. 1-ю ударную армию – у Загорска к северу от Москвы; 10-ю армию и очень сильный 1-й гвардейский кавалерийский корпус – на юге, у Рязани и Каширы. 26-я армия была оставлена у Егорьевска, к востоку от столицы, а 24-я и 60-я армии «резервного фронта» – у Орехово-Зуева. Но основная масса этих сил и все сибирские части, влитые в них, удерживались от боевых действий. Они не должны были перенапрягаться, блокируя германские бронетанковые войска, а должны были дать Готу и Гёпнеру на севере и Гудериану на юге развернуться и зайти флангом к Москве, разбиваясь о русские стрелковые части, занявшие внутреннее кольцо оборонительных сооружений. Это была тонкая и опасная операция.

15-го и 16 ноября группа армий Бока двинулась в свой последний бросок в направлении на русскую столицу. Земля побелела, прикрытая снегом, и была тверда, как камень. Солнце, еле заметное даже в полдень, виднелось в небе «ни голубом, ни сером, но каком-то странном, кристаллически светящемся, лишенном всякого тепла или поэзии». Воздух застыл, метелей не ожидалось вплоть до декабря, и звуки стрельбы, оранжевые вспышки 75-мм орудий воспринимались с поразительной отчетливостью. Движение по твердому грунту в течение нескольких дней приводило к мысли о том, что танковые войска вновь обрели прежнюю свободу действий. На северном фланге, в особенности где промерзли лесные дороги, высокая плотность сосредоточения танков, которая так мешала немцам в октябре, начала давать результаты. 23 ноября Гот вошел в Клин. 7-я, 15-я и 11-я танковые дивизии двинулись друг за другом в прорыв, как гигантская бронированная «фомка», которая вскоре угрожала взломать всю русскую позицию на северо-западе. Спустя два дня Рокоссовский был вынужден оставить Истру, а 28 ноября танки 7-й дивизии, вздымая облака снежной пыли, достигли канала Москва – Волга. Эта дивизия подчинялась Рейнгардту и состояла из тех же солдат, которые взломали оборону Ленинграда в сентябре и видели, как сверкает солнце на шпилях города. На этот раз колебаться было нельзя.

После двадцати четырех часов непрерывного хода под непрекращающимися атаками русской авиации 7-я танковая дивизия застигла врасплох саперный отряд у Дмитрова и перешла мост, прежде чем он был уничтожен. К вечеру 400 человек закрепились на восточном берегу вместе с 30 танками и двумя батареями 37-мм противотанковых пушек. Они не знали, что вошли в район расположения сибирских дивизий.

Тем временем Гудериан на юге пробивался к переправам через Оку. Трехнедельная передышка, которую обеспечили для гарнизона Тулы успехи Катукова, прошла не даром, и советская пехота 50-й армии, усиленная четырьмя тысячами людей в рабочих батальонах, превратила город в крепость, для овладения которой потребовалось бы не менее армейского корпуса. Танки Гудериана не имели ни времени, ни достаточной огневой мощи, чтобы отважиться на такую задачу. Вместо этого Гудериан повернул их на восток, затем на север, описав петлю вокруг Тулы в попытке достичь железной дороги на Серпухов и совершив обход по дуге в 120 градусов. Для защиты своего фланга он направил 4-ю танковую дивизию на Венев и, оставляя по дороге свои пехотные дивизии, образовал защитное прикрытие вдоль верховий Дона.

Для германских армейских пехотных дивизий условия были близки к невыносимым. У многих солдат не было более теплой одежды, чем хлопчатобумажные брюки. Их натягивали прямо на форму, причем особенно ценились большие размеры, потому что в них набивали бумагу для утепления. «Лучше всего подходили газеты, но их почти не было. Правда, были листовки. Я помню, как целую неделю пытался греться прокламациями о том, что «сдача в плен – это единственный здравый и разумный путь, ибо исход уже решен», – вспоминал один очевидец. Несомненно, русские наслаждались этой иронией, когда брали в плен страдавших от холода людей. Влияние холода усиливалось из-за полного отсутствия убежища; промерзлую землю невозможно было копать, большинство зданий было уничтожено в боях или взорвано отступавшими русскими. Военный врач из 276-й дивизии сравнивает солдат этих двух армий:

«Русский… чувствует себя в лесу как дома. Дайте ему топор и нож, и через несколько часов он смастерит что угодно – сани, носилки, шалаш… сделает печку из пары старых канистр. Наши солдаты стоят с несчастным видом и жгут драгоценный бензин, чтобы согреться. Ночью они набиваются в те немногие деревянные дома, которые еще уцелели. Несколько раз мы обнаруживали наших часовых заснувшими… на самом деле они замерзли до смерти. Ночами вражеская артиллерия бомбила деревни, принося большие потери, но солдаты не решались рассеяться из страха попасть в руки мародерствующих конников».

112-я дивизия, одна из пехотных частей, охранявшая правый фланг наступления 4-й танковой армии на Венев, понесла к 17 ноября в каждом из своих полков до 50 процентов потерь в связи с обморожениями. 18 ноября ее атаковала сибирская дивизия из русской 10-й армии и танковая бригада, только что прибывшая с Дальнего Востока с полным комплектом танков Т-34. Немцы обнаружили, что их автоматическое оружие настолько замерзло, что стреляло только одиночными выстрелами; 37-мм противотанковые снаряды – непригодные для стрельбы по Т-34 – приходилось очищать ото льда, прежде чем они входили в казенную часть, настолько замерзала упаковочная смазка. Этих дрожавших от холода и практически беззащитных солдат вид сибиряков в белых полушубках, с ручными пулеметами и гранатами, несшихся со скоростью 30 миль в час на внушавших ужас «тридцатьчетверках», приводил в ужас, и дивизия морально разлагалась. «Паника, – как мрачно отмечали сообщение по армии, – охватила войска. Это было первым случаем подобного рода в русской кампании, и это предупреждало о том, что боеспособность нашей пехоты исчерпана и что больше нельзя ожидать, что она сможет выполнять трудные задачи».

Очевидно, русская Ставка была полна решимости ограничить наступление Гудериана, даже ценой траты некоторой части своих драгоценных резервов свежих войск. Ибо в течение недели после разгрома 112-й дивизии разведка Гудериана выявила еще три части с Дальнего Востока – 108-ю танковую бригаду, 31-ю кавалерийскую и 299-ю стрелковую дивизии. В каждом случае русские вступали в короткие бои и тут же отходили, скрываясь в замерзших равнинах к югу от Оки. Однако их вмешательства было достаточно для того, чтобы парализовать мобильность 2-й танковой армии. В письме Гудериана в Германию к жене чувствуется его разочарование и раздражение:

«Ледяной холод, отсутствие крыши над головой, нехватка одежды, тяжелые потери людей и техники, отвратительное снабжение горючим – все это превращает обязанности командира в тяжкое бремя, и чем дольше это продолжается, тем более на меня давит огромная ответственность, которую я должен нести».

И еще:

«Мы еще только шаг за шагом приближаемся к нашей конечной цели в этом ледяном холоде, где все наши войска страдают от ужасного снабжения. Трудности нашего снабжения по железной дороге все возрастают. Это главная причина всех наших нехваток, так как без горючего наш транспорт не может двигаться. Если бы не это, мы были бы теперь гораздо ближе к цели».

Но к 28 ноября Гудериан был вынужден признать, что на подобное развитие событий оказывают влияние и другие факторы, кроме нехватки горючего.

Только тот, кто видел бесконечный простор русских земель, покрытых снегом, и чувствовал ледяной ветер, дувший над ними, кто ехал по этой земле часами, чтобы найти наконец утлое укрытие, только такой человек может справедливо судить о происходившем.

24 ноября Гудериан приехал в штаб-квартиру Бока, чтобы объяснить задержки в развертывании наступления своей группы. В Орше командир-танкист произнес долгую и резкую речь на тему условий, в которых вынуждены сражаться его люди, и закончил утверждением, что «…полученные мной приказы пришлось изменить, потому что я не видел способов выполнить их». Бок, который был болен, ответил, что он «информировал ОКХ устно о содержании предшествующих докладов Гудериана и что ОКХ полностью осведомлено об истинном характере условий на фронте». Гудериан упорствовал в своем «требовании» изменить приказ, и тогда Бок согласился позвонить Браухичу (тоже больному; у него случился серьезный сердечный приступ 10 ноября). Бок вручил сопротивлявшемуся танкисту вторую телефонную трубку, чтобы тот мог слышать разговор.

Утомление и плохое самочувствие умерили амбиции Бока, но, по-видимому, не повлияли на осмотрительность Браухича. В ответ на настоятельную просьбу Бока отменить наступление и перейти к обороне на надлежащих зимних позициях Браухич дал понять, что «просто не имеет права принимать решение». Единственное, на что согласился Браухич, было временно отложить более крупные цели наступления 2-й танковой армии и что Гудериан может ограничиться достижением рубежа Зарайск – Михайлов и блокированием Рязано-Уральской железной дороги.

Это явилось молчаливым признанием того, что в наступлении на Москву южный зубец клещей больше не действовал. Поэтому единственная надежда достичь русской столицы возлагалась на танковые войска 3-й и 4-й групп с северо-запада и на 4-ю армию Клюге, постепенно продвигавшуюся по обеим сторонам Смоленско-Московской дороги. По условиям первоначального плана Клюге не должен был начинать атаку до тех пор, пока обе танковые колонны не сомкнутся к востоку от столицы. Но очевидно, это стало просто невозможно, коль скоро Гудериан получил приказ не продвигаться за линию Рязано-Уральской железной дороги. Тем временем Рейнгардт своим дерзким ударом через канал Москва – Волга навлек на 3-ю танковую группу ряд ожесточенных атак против своего фланга со стороны сибирского резерва. За пять дней германское боевое расписание на севере так изменилось, что наступление вели только две танковые и одна моторизованная дивизии, а остальные танковые войска вели отчаянные оборонительные сражения вдоль своего северо-восточного фланга. В этих условиях главным было то, что атака Клюге всеми своими силами против русского центра и даже все наступление могли захлебнуться. Блюментритт дает крайне субъективное описание этих критических дней в штабе 4-й армии:

«Эти неблагоприятные условия [трудности у танковых дивизий на севере] подняли вопрос, должна ли 4-я армия участвовать в наступлении или нет. Каждую ночь Гёпнер звонил по телефону, настаивая на этом курсе; каждую ночь фон Клюге и я сидели допоздна, обсуждая вопрос, будет ли правильным прийти к нему на помощь. Фон Клюге решил, что нужно узнать мнение передовых войск – он был очень энергичным и активным командиром и любил быть в гуще солдат на передовой. Он объездил передовые посты и выслушал мнение младших офицеров и сержантского состава. Командиры взводов считали, что могут достичь Москвы. Через пять или шесть дней обсуждения и изучения обстановки фон Клюге решил совершить заключительную попытку вместе с 4-й армией».

В конце ноября в «Волчьем логове» фиксировали и другие новости на крайних флангах фронта. Нет сомнений, что они произвели сильное впечатление на Гитлера, упрочив его позицию по двум важным вопросам – в отношении наступательного потенциала русских и в отношении необходимости не спускать глаз со своих старших командиров. В начале ноября русские начали наступление против позиций Лееба на выступе Тихвин – Волхов. Целью этой операции было оттянуть германские резервы с Центрального фронта и с более дальним прицелом открыть зимой путь к полному снятию осады с Ленинграда. Однако эта операция была проведена плохо. Атаки, непременно фронтальные, выискивали не наиболее слабые места противника, а почему-то особо защищенные участки. Операцией руководили непосредственно из Москвы, а командиры на местах реагировали на события с деревянной ортодоксальностью, под задумчивыми взорами своих комиссаров и НКВД. Шли дни, росли потери русских из-за «категорических требований» нетерпеливой Ставки, а немцы почти не отступали со своих умело размещенных позиций. Оправдались все предсказания, касавшиеся поведения русских в наступлении. Стало казаться, что подготовка и огневая мощь любой немецкой дивизии могут найти себе ровню только на уровне корпуса Красной армии.

В то же время Тимошенко перешел в наступление на крайнем юге. Результаты здесь были совсем другими, потому что на этом театре военных действий армии Рундштедта (в отличие от армий Лееба, бездействовавших почти три месяца) были опасно растянуты. Сам Рундштедт сильно возражал против продолжения наступления в период, когда начались осенние дожди, и он официально заявлял о своем мнении не менее чем в трех случаях. Повлияла ли его позиция на энергию продвижения пехотных дивизий на восток – это вопрос, на который нет документальных свидетельств. На Клейста она не повлияла, и он с куда большим энтузиазмом, чем его начальник, выслушал сделанные Гитлером в середине августа указания «очистить Черноморское побережье и овладеть Кавказом». В итоге, пока 6-я армия оставалась блокированной перед Воронежем, 17-я растянулась между Днепром и средним течением Дона, а 11-я армия Манштейна была уведена с главного поля боя в попытке очистить Крым. Клейст продолжал гнать на восток свои потрепанные танки, за Миус, к Ростову, – самой восточной точке, достигнутой германской армией в 1941 году. Собственный отчет Клейста о своих операциях иногда внушает подозрения, особенно когда он повествует о сражениях, в которых он был разбит. Однако его версия неудачи у Ростова может быть принята. Это было первое поражение германской армии на всех театрах войны за все время. После обычных сетований на погоду и нехватку горючего Клейст пишет:

«Мой замысел… состоял в том, чтобы только войти в Ростов и уничтожить там мосты через Дон, но не удерживать этот далеко выдвинутый рубеж. Но геббельсовская пропаганда так раздула наш захват Ростова – это приветствовалось, [как будто мы] «открыли ворота к Кавказу», – что мы не могли выстоять. Моим войскам пришлось удерживать Ростов дольше, чем я рассчитывал, и в результате мы понесли поражение».

Каковы бы ни были расчеты Клейста в Ростове, он удивительно небрежно организовал свой северный фланг, прикрыв его всего несколькими батальонами войск сателлитов – итальянцами и венграми. В отличие от него Тимошенко собрал три свежие армии из местных призванных контингентов и из закавказского резерва и в первый же день отбросил сателлитов. (Как мы увидим дальше, немцы очень туго усвоили выводы из этого урока.) Клейсту пришлось покинуть Ростов в такой спешке, что были брошены 40 танков и большое количество ремонтных машин. Когда у Клейста начались неудачи, Рундштедт заявил своему начальству в ОКХ, что намерен отойти на рубеж реки Миус. Гитлер запретил это и после того, как Рундштедт стал угрожать уходом в отставку, назначил на пост командующего группой армий Вальтера фон Рейхенау. Как Ростов стал местом первого массового отступления германской армии с 1939 года, так и Рундштедт стал первым высшим командиром, уволенным в срочном порядке. Это были предзнаменования уже нового рода, но Гитлер истолковал их по-своему. Он считал, что русские слабы в наступлении; это было достаточно наглядно выражено в сражениях на Волхове. Ответом должна быть решительная, стойкая оборона. А если профессиональные военные с классической «подготовкой» в тактическом искусстве думают по-другому, тогда нужно искать помощи от самого фюрера. Приказы на последние атаки 2-го и 3 декабря были отданы на этом не сулящем ничего хорошего фоне, и они исходили из крайне опасного предположения, что русские будут неспособны на серьезное контрнаступление, даже если германская армия будет измотана.

Таблицы численности войск в оценке штаба Грейфенберга все еще выглядели достаточно внушительно, и так как каждая армейская часть и находившиеся под сильным давлением танки, прикрывающие фланг Гёпнера на канале Москва – Волга, имели приказ перейти в наступление, казалось, есть шанс, и русский фронт расколется хотя бы в одном месте. Но хотя воля была, чисто физически выполнение этой задачи было невозможным. На некоторых участках фронта температура понизилась до 40 градусов мороза, и затворы ружей замерзали полностью. Масло в танках и грузовиках стало напоминать деготь; трудно было даже завести двигатели, пластины в аккумуляторных батареях покоробились, блоки цилиндров трескались, оси не проворачивались.

Сам Бок мог подниматься с постели только на три-четыре часа в день. Прошел только месяц с тех пор, как он напомнил своему штабу о битве на Марне, которую посчитали проигранной, когда ее еще можно было выиграть. «Оба противника прибегли к своим последним резервам, и победит тот, у кого сильнее решимость». Теперь же он потерял веру. Если бы Браухич был здоров, он мог вмешаться – хотя, зная его гибкий характер, едва ли это вероятно. Но сейчас он просто лежал, задыхаясь, с лицом зловещего синевато-серого оттенка. «Большая тревога за здоровье Браухича», – чопорно пометил Гальдер в дневнике. 4 декабря ОКВ обсуждало вероятность того, «что главнокомандующий, возможно, попросит о своей замене по состоянию здоровья». Но к этому времени накопились все элементы катастрофы: германское наступление выгорело дотла, и с ним вся ударная мощь вермахта. До контрудара Жукова оставалось двадцать четыре часа.

В последний день наступления задул сильный ветер. Многие пехотные дивизии до этого соорудили укрытия, и теперь им не хотелось подниматься из них в атаку сквозь метель, когда видимость падала до 50 футов и менее. Но одна дивизия, 258-я, все-таки смогла прорваться в глубь русских позиций за короткие послеполуденные часы 2 декабря. Вокруг этого эпизода стали множиться мифы и легенды. Правда ли, что немцы «видели башни Кремля, на которых отражалось заходящее солнце» или что они были остановлены «русскими рабочими, ринувшимися на них из своих фабрик и сражавшимися молотками»[67], но остается тот факт, что это нельзя было назвать прорывом, так же как и всю операцию нельзя назвать наступлением в полном смысле слова. Скорее это было последним спазмом в отчаянной конвульсии, которая чуть не оказалась фатальной.

В течение ночи с 4-го на 5 декабря русские войска всего Северо-Западного фронта перешли в наступление, и к 6 декабря группа армий «Центр» оказалась под сильнейшим давлением по всему периметру. Русские повели в бой не менее 17 армий[68], руководимых новым поколением командующих – Коневым, Власовым, Говоровым, Рокоссовским, Катуковым, Кузнецовым, Доватором. Эти имена вселяли страх в немецкого солдата на всем протяжении войны. В течение нескольких дней все три главные группы войск Бока – танковая группа Гёпнера, Клюге и Гудериана – потеряли контакт друг с другом, и стало казаться, что вся группа армий вот-вот развалится. Сама неожиданность этого перехода от наступательных действий к отчаянной обороне вызвала распад германской позиции на тысячи участков. Изолированные части вели местные бои, в то время как их машины стояли, стрелковое оружие промерзло (только гранаты оставались эффективным оружием), а половина солдат, обмороженных и страдающих от дизентерии, спасалась шнапсом.

«Кишечные расстройства», на которые жаловался Бейерлейн в ноябре, теперь свирепствовали во всей армии. Однако в такие дни, как 10 декабря, когда Гудериан записал, что температура понизилась до минус 63 градусов (52 градуса по Цельсию), смертельно было даже присесть в кустах, и «много людей замерзли до смерти во время отправления естественных потребностей». Те, которые еще могли есть, смотрели, «как топор со звоном, как от камня, отскакивает» от мерзлой конины, а масло пилят пилой.

Один солдат, которому налили кипящий суп из полевой кухни, шарил по карманам в поисках ложки. Когда через тридцать секунд он ее нашел, суп был еле теплым. Он начал есть его, торопясь изо всех сил, не теряя ни мгновения, но суп был уже холодным и начал замерзать.

Негде было спастись от этого ада. Уловка старых солдат – преднамеренное увечье – являлась не только преступлением, каравшимся смертью, но означала мучительную смерть от обморожения и газовой гангрены. Некоторые солдаты кончали с собой, взрывая ручную гранату, крепко прижатую к животу. Но и тогда последнее слово было за холодом: «обожженная плоть становилась как камень через полчаса». Неудивительно, что награда для тех, кто участвовал в этой первой зимней кампании на востоке, была известна под названием Gefrierfleisch Orden, ордена мороженого мяса.

Под двойным давлением мороза и атак русских тяжелое положение группы армий «Центр» усиливалось с каждым днем. Клюге не осмеливался оттянуть назад собственные войска из-за страха оставить танкистов на своих флангах в полном одиночестве, однако отвод танковых войск оказывался практически невозможным; сотни танков были брошены и занесены снегом, их экипажи ушли сражаться как пехотинцы, имея только личное оружие. Из четырех дивизий в группе Гёпнера только в одной было больше 15 танков. В канун Рождества во всех частях Гудериана на ходу находилось менее 40 танков. Данные о немецких потерях за этот период показывают о влиянии холодов на солдат. Из более чем 100 тысяч случаев обморожений не менее 14 357 – что больше численности дивизии – отнесены в категорию «тяжелых», требовавших одной или более ампутаций. Потери в боях с русскими составляли в среднем около трех тысяч солдат в день.

Только один человек – фюрер – находился на высоте положения. Не обращая внимания на рекомендации ОКХ, слишком занятый, чтобы даже принять отставку Браухича, поданную незадачливым главнокомандующим 7 декабря, Гитлер начал непосредственно общаться со своими командующими армиями из Растенбурга. Его приказ «Не отступать» осмеивался как политический и непрофессиональный. В действительности это был принцип, требовавший непрестанного личного наблюдения за развитием боевой обстановки, анализа докладов, полного владения деталями даже на уровне полков. Гитлер был единственным человеком, который мог держать в строгой узде отдельных командиров, не позволять им ради интересов своей армии подвергать опасности другие армии на флангах и заставить люфтваффе обеспечивать непрерывный воздушный мост с отрезанными соединениями. Исходя из своего первого принципа не уступать ни пяди завоеванной земли, он выиграл время для реализации концепции оперативных очагов обороны, так называемых «ежей». Командиры, решавшиеся действовать по собственному разумению, вскоре увидели, что Гитлер занял пост главнокомандующего не просто из-за пропагандистских соображений. Гёпнер, несколько поспешивший оттянуть назад правый фланг своей танковой группы, был уволен. Клюге и Гудериан бросались к телефону, чтобы успеть первым пожаловаться на другого, но танкист чуть-чуть опоздал и тоже был уволен. Тридцать пять корпусных и дивизионных командиров были отосланы с фронта в отставку. Даже Кейтель впал в немилость. Когда Ольбрихт спросил его, каковы были отношения ОКВ с фюрером, фельдмаршал ответил: «Я не знаю, он ничего мне не говорит, он только плюет на меня».

Зимний кризис не стал периодом ортодоксальной стратегии профессионалов. Любая попытка отхода от своих позиций, отступления через занесенные снегом поля со скоростью, которая не могла превышать 3–4 мили в день, привела бы к тому, что вся германская армия была бы разрезана на куски. Лучше стоять и держаться до последнего, положившись на врожденную стойкость и дисциплину германского солдата. Красная армия использовала в этом наступлении все, что могла, – те немногие драгоценные Т-34, каждого солдата, которого она решилась перебросить с Дальнего Востока, каждый снаряд и пулю, полученные с заводов. Но у нее не было сил, да и не позволяла погода, осуществить контрнаступление с целью глубокого прорыва в духе летних сражений. В тех немногих случаях, когда Красной армии удавалось окружить врага, не хватало артиллерии, чтобы его уничтожить, и не было авиации, чтобы не дать люфтваффе обеспечивать окруженных боеприпасами и продовольствием. То, что русские смогли оправиться, и их зимнее наступление 1941 года остаются одним из самых замечательных достижений в военной истории, но драматизм этих событий заключался в существенной нехватке материальных средств и талантливых людей, от чего продолжала страдать советская военная машина. После того как она не смогла одержать верх во время первого летнего удара, ее шансы на полную победу стали медленно уменьшаться в соответствии с непреложной шкалой относительности. Суммарный результат определялся тем, что, хотя русские и нападали без устали в течение трех месяцев на группу армий «Центр», им так и не удалось достичь крупного окружения врага, к которому они так стремились, а отвоеванная территория ограничилась сорокамильным поясом на подступах к Москве. Немцы смогли удержать Ржев, Вязьму и Орел.

Но если политика Гитлера помогла удержать завоеванную территорию, она была непростительна по отношению к талантливым военачальникам. Страшно пострадавший от русской зимы, лишенный своих самых выдающихся командиров вермахт изменился до неузнаваемости по сравнению с июньскими днями, и ему было суждено нести шрамы этого опыта до самой могилы. Что же до Гитлера, то это время было его звездным часом. Он сделал более, чем спас германскую армию; он добился полного личного превосходства. Однако это превосходство не смягчило его неприязни к генералам или его презрения к той мистике профессионализма, которой они окружали себя. Фюрер был убежден, как он объявил Гальдеру, что «овладеть этим вашим оперативным искусством – это любой сможет».

Часть вторая

СТАЛИНГРАД

Г и т л е р. С русскими покончено!

Г а л ь д е р. Должен признать, начинает казаться, что это именно так.

Глава 10

ПЛАНИРОВАНИЕ И ПОДГОТОВКА

В феврале 1942 года наступление русских выдохлось. Стало теплее, дни стали длиннее, начал приближаться конец тяжелых испытаний для вермахта. Хотя Красная армия добилась некоторых отдельных успехов, как, например, взятие Великих Лук 15 февраля, она была изнурена. По мере ослабления темпа наступления русские вернулись к своей прежней неуклюжей фронтальной тактике против оперативных очагов обороны, так что к концу зимы армии Жукова оказались почти в таком же тяжелом положении, что и армии врага, но с тем зловещим фоном, что их ресурсов вооружения и подготовленных людских сил было намного меньше, чем у немцев.

Главной проблемой для обеих сторон было разгадать намерения противника и спланировать собственные действия на следующий сезон кампании, который начнется после таяния снегов. Этот вопрос встал перед ОКХ еще тогда, когда стало ясно, что будет кампания и 1942 года, то есть в конце ноября, когда «окончательное» наступление на Москву начало захлебываться. Блюментритт вспоминает, что в то время ряд генералов заявили, что возобновление наступления в 1942 году невозможно и было бы разумнее закрепить то, что уже завоевано. Гальдер сильно сомневался относительно продолжения наступления. Фон Рундштедт даже убеждал, что германская армия должна отступить к их первоначальному рубежу в Польше. Фон Лееб соглашался с ним. Если другие генералы и не заходили так далеко, большинство их было очень озабочено тем, к чему приведет эта кампания… Но с уходом фон Рундштедта и Браухича сопротивление планам Гитлера стало слабеть, а они сводились к требованию непременного возобновления наступления.

Блюментритт точно не указывает даты этих обсуждений. Но хотя концепция кампании 1942 года появилась в планирующих органах ОКХ в ноябре 1941 года, вероятнее всего, он приводит обобщенные мнения, услышанные им от различных командиров после того, как он стал заместителем начальника Генерального штаба при Гальдере 8 января 1942 года. Это было временем, когда генералы соревновались друг с другом в выражении наиболее пессимистических предсказаний. Разумеется, после того как фронт стабилизировался и стало возможно начать накапливание стратегического резерва, мнения профессионалов сместились в пользу наступательной кампании летом. Спор уже пошел о ее масштабах. Может ли война кончиться или будет благоразумнее ограничиться уменьшением потенциала России до такой степени, чтобы она перестала быть серьезной угрозой, осуществить операцию, которая с точки зрения большой стратегии является оборонительной?

В ретроспективе большинство генералов утверждали, что они стояли за ограниченную кампанию и что любой более честолюбивый план являлся «рискованной игрой». Тем не менее это всего лишь еще один пример (которыми изобилует Восточная кампания) неспособности Генерального штаба дать правильные оценки на глобальном стратегическом уровне. Он рассматривал летнюю кампанию 1942 года как узкую тактическую проблему, не связанную с мировыми событиями, которые делали жизненно важным для Германии победить в войне в этом году или быть задавленной промышленным потенциалом выстраивавшейся против нее коалиции.

Генералы оправдывались тем, что их никогда не приглашали на заседания по экономике, где обсуждались потребности в зерне, марганце, нефти и никеле, и тем, что Гитлер «держал их в неведении» относительно этого элемента стратегии. Но это неправда. Как будет видно, Гитлер подчеркивал экономический фактор, стоящий за всеми своими решениями, в каждом случае, когда он спорил со своими генералами. Впрочем, они отнюдь не были столь невежественны, как склонны утверждать.

Однажды произошел спор между Гитлером и Гальдером. Разведка имела сведения, что каждый месяц русские заводы на Урале и в других местах выпускают 600–700 танков. Когда Гальдер сказал ему это, Гитлер стукнул рукой по столу и заявил, что это невозможно. Однако если производство танков в России действительно находилось на подобном уровне, это было аргументом скорее за ускорение принятия, чем за откладывание решения. Очевидно, генералы или совершенно не понимали Гитлера, или, что кажется более вероятным, представляли его в совершенно ложном свете. Судя по мнению Блюментритта, «…он не знал, что еще предпринять, так как об отходе и слушать не желал. Он чувствовал, что должен что-то делать и что это может быть только наступлением».

На самом деле у Гитлера было совершенно ясное представление о том, что он будет делать. Он намеревался разгромить русских раз и навсегда, уничтожив их армии на юге, захватить их экономику, а затем решить, повернуть ли войска в направлении восточнее Москвы или направить их на юг к нефтяным месторождениям Баку. Но вместо того чтобы сесть со своими генералами в ОКХ за один стол и твердо внушить им, какие цели он ставит перед ними с самого начала, фюрер был исключительно осторожен – если не сказать уклончив – в ознакомлении других со своими стратегическими идеями. В результате наконец был выработан оперативный план, но у Гитлера и Генерального штаба оказались разные цели. План ОКХ учитывал некоторые пространственные ограничения, тогда как ОКВ – где Кейтель и Йодль, как представляется, должны были лучше знать намерения Гитлера – навязывало применение больших сил и больший размах операций. Эти различия так никогда и не были устранены, а их происхождение и история важны для понимания хода Сталинградской кампании и ее гибельной кульминации.

Первый предварительный план, подготовленный ОКХ в середине зимы, когда Красная армия производила внушительное впечатление, предусматривал ограниченную кампанию на юге России и закрепление на рубеже к востоку от излучины Днепра, что обеспечило бы Германии доступ к залежам марганцевой руды у Никополя. Всякие ограничения этого плана вскоре отпали в эйфории, вызванной весенним оживлением, но единственная конкретная мера, которая была обеспечена по плану – овладение Ленинградом и соединение с финнами, – оставалась на повестке дня и, соответственно, перекочевывала в каждый последующий вариант. Это, как будет видно, привело к сильному отвлечению боеспособных сил в течение лета.

В апреле была разработана более смелая схема. Она предусматривала захват Сталинграда и междуречья Дона и Волги, или, «по крайней мере, [возможность] подвергнуть город огню тяжелой артиллерии, чтобы он утратил свое значение как центр военной промышленности и коммуникаций». Учитывая необходимость захвата Донецкого бассейна, Сталинград представлял приемлемую стратегическую цель. Но для Гитлера Сталинград являлся только первым шагом. Его намерением было повернуть на север, вдоль рубежа Волги, и перерезать коммуникации русских армий, оборонявших Москву. Одновременно он предусматривал направление «разведывательных групп» далее на восток, к Уралу. Но Гитлер признавал, что операция такого масштаба будет возможна только в том случае, если Красная армия понесет поражение еще более серьезное, чем предшествующим летом. Альтернативой являлся захват Сталинграда в качестве опоры для левого фланга и поворот всей массы танковых сил на юг с целью оккупации Кавказа, чтобы лишить Россию нефти и угрожать границам Персии и Турции.

Гальдер утверждал, что ни один из этих замыслов не был сообщен ОКХ на стадии планирования:

«В письменном приказе Гитлера о разработке мною плана наступления в Советской России на лето 1942 года рубежом значилась река Волга у Сталинграда. Поэтому мы подчеркивали эту цель и считали необходимой только защиту фланга южнее реки Дона».

Восточная часть Кавказа должна была быть «блокирована», а в Армавире должен был находиться маневренный резерв против контратак русских с юга от Маныча. Гальдер вспоминает:

«Некоторые критические замечания были сделаны как раз в то время по поводу отсутствия смелости и инициативы у Генерального штаба. Но Гитлер не относил это к ограниченности целей южнее Дона. Очевидно, он еще не был достаточно уверен в себе, чтобы возражать против плана ОКХ».

Это не только не «очевидно», но и совершенно невероятно, чтобы Гитлер, обезглавивший армию своими увольнениями и успешно осуществивший зимнюю кампанию практически в одиночку, «еще не был достаточно уверен в себе», чтобы навязать свою волю ОКХ. Скорее всего, дело в том, что он еще надеялся разгромить русских до того, как войска дойдут до Волги, что позволило бы выполнить «большое решение» – удар на север, на Саратов и Казань. Оставляя вероятные действия после взятия Сталинграда в плановом вакууме, он развязывал себе руки для выбора между кампанией на Кавказе или наступлением на Урал. В результате ОКХ начало кампанию, считая, что целью является Сталинград и что войска на Кавказе должны играть лишь «блокирующую» роль. Концепция же ОКВ, с которой Гитлер позднее ознакомил некоторых командующих армиями, состояла в том, что блокирование должно было осуществиться у Сталинграда, а главные силы – направиться на север или на юг. Положение запутывалось еще и тем, что ОКХ продолжало делать вид, что выступает за идею кампании на Кавказе. Еще на совещании в Орше Паулюс, бывший тогда заместителем Гальдера, вспоминал, как он сказал: «…Когда позволят погодные условия, мы будем вправе нанести общий удар на юге в направлении Сталинграда с тем, чтобы занять район Майкоп – Грозный как можно раньше, и этим улучшить положение с нашей нехваткой нефти». Еще более странно, что Директива № 41 (апрель 1942 года) включила «захват нефтеносного района Кавказа» в преамбулу, касавшуюся общей цели кампании, однако не упомянула об этом в главном плане операций.

Логично, что эта двойственность отразилась и в организации группы армий, которая, хотя и была первоначально подчинена Боку (выздоровевшему после зимней болезни), имела инфраструктуру, позволявшую разделить ее на две части. Армейская группа «Б» подчинялась Вейхсу, а группой «А» должен был командовать Лист, в то время командующий войсками на Балканах. Группа «Б» состояла из 2-й армии, 4-й танковой армии и очень сильной 6-й армии Паулюса и предназначалась для ведения боев на ранних стадиях кампании. Группа «А» при первом взгляде представляла собой резервную силу с большой долей соединений сателлитов и только единственной германской дивизией – 17-й. Согласно схеме Директивы № 41, ей предстояло наступать в тандеме, но сзади армейской группы «Б». Лист имел под своим командованием и целую танковую армию, 1-ю, смелого и решительного Клейста. А Клейсту фюрер доверял. Еще 1 апреля Гитлер сказал ему, что он со своей танковой армией станет тем инструментом, посредством которого рейх будет обеспечен постоянными запасами нефти, а Красная армия навсегда потеряет свою мобильность. Их беседа, как ядовито отмечал Гальдер, была хорошим примером того, как Гитлер успешно заручался поддержкой командиров меньшего ранга. «Сталинград, – сказал Клейст после войны, – вначале был не более чем значком на карте для моей танковой армии».

Что касается численности, то германские войска перед кампанией 1942 года находились примерно на том же уровне, что и в предшествующем году. Если же включить сюда и армии сателлитов, то общее количество дивизий превысило цифру 1941 года, потому что Венгрия и Румыния перевыполнили свои квоты в течение зимы. С точки зрения оснащения и огневой мощи германская дивизия усилилась, хотя и не намного, а количество танковых дивизий возросло с 19 до 25. Но по качеству и моральному состоянию германские войска уже вступили в полосу упадка. Никакая армия не могла бы пережить опыт той ужасной зимы, не понеся неисправимого морального ущерба. Да и последующие разочарования после кажущейся победы и жестокого провала, чередовавшиеся в течение прошлого лета, не могли не оставить ее без мрачного ощущения тщетности усилий. Это чувство распространилось, а затем и отразилось на самой метрополии в рейхе. Ибо для германской нации война означала только войну на Востоке. Удачные бомбежки, успехи подводных лодок, восхищение Африканским корпусом – все это было несущественным, когда два миллиона отцов, мужей, братьев день и ночь вели борьбу с «недочеловеками».

«О, конечно, мы были героями. Дома для нас все было самым лучшим, и все газеты были переполнены рассказами о нас. Восточный фронт! Было что-то такое в этих словах, когда вы говорили, что направляетесь туда… как будто вы признались, что у вас смертельная болезнь. Вас окружало такое дружелюбие, такая вынужденная жизнерадостность, но в глазах было то особое выражение, то животное любопытство, с каким глядят на обреченных… И в глубине души многие из нас верили в это. Вечерами мы часто говорили о конце. Каждого из нас ждал какой-нибудь узкоглазый монгол-снайпер. Иногда единственно важным казалось, чтобы наши тела доставили в рейх, чтобы наши дети смогли приходить на могилу».

Отчаяние и фатализм, которые уже ощущались в письмах и дневниках того времени, еще не были такими всеобщими, какими им суждено было стать в 1943 году после провала операции «Цитадель». Отчасти это объяснялось тем, что из этих частей относительно немногие воевали зимой, а практика формирования новых дивизий, вместо пополнения старых до нужной численности, помогала подавлять распространение пораженческих настроений со слов бывалых солдат. Однако зараза уже прочно сидела, была неискоренима, и ее влияние стало сказываться на боевых действиях.

Те, кто ехал на Восток, уже попадал в другой мир, отделенный такой же пропастью, как и той, что была в Первую мировую войну между веселыми отпускниками в Париже и солдатами под Верденом. Как только они пересекали границу оккупированных территорий, они оказывались в стране фронтом шириной до 500 миль, где открыто гноилась заразительная бесчеловечность нацизма, уже не скрытая аккуратными крышами и уютом утопающих в зелени немецких домов. Массовые убийства, депортации, голодная смерть военнопленных, сжигание живьем детей, «стрельба по мишеням» в гражданских больницах – настолько распространенные жестокости, что ни один человек, впервые попавший в эту обстановку, не мог не сойти с ума, если не приобретал защитную броню озверения. Один молодой офицер, недавно прибывший на Восток, получил приказ расстрелять 350 человек – гражданских лиц, якобы являвшихся партизанами, но среди которых были женщины и дети. Их согнали в большой амбар. Вначале он колебался, но затем его предупредили, что неповиновение приказу карается смертью. Он попросил дать ему десять минут на размышление, а потом выполнил приказ, прибегнув к пулеметному огню. Он был так потрясен этим эпизодом, что после ранения твердо решил никогда больше не попадать на Восточный фронт.

Но доктрина Befehl ist Befehl[69] иногда оказывалась обоюдоострым оружием. На германской границе у Позена были железнодорожные запасные пути, часто использовавшиеся для распределения маршрутов с воинскими эшелонами, а иногда и с более зловещими транспортами с Востока. Часто грузовые вагоны, тесно набитые русскими пленными или евреями, свозимыми в лагеря уничтожения, стояли там по много дней подряд, если главные пути были заняты, «и из них шел слабый жужжащий звук, мольба тысяч умирающих людей о воде и воздухе». Однажды на запасные пути был поставлен санитарный поезд вермахта. Вагоны также были опечатаны, и с них сняты санитарные знаки для защиты от партизан. Вагоны должны были быть открыты в Брест-Литовске, но приказы на передвижение были уничтожены во время воздушного налета, и поезд потерял свой опознавательный номер. Вскоре его стали переводить на запасные пути по всей Восточной Польше. К тому времени, когда его поставили на запасной путь в Позене, более 200 немецких раненых умерли. Начальник станции и служащие слышали крики о помощи из вагонов, но ничего не сделали, «так как думали, что это хитрость… что это были голоса евреев, говорящих по-немецки».

Среди других факторов, подтачивавших моральный дух германских войск, было отсутствие действительно новых видов вооружения, сравнимых с танком Т-34 или многоствольной реактивной установкой «катюша». Германская пехота шла в бой, вооруженная почти так же, как прошлым летом, если не считать увеличения количества автоматчиков в некоторых ротах. Танковые войска были подвергнуты более глубокой реорганизации (но это коснулось только южного театра, «старые» соединения неполной численности в северной и центральной группах армий сохранили свою первоначальную форму и в 1942 году).

Самым важным изменением в составе германских танковых дивизий стало включение полностью укомплектованного батальона 88-мм пушек. Он все еще назывался «противовоздушным батальоном», но был введен в штат в силу доказанного противотанкового потенциала этой знаменитой пушки. Мотоциклетный батальон был ликвидирован, но один из четырех пехотных батальонов (иногда два, в случае элитных танковых соединений) был оснащен бронированными транспортерами на полугусеничном ходу. Стрелки в этих бронетранспортерах получили название Panzergrenadier – танковые гренадеры, а затем это название распространилось на всю пехоту, приданную танковым дивизиям.

Огневая мощь танковых батальонов была повышена за счет давно ожидаемой замены 50-мм пушки L60 на старую 37-миллиметровую в танках III (хотя эффективность замены была снижена из-за того, что первая партия была по ошибке оснащена пушкой L42), а в танках IV – установкой 75-мм пушки L48. В то же время количество танков в дивизии было увеличено в силу добавления четвертой роты в каждый танковый батальон. Однако это увеличение численности было скорее номинальным, чем реальным, так как производство танков в 1941 году было равно всего 3256 единицам, и в первой половине года на фронт было поставлено только 100 единиц. Потери в кампании 1941 года составили почти 3 тысячи машин, и штатное количество было потом уменьшено передачей многих танков моделей II и I в другие части для несения полицейской и внутренней службы, потому что эти танки были совершенно непригодны для тяжелых условий Восточного фронта. Таким образом, хотя в каждом батальоне и было организовано по четыре роты, очень немногие имели требуемое количество 22 танков моделей III или IV. И в самом деле, в начале кампании 1942 года численность германских танков была ниже, чем в начале кампании 1941 года. Но это «компенсировалось» безжалостным изъятием техники из частей в северном и центральном секторе и сосредоточением всех новых танков в группе Бока, что повысило плотность танков в районе, избранном для наступления.

Если производство танков в России действительно достигало 700 единиц в месяц, как утверждал Гальдер, то перспективы немцев на самом деле выглядели бы бледными. Но два из главных центров танкостроения, в Харькове и Орле, были во вражеских руках, как и большинство заводов-поставщиков в Донецком бассейне. Завод, выпускавший KB в Ленинграде, работал со сниженной производительностью, и вся продукция шла на местные нужды. Прославленные заводы на Урале (а именно в Свердловске и Челябинске) только начинали развертывать производство весной 1942 года. Хотя официальная советская история говорит о значительном расширении производства танков во второй половине года, представляется маловероятным, что во всяком случае в первые месяцы оно было выше, чем у немцев, а реальная численность танков на русском фронте была, безусловно, ниже. В кровопролитных боях первого военного лета Красная армия потеряла почти весь свой танковый парк в 20 тысяч машин. Экономика понесла почти такие же тяжелые потери: если брать уровень 1940 года за 100 процентов, то производство угля снизилось на 57 процентов, чугуна – 68, стали – 58, алюминия – 60 и зерна – на 38 процентов. Не входя в тонкости расчетов, которые подвержены искажениям каждой стороной, будет правильно сказать, что советские промышленные мощности снизились примерно в два раза под влиянием наступления немцев в 1941 году.

В первые месяцы 1942 года с заводов в Британии и США через Северный морской путь в Мурманск и сухим путем из Персии в Россию поступило определенное количество танков[70]. Что с ними случилось, остается загадкой. Русские, что вполне понятно, отвергли большую часть их как непригодных к применению. (Само по себе это уже характеризует отставание западного танкостроения, если единственная модель, сколько-либо пригодная на Востоке – «шерман» – начала выходить с конвейера, став уже устарелой по русским стандартам. Первые поступления танков «шерман» начались не ранее осени 1942 года, когда превосходящие их Т-34 уже производились в течение 18 месяцев, а Т-34/85 и «тигр» уже были готовы к запуску в серию.) Несколько британских танков поддержки пехоты типа «матильда» и «Черчилль» использовались в так называемых «отдельных» (то есть действующих при поддержке пехоты) бригадах, где они стали приемлемы благодаря своей очень толстой лобовой броне. На последующих этапах боев на Кавказе Клейст заметил несколько американских танков «хани» – легких быстроходных танков с 37-мм пушкой. Но похоже, большинство западных танков распределялись среди театров, где не было боевых действий, как, например, Финский фронт и Дальний Восток, и они играли лишь косвенную роль.

Острая нехватка в танках и явное неумение руководить большими вооруженными массами, проявленное первым поколением советских командиров, вызвали необходимость появления новых бронетанковых частей, формировавшихся весной 1942 года. Это были точные повторения смешанных группировок, которые так успешно замедлили германское наступление в ноябре и зарекомендовали себя как эффективные средства в условиях зимнего контрнаступления. Они получили название танковых бригад и состояли из двух (иногда трех) танковых батальонов, оснащенных KB и Т-34, моторизованного пехотного пулеметного батальона, минометной роты и противотанковой роты. Последняя была в большинстве случаев вооружена 75-мм L46, хотя выпуск этой пушки прекратили в 1942 году, так что к осени того года все противотанковые роты имели 76,2-мм пушки L30. «Кавалерийские» и «механизированные» бригады следовали этому же образцу. Часто из-за нехватки танков бывало и так, что танкового компонента не было вообще. Эти соединения предназначались для наступлений, прорыва и окружения противника, но на самом деле они были слишком легковесны, чтобы самостоятельно осуществлять такие задачи, а сведение их в корпуса шло не совсем гладко.

К началу мая русская Ставка сформировала около 20 таких новых танковых бригад. Имелся еще ряд так называемых «отдельных» бригад (в этом случае речь шла об отделении их от классических танковых соединений), которые были подчинены командирам дивизий и использовались для сопровождения пехоты.

Хотя большинство дальневосточных частей были израсходованы в зимних сражениях, Ставка могла снова черпать из этого источника в феврале и марте, когда стал ясен масштаб ведения боевых действий японцами на Тихом и Индийском океанах. Кроме того, было около полумиллиона резервистов, имевших элементарную подготовку, которых призвали поздней осенью 1941 года, но еще не использовали в боях. Призывники 1921-го и 1922 годов были практически неподготовлены и не вооружены, они не могли быть готовы ранее конца года. Поэтому Красная армия на данное время вводила призывников в старые, закаленные в боях части вместо того, чтобы создавать новые армии (в отличие от практики своих противников). В тылу, на трудовом фронте, царила жесточайшая дисциплина, заводы и фабрики работали круглосуточно, часто в неотапливаемых цехах, с выбитыми стеклами и дырявой крышей. Плодом описанной политики явилось создание стратегического резерва, состоявшего из примерно 30 вновь организованных стрелковых дивизий, в дополнение к 20 танковым бригадам вышеописанного типа.

По стандартам прошлого лета, это было совершенно незначительной величиной – едва ли достаточной для поддержки остальных 160 с небольшим соединений, растянутым от Ленинграда до Таганрога. Однако жестокая трепка, заданная немцам зимой, жалкое состояние пленных немцев и очевидное превосходство в некоторых видах вооружения, а именно в танках и артиллерии, по-видимому, воодушевляла русских, позволяя им думать, что вермахт находится в худшем положении, чем показывали факты. Эта вера была тем сильнее, чем дальше от фронта находился человек. Особенно долго она сохранялась в Ставке даже после того, как разочарования местных командиров в эффективности своих мартовских атак убедили их в том, что немцы все еще очень сильны и не потеряли в себе уверенности.

Все еще неизвестно, какие стратегические обсуждения шли в Москве в начале весны 1942 года, и мы не знаем, кто (если он и был) в Ставке возражал против плана тройного наступления, выдвинутого в то время. Конечно, Сталин был за него, и результат – бесплодная трата сил, которых едва хватало даже вначале, и безжалостное продолжение операций еще долгое время после того, как стала очевидна их тщетность, – несет печать личного вмешательства диктатора.

Хотя советский план основывался на правильном истолковании целей немцев, он предусматривал лобовое противодействие, а не использование ловушки в духе той, что так хорошо оправдалась перед Москвой. Он опирался на рискованную идею, что нанесение удара первым даст Красной армии преимущество. Если немцы намеревались овладеть Ленинградом летом 1942 года, то Сталин решил полностью освободить город, прорвав осаду между Тихвином и Шлиссельбургом. Кавказским амбициям Гитлера противостояло желание Сталина в результате длительного усилия отвоевать Крым. Самым важным замыслом, требовавшим применения практически всего советского танкового резерва (и конечно, всех новых соединений Т-34 и KB), было наступление Тимошенко в форме двухстороннего охвата (клещи) на германские позиции перед Харьковом. Этот город, четвертый по величине в СССР, должен был быть взят, и тогда вся система немецких коммуникаций на юге России была бы разрушена. Принятие трех отдельных целей, столь удаленных друг от друга, что давление на одну ничем не повлияет на положение в другой, может оправдываться только тогда, когда наступающий имеет намного более мощную армию. В результате неудачу потерпели все три замысла.

Первое весеннее наступление русских началось на Керченском полуострове 9 апреля. Неудача 11-й армии Манштейна в овладении Севастополем предшествующей осенью и успешные вылазки гарнизона города зимой вызывали у русских периодические попытки освободить весь полуостров. 26 декабря у Керчи и Феодосии были организованы плацдармы, и, хотя последний был ликвидирован Манштейном 18 января в кровопролитном бою, большие силы русских остались на перешейке Керченского полуострова. 27 февраля, 13 марта и 26 марта они совершили три попытки ворваться оттуда в Крым. В каждом случае численность русских была увеличена по сравнению с предшествующим разом, и каждый раз ее было недостаточно, чтобы прорвать позиции Манштейна, которые все время укреплялись. Наконец, для «сталинского наступления» в апреле Ставка дала танки, пять «отдельных» бригад. Но к тому времени Манштейн также был значительно усилен танковой дивизией (22-й) и пехотной дивизией (28-й) и всем составом 8-го воздушного корпуса Рихтгофена («Юнкерсы-88» и пикирующие бомбардировщики), которые должны были возобновить атаку на Севастополь. В результате сил русских опять было недостаточно, наступление захлебнулось через три дня, а Манштейн за месяц очистил весь Керченский полуостров и смог повернуть войска к Севастополю. Красная армия потеряла там свыше 100 тысяч только пленными и более 200 своих драгоценных танков. Всего в Крыму с Рождества участвовало в боях более четверти миллиона человек (без гарнизона Севастополя), но дело закончилось практически ничем.

Советские действия в Крыму, по крайней мере, дали передышку Севастополю и оттянули на себя три германские дивизии. Второе из наступлений Ставки завершилось полным провалом. Нанося удар по германским позициям на реке Волхов, сильная колонна, включавшая две свежие сибирские дивизии и возглавляемая одним из сильнейших командиров Красной армии генералом Власовым, добилась временного прорыва. Но вскоре обнаружилось, что под майским солнцем уверенность и тактические рефлексы немцев стали совсем не теми, что были при сорока градусах мороза. Генерал Власов не смог расширить фланги в прорыве и попал в узкий выступ, испытывая все усиливающееся давление. Он не получил поддержки от штаба своего фронта, давались только обычные инструкции развивать наступление. Через пять дней ожесточенных боев немцы сомкнули узкий коридор русского прорыва и начали уничтожать окруженные дивизии. Власов был настолько возмущен некомпетентностью командования фронта и бессмысленными жертвами, которые пришлось понести его отборным частям, что он отказался от того, чтобы вылететь на присланном за ним самолете. Вместе со своим штабом он попал в плен к немцам, а позднее, как будет сказано ниже, сыграл весьма странную роль в сфере политики Восточной кампании.

Теперь все зависело от главного замысла операций Ставки – наступления Тимошенко на Харьков. К несчастью, план русских был не только начисто лишен воображения и слишком предсказуем, но фатально совпал с наступлением, которое Бок назначил почти на ту же дату.

Целью Бока была ликвидация очага сопротивления русских под Лозовой – выступа, представлявшего высшее достижение зимнего наступления Красной армии. Он вдавался в немецкий фронт на юго-западе Донца, под Изюмом. В начале мая Бок отвел немецкие войска, которые обеспечивали заслон против западной части выступа, и заменил их 6-й румынской армией. Затем он сосредоточил Паулюса на севере, между Белгородом и Балаклеей, а Клейста на юге, у Павлограда. Замысел состоял в том, что эти две армии будут наступать по сходящимся направлениям на основание русского выступа и отрежут его, выпрямив тем самым германскую линию вдоль Донца перед началом главного наступления.

Но как раз в тот момент, когда группа армий «Юг» начала наступление, Тимошенко тоже двинулся в самый выступ, который собирался ликвидировать Бок. Советская 9-я армия (командующий генерал Харитонов) при поддержке 6-й армии (командующий генерал Городнянский) должна была выйти из выступа и захватить Красноград. Затем Харитонову предстояло наступать на Полтаву, тогда как Городнянский поворачивал на север к Харькову. Северная же часть клещей, состоявшая из советских 28-й и 57-й армий, наступала с плацдарма у Волчанска.

Если бы немцы нанесли удар первыми, они получили бы тяжелый шок, потому что Тимошенко сосредоточил почти 600 танков в очаге у Лозовой – две трети всех своих танков. Но Тимошенко опередил Бока почти на неделю и начал наступление 12 мая.

На севере начались тяжелые бои, когда обе советские армии соприкоснулись с Паулюсом и его 14 свежими дивизиями. Но на юге Харитонов прошел прямо сквозь румын и захватил Красноград. В течение трех дней, пока войска Городнянского вливались в прорыв по пятам 9-й армии Тимошенко, могло казаться, что Харьков уже в его руках. Но 17 мая начали появляться первые тревожные признаки. Северная колонна ценой тяжелых потерь прижала Паулюса к линии Белгород-Харьковской железной дороги, но не могла двигаться дальше. Здесь не могло быть и речи о прорыве, потому что германская линия просто отклонилась назад. Но на юге 9-я армия все еще наступала в вакууме и достигла Карловки, западнее Харькова в 30 милях от Полтавы. Однако все усилия расширить прорыв на юг от Изюма и Барвенкова были безуспешными.

Чем дальше на запад наступали 9-я и 6-я армии, тем дальше от опасного пункта у Барвенкова они уводили за собой всю массу советских танков. И 17 мая обе армии разошлись, так как Городнянский следовал первоначальным приказам и повернул на север к Мерефе и Харькову. Этот вечер оказался мрачным для Тимошенко. Захваченные в южном секторе пленные, как выяснилось, принадлежали к армии Клейста, а усиление давления на фланг Харитонова подтвердило, что там происходит быстрое накопление германских войск. Однако русские танки в это время оказались растянуты более чем на 70 миль и не могли принять бой. При этом выявилось много недостатков: фрагментарный характер организации бригады, нехватка грузовиков с продовольствием, отсутствие зенитного прикрытия конвоев с горючим. Ночью Тимошенко дозвонился до Ставки, надеясь добиться какого-нибудь авторитетного разрешения замедлить наступление, пока он не подтянет свои фланги. Сталин не подошел к телефону, он послал Маленкова, который заявил, что приказы остаются в силе и Харьков должен быть взят.

На рассвете 18 мая началось контрнаступление Клейста против южной стороны бреши, и за несколько часов он прорвался к слиянию рек Оскол и Донец у Изюма, сузив основание русского прорыва менее чем до 20 миль. К вечеру Харитонов потерял контроль над своей армией, которая оборонялась в ряде ожесточенных, но не связанных между собой боев. Городнянский же продолжал наступать на север, хотя дивизии, защищавшие его арьергард, уже подвергались разгрому. Снова штаб Тимошенко обратился в Ставку, и на этот раз переговоры вел его начальник штаба Баграмян. Москва снова повторила свой приказ – наступление должно быть доведено до конца.

До конца и в самом деле оставалось недолго. Паулюс, который переместил два танковых корпуса на свой правый фланг, начал атаковать северную часть коридора, который теперь шел от Донца до Краснограда. 23 мая танки Паулюса встретились с танками Клейста у Балаклеи, и петля туго затянулась. 19 мая Ставка смилостивилась и приказала Городнянскому остановить свое наступление. Но было слишком поздно что-либо исправить, оставалось только подобрать, что осталось от окружения. 20 мая Тимошенко послал своего заместителя генерала Костенко в бывший очаг сопротивления спасти что можно. Однако выбраться оттуда удалось только менее чем четверти состава 6-й и 9-й армий, и вся тяжелая техника осталась на западном берегу Донца. Москва сообщила о потерях 5 тысяч убитыми, 70 тысяч пропавшими без вести и подбитых 300 танках. Немцы утверждали, что они взяли в плен 240 тысяч и захватили 1200 танков (последняя цифра, несомненно, преувеличена, так как у Тимошенко всего было 845 танков, и, хотя едва ли удалось что-либо спасти из южного кольца окружения, можно все-таки думать, что 28-я армия смогла спасти какое-то количество танков на севере).

Если бы этот замысел наступления Ставки вызвал серьезную задержку в развертывании планов немцев, то он, возможно, мог быть оправдан, несмотря на неудачу в достижении главной цели – взятия Харькова. Но германские командиры на допросе говорили, что эффект был крайне ограниченный. Во всяком случае, заплаченная цена была огромна, ибо в начале июня, когда германская армия готовилась к летней кампании, на всем Южном и Юго-Западном фронте у русских осталось менее 200 танков. Соотношение сил пять к одному в пользу русских в прошлом году теперь стало почти десять к одному против них.

Глава 11

ВЕРМАХТ НА ГРЕБНЕ УСПЕХА

28 июня, под грозно нависшим небом, подобно удару грома, началось наступление Бока. Три армии[71] разбили русский фронт по обе стороны Курска, и 11 танковых дивизий Гота разошлись веером на сотню миль волнистых пшеничных полей и степных трав по направлению к Воронежу и Дону. Спустя два дня южная половина группы армий перешла в атаку южнее Харькова, а Клейст перебросил 1-ю танковую армию через Донец.

Русские с самого начала уступали по численности и количеству артиллерии, и нехватка у них танков делала невозможным организовать даже местные контратаки. Из четырех армий, противостоявших германскому натиску, 40-я армия, по которой пришелся главный удар танковой армии Гота, рассыпалась в первые сорок восемь часов. 13-я армия, боковой авангард Брянского фронта, была поспешно отведена назад на север. Тем самым открылась брешь между двумя театрами, которая затем стала расширяться с каждым днем. Две другие, 21-я и 28-я (последняя еле успевшая оправиться после своего поражения под Волчанском в мае), армии откатывались назад в состоянии все усиливающегося беспорядка. Здесь не было защиты в виде болот и лесов, позволявших даже небольшим группам задерживать врага в битве под Москвой. Стягиваясь к скудному прикрытию местности в форме какого-нибудь неглубокого оврага или нескольких деревянных колхозных строений, русские вели бои под ураганным огнем, которому им нечего было противопоставить кроме собственной храбрости.

«…Совсем не так, как в прошлом году, – писал сержант 3-й танковой дивизии. – Теперь больше похоже на Польшу. Русских видно мало. Они обстреливают нас из пушек, как сумасшедшие, но для нас это не страшно!»

Наступление германских колонн можно было увидеть за 30–40 миль. В небо поднималось огромное пылевое облако, черневшее от дыма горящих деревень и артиллерийской пальбы. Дым, густой и тяжелый над головой колонны, долго не расходился в летнем зное, хотя колонна давно прошла, оставляя завесу коричневой дымки, скрывавшую западный горизонт. Чем дальше шло наступление, тем больше лирики изливали военные корреспонденты по поводу «несокрушимого мастодонта» – моторизованного каре, в котором двигались грузовики и артиллерия, обрамленные танками. «Это боевой порядок римских легионов, возрожденный в XX столетии, чтобы покорить монгол о– славянскую орду!»

В этот триумфальный период достигла пика философия отношения к славянству как к «недочеловекам», и каждое сообщение и фотография из наступающих нордических армий подчеркивали расовую неполноценность врага – «смесь низшего и запредельного человечества, поистине недочеловеков», «дегенеративно выглядящих ориенталов». «Вот как выглядит советский солдат. Монгольские физиономии из лагерей военнопленных». Эсэсовское издательство выпускало специальный журнал, называвшийся просто «Недочеловек», состоявший из фотографий, демонстрировавших отталкивающий вид и повадки восточного врага. «Под татарами, Петром или Сталиным, этот народ рожден для ярма».

Не требуется дара психиатрического анализа, чтобы увидеть, что подобное отношение было задумано для того, чтобы дать полную волю эксплуатации и жестокому обращению с «недочеловеками», а эта жестокость усиливалась из-за противоестественной храбрости, с которой эти создания противились воле своих угнетателей. «Он сражается, когда всякая борьба уже бессмысленна, – скорбел немецкий журналист. – Он не сражается или сражается совершенно неправильно, когда еще есть шанс на успех».

Немцы не преминули найти юридические, а также идеологические оправдания своего бесчеловечного обращения с русским солдатом в плену. Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию, поэтому они не были обязаны соблюдать хотя бы даже самые минимальные стандарты в отношении к его подданным. Для удобства был создан специальный орган в ОКВ – Общее управление вермахта, подчиненное генералу Рейнеке, ведавшее военнопленными вне района непосредственных боевых действий.

Еще в июле 1941 года была издана следующая инструкция для командиров тыловых районов:

«В соответствии с престижем и достоинством германской армии каждый германский солдат должен соблюдать дистанцию и относиться к русским военнопленным, памятуя о той ожесточенности и бесчеловечной жестокости, какую русские проявляют в бою…»

И далее эта инструкция дает более подробные указания о повышении «престижа и достоинства»:

«…Спасающиеся бегством военнопленные должны быть застрелены без предварительного предупреждения остановиться. Всякое сопротивление пленных, даже пассивное, должно полностью подавляться немедленным применением оружия (штык, приклад винтовки или огнестрельное оружие)».

Кроме прямого насилия, немцы практически обрекли на смерть всех взятых осенью и зимой пленных тем, что сняли с них шинели и шапки. Сбившиеся в кучу в «клетках», часто без крыши, тем более без обогрева, сотни тысяч людей просто замерзали до смерти.

Это, по крайней мере, помогло решить «проблему», как их накормить. Генерал Нагель из отдела экономики ОКВ (который заслуживает более заметного места, чем уготованное им историей, за один только афоризм: «Имеет значение не то, что истинно или лживо, а лишь то, во что верят») заявил в «Виртшафтсауфцейтунг» в сентябре 1941 года:

«В отличие от кормления других пленных (то есть британцев и американцев) мы не связаны никакими обязательствами кормить большевистских пленных. Поэтому их рационы должны определяться исключительно на основании их желания работать на нас».

В результате, как Геринг со смехом поведал Чиано (министру иностранных дел Италии), «…съев все, что можно, включая подошвы своих сапог, они начали поедать друг друга, и, что серьезнее, съели германского часового». Один высокопоставленный офицер СС обратился с личным докладом Гиммлеру, предлагая, чтобы два миллиона пленных были расстреляны «немедленно», чтобы оставшейся половине достались двойные пайки, с целью обеспечить «наличие реальной рабочей силы». Но русские голодали не из-за дефицита продуктов питания – просто их поработители не желали кормить их.

Шуточки Геринга и холодная статистика жертв не должны заслонить ужасающую картину этих «клеток» с пленными. Темные загоны, полные ужаса и страданий, где мертвые лежали кучами целыми неделями, очаги таких страшных эпидемий, что охрана боялась входить внутрь или входила с огнеметами, когда «из соображений гигиены» трупы и умирающих поджигали вместе с кишащими паразитами подстилками. Психопатическая германская страсть делать зарубки на своих винтовках оставила нам страшное свидетельство того, как они обращались со своими противниками. Зарегистрированная смертность в лагерях и огороженных местах для военнопленных равна 1 981 000. Кроме того, были еще зловещие графы «казнено; пропали; умерли или исчезли по дороге» с общим страшным итогом еще 1 308 000 человек. Когда к этим цифрам добавляется громадное число людей, просто забитых до смерти прямо на месте, где они сдались, можно себе представить, какую ненависть и варварства порождала Восточная кампания.

После поражения в Харьковском сражении в мае Ставка была вынуждена радикально изменить план летних операций. Огромное сосредоточение танков в соединениях Клейста и Паулюса указывало на то, что главный вес германского усилия будет концентрироваться на юге, и это подтверждалось сообщениями агента Люци. Но Люци предсказал (совершенно точно, как мы теперь знаем) и возобновление наступления на Ленинград, да и Москва еще оставалась на картах германского командования в качестве цели. Однако эту уникальную информацию стали подозревать в фальсификации. Поэтому было решено, что резервы Красной армии – или то, что от них осталось, – должны находиться вокруг Москвы для обороны против возобновления наступления на центральном участке. Оттуда их можно направить к Ленинграду или на юг, после того как станут ясны намерения немцев. Дело в том, что конфигурация советской системы железных дорог, оставшихся после германских захватов прошлого лета, позволяла гораздо легче высылать войска от Москвы к флангам, чем внезапно сосредоточиваться у столицы от флангов. В соответствии с этим Тимошенко получил приказ удерживать оба «стыка» на каждом конце своего фронта, у Воронежа и Ростова, и дать – впрочем, у него не было выбора – немцам прорваться через «ворота» между ними, отдавая пространство в обмен на время – через Донецкий бассейн и большую излучину Дона. Когда 28 июня началось немецкое наступление, его мощь явилась неожиданностью для русских. 5 июля танковые дивизии Паулюса достигли Дона по обе стороны Воронежа, но в это время Ставка еще не знала, предпримут ли немцы форсирование Дона и повернут ли они затем на север, овладев Ельцом и Тулой. Немедленно был создан новый Воронежский фронт из остатков дивизий Голикова и части скудных резервов Ставки. Во главе его был поставлен Ватутин, подчинявшийся прямо Москве, а не Тимошенко.

В этот момент сопротивление русских, пока все еще очень разобщенное и неорганизованное, начало влиять на выработку германских планов. На второй неделе июля единственные участки, где шли сколько-либо значительные бои, находились около Воронежа и южнее Донца, где шахтные сооружения и терриконы этого угледобывающего района давали какую-то защиту пехоте, пытавшейся задержать танки. Между ними, в широком коридоре, разделявшем параллельно текущие Дон и Донец и имевшем более сотни миль поперек в самом узком месте, присутствие Красной армии едва ли чувствовалось. Корреспондент «Фёлькишер беобахтер» описывает, как «русские, до этого упорно сражавшиеся за каждый километр, отступили без единого выстрела. Наше наступление замедлялось только из-за разрушенных мостов и воздушных налетов. Когда давление на советские арьергарды становилось слишком сильным, они выбирали позицию, позволявшую им продержаться до ночи… Двигаться в глубь этого пространства, не видя ни следа врага, было очень тревожно».

Бок хотел «разделаться» с Ватутиным, прежде чем слишком расширять свой фланг в зияющую пустоту, и предложил использовать Вейхса и часть армии Паулюса для этой цели. Исходя из правил учебника, это было, безусловно, совершенно правильным решением. Кроме того, Бок по личному опыту лета 1941 года знал, какие задержки и неприятности могут происходить, если оставлять в покое большие силы русских на своем фланге. Если бы Боку было позволено делать что хочет, можно почти не сомневаться, что весь ход германской кампании на юге России (и поэтому самой войны) был бы совсем другим. Однако ему не позволили поступить по-своему и сняли с командования после спора, детали которого остаются неизвестными и по сей день. Представляется, что развал (как тогда казалось) сил русских в донском коридоре явился полной неожиданностью для Гитлера, как и для многих его генералов. Фюрер в ОКВ казался впервые таким счастливым, каким не был со времени падения Франции. В телефонном разговоре с Гальдером он не проявил той мелочности и тревожности, которые были характерны в его разговорах в предшествующем году. «С русскими кончено», – сказал он своему начальнику штаба 20 июля, и ответ последнего: «Должен признать, что очень на то похоже», – отразил эйфорию, охватившую и ОКВ, и командование сухопутных сил. Следуя этому убеждению, ОКВ приняло два решения, которым было суждено радикально повлиять на ход всей кампании. Первым было изменение направления Гота и 4-й танковой армии; вторым – принятие новой директивы, по-новому определявшей цели группы армий.

Первоначально, согласно Директиве № 41, Гот должен был вести армию Паулюса к Сталинграду, затем передать «блокаду» 6-й армии и отойти в мобильный резерв. Но после начала кампании озабоченность Бока наличием сил русских у Воронежа заставила его рекомендовать оставить 6-й армию для наступления на эту русскую позицию и направить одного Гота в атаку на Сталинград. Теперь ОКВ решило, что Гот вообще не должен наступать в направлении Сталинграда, а повернуть на юго-восток и оказывать «помощь в нижнем течении Дона»; Паулюс мог овладеть Сталинградом и один – при условии, что группа армий находится в обороне от Воронежа до излучины Дона. После снятия Бока обе группы армий в его огромной «южной схеме» стали самостоятельными и получили отдельные – притом расходящиеся – цели. Директива № 45 от 23 июля предписывала:

«Группа армий «А» под командованием Листа наступает в южном направлении через Дон с целью овладения Кавказом с его запасами нефти;

Группа армий «Б» под командованием Вейхса атакует Сталинград, уничтожает сосредоточение противника, овладевает городом и перерезает междуречье Дона и Волги».

Несмотря на все слабеющее сопротивление русских, этот приказ был воспринят в ОКХ с некоторой тревогой, так как он представлял собой весьма большое расширение стратегического масштаба операций. Здесь уже не было спасительного пункта о «блокировании Волги артиллерийским огнем», а цели на Кавказе больше не ограничивались Майкопом и Пролетарской, но включали в себя весь нефтеносный район. Проведя изменения в два этапа, Гитлер ловко обошел противодействие в ОКХ: вначале убрал Бока и изменил порядок приоритетов на Дону, затем создал две «новые» группы армий. Но возникает интересный вопрос: почему не был более единодушным протест против увольнения Бока? Представители консервативного крыла германской армии поспешили возложить вину за все неудачи вермахта на Гитлера. Но тогда кажется странным, почему же они молчали и не возражали против такой грубой и чреватой последствиями ошибки как перенацеливание Гота и неспособность взять Воронеж. На допросе Блюментритт отрицал, что ему известны какие-либо внутренние пружины этого решения, и ограничился заявлением, что «…никогда не было намерения наступать далее Воронежа и продолжать это прямое наступление на Восток. Приказ требовал остановиться на Дону около Воронежа и перейти там в оборону, для прикрытия наступления в юго-восточном направлении, которое должно было вестись силами 4-й танковой и 6-й армий».

Критическим решением явно было то, что 4-я танковая армия должна изменить направление. И здесь, по-видимому, ОКХ было убеждено, что это желательно – пусть в силу других причин, чем те, что имелись у Гитлера. Ибо Паулюс в своих записях ясно передает впечатление, что перенаправление Гота было впервые задумано, чтобы отрезать русские дивизии, которые задерживали танки Клейста и 17-ю армию в Донецком бассейне. Но через несколько дней после получения Готом первоначального приказа сопротивление русских Клейсту в Донбассе ослабло, и их войска стали уходить оттуда в большой спешке. Возможность отрезать сколько-либо значительную массу войск была исключена, так как казалось, что Клейст прибудет в Ростов не позднее, чем сам Гот.

В результате обе танковые армии вместе подошли к переправе через Дон. И на кого замахнулся этот колоссальный бронированный кулак? На мельчайшую из улиток! Ибо переправы через Дон фактически никем не защищались. Войска Тимошенко вытеснялись с одной позиции до другой в ходе его отступления, и те, кто не попал в окружение западнее Ростова, уже давно были за Доном и просачивались по долине Маныча далее или пробирались в восточном направлении в калмыцкие степи, где пересеченная местность и балки давали некоторое прикрытие. Клейст, не особенно стеснявшийся в своих комментариях на тему, как следовало бы проводить операции на других театрах, после войны утверждал: «4-я танковая армия… могла бы взять Сталинград без боя в конце июля, но была перенаправлена на помощь мне в форсировании Дона. Я не нуждался в этой помощи, и они попросту встали на моем пути и забили дороги, которыми я пользовался». Сержант из 14-й танковой дивизии писал:

«Мы добрались до Дона и увидели, что мосты разрушены, но почти нет и следов врага. Жара стояла удушающая… весь правый берег утопал в клубах пыли, когда начало скапливаться все больше машин. Сопротивление русских было таким слабым, что многие солдаты смогли раздеться и искупаться – как мы в Днепре ровно год назад. Будем надеяться, что история не повторяется. Мы пробыли там два дня, пока работали саперы. Мы изрядно страдали от русских самолетов; они прилетали в одиночку и парами в сумерках и на рассвете, когда наших самолетов еще не было. Местами русская артиллерия вела сильный огонь… можно было слышать ночью, как они ставят орудия на позицию, и они начинали обстреливать нас, когда вставало солнце… его низкие лучи с востока показывали наши позиции во всех подробностях, но не позволяли нам увидеть дульное пламя и засечь их позиции».

Когда обе танковые армии начали расширять свои фланги, стараясь найти неразрушенный мост и место переправы, они вскоре перемешались, и образовалась настоящая каша. Клейст переправился через Дон со своими легкими силами еще 25 июля, но пробки на дорогах и трудности с подвозом горючего помешали его танкам переправиться ранее 27 июля. Только 29 июля Готу удалось переправить свои первые танки у Цимлянской, и к тому времени директивы ему были снова изменены. Он должен был послать только одну дивизию на юго-восток[72] для прикрытия разрыва между своими войсками и Клейстом, вести 4-ю танковую армию на север через Котельниково и, преодолев реку Аксай, овладеть Сталинградом с его незащищенной южной стороны.

Как только Клейст оказался за Доном, темп его наступления сильно возрос. 29 июля он овладел Пролетарской (первоначальный рубеж остановки в старом плане ОКХ); через два дня он выступил из долины Маныча и вступил в Сальск, выслав одну колонну вдоль железной дороги на Краснодар, чтобы прикрыть левый фланг 17-й армии, а вторую колонну послал через степь к Ставрополю, который пал 5 августа. Армавир был взят 7-го, и Майкоп, где уже были видны первые русские нефтяные вышки, 9 августа.

Однако у Паулюса, наступавшего по донскому коридору, дела оборачивались по-другому. Сопротивление русских было крайне слабым, пока немцы не достигли реки Чир. Но само расстояние – более 200 миль – и то, что только танковый корпус Витерсгейма был полностью мобильным, означали, что 6-я армия слишком растянулась и что едва ли она сможет провести успешную атаку с ходу, если встретит серьезное сопротивление. 12 июля Ставка объявила о создании нового Сталинградского фронта (под командованием Тимошенко, 22 июля был назначен Гордов) и стала пополнять его дивизиями из московского резерва, насколько позволяла скорость перевозок по железной дороге. В течение трех недель шли гонки за выигрыш времени, напоминавшие лето 1941 года, между атакующими колоннами немцев и срочно сосредоточивавшимися резервами защитников города. На этот раз выиграли русские, хотя у них все висело на волоске.

Генерал Чуйков, один из трех-четырех человек, которым суждено было вдохновлять и направлять Сталинградскую битву, в это время командовал армией резерва, которая была рассредоточена вокруг Тулы. Она состояла из четырех стрелковых дивизий, двух моторизованных и двух танковых бригад и, вероятно, представляла значительную долю оставшегося у Ставки резерва. Некоторое представление о срочности, чтобы не сказать суматохе, и о напряженности их переброски по железной дороге может дать их приказ на передвижение, который предусматривал высадку на не менее чем семи станциях. После прибытия Чуйков получил весьма неопределенные приказы, и они убедили его в том, что «штаб фронта, очевидно, имел крайне ограниченную информацию о противнике, который упоминался лишь в самых общих чертах». И так как эти приказы предусматривали немедленный форсированный марш его солдат на расстояние 125 миль, он запротестовал:

«Изучив директиву, я немедленно заявил начальнику штаба фронта, что выполнить ее в срок невозможно, так как части армии, которым предписывались такие задачи, еще не прибыли. Начальник штаба ответил, что директива должна быть выполнена, но затем, подумав, предложил мне зайти к нему на следующий день.

Но утром следующего дня его не оказалось в штабе, и когда он будет, сказать никто не мог. Что же делать? Время не ждет!.. Я зашел к начальнику оперативного отдела штаба фронта полковнику Рухле и, доказав невозможность выполнить директиву в установленный срок, попросил его доложить Военному совету фронта, что 64-я армия может занять оборонительный рубеж не раньше 23 июля.

Полковник Рухле тут же, никому не докладывая, своей рукой исправил срок занятия оборонительного рубежа с 19-го на 21 июля. Я был поражен. Как это начальник оперативного отдела, без ведома командующего может менять оперативные сроки? Кто же командует фронтом?»

Из рассказа Чуйкова ясно, что «гонки» между Паулюсом и защитниками Сталинграда касались большего, чем вопросов сосредоточения и развертывания. Основная проблема заключалась в восстановлении морального духа Красной армии. Сможет ли прибытие молодых командиров и свежих войск из армий резерва сплотить разбитые остатки старой армии Тимошенко, которых нес перед собой напор группы армий «Б» в излучине Дона? Советская тактика 1942 года сводилась к отступлению в случае прорыва своих флангов – уступать землю, но не жизни, избегать гибельных сражений с окружением, как было в 1941 году. Но в этих условиях – длительных отходов по пылающей родной земле – труднее всего сохранить моральный дух, особенно среди относительно примитивных и плохо подготовленных частей, характерных для Красной армии, какой она была в то время. Энергия и героизм обороны Сталинграда – это мерило того возрождения, которого буквально за несколько недель добились несколько человек – Чуйков, Хрущев, Родимцев, Еременко. Вместе с тем видно, что в Красной армии не все было благополучно в июле 1942 года. Сам Чуйков описывает, как в первый же день на фронте он лично отправился в разведку:

«Я встретил штабы двух дивизий… они состояли из нескольких офицеров, передвигавшихся на трех – пяти автомашинах, груженных до отказа канистрами с горючим. На мои вопросы: «Где немцы? Где наши части? Куда следуете?» – они ничего путного ответить не могли… Было ясно, что вернуть этим людям утраченную веру в свои силы, поднять боеспособность отступавших частей не так-то легко».

О 21-й армии на правом фланге Сталинградского фронта и первом пункте управления, который он посетил, Чуйков писал:

«Штаб 21-й армии был на колесах; вся связь, все имущество были на ходу, в автомобилях. Мне не понравилась такая поспешность. Во всем здесь чувствовалась неустойчивость на фронте, отсутствие упорства в бою. Казалось, за штабом армии кто-то гонится, и, чтобы уйти от преследования, все, с командармом во главе, всегда готовы к движению».

О Гордове (который был снят после прибытия Еременко и Хрущева):

«Это был седеющий генерал с усталыми и, казалось, ничего не видящими глазами, в холодном взгляде которых можно было прочесть: «Не рассказывай мне об обстановке, я все знаю, но ничего не могу поделать».

Между 25-м и 29 июля, пока Гот вел бои на нижнем Дону под Цимлянской, 6-я армия попыталась внезапным штурмом захватить Сталинград. Слабое сопротивление, которое он встречал до сих пор, подтолкнуло Паулюса вводить в бой свои дивизии по мере их подхода, вместо того чтобы дать им передохнуть. В результате немецкие и советские подкрепления вводились в бой примерно одинаковыми темпами. Русские начали боевые действия с небольшим численным перевесом, потому что потрепанной 62-й армии (в то время под командованием генерала Лопатина) было приказано стоять и сражаться на реке Чир. Паулюс имел заметное превосходство по танкам, поддерживаемым вначале тремя, потом пятью, потом семью пехотными дивизиями. Произошло долгое, беспорядочное сражение, в котором русские были постепенно выдавлены из излучины Дона. Но 6-я армия была так сильно помята, что больше не имела достаточных сил для самостоятельного форсирования реки. Не удалось и вытеснить русских из петли реки у Клетской, и эта оплошность впоследствии оказала поистине катастрофическое влияние в ноябре. В этот момент у Паулюса не было достаточно сил выкуривать советскую пехоту из каждой маленькой излучины на западном берегу, и об этих плацдармах вскоре забыли в пылу ожесточенной битвы за Сталинград. После того как этот район перестал быть активным сектором фронта, его передали румынам, а те ничего не делали и просто оставались в обороне на всем протяжении своего пребывания на этом рубеже.

Неожиданная сила сопротивления русских в той небольшой излучине Дона убедила Паулюса, что 6-я армия не сможет осуществить переправу без посторонней помощи. На первой неделе августа наступило затишье, пока танковая армия Гота прорывалась с юга. За это время баланс численности начал меняться не в пользу русских, потому что новой 64-й армии, сыгравшей такую большую роль в усилении сопротивления 62-й армии первой атаке Паулюса, пришлось растягивать свой левый фланг все дальше и дальше к западу по мере приближения Гота. К 10 августа вся 6-я армия Паулюса стояла на позиции лицом к востоку, и вся армейская и дивизионная артиллерия была подтянута к правому берегу Дона. Произошло и важное событие, явившееся предзнаменованием того, как Сталинград будет постепенно притягивать к себе все оборонительные силы вермахта. 8-й воздушный корпус Рихтгофена, до этого времени прикрывавший наступление Клейста на Кавказе, был снова передислоцирован на аэродромный комплекс в Морозовске для поддержания следующей атаки на город.

Прошла еще неделя, пока Гот с боями пробивался на север с Аксая, а затем, 19 августа, началась первая серьезная попытка немцев штурмом взять Сталинград.

Паулюс в качестве старшего генерала осуществлял командование операциями, имея в своем подчинении Гота. Он разработал традиционный план атаки по сходящимся направлениям, с танками на флангах. Фронт русских имел около 80 миль по протяженности, но благодаря его выпуклости от Качалинской вдоль восточного берега Дона и загибу обратно, вдоль реки Мышковки к Волге он имел менее 50 миль по прямой. Его обороняли две армии, 62-я и 64-я, имевшие в сумме 11 стрелковых дивизий, многие из которых были недоукомплектованы. Были также остатки различных механизированных бригад и других неполных частей, оставшихся от предшествовавших боев. У Паулюса имелось девять пехотных дивизий в центре, две танковые и две моторизованные дивизии на северном фланге и три танковые и две моторизованные на южном фланге.

Вначале атака шла плохо. В особенности Гот испытывал трудности в прорыве позиций 64-й армии между Абганеровом и Сарпинскими озерами. Ветеран сражений 1941 года отмечает:

«Немецкие танки не шли в бой без поддержки пехоты и с воздуха. На поле боя не было видно признаков «доблести» экипажей германских танков… они действовали вяло, крайне осторожно и нерешительно. Немецкая пехота отлично вела автоматный огонь, но… отсутствовало быстрое продвижение на поле боя. Наступая, они не жалели боеприпасов, но часто палили в воздух. Их передовые позиции, особенно ночью, были прекрасно видны из-за пулеметного огня, трассирующих пуль, часто выпускаемых в пустоту, и разноцветных ракет. Казалось, они либо боятся темноты, либо скучают без пулеметного треска и света ракет».

Правда, немцы достаточно хорошо сражались позднее, и может быть, эта начальная осторожность происходила из естественного нежелания солдат, считавших войну законченной, подвергаться неоправданному риску в последнем штурме. Судя по письмам и дневникам того времени, это чувство разделялось всеми:

«Командир роты говорит, что русские войска полностью разбиты и не могут дольше держаться. Достичь Волги и овладеть Сталинградом для нас не так трудно. Фюрер знает, где у русских слабое место. Победа теперь недалеко». [29 июля.]

«Наша рота рвется вперед. Сегодня я написал Эльзе: «Мы скоро увидимся. Все мы чувствуем, что это конец, победа близка». [7 августа.]

22 августа 14-му танковому корпусу Витерсгейма удалось форсировать очень узкую брешь в периметре русских у Вертячьего и, пробившись через северные пригороды Сталинграда, достичь обрывистого берега Волги вечером 23 августа. Теперь Паулюсу и его начальнику Вейхсу казалось, что Сталинград у них в руках. Ибо с Витерсгеймом, занявшим удобную позицию на Волге, и железнодорожным мостом у рынка, теперь находившимся в пределах минометного огня, трудности русских в снабжении гарнизона, тем более обеспечении пополнениями, представлялись непреодолимыми. Днем 51-й корпус Зейдлитца последовал за Витерсгеймом в прорыв, и стало казаться, что всю 62-ю армию удастся смять с севера. Ночью люфтваффе нанесло воздушный налет.

По количеству самолетов и весу взрывчатых веществ бомбардировка в ночь с 23-го на 24 августа была самой массивной после 22 июня 1941 года. Был использован весь воздушный корпус Рихтгофена и все имевшиеся эскадрильи истребителей, а также дальние бомбардировщики с таких удаленных аэродромов, как Курск и Керчь. Многие из пилотов Рихтгофена сделали до трех вылетов, и почти половина сброшенных бомб были зажигательные. Такое зрелище было невозможно забыть. Горели почти все дома – включая гектары рабочих поселков на окраинах, и зарево было таким, что на расстоянии 40 миль можно было свободно читать газету. Это был налет с целью устрашения, уничтожения как можно большего числа горожан для того, чтобы посеять панику и деморализовать, устроить пылающий погребальный костер на пути отступавшей русской армии. Так делалось в Варшаве, Роттердаме, Белграде и Киеве.

Вильгельм Гофман из 267-го полка 94-й дивизии с удовлетворением отметил:

«Весь город горит; по приказу фюрера наша авиация подожгла его. Вот что нужно для русских, чтобы они перестали сопротивляться».

Но 24 августа пришло и ушло, а потом и 25-е, и стало до боли ясно, что русские твердо решили сражаться за Сталинград. Витерсгейм смог сохранять открытым свой коридор к Волге, но никак не мог расширить его в южном направлении. Русская 62-я армия медленно отходила вдоль реки Карповки и параллельно идущей железной дороги. Гот смог оттеснить 64-ю армию обратно к Тундутову, но она сохраняла свой фронт, и надежды на классический танковый прорыв так и не осуществились.

Это было второе крупнейшее наступление немцев, которое захлебнулось через месяц. Мы видим последовавший результат, который не предвидели обе стороны, – этот странный магнетизм, притягивавший к Сталинграду обоих противников. 25 августа областной комитет партии объявил город на военном положении:

«Товарищи сталинградцы! Мы никогда не сдадим наш родной город на разграбление немецким захватчикам. Каждый из нас должен посвятить себя задаче обороны нашего любимого города, наших домов и наших семей. Забаррикадируем каждую улицу, превратим каждый район, каждый квартал, каждый дом в неприступную крепость».

Как раз в этот день фюрер и его сопровождение переехали из Растенбурга в Винницу, где его штаб-квартира оставалась на всем протяжении 1942 года. Вейхсу было приказано начать новую атаку и «очистить весь правый берег Волги», как только будут готовы силы Паулюса. 12 сентября, накануне этой «окончательной» атаки, оба генерала были вызваны в новую штаб-квартиру фюрера. Там Гитлер повторил им, что «…теперь жизненно важно собрать всех имеющихся людей и как можно скорее захватить сам Сталинград и берега Волги». Гитлер также сказал, что им нет нужды беспокоиться о левом фланге вдоль Дона, так как подход армий сателлитов (которые должны оборонять его) продолжается беспрепятственно[73].

Кроме того, он добавил три свежие пехотные дивизии (из которых две были из расформированной армии Манштейна), которые должны были прибыть в район расположения 6-й армии в течение последующих пяти дней.

Почти в тот же момент, когда Гитлер переехал в Винницу, русские (несомненно не зная об этом) тоже признали, что центр тяжести необратимо сместился на юг и что исход войны будет решаться у Сталинграда. Ибо Тимошенко был без шума снят и переведен на Северо-Западный фронт, а в Сталинград была направлена та же команда, что создала успешный план контрнаступления под Москвой, – Воронов, специалист по артиллерии, Новиков, командующий ВВС, и Жуков, единственный командир в Красной армии, который никогда не был побежден.

Глава 12

ВЕРДЕН НА ВОЛГЕ

Военные действия в Восточной кампании отражают весь спектр военного опыта. Холодное оружие и ярость кавалерийской атаки мало отличаются от средневековых образцов; беззащитность и лишения под бесконечным артобстрелом в вонючих блиндажах напоминают Первую мировую войну. Однако главной характеристикой русского фронта было его многообразие. Действия на открытой местности и маневры чередуются с ожесточенным ближним боем, вызывая в памяти картины и Западной пустыни, и подземных схваток в форте Во[74].

Несомненно, что ближайшей параллелью этой колоссальной битвы, развернувшейся в Сталинграде, были ужасы верденской мясорубки Фалькенхайна. Но есть существенные различия. Под Верденом сражавшиеся редко видели лица друг друга; их разрывало на клочья бризантной взрывчаткой или косило пулеметным огнем на большой дистанции. Под Сталинградом каждое сражение превращалось в бой между отдельными людьми. Солдаты насмехались и осыпали руганью противника на другой стороне улицы; часто они слышали его дыхание в соседнем помещении, пока перезаряжали оружие; в густом дыму и кирпичной пыли шли рукопашные схватки с ножами и лопатами, кирпичами и прутьями арматуры.

Вначале, пока немцы были в пригородах, они еще могли извлекать преимущество из своего численного перевеса в танках и авиации. Там были деревянные постройки, которые все сгорели во время большого воздушного налета 23 августа. Бой шел среди огромного леса почерневших кирпичных печных труб, где у защитников почти не было прикрытия, кроме обугленных остатков домишек в рабочих поселках, окаймлявших город. Но по мере того как немцы все глубже проникали в районы собственно города – канализационных коллекторов, кирпича, железобетона, – их старый план операций все больше утрачивал свой смысл. Генерал Дёрр пишет:

«Время для проведения широкомасштабных операций ушло навсегда; из широких степных пространств война переместилась в обрывистые овраги волжских холмов с их рощами и балками, в заводские районы Сталинграда, распространилась по неровной, изрытой пересеченной местности, покрытой железом, бетоном и каменными развалинами зданий. Километр как меру расстояния заменил метр. Картой Генерального штаба стал план города. За каждый дом, цех, водонапорную башню, железнодорожную насыпь, стену, погреб, каждую кучу развалин шел ожесточенный бой, который даже нельзя было сравнивать с Первой мировой войной по трате боеприпасов. Расстояние между армией противника и нашей было минимальным. Несмотря на сильную активность авиации и артиллерии, было невозможно выбраться из района ближнего боя. Русские превосходили немцев в умении использовать местность и маскироваться и были опытнее в баррикадных боях за отдельные здания…»

Если у боев и был тактический замысел, то он концентрировался вокруг судьбы волжских переправ – этой спасительной артерии гарнизона. Ибо, хотя русские и держали свою тяжелую и среднюю артиллерию на восточном берегу, они тратили громадное количество огнестрельных боеприпасов и минометных снарядов и зависели от обеспечения через Волгу многим другим, необходимым для поддержания боевого духа, начиная от водки до эвакуации раненых. Небольшой изгиб реки и многочисленные островки на реке между рынком и Красной Слободой делали очень трудным ведение продольного огня против всех переправ, даже после того, как на правом берегу были установлены орудия, а ночью это становилось совершенно невозможным, хотя как раз в это время происходил максимум перевозок. Немцы не скоро поняли это.

Вместо того чтобы направить все силы в атаки на фланги позиции русских и продвигаться вверх и вниз по берегу, очищая его – что, в случае успеха, оставило бы гарнизон изолированным на островке щебня в центре города, – немцы направляли все усилия против различных точек города, применяя крайне расточительный метод разрушения одного квартала за другим. Каждое из трех «главных» наступлений, предпринятых во время осады, было нацелено на то, чтобы перерезать тонкую полоску земли, удерживаемую русскими, и достичь Волги как можно в большем количестве мест. В результате, даже если немцы успешно достигали своей цели, они оказывались в сети вражеских огневых точек, а их проходы были слишком узки, чтобы вошедшие в них солдаты могли принести бы какую-то пользу вместо того, чтобы превращаться в мишень.

Если бы люфтваффе последовательно и целенаправленно использовалось в действиях «на воспрещение» (в том смысле, в каком этот термин стал пониматься на Западе), переправам через Волгу мог бы наступить конец. Безусловно, Рихтгофен, если бы им правильно руководили, мог гораздо основательнее подавлять русские 76-мм батареи на восточном берегу, огонь которых не позволял 6-й армии действовать слишком близко к берегу. Однако остается фактом то, что, если русские проявляли все большее умение и гибкость в применении своей тактики по мере развития битвы, Паулюс с самого начала допускал ошибки. Немцев поставила в тупик ситуация, которой доселе не бывало в их военном опыте, и они реагировали на нее своим привычным способом – применяя грубую силу все в больших и больших масштабах.

Это ошеломление было характерно для всех – от старших командиров до рядовых солдат. Гофман (автор дневников, чьи изъявления восторга по поводу налета 23 августа мы уже цитировали) выразил это чувство в эпитетах в адрес защитников города, изменявшихся по всей гамме, от недоверия и презрения к страху, а затем и к пессимизму.

1 сентября: «Неужели русские в самом деле собираются сражаться на самом берегу Волги? Это безумие».

8 сентября: «…безумное упрямство».

11 сентября: «…Фанатики».

13 сентября: «…дикие звери».

16 сентября: «Варварство… не люди, а дьяволы».

26 сентября: «…Варвары, они используют бандитские методы».

Затем в течение месяца дальнейших комментариев относительно качеств противника не было, зато все записи за это время преисполнены мрачности по поводу несчастного положения самого летописца и его боевых товарищей.

27 октября: «…Русские – это не люди, но какие-то чугунные создания; они никогда не устают и не боятся огня».

28 октября: «Каждый [наш] солдат видит в себе обреченного человека».

Когда Паулюс вернулся в свой штаб после совещания с Гитлером 12 сентября, час «Ч» для его третьего наступления был близок. На этот раз 6-я армия развертывала 11 дивизий, три из которых были танковыми. У русских было только три стрелковые дивизии и две танковые бригады. Это резкое уменьшение численности защитников было результатом успеха Гота, который наконец пробил себе путь к Волге в Купоросном – пригороде Сталинграда, тем самым разделив 62-ю и 64-ю армии. За пять дней до этого, 4 сентября, танки Гота впервые разрезали 64-ю армию, выйдя к Волге у Красноармейска. Основная масса этих русских сил, шесть недель беспрерывно противостоявшая элитной танковой группе германской армии, оказалась прижатой к 12-мильной полоске насыпи железной дороги Сталинград – Ростов. На следующий день после того, как 14-я танковая дивизия захватила Купоросное, Чуйков был назначен командующим отрезанной 62-й армией. В эту же ночь он переплыл на катере из Бекетовки через Волгу и после кошмарной поездке на джипе вверх по левому берегу доложил о своем прибытии Хрущеву и Еременко в штабе фронта в Ямах, а на рассвете катером из Красной Слободы вернулся в горящий город.

Теперь Сталинград находился под беспрерывным 24-часовым обстрелом, так как вся артиллерия 6-й армии прокладывала путь для концентрического штурма Паулюса. Когда катер Чуйкова подошел к причалу, осколки снарядов и шрапнель на излете шлепались в черную воду, «как форель», и они чувствовали, что воздух здесь гораздо теплее из-за пожаров. Чуйков вспоминал:

«Любой человек, не имеющий военного опыта, думал бы, что там, в пылающем городе, не осталось где жить, что все уничтожено и выгорело… Но я знаю, что на другой стороне реки ведется сражение, идет титаническая битва».

Паулюс сосредоточил две «ударные силы» с намерением двигаться по сходящимся направлениям к южной части города и соединиться у так называемой «главной пристани» напротив Красной Слободы. Три пехотные дивизии, 71-я, 76-я и 295-я, должны были двигаться от железнодорожной станции Гумрак, захватив главный госпиталь, к Мамаеву кургану. Еще более сильное соединение, 94-я пехотная дивизия и 29-я моторизованная, наносили удар на северо-восток от пригорода Ельшанка при поддержке 14-й и 24-й танковых дивизий.

У Чуйкова осталось только 40 танков, и многие из них были неподвижны, вкопаны в землю в виде бронированных огневых рубежей. У него был небольшой резерв танков – 19 KB, еще не бывших в боях, но совсем не было резерва пехоты, потому что каждый, способный держать винтовку, уже сражался. Предшественник Чуйкова, генерал Лопатин, был (как говорят) убежден в «невозможности и бессмысленности защиты города», и это чувство безнадежности, несомненно, передалось его подчиненным: «…Под предлогом болезни трое из моих заместителей (по артиллерии, танкам и саперному делу) уехали на другой берег Волги».

Проблема обороны складывалась из нескольких аспектов. Было необходимо держать фланги плотно прижатыми к речному берегу. Каждый ярд крутого волжского откоса был драгоценным для русских, построивших в нем туннели, где разместили госпитали, склады боеприпасов, склады горючего и даже гаражи для грузовиков с «катюшами», которые задним ходом пятились из пещер, давали залп и уже через пять минут снова были в своем убежище. Северный фланг ниже рынка был сильнейшим из двух, потому что здесь находились громадные железобетонные цеха Тракторного завода, «Баррикад» и «Красного Октября», практически не поддающиеся разрушению. Но на южном конце линии здания не отличались особой прочностью, да и местность была гораздо более открытой. Там оставались груды камней, среди которых возвышались несколько элеваторов. Здесь же пролегал кратчайший путь к главной пристани, вдоль русла речки Царицы, а также к нервному центру всей оборонительной системы Сталинграда – командному пункту Чуйкова, разместившемуся в блиндаже, известном как «царицынский бункер», выкопанном в балке реки Царицы у моста близ улицы Пушкина.

Было бы опасно сосредоточивать свои силы на крайних флангах, потому что очень длинный, обращенный на запад фронт Чуйкова (более десяти миль по прямой от рынка до Купоросного, но вдвое более длинный, если следовать линии фронта) был уязвимым для сосредоточенной атаки на узком фронте. Особенно это грозило возможной потерей Мамаева кургана – заросшего зеленью холма, господствующего над центром города, что могло произойти до подхода подкреплений.

Чуйков отправил Еременко срочный запрос на пехотное пополнение 13 сентября (когда Паулюс начал свою атаку) и узнал, что на следующий день в сумерках к нему начнут переправлять 13-ю гвардейскую стрелковую дивизию, очень сильную часть, под командованием генерала Родимцева (который получил опыт уличных боев в университетском городке Мадрида в 1936 году). Но во второй половине 14 сентября Паулюс центральной атакой прорвал русский фронт за госпиталем, и солдаты 76-й пехотной дивизии ринулись в глубь города, не встречая сопротивления, кроме огня нескольких снайперов.

Танки и грузовики с солдатами неслись в город. Очевидно, немцы думали, что судьба города решена, и все как можно быстрее бросились в центр и к Волге, хватая какие-нибудь сувениры. «Мы видели пьяных немцев, спрыгивавших со своих грузовиков, игравших на губных гармошках, вопящих, как безумные, и приплясывавших на тротуарах».

Для противостояния этому прорыву Чуйков использовал свой последний резерв танков. Офицеры из его штаба и охранявшая бункер рота принимали участие в бою, который продолжался всю ночь. Немецкие солдаты просочились на расстояние 200 ярдов от «царицынского бункера», и некоторым удалось установить тяжелые пулеметы для обстрела главной пристани. Чуйков был поставлен перед угрозой развала своего фронта надвое, но переброска новых сил с южной части периметра могла привести к его полной потере.

На этой стадии тактика немцев, оставаясь расточительной и примитивной, была крайне уязвимой для обороны, такой тонкой и растянутой, как это произошло с 62-й армией в первые дни командования Чуйкова. Она сводилась к использованию танков в группах по 3–4 машины для поддержки каждой пехотной роты. Русские давали танкам пройти первую линию обороны, пока те не попадали под обстрел противотанковых пушек и вкопанных Т-34. Поэтому немцам всегда приходилось высылать вперед пехоту, чтобы вызвать огонь противника. После того как его позиция была выявлена, немецкие танки прикрывали друг друга и вели огонь прямой наводкой, разрушая здания. Там, где они были высокими и прочными, их уничтожение превращалось в долгую и нудную работу. Бронебойные снаряды были бесполезны, они проходили через стены, оставляя дыры диаметром около двух футов, не причиняя другого вреда. Но высылать танки, вооруженные только бризантными взрывчатыми веществами, было большим риском, так как они могли стать легкой добычей Т-34. Кроме того, хотя танковый огонь разрушал первые два этажа, ограниченный угол возвышения танковой пушки не позволял разрушать верхние этажи, которые оставалось только поджигать.

«Мы тратили обычно целый день, расчищая улицу, с одного конца до другого, устанавливая преграды и огневые точки на западном конце, готовясь продолжать эту работу на следующий день. Но на рассвете русские начинали стрелять со своих прежних позиций на дальнем конце! Мы не сразу догадались об их уловке: они пробивали ходы между чердаками и по ночам, как крысы, перебегали обратно и устанавливали свои пулеметы за каким-нибудь окном верхнего этажа или за разрушенным дымоходом».

Понятно, почему экипажи танков так неохотно проникали в узкие улицы, где тонкую броню моторного отделения их машин легко пробивали из противотанковых ружей или брошенными сверху гранатами. Каждой атакующей группе приходилось придавать огнеметчиков для поджигания зданий. Но это было крайне рискованным занятием, потому что одна-единственная пуля превращала оператора в пылающий факел. Они имели повышенное денежное довольствие, но все равно было трудно находить достаточно добровольцев, не прибегая к дисциплинарным батальонам.

Однако в первые дни своего сентябрьского наступления немцы имели трехкратное преимущество в личном составе и более шестикратного по танкам. Что касается авиации, то она полностью доминировала в небе в светлое время. Периодом самой страшной опасности для Сталинграда было время с 14-го по 22 сентября, когда 6-я армия была относительно свежей, а русские оборонялись остатками уже сильно потрепанных частей.

Ночью 14 сентября весь фронт защитников города настолько трещал по швам, что дивизию Родимцева пришлось посылать в бой по одному батальону, как только люди строились, сойдя с переправы. В результате она была рассредоточена по обширному участку, многие вскоре оказались отрезаны и утром увидели вокруг себя незнакомую местность – пустыню, полную дыма и щебенки. Но для них был характерен упорный отказ сдаваться, пока есть патроны. Эта решимость сыграла свою роль в расстройстве немецкого наступления. Рассказ участника обороны Сталинграда, служившего в третьей роте 42-го полка, несмотря на его чрезмерно приподнятый стиль, царапающий ухо западному человеку, заслуживает того, чтобы привести его, не сокращая, потому что описываются условия уличных боев и настроение защитников.

«…Мы отходили, занимая здания одно за другим, превращая их в оборонительные узлы. Боец отползал с занятой позиции, только когда под ним горел пол и начинала тлеть одежда. На протяжении дня фашистам удалось овладеть не более чем двумя городскими кварталами.

На перекрестке Краснопитерской и Комсомольской улиц мы заняли угловой трехэтажный дом. Отсюда хорошо простреливались все подступы, и он стал нашим последним рубежом. Я приказал забаррикадировать все выходы, приспособить окна и проломы под амбразуры для ведения огня из всего имевшегося у нас оружия.

В узком окошечке полуподвала был установлен станковый пулемет с неприкосновенным запасом – последней лентой патронов. (Я решил применить его в самую критическую минуту.)

Две группы по шесть человек поднялись на третий этаж и чердак; их задача была разобрать кирпичный простенок, подготовить каменные глыбы и балки, чтобы сбрасывать их на атакующих гитлеровцев, когда они подойдут вплотную. В подвале было отведено место для тяжелораненых. Наш гарнизон состоял из 40 человек. И вот пришли тяжелые часы… Полуподвал был наполнен ранеными; в строю оставалось только 19 человек. Воды не было. Из питания осталось несколько килограммов обгоревшего зерна; немцы решили взять нас измором. Атаки прекратились, но без конца били крупнокалиберные пулеметы… Фашисты вновь идут в атаку. Я бегу вверх к своим бойцам и вижу: их худые, почерневшие лица напряжены, грязные повязки на ранах в запекшейся крови, руки крепко сжимают винтовки. В глазах нет страха. Санитарка Люба Нестеренко умирает, истекая кровью. В руке у нее бинт. Она и перед смертью хотела помочь товарищу перевязать рану, но не успела…

Фашистская атака отбита. В наступившей тишине нам было слышно, какой жестокий бой идет за Мамаев курган и в заводском районе города.

Как помочь защитникам города? Как отвлечь на себя хотя бы часть сил врага, который прекратил атаковать наш дом?

И мы решаем вывесить над нашим домом красный флаг – пусть фашисты не думают, что мы прекратили борьбу! Но у нас не было красного материала. Поняв наш замысел, один из тяжелораненых товарищей снял с себя окровавленное белье и, обтерев им кровоточащие раны, передал мне.

Фашисты закричали в рупоры: «Рус! Сдавайся! Все равно помрешь!»

В этот момент над нашим домом взвился красный флаг.

«Брешешь, паршивец! Нам еще долго жить положено», – добавил к этому мой связной рядовой Кожушко.

Следующую атаку мы вновь отбивали камнями, изредка стреляли и бросали последние гранаты. Вдруг за глухой стеной, с тыла – скрежет танковых гусениц. Противотанковых гранат у нас уже не было. Осталось только одно противотанковое ружье с тремя патронами. Я вручил это ружье бронебойщику Бердышеву и послал его черным ходом за угол, чтобы встретить танк выстрелом в упор. Но не успел этот бронебойщик занять позицию, как был схвачен фашистскими автоматчиками. Что рассказал Бердышев фашистам, не знаю, только могу предполагать, что он ввел их в заблуждение, ибо через час они начали атаку как раз с того участка, куда был направлен мой пулемет с лентой неприкосновенного запаса.

На этот раз фашисты, считая, что у нас кончились боеприпасы, так обнаглели, что стали выходить из-за укрытий в полный рост, громко галдя. Они шли вдоль улицы колонной.

Тогда я заложил последнюю ленту в станковый пулемет у полуподвального окна и всадил все 250 патронов в орущую грязно-серую фашистскую толпу. Я был ранен в руку, но пулемет не бросил. Груды трупов устлали землю. Оставшиеся в живых гитлеровцы в панике бросились к своим укрытиям. А через час они вывели нашего бронебойщика на груду развалин и расстреляли на наших глазах за то, что он показал им дорогу под огонь моего пулемета.

Больше атак не было. На дом обрушился ливень снарядов и мин. Фашисты неистовствовали, они били из всех видов оружия. Нельзя было поднять голову.

И вновь послышался зловещий шум танковых моторов. Вскоре из-за угла соседнего квартала стали выползать приземистые немецкие танки. Было ясно, что участь наша решена. Гвардейцы стали прощаться друг с другом. Мой связной финским ножом на кирпичной стене выцарапал: «Здесь сражались за Родину и погибли гвардейцы Родимцева».

21 сентября обе стороны были обессилены. Немцы очистили все русло реки Царицы и установили свои орудия в нескольких ярдах от главной пристани. Они захватили еще и большой участок площадью около полутора квадратных миль в районе застройки позади станции Сталинград-1, лежавшей между Царицей и Крутой балкой. Чуйкову пришлось перенести свой штаб из «царицынского бункера» к Мамаеву кургану, и теперь, когда район главной пристани оказался захваченным, гарнизон мог надеяться только на заводские переправы на северном конце города.

На этом этапе усилилась угроза того, что немцы в любой момент могут оказаться хозяевами всей южной половины города, вплоть до Крутой балки, так как южнее Царицы сражалась только одна оставшаяся русская часть, 92-я стрелковая бригада. Но силам Гота сильно мешали несколько отдельных очагов сопротивления, оставшихся сзади после первой танковой атаки 13-го и 14 сентября. В основном они находились вокруг гигантских элеваторов, и мы можем привести записи из дневников людей, воевавших с обеих сторон и бывших участниками одного боя.

Сначала пишет немец:

«16 сентября. Наш батальон плюс танки атакует элеватор, из которого вырывается дым, – в нем горит зерно, по-видимому, русские сами подожгли его. Варварство. Батальон несет тяжелые потери. В каждой роте осталось не более 60 человек. На элеваторе находятся не люди, а дьяволы, которых не берут ни пламя, ни пули.

18 сентября. Продолжается бой внутри элеватора. Русские внутри – обреченные люди; батальонный командир сказал: «Комиссары приказали им умереть в элеваторе».

Если все здания в Сталинграде так защищают, тогда никто из наших солдат не вернется в Германию. Сегодня получил письмо от Эльзы. Она ждет меня домой после победы.

20 сентября. Бой за элеватор все еще продолжается. Русские стреляют со всех сторон. Мы остаемся в нашем подвале; на улицу нельзя показаться. Старшину Нушке убили сегодня, когда он перебегал улицу. Бедняга, у него трое детей.

22 сентября. Сопротивление русских в элеваторе сломлено. Наши войска наступают по направлению к Волге. В здании элеватора мы нашли 40 трупов. Половина из них в морской форме – морские дьяволы. Взяли одного пленного, тяжело раненного, который не мог говорить или притворялся».

Этим «тяжело раненным» пленным был Андрей Хозяинов, из бригады морской пехоты, и его рассказ передает впечатление о характере уличных боев в Сталинграде, где личная храбрость и стойкость нескольких рядовых и младшего сержантского состава, часто отрезанных от своих и считавшихся пропавшими без вести, могли повлиять на весь ход сражения:

«Наша бригада североморцев переправилась через Волгу в ночь на 17 сентября и уже на рассвете вступила в бой с фашистскими захватчиками. Помню, как в ночь на 18-е сентября, после жаркого боя, меня вызвали на командный пункт батальона и дали приказ: добраться с пулеметным взводом до элеватора и вместе с оборонявшимся там подразделением удержать его в своих руках во что бы то ни стало. Той же ночью мы достигли указанного пункта и представились начальнику гарнизона. В это время элеватор оборонялся батальоном гвардейцев численностью не более 30–35 человек вместе с тяжело и легко раненными, которых не успели еще отправить в тыл.

Гвардейцы были очень рады нашему прибытию, сразу посыпались веселые шутки и реплики. У нас имелись два станковых и один ручной пулемет, два противотанковых ружья, три автомата и радиостанция.

18-го на рассвете с южной стороны элеватора появился фашистский танк с белым флагом. «Что случилось?» – подумали мы. Из танка показались двое: один фашистский офицер, другой – переводчик. Офицер через переводчика начал уговаривать нас, чтобы мы сдались «доблестной» немецкой армии, так как оборона бесполезна и нам больше не следует тут сидеть. «Освободите скорее элеватор, – увещевал нас гитлеровец. – В случае отказа пощады не будет. Через час начнем бомбить и раздавим вас».

«Вот нахалы!» – подумали мы и тут же дали короткий ответ фашистскому лейтенанту: «Передай по радио всем фашистам, чтобы катились на легком катере… к такой-то матери… А парламентеры могут отправляться обратно, но только пешком».

Фашистский танк попытался было ретироваться, но тут же залпом двух наших противотанковых ружей был остановлен.

Вскоре с южной и с западной сторон в атаку на элеватор пошли танки и пехота противника численностью примерно раз в десять больше нас. За первой отбитой атакой началась вторая, за ней третья, а над элеватором висела «рама» – самолет-разведчик. Он корректировал огонь и сообщал обстановку в нашем районе. Всего 18 сентября было отбито девять атак.

Мы очень берегли боеприпасы, так как подносить их было трудно и далеко.

В элеваторе горела пшеница, в пулеметах вода испарялась, раненые просили пить, но воды близко не было. Так мы отбивались трое суток – день и ночь. Жара, дым, жажда, у всех потрескались губы. Днем многие из нас забирались на верхние точки элеватора и оттуда вели огонь по фашистам, а на ночь спускались вниз и занимали круговую оборону. Наша радиостанция в первый же день вышла из строя. Мы лишились связи со своими частями.

Но вот наступило 20 сентября. В полдень с южной и западной сторон элеватора подошло 12 вражеских танков. Противотанковые ружья у нас были уже без боеприпасов, гранат также не осталось ни одной. Танки подошли к элеватору с двух сторон и начали почти в упор расстреливать наш гарнизон. Однако никто не дрогнул. Из пулеметов и автоматов мы били по пехоте, не давая ей ворваться внутрь элеватора. Но вот снарядом разорвало «максим» вместе с пулеметчиком, а в другом отсеке осколком пробило кожух второго «максима» и погнуло ствол. Остался один ручной пулемет.

От взрывов в куски разлетался бетон, пшеница горела. В пыли и дыму мы не видели друг друга, но ободряли криками: «Ура! Полундра!»

Вскоре из-за танков появились фашистские автоматчики. Их было около 200. В атаку они шли очень осторожно, бросая впереди себя гранаты. Нам удавалось подхватывать гранаты на лету и швырять их обратно.

В западной стороне элеватора фашистам все же удалось проникнуть внутрь здания, но отсеки, занятые ими, были тут же блокированы нашим огнем.

Бой разгорался внутри здания. Мы чувствовали и слышали шаги и дыхание вражеских солдат, но из-за дыма видеть их не могли. Бились на слух.

Вечером при короткой передышке подсчитали боеприпасы. Их оказалось немного: патронов на ручной пулемет – полтора диска, на каждый автомат – по 20–25 и на винтовку – по 8–10 штук.

Обороняться с таким количеством боеприпасов было невозможно. Мы были окружены. Решили пробиваться на южный участок, в район Бекетовки, так как с востока и северной стороны элеватора курсировали танки противника.

В ночь на 21 сентября под прикрытием одного ручного пулемета мы двинулись в путь. Первое время дело шло успешно, фашисты тут нас не ожидали. Миновав балку и железнодорожное полотно, мы наткнулись на минометную батарею противника, которая только что под покровом темноты начала устанавливаться на позицию.

Помню, мы опрокинули с ходу три миномета и вагонетку с минами. Фашисты разбежались, оставив на месте семь убитых минометчиков, побросав не только оружие, но и хлеб и воду. А мы изнемогали от жажды. «Пить! Пить!» – только и было на уме. В темноте напились досыта. Потом закусили захваченным у немцев хлебом и двинулись дальше. Но, увы, дальнейшей судьбы своих товарищей я не знаю, ибо сам пришел в память только 25-го или 26 сентября в темном сыром подвале, точно облитый каким-то мазутом. Без гимнастерки, правая нога без сапога. Руки и ноги совершенно не слушались, в голове шумело.

Открылась дверь, и при ярком солнечном свете я увидел автоматчика в черной форме. На левом рукаве нарисован череп. Я понял, что нахожусь в лапах противника…»

Немецкое наступление, так блестяще начавшееся, которое за несколько недолгих недель подтвердило способность вермахта потрясти весь мир и расширило границы рейха до самой дальней точки, теперь, вне всяких сомнений, прочно завязло. В течение почти двух месяцев на картах не появлялось никаких изменений.

Министерство пропаганды утверждало, что происходит «величайшая битва на выносливость, которую когда-либо видел мир», и ежедневно публиковало цифры, показывавшие обескровливание Советов. Независимо от того, верили ли им немцы или нет, факты были совсем другими. Немцы, а не Красная армия, были вынуждены не раз повышать свои ставки.

С тем же хладнокровием, с каким Жуков отказывался ввести в бой сибирский резерв, пока исход битвы за Москву не стал ясен, он давал минимум подкреплений 62-й армии. За два критических месяца, с 1 сентября до 1 ноября, только 5 стрелковых дивизий были присланы из-за Волги – едва достаточно, чтобы покрыть «убыль». Но за этот период из призывников были подготовлены 27 свежих стрелковых дивизий, новая материальная часть и кадровый состав из закаленных офицеров и сержантов. Они были сосредоточены в районе между Поворином и Саратовом, где завершалась их подготовка и откуда часть их попеременно направлялась в центральный сектор на короткие сроки для получения боевого опыта. Результатом было то, что, пока немцы медленно расточали свои дивизии, теряя людей, Красная армия наращивала резерв людей и танков.

К чувству разочарования из-за остановки перед такой близкой (как казалось бы) победой вскоре добавились дурные предчувствия, которые усиливались с каждой неделей из-за того, что армия так и оставалась на той же позиции. «Дни снова становились все короче, и по утрам воздух был совсем холодным. Неужели нам придется сражаться еще одну ужасную зиму? Я думаю, именно это стояло за нашими усилиями. Многие из нас чувствовали, что за это можно отдать что угодно, любую цену, если бы только мы могли кончить до зимы».

Если в настроениях солдат преобладали то ярость, то уныние, на более высоком уровне в группе армий разыгрывались конфликты личностей и звучали обвинения. Первыми поплатились два танковых генерала, Витерсгейм и Шведлер. Суть их нареканий заключалась в том, что танковые дивизии изнашиваются в операциях, к которым они совершенно не приспособлены, и что после еще нескольких недель уличных боев они станут не способны выполнять свою главную задачу – вести бои с танками противника в маневренных операциях. Однако рамки военного этикета не позволяли командирам корпусов, какими бы заслуженными они ни были, протестовать против стратегических решений, и каждый предпочел высказывать несогласие по более узким тактическим вопросам.

Генерал фон Витерсгейм командовал 14-м танковым корпусом, который первым из всех немецких частей прорвался к Волге у рынка в августе. Его ни в коем случае нельзя обвинить в робости, потому что он провел свой корпус через Северную Францию в 1940 году по пятам Гудериана и был одним из немногих офицеров в германской армии, стоявших за дальнейшее наступление через Маас. Витерсгейм сказал Паулюсу, что артиллерийский огонь русских с обеих сторон коридора наносит такой урон его танкам, что их следовало бы отвести назад и держать коридор открытым силами пехоты. Он был уволен и отослан в Германию, где закончил свою военную карьеру рядовым фольксштурма в Померании.

Генерал фон Шведлер командовал 4-м танковым корпусом и возглавлял южную часть войск в контрударе против наступления Тимошенко на Харьков в мае. Его случай интересен тем, что он был первым генералом, предупреждавшим об опасности сосредоточения всех танков на острие главного удара, ставшего тупиком, и об уязвимости со стороны русской атаки с флангов[75]. Но осенью 1942 года идея атаки русских рассматривалась как «пораженческая», и Шведлер тоже был уволен.

Затем покатилась голова генерал-полковника Листа, главнокомандующего группой армий «А». После первого броска через Кубань, когда 1-я танковая армия к концу августа подошла к Моздоку, фронт германского наступления замер вдоль контура Кавказского хребта и реки Терек. Сыграли роль различные факторы, а именно перенацеливание бомбардировщиков Рихтгофена на Сталинград и активизация русских в обороне. Клейст отмечал:

«На ранних этапах… я встречал плохо организованное сопротивление. Как только силы русских оказывались обойденными, большая их часть, казалось, больше думала о том, как добраться к себе домой, чем продолжать драться. Теперь было совсем не так, как в 1941 году. Но когда мы проникли в район Кавказа, войска, которые мы встретили, были местными, и они сражались упорнее, потому что воевали, защищая собственные дома. Их упорное сопротивление было тем более эффективно, потому что условия местности были так трудны».

В результате первый план овладения нефтеносными районами был изменен, и ОКВ приказало Листу преодолеть Малый Кавказ у западной оконечности и захватить Туапсе. Подкрепления, среди которых были три горные дивизии, особенно ценные для Клейста, вместо этого были переданы 17-й армии. Если бы его наступление увенчалось успехом, немцы прорвались бы через Кавказские горы в их самой нижней точке и захватом Батуми смогли бы интернировать Черноморский флот, обеспечить безопасность Крыма и дружественный нейтралитет Турции. Но на деле одна трудность громоздилась на другую, и, несмотря на получение подкреплений, Лист мало продвинулся. В сентябре Йодль был прислан как представитель ОКВ в штаб Листа, чтобы сообщить ему о «нетерпении фюрера» и попытаться ускорить наступление.

Но Йодль вернулся с плохими вестями.

Лист действовал в точности с указаниями фюрера, но сопротивление русских было ожесточенным. Кроме того, условия местности были крайне трудны.

Варлимон утверждает, что Йодль отвечал на упреки Гитлера (и если так, то, безусловно, это происходило в первый и в последний раз), указывая на то, что Гитлер своими собственными приказами заставил Листа наступать по широко растянутому фронту. Результатом объяснения был «взрыв», и Йодль попал в немилость.

В дальнейшем Гитлер полностью изменил своим повседневным привычкам. С этого времени он не присутствовал за общим столом со своим окружением, что раньше бывало дважды в день. Теперь он редко выходил днем из своих помещений, даже для ежедневных докладов о военной обстановке, которые пришлось делать перед ним в его собственном бункере в присутствии очень ограниченного числа лиц. Он подчеркнуто отказывался обмениваться рукопожатиями с любым генералом из ОКВ и приказал заменить Йодля другим офицером.

На деле заместителя Йодля так и не назначили, и начальник штаба ОКВ вскоре опять оказался в фаворе, усвоив урок, заключавшийся в том, как он признавался Варлимону, что «диктатору, в силу психологической необходимости, никогда не следует напоминать о его собственных ошибках, он должен сохранять уверенность в себе, это главный источник его диктаторской силы».

Тем не менее этот «другой офицер» вскоре был поставлен в известность о возможности замены Йодля на его посту. Результаты этого мы увидим далее.

Но прежде чем прослеживать эту линию личных интересов и интриг, нужно поведать об истории еще одного увольнения и влиянии его на руководство штабом фюрера. Отношения между Гитлером и Гальдером стали непрерывно ухудшаться после ухода гибкого Браухича, который служил буфером между неистовством Гитлера и суховатой жесткостью начальника штаба сухопутных войск. Манштейн, побывавший в штабе перед тем, как направиться к новому месту службы под Ленинградом и видевший их в августе вместе, был «потрясен», осознав, насколько плохи их отношения. Гитлер сыпал оскорблениями, Гальдер был упрям и педантичен. Гитлер делал колкие намеки на то, что у Гальдера нет того боевого опыта, какой Гитлер получил на фронте в Первую мировую войну. Гальдер бурчал себе под нос о разнице между суждениями профессионала и «необразованного» человека.

Катастрофа разразилась из-за совершенно незначительной детали, касавшейся Центрального фронта. Многие из германских командиров, особенно Клюге (отвечавший за этот фронт), считали, что ожидаемое зимой контрнаступление русских будет направлено против группы армий «Центр». Как ни парадоксально, отчасти это объяснялось принятой у русских практикой давать боевое крещение своим новым дивизиям в спокойном центральном секторе, а уж потом отправлять их в стратегический резерв. Немцы все время регистрировали номера новых дивизий русских, которые затем таинственно исчезали. У Клюге, да и у самого Гальдера сложилось ошибочное мнение, что их сосредоточивали за фронтом вблизи тех районов, где их вначале выявили. На самом же деле их отправляли на юг. Во всяком случае, между Гитлером и Гальдером вспыхнула несерьезная ссора из-за даты, когда была идентифицирована одна из частей русских. Затем припомнились более важные вопросы, в том числе необходимость (по мнению Гальдера) усилить Клюге, а затем и проблема слишком растянутого положения всего вермахта в целом[76]. 24 сентября Гальдер был снят со своего поста, и его место занял генерал-полковник Курт Цейцлер, переведенный с Запада.

Момент увольнения Гальдера представляет особый интерес для историков Второй мировой войны из-за того изменения в порядке ведения ежедневных совещаний у фюрера, которое произошло в это время. Эти совещания стали инструментом руководства войной и источником последующих директив. Дело в том, что старый аппарат ОКХ был в упадке после увольнения Браухича, а истинной виной Гальдера (в глазах Гитлера) были его хитроумные попытки вернуть Верховному командованию сухопутных сил (следовательно – себе) некоторые прежние прерогативы Генерального штаба и его молчаливое нежелание примириться с «назначением» Гитлера главнокомандующим сухопутных сил. У Цейцлера не было никаких воспоминаний о том времени, когда ОКХ вершило Восточную кампанию, а Гитлер напоминал о себе только вечно недовольным голосом, плохо слышимым по телефону. С его приходом централизация тактического, как и стратегического руководства должна была стать завершенной. Окончательным шагом в превращении этих ежедневных совещаний в главное звено исполнительного процесса стало введение стенографов, записывавших каждое слово любого участника. Эти записи в той степени, в которой они сохранились, имеют огромное значение, показывая, как немцы вели войну. Там, где речь идет о Восточной кампании, мы будем прибегать к подробным цитатам.

Одним из тех, кто извлек выгоду из этой перетасовки в штабе Гитлера, был тот самый лояльный благонастроенный нацист генерал Шмундт (можно напомнить, что он помогал Гудериану с его «проблемами» прошлым летом и с которым мы позднее встретимся в менее приятном контексте). Шмундт был выдвинут со своего не совсем четко определенного поста личного адъютанта Гитлера на пост главы управления личного состава, где получил большую власть в вопросе перемещений и назначений. Паулюс «чувствовал, что следует послать Шмундту поздравления».

Вскоре после этого Шмундт появился в штабе Паулюса. Командующий 6-й армией пустился в долгие жалобы по поводу состояния войск, нехваток всего, упорства сопротивления русских, возможной опасности, если 6-я армия станет слишком истощена, и так далее. Возможно, что он упоминал и первоначальный текст Директивы № 41, которая ограничивала его цели подходом к Волге.

Но у Шмундта был тот единственный ответ, против которого не может устоять ни один даже несговорчивый командир. После некоторых предварительных замечаний о желании фюрера видеть сталинградские операции «доведенными до успешного завершения» он сообщил захватывающую новость. «Другим офицером», подыскиваемым на пост начальника штаба ОКВ, явился не кто иной, как сам Паулюс! Правда, смещение генерала Йодля в настоящее время еще не состоялось, но Паулюс был «определенно намечен» на более высокий пост, а генерал фон Зейдлитц займет его место как командующий 6-й армией.

Возможно, Паулюс был бы хорошим штабным офицером; как полевой командир он был тугодум и лишен воображения до глупости. Также совершенно очевидно, как показала его дальнейшая карьера до и после пленения, он прекрасно чувствовал, в чьих руках находится власть, или, сказать грубее, знал, что хорошо для него. Узнав от Шмундта, какая ставка стояла на кону, он, находясь в состоянии приятного энтузиазма, с головой окунулся в подготовку к четвертому наступлению.

На этот раз Паулюс решил нанести лобовой удар против самого сильного пункта противника – трех гигантских зданий Сталинградского Тракторного завода, «Баррикад» и «Красного Октября», находящихся в северной половине города и стоящих друг за другом в нескольких сотнях футов от волжского берега. Это должно было стать самым жестоким и долгим из пяти сражений в разрушенном городе. Оно началось 4 октября и продолжалось почти три недели.

Паулюс был усилен рядом различных специальных войск, включая батальоны полиции и саперов, подготовленных для ведения уличных боев и подрывных работ. Но, хотя русские были в значительном меньшинстве, они оставались непревзойденными мастерами в тактике борьбы за каждый дом. Они усовершенствовали применение «штурмовых групп» – небольших отрядов с различным вооружением: легкими и тяжелыми пулеметами, автоматами, гранатами, противотанковыми пушками. Они оказывали друг другу поддержку в молниеносных контратаках. Они разработали создание «мертвых зон» – заминированных домов и площадей, к которым защитники знали все подходы и к которым направлялось продвижение немцев. «Опыт учит нас, – писал Чуйков, – подбираться к самим позициям врага; двигаться на четвереньках, используя воронки и развалины; выкапывать окопы по ночам, маскируя их на день; сосредоточиваться для атаки тайком, бесшумно; нести автомат на плече; брать с собой 10–20 гранат. Тогда выбор времени и элемент неожиданности будут ваши.

…Врывайся в дом вдвоем – ты да граната; оба будьте одеты легко – ты без вещевого мешка, граната без рубашки; врывайся так: граната впереди, а ты за ней; проходи весь дом, опять же с гранатой – граната впереди, а ты следом…

Здесь вступает в силу неумолимое правило: успевай поворачиваться! На каждом шагу бойца подстерегает опасность. Не беда – в каждый угол комнаты гранату, и вперед! Очередь из автомата по остаткам потолка; мало – гранату, и опять вперед! Другая комната – гранату! Поворот – еще гранату! Прочесывай автоматом! И не медли!

Уже внутри самого объекта противник может перейти в контратаку. Не бойся! Ты уже взял инициативу, она в твоих руках. Действуй злее гранатой, автоматом, ножом и лопатой! Бой внутри здания бешеный. Поэтому всегда будь готов к неожиданностям! Не зевай!..»

Медленно, колоссальной ценой немцы пробивались в огромные здания, через цеха, вокруг замерших станков, через литейки, сборочные цеха, заводоуправления. «Господи, зачем ты бросил нас? – написал лейтенант из 24-й танковой дивизии. – Мы сражались за единственный дом целых пятнадцать дней, используя минометы, гранаты, пулеметы и штыки. Уже к третьему дню 54 немецких трупа лежали в подвалах, на лестнице, на площадках. Фронт – это коридор между выгоревшими комнатами; это тонкий потолок между двумя этажами. Помощь приходит из соседних домов через пожарные лестницы и дымоходы. Все время идет бой с полудня до ночи. От этажа к этажу, с почерневшими от пота лицами мы забрасываем друг друга гранатами посреди взрывов, тучи пыли и дыма, кучи штукатурки, потоков крови, обломков мебели и человеческих останков. Спросите любого солдата, что такое полчаса рукопашной борьбы в этом бою. И представьте Сталинград: 80 дней и 80 ночей рукопашных боев. Улица измеряется не метрами, а трупами…

Сталинград уже не город. Днем это огромное облако пожара, слепящего дыма; это огромная топка, освещаемая отблеском пламени. А когда наступает ночь, собаки бросаются в Волгу и плывут изо всех сил к тому берегу. Сталинградские ночи наводят на них ужас. Животные бегут из этого ада; самые крепкие камни долго не выдерживают; только люди выносят это».

Глава 13

ПОГРЕБЕНИЕ 6-й АРМИИ

К концу октября позиции русских в Сталинграде уменьшились до нескольких каменных островков, не более 300 ярдов в глубину, примыкавших к правому берегу Волги. «Красный Октябрь» захватили немцы, покрыли своими убитыми каждый метр площади заводских цехов. «Баррикады» были наполовину потеряны для русских, где на одном конце литейного цеха находились немцы, а против них – пулеметы русских в остывших печах на другом конце. Защитники Тракторного оказались расколоты на три группы.

Но эти последние островки сопротивления, закаленные в горниле беспрерывных атак, были непобедимы. 6-я армия была истощена, точно так же измучена и обескровлена, как и дивизии Хейга под Пасхенделе ровно четверть столетия назад. По чисто военной оценке, новое «наступление» в городе было немыслимо. Если бы группа армий «Б» имела нужную численность, то правильным действием было бы нанесение удара по Воронежу и отвод Донского фронта, начиная с его северного конца. Но у нее не было столько людей; весь вермахт страшно растянулся по фронту, который удлинился почти вдвое с начала летней кампании. 6-я армия находилась в том особо опасном положении из-за того, что была более слабой армией, не имевшей для компенсации своей слабости ничего, кроме «инициативы». Как только будет потерян темп, опасность особенно обострится.

Но этими рассуждениями, конечно, можно было бы оправдать два совершенно разных решения. Первое, очевидное, диктовало немедленный отход: сразу уменьшатся потери, и будет занят глубокий «зимний рубеж» на много миль в тылу по реке Чир, а может быть, даже по Миусу. Альтернативой, которая как раз может часто убеждать солдат, был знакомый «урок» Ватерлоо и Марны – что «последний батальон решает исход сражения». Немцы, видевшие, как неделя за неделей их солдат всасывает в себя эта адская воронка, не могли не думать о том, что и русские несут такие же потери. Для многих, и особенно для Гитлера, сравнение с Верденом было неотразимым аргументом. Когда какое-то место приобретает значение символа, его потеря может подорвать волю защитников, независимо от его стратегической ценности. В 1916 году мясорубку Фалькенхайна остановили в тот момент, когда еще один месяц уничтожил бы всю французскую армию. Под Сталинградом на карту была поставлена не только воля русских, но и мировая оценка мощи Германии. Отступить с поля битвы значило признать поражение. Оно могло быть приемлемо для хладнокровного и объективно мыслящего военного специалиста, но оно было немыслимо «в космической ориентации мировых политических сил», как мог бы выразиться Шверин фон Крозиг.

Отношение Гитлера, может быть, могло бы измениться (хотя это только предположение), если бы он получал точные разведывательные сведения вместо вводящих в заблуждение данных, которые направлял Паулюс. Из вполне понятного желания оправдать свои требования подкреплений и подчеркнуть всю тяжесть своих задач 6-я армия имела привычку сообщать о целых русских дивизиях там, где находились только полки или даже батальоны, автоматически считая, что где-то близко должна быть и своя дивизия, коль скоро идентифицирована какая-то ее часть или подразделение. Благодаря количеству сборных частей, которые Чуйков соединял в отдельных очагах, эта привычка немцев приводила к пятикратному превышению оценочной численности. Это заблуждение не только заставляло немцев верить, что они уничтожают русских быстрее, чем те их самих, но и зачеркивало вероятность русского контрнаступления, как якобы не имевшего резервов. Другой серьезной ошибкой, ответственность за которую должны поровну делить Паулюс и Вейхс, было невнимание к румынским силам на флангах. Уже то было плохо, что эти уязвимые позиции пытались защищать силами частей, которые были недостаточно оснащены и уже показали, насколько они уступают русской пехоте. Непростительно было и то, что командиры не обращали внимания на взаимодействие разведки на всех уровнях и на периодические предупреждения, поступавшие от румын.

Дело в том, что эти румынские дивизии совершенно не годились для самостоятельных фронтовых операций против Красной армии. Они были организованы по типу французской пехотной дивизии времен Первой мировой войны (и имели в основном французское вооружение, захваченное немцами в 1940 году). В каждой дивизии была только одна противотанковая рота, и они были оснащены устаревшей 37-мм пушкой. После неоднократных просьб командующего армией генерала Думитреску ему передали в октябре немецкие 75-мм пушки – по шесть орудий на дивизию! Не хватало боеприпасов всех видов, и не было современных противотанковых или противопехотных мин. У румын плохо обстояли дела и с питанием, и с зимней одеждой. Немецкий инспектор в начале ноября отметил, что «…не уделяется внимания строительству оборонительных сооружений, вместо них строят большие подземные убежища и укрытия для людей и животных».

Эта слабость и тот факт, что румыны на самом деле занимали позиции не вдоль Дона, а против целого ряда русских плацдармом, некоторые из которых имели в глубину до десяти миль, делали их сектор очевидным местом для контрнаступления. Действительно, с приближением зимы подобные перспективы стали обычной темой рассуждений и разговоров. «Единственное утешение в том, что вся эта Восточная кампания основана на импровизациях, которые кажутся невозможными и которые каким-то образом всегда получаются». Но, по-видимому, никто, начиная со штаба Паулюса и выше, вплоть до штаб-квартиры ОКВ в Виннице, не предвидел всю силу грядущего наступления русских. Первые признаки того, что готовится нечто, были отмечены только 29 октября, когда в донесении Думитреску Вейхсу перечислялось:

1. Заметное учащение переправ через Дон в тылу русских.

2. Показания дезертиров.

3. Непрерывные локальные атаки, «единственной целью которых должно быть выявление слабых мест и подготовка пути для главной атаки».

После некоторых запоздалых действий по проверке этих сообщений, главным образом методами воздушной разведки (которая сама по себе становилась все труднее из-за ухудшения погоды), Паулюс отправился в штаб-квартиру группы армий в Старобельске с докладом, в котором была грубо недооценена численность сосредоточения русских сил. Данные Паулюса касались «положительно идентифицированных» под Клетской «трех новых пехотных дивизий с танками, предположительно сосредоточенных в этом районе; одного нового танкового, одного нового моторизованного и двух новых пехотных соединений». Под Блиновом «два новых пехотных соединения с некоторым количеством танков». Разумеется, судя по этой оценке, советское наступление должно быть не мощнее тех, с которыми вермахт справлялся в прошлом. Даже 12 ноября, всего за неделю до начала бури, Рихтгофен (признанный вечный оптимист) писал в своем дневнике после лично проведенной воздушной рекогносцировки русских плацдармов:

«Их резервы теперь сосредоточены. Интересно, когда же начнется атака? В данный момент, по-видимому, не хватает боеприпасов [это потому, что русская артиллерия не открывала огня, чтобы не выдавать своих позиций]. Однако в орудийных окопах начинают появляться пушки. Надеюсь только, что русские не наделают слишком много больших дыр в линии фронта».

Большинство офицеров в штабе группы армий «Б» все еще было занято подготовкой «последнего броска» на Сталинград. Рихтгофен утверждает, что даже Цейцлер соглашался с ним, что «…если мы не решим вопроса сейчас, когда русские находятся в трудном положении, а Волга покрывается льдом, тогда мы никогда этого не сможем». Начальник Генерального штаба, несомненно, придерживался бы совсем другого мнения, если бы знал, что русские, весьма далекие от пребывания «в трудном положении», сосредоточили более полумиллиона пехоты, 900 новых танков Т-34, 230 полков полевой артиллерии и 115 полков «катюш» на фронте наступления, не достигавшем по протяженности и 40 миль. Плотность людских резервов и огневой мощи в этом случае была выше, чем в любом другом предшествовавшем сражении Восточной кампании[77]. Пока немцы собирали силы для последнего броска на груды щебня в Сталинграде, за их плечами армии Жукова бесшумно занимали свои позиции.

Иногда над городом, больше напоминавшем мертвую пустыню, воцарялась тишина, более тревожащая, чем грохот взрывов. Но город продолжал жить, хотя никто не мог больше отличить день от ночи. Даже в короткие затишья зоркие глаза наблюдали за всем. Пристальные взоры снайперов следили за малейшим движением врага. Подразделения снабжения, нагруженные минами и снарядами, торопливо двигались по окопам, змеившимся между развалинами. С высоты верхних этажей артиллерийские наблюдатели ничего не упускали из виду. В блиндажах командиры склонялись над картами, ординарцы стучали на машинках, разносили бумаги, солдаты получали приказы. Занятые своей опасной работой минеры копали галереи и выискивали вражеские подкопы.

Местные действия на ротном уровне вспыхивали постоянно, так как каждая сторона все время старалась улучшить свою позицию. Из-за угла улицы показывался немецкий танк; он медленно поворачивался и осторожно двигался к зданиям, удерживаемым русскими, с задраенными люками, с экипажем, дрожавшим в предчувствии боя. Русские пехотинцы дают ему пройти и ждут, когда покажутся автоматчики. На углу появляется еще один танк; остановившись, он наблюдает за движением первой машины, медленно поворачивая пока еще молчащую башню. Внезапно взрыв. Русская 76-мм противотанковая пушка на восточном конце улицы открывает огонь; дистанция менее 50 ярдов, но, по-видимому, промах. И сразу вся сцена оживает в грохоте боя. Немецкий танк отчаянно дает задний ход, прикрывающий танк мгновенно стреляет по русской пушке; одновременно отделение немецких пехотинцев, вооруженных автоматами и гранатами, поднимается из проходов в щебне и тоже стреляет по противотанковой пушке. В это время их одного за другим снимают русские снайперы, которые бесшумно лежат часами за карнизами разрушенных зданий, высоко на балках еще необрушившихся фасадов. Если бой не усиливается, когда обе стороны начинают вводить в поддержку все более тяжелое оружие, он мало-помалу замирает, оставив до темноты на виду только раненых, кричащих в агонии.

В «спокойные» дни царствовали снайперы. В этом искусстве русские имели заметное преимущество. Отдельные особо умелые стрелки вскоре становились известны не только своим, но и противнику. Русское превосходство стало так заметно, что в Сталинград был прислан начальник школы снайперов в Цоссене, штандартенфюрер СС Гейнц Торвальд, в попытке уравнять силы. Одному из лучших советских снайперов – Василию Зайцеву – поручили поймать эсэсовца. Вот как он это описывает:

«Приезд фашистского снайпера поставил перед нами новую задачу: надо было его найти, изучить его повадки и приемы, терпеливо ждать того момента, когда можно будет произвести всего-навсего один, но верный, решающий выстрел.

О предстоящем поединке ночами в нашей землянке шли жаркие споры. Каждый снайпер высказывал предположения и догадки, рожденные дневными наблюдениями за передним краем противника. Предлагались различные варианты, всякие «приманки». Но снайперское искусство отличается тем, что, несмотря на опыт многих, исход схватки решает один стрелок. Встречаясь с врагом лицом к лицу, он каждый раз обязан творить, изобретать, по-новому действовать.

Шаблона для снайпера быть не может, для него это самоубийство.

«Так где же все-таки берлинский снайпер?» – спрашивали мы друг друга. Я знал «почерк» фашистских снайперов по характеру огня и маскировки и без особого труда отличал более опытных стрелков от новичков, трусов от упрямых и решительных врагов. А вот руководитель школы, его характер оставался для меня загадкой. Ежедневные наблюдения наших товарищей ничего определенного не давали. Трудно было сказать, на каком участке он находится. Вероятно, он часто менял позиции и так же осторожно искал меня, как и я его. Но вот произошел случай: моему другу Морозову противник разбил оптический прицел, а Шейкина ранил. Морозов и Шейкин считались опытными снайперами, они часто выходили победителями в самых трудных и сложных схватках с врагом. Сомнений теперь не было – они наткнулись именно на фашистского «сверхснайпера», которого я искал. На рассвете я ушел с Николаем Куликовым на те позиции, где вчера сидели наши товарищи. Наблюдая знакомый, многими днями изученный передний край противника, ничего нового не обнаруживаю. Кончается день. Но вот над фашистским окопом неожиданно появляется каска и медленно движется вдоль траншеи. Стрелять? Нет! Это уловка: каска почему-то раскачивается неестественно, ее, вероятно, несет помощник снайпера, сам же он ждет, чтобы я выдал себя выстрелом.

– Где же он может маскироваться? – спросил Куликов, когда мы под покровом ночи покидали засаду. По терпению, которое проявил враг в течение дня, я догадался, что берлинский снайпер здесь. Требовалась особая бдительность.

Прошел и второй день. У кого же нервы окажутся крепче? Кто кого перехитрит?

Николай Куликов, мой верный фронтовой друг, тоже был увлечен этим поединком. Он уже не сомневался, что противник перед нами, и твердо надеялся на успех. На третий день с нами в засаду отправился и политрук Данилов. Утро началось обычно: рассеивался ночной мрак, с каждой минутой все отчетливее обозначались позиции противника. Рядом закипал бой, в воздухе шипели снаряды, но мы, припав к оптическим приборам, неотрывно следили за тем, что делалось впереди.

– Да вот он, я тебе пальцем покажу, – вдруг оживился политрук. Он чуть-чуть, буквально на одну секунду, по неосторожности поднялся над бруствером, но этого было достаточно, чтобы фашист его ранил. Так мог стрелять, конечно, только опытный снайпер.

Я долго всматривался во вражеские позиции, но его засаду найти не мог. По быстроте выстрела я заключил, что снайпер где-то прямо. Продолжаю наблюдать. Слева – подбитый танк, справа – дзот. Где же фашист? В танке? Нет, опытный снайпер там не засядет. Может быть, в дзоте? Тоже нет – амбразура закрыта. Между танком и дзотом на ровной местности лежит железный лист с небольшой грудой битого кирпича. Давно лежит, примелькался. Ставлю себя в положение противника и задумываюсь: где лучше занять снайперский пост? Не отрыть ли ячейку под тем листом? Ночью сделать к нему скрытые ходы.

Да, наверное, он там, под железным листом в нейтральной зоне. Решил проверить. На дощечку надел варежку, поднял ее. Фашист клюнул. Дощечку осторожно опускаю в траншею в таком положении, в каком и поднимал. Внимательно рассматриваю пробоину. Никакого сноса, прямое попадание, значит, фашист под листом.

– Там, гадюка! – доносится из соседней засады тихий голос моего напарника Николая Куликова.

Теперь надо выманить и «посадить» на мушку хотя бы кусочек его головы. Бесполезно было сейчас же добиваться этого. Нужно время. Но характер фашиста изучен. С этой удачной позиции он не уйдет. Нам же следовало обязательно менять позицию.

Работали ночью. Засели до рассвета. Гитлеровцы вели огонь по переправам через Волгу. Светало быстро, и с приходом дня бой развивался с новой силой. Но ни грохот орудий, ни разрывы снарядов и бомб – ничто не могло отвлечь нас от выполнения задачи.

Взошло солнце. Куликов сделал слепой выстрел: снайпера следовало заинтересовать. Решили первую половину дня переждать, так как блеск оптики мог выдать нас. После обеда наши винтовки были в тени, а на позицию фашиста упали прямые лучи солнца. У края листа что-то заблестело: случайный осколок стекла или оптический прицел? Куликов осторожно, как это может делать только самый опытный снайпер, стал приподнимать каску. Фашист выстрелил. Куликов на мгновение приподнялся и громко вскрикнул. Гитлеровец подумал, что он наконец-то убил советского снайпера, за которым охотился четыре дня, и высунул из-под листа полголовы. На это я и рассчитывал. Ударил метко. Голова фашиста осела, а оптический прицел его винтовки, не двигаясь, блестел на солнце до самого вечера…»

Для последнего наступления 6-й армии были пересмотрены и тактика и организация. Танковые дивизии уже фактически потеряли свою сущность, после того как их танки были организованы в ротные группы для поддержки пехоты. В город самолетами были доставлены еще четыре саперных батальона, и их предстояло использовать в качестве острия четырех отдельных атак, имевших целью окончательно расчленить позиции защитников города. Последние кварталы, как их называли, затем должны быть уничтожены сосредоточенным артиллерийским огнем. Прежнюю расточительную тактику боев от дома к дому, где в одном доме с его лестницами, балконами, чердаками, коридорами гибло по целой роте, разрешалось применять только в качестве последнего средства. Пехота обеих сторон ушла под землю: подвалы, канализационные коллекторы, сапы, туннели – именно они очерчивали контуры поля сражения. Только танки медленно ползали по поверхности под неустанными взорами снайперов в их хрупких гнездах.

Атака Паулюса, начатая 11 ноября, была так же не продумана и так же безнадежна, как и последнее зимнее наступление группы армий «Центр» год назад. Через сорок восемь часов она вылилась в ряд ожесточенных разобщенных подземных схваток. Многим небольшим группам немцев удалось пройти последние 300 ярдов к Волге, но едва они подходили к воде, как оказывались отрезаны русскими. Еще четыре дня вспыхивали и замирали эти невероятно ожесточенные схватки между изолированными группами. Пленных больше не брали, и у самих бойцов было мало надежды выжить. Налитые алкоголем и подхлестываемые бензедрином, заросшие, измотанные бессонными сутками и отсутствием помощи, они потеряли всякое понятие о мотивах и цели, кроме одержимости близкого боя, где живо только одно желание – добраться до горла противника.

К 18 ноября полное изнеможение и нехватка боеприпасов привели к затишью. Ночью замолк треск стрелкового оружия и глухой звук минометов, и каждая сторона начала собирать своих раненых. Но когда на рассвете стали видны клубы дыма, над гаснущими искрами Сталинградского сражения возник новый страшный звук – гром огневого вала двух тысяч орудий Воронова с севера. Каждый немец, слышавший его, знал, что он предвещает нечто никогда не испытанное: леденящий вой залпов «катюш».

В 9:30 утра 19 ноября к этому грому присоединились звуки артиллерии Толбухина, Труфанова и Шумилова, когда они выступили со своих позиций к югу, и тогда весь масштаб контрудара Красной армии начал доходить до офицеров 6-й армии.

Паулюс уже предпринял два шага, чтобы «ликвидировать» русскую угрозу, после своей (гибельно не точной) оценки численности и намерений русских, сделанной им 9 ноября. Румынская армия уже была усилена группой тесной поддержки (полковник Симоне), а 48-й танковый корпус был передислоцирован в небольшой изгиб Дона в качестве подвижного резерва. Группа Симонса состояла из батальона танковых гренадер с противотанковой ротой и несколькими тяжелыми артиллерийскими орудиями. Сам танковый корпус едва имел численность дивизии, и 92 танка из его 147 были чешскими танками 38-Т с румынскими экипажами. 14-я танковая дивизия с дополнительными 51 танками Т IV также была введена в корпус, но она была настолько дезорганизована из-за своих неудачных опытов уличных боев, что не смогла полностью оторваться от противника к началу русского наступления.

Три дня, с 19-го до вечера 22 ноября немецкий и румынский фронт разваливался на протяжении более 50 миль на севере и 30 на юге. В прорыв устремились шесть армий Жукова, сминая несколько очагов сопротивления, сметая ничтожное противодействие группы Симонса и ослабленного 48-го танкового корпуса. Штаб 6-й армии в течение двух бессонных ночей старался перегруппировать свои бесценные танки и оттянуть назад пехоту из дымящегося лабиринта города, чтобы защитить свои гибнущие фланги. В тылу Паулюса царило полное смятение; железная дорога на запад из Калача уже была перерезана русской кавалерией в нескольких местах; звук выстрелов раздавался со всех направлений и периодически слышался между немцами, направлявшимися к фронту, и разрозненными группами румын, отступавших без признаков какого-либо руководства. Огромный мост у Калача, через который проходил каждый фунт продовольствия, каждая пуля для 6-й армии, был подготовлен к уничтожению, и саперный взвод дежурил у него весь день 23 ноября на случай прихода приказа об уничтожении.

В половине четвертого дня стало слышно приближение танков с запада. Лейтенант, командовавший саперами, вначале подумал, что это могут быть русские, но успокоился, когда в трех первых машинах узнали бронетранспортеры «хорьх» с номерами 22-й танковой дивизии. Считая их за колонну подкрепления, следовавшую к Сталинграду, он приказал поднять барьер. Бронетранспортеры остановились на мосту, из них выскочили 60 русских, которые расстреляли из автоматов большую часть саперов и взяли в плен уцелевших. Они сняли подрывные заряды, и 25 танков из колонны прошли по мосту, направляясь на юго-восток, где этим же вечером соединились с 14-й отдельной танковой бригадой из 51-й армии Труфанова. Было выковано первое, еще тонкое звено цепи, которая стянется вокруг четверти миллиона германских солдат. Наступил поворотный пункт Второй мировой войны.

Глава 14

ПРИШЕСТВИЕ ГЕНЕРАЛА ФОН МАНШТЕЙНА

Когда танки русского 26-го танкового корпуса захватили Калач и соединились с пехотой, наступавшей с юга, они достигли даже большего, чем той внушительной победы, которую обещала изоляция 6-й армии. Ибо эта блестящая операция отметила полное и окончательное смещение стратегического баланса двух противоборствующих сторон. С этого времени Красная армия взяла инициативу в свои руки, и, хотя немцы еще во многих случаях пытались (а в некоторых и преуспевали) сдвинуть равновесие в свою пользу, оказывалось, что их усилия имели только тактическое значение. С ноября 1942 года положение вермахта на Востоке стало, по существу, оборонительным.

Этот поворот событий на 180 градусов порожден рядом взаимозависимых факторов. Первый – это неоправданная самоуверенность немцев. Именно она стояла за идиотскими диспозициями, когда слабейшим соединениям на фронте поручили самые важные секторы. (Разумеется, самые важные – в случае изменения характера главного сражения и превращения его в оборонительное.) Второй – непоследовательное, если не сказать, сумасбродное руководство, главным образом следствие вмешательства Гитлера. Это привело к путанице в целях и в их первостепенности. И наконец, эта эмоциональная одержимость захвата Сталинграда, фатально втянувшая острие клина наступления в сеть уличных боев, а всю армию в статический процесс бесконечного износа собственных сил, который был несравненно тяжелее для нее, чем для противника, и к которому она была менее приспособлена.

Но в сущности, причины просчетов немцев лежали глубже. Неоспоримым фактом было то, что они слишком сильно замахнулись. Они целиком полагались на то, что превосходство в руководстве и подготовке компенсирует им материальные нехватки. Потерпев неудачу и не уничтожив Красную армию в 1941 году – да еще испытав на себе зимой ее способность стремительно восстанавливать свои силы, – они начали кампанию, которая до предела истощила их собственные ресурсы, пренебрегая, на собственную беду, неумолимыми законами времени и пространства, численности и огневой мощи.

Разгром под Сталинградом поразил всю нацию, и его подземные толчки, отдаваясь эхом от народной массы, регистрировались в ОКВ. Идея конечного поражения, еще никак не воплотившаяся материально, уже начала отбрасывать все увеличивающуюся тень. Влияние этого потрясения сильнее всего выразилось в характере руководства. Именно это придает особый интерес 1943 году. Ибо в первые шесть месяцев этого года ведение войны на Востоке характеризовалось большей степенью профессионализма в руководстве, чем в любое другое время. Как если бы Паулюс своим жертвоприношением умилостивил судьбу, давшую его коллегам в Генеральном штабе последний шанс вернуть себе свое влияние.

Гитлер выбрал двух человек на роль архитекторов обновления – Манштейна и Гудериана. Эти блестящие полководцы независимо друг от друга сформулировали принципы ведения кампании – возвращение к активной обороне на широком фронте, маневренной войне, где противника «выманивают» вперед, окружают и уничтожают, на манер Танненбергской битвы или Тарнувской в Галиции. Только так (считали они) можно выровнять баланс сил и добиться стратегического превосходства. История этого периода заключает в себе их начальные успехи и последующие разочарования, порожденные как ревностью и упрямством коллег-профессионалов, так и вмешательством Гитлера.

Так как этот перерыв в развитии кампании на Востоке больше обусловлен изменением стратегического баланса и характера германского руководства, чем окончанием какого-либо сражения или календарного периода, самой удобной датой для возобновления повествования является 20 ноября, когда Манштейн получил приказ прибыть в штаб группы армий «Б» в Старобельске.

В октябре Манштейн более или менее бездействовал, организуя свою штаб-квартиру в Витебске и готовясь к «специальной роли» против русского наступления, которое ожидалось против группы армий «Центр». Теперь приказ из ОКХ «в целях большей координации армий, ведущих напряженные оборонительные бои южнее и западнее Сталинграда», направил Манштейна на формирование новой группы армий в излучине Дона, на стыке групп армий «А» и «Б». Он должен был взять под свое командование 4-ю танковую армию, 6-ю армию и 3-ю румынскую армию. Задача этой новой группы была сформулирована чересчур оптимистично: «остановить атаки противника и вернуть ранее занятые нами позиции».

Из-за плохой погоды, стоявшей над всей Центральной Россией – низкая облачность, снежные заряды и температура около 20 градусов ниже нуля, – Манштейну со своим штабом пришлось ехать поездом. Он выехал из Витебска в семь утра 21 ноября, и первой остановкой была Орша. Там на платформе их ждал Клюге со своим начальником штаба генералом Вёлером. Командующий группой армий «Центр» был преисполнен мрачности. По последней информации из ОКХ, сказал он Манштейну, русские ввели в бой две танковые армии, «в дополнение к большому количеству кавалерии – в целом около 30 соединений»[78]. Относительно возможностей исправления положения он сказал: «Вы сами увидите, что невозможно предпринять ни одного действия с соединениями больше батальона, не обратившись сначала к фюреру».

Что бы ни думал Манштейн о дурных предчувствиях Клюге, его мало утешило детальное изучение войск, которыми он должен был командовать. 6-я армия, будучи окруженной, не могла использоваться в боевых действиях. Более того, дивизии Паулюса, представлявшие острие наступательного клина, все время были под самым пристальным наблюдением и руководством ОКВ, и Гитлер осуществлял непосредственный контроль за операциями через офицера связи, приданного штабу Паулюса с собственным взводом связи. Что же до остальных войск, то их реальная численность опровергала пышные обозначения «корпусов» и «армии», приписываемых им картой обстановки. 3-я румынская армия приняла на себя весь удар русской атаки от Кременской и за исключением двух дивизий на западе была уничтожена. 48-й танковый корпус, маневренный резерв в излучине Дона, после некоторых колебаний был введен в контратаку[79]. Он налетел на возобновленное наступление 2-й гвардейской танковой армии и был рассечен на части. Наконец, 4-я танковая армия на южном крыле была сама разрезана южной дугой русских клещей. Основная масса ее танков попала в Сталинградский котел, а остаток, сосредоточенный в районе Котельникова, состоял главным образом из служебных частей и войск связи, с одной целой румынской дивизией. Единственное германское соединение полного состава, 16-я моторизованная дивизия, находилась в Элисте в 150 милях от Дона, и на ней лежала критическая ответственность за охрану стыка между группой армий «А» и правым крылом главного фронта.

Эти силы были явно не способны к серьезному сопротивлению, если русское наступление изменит направление и повернет к западу или, еще того хуже, в направлении на юг к Азовскому морю через коммуникации растянутой группы армий «А». И сама идея «захвата их позиций» была абсурдом. В группе армий «Дон» числилось немногим более корпуса, растянутом на расстояние свыше 200 миль. Поэтому первой задачей Манштейна стало собрать достаточно сил под своим командованием, чтобы иметь возможность выбирать тактические варианты. Из своего вагона он обратился в ОКХ по буквопечатающей связи: «…Учитывая масштабы русского наступления, наша задача в Сталинграде не может быть только делом возвращения укрепленной полосы фронта. Для того чтобы восстановить положение, нам будут необходимы силы, равные по численности армии, из которой, по возможности, не будут изыматься никакие части для проведения контрнаступлений, пока она полностью не займет исходное положение». Его дорога в Старобельск заняла больше трех дней и двух ночей из-за дезорганизованного состояния железных дорог и из-за того, что партизаны превратили многие участки дорог в груду искореженных рельсов. Утром 24 ноября, пока поезд стоял в Днепропетровске перед последним перегоном, Манштейну вручили телеграмму от Цейцлера, в которой ему обещали «танковую дивизию и две или три пехотных дивизии». Но к тому времени обстановка ухудшилась до такой степени, что пополнения таких размеров были ничтожны.

За три дня после прорыва фронта румынского корпуса русские переправили 34 дивизии через Дон: 12 – с Бекетовского плацдарма и 22 – от Кременской. Их танки повернули на запад, разгромив 48-й танковый корпус и уже прощупывали район, где в смятении сбились отставшие, учебные и обслуживающие части, а также союзники, топтавшиеся в немецком тылу. Русская пехота повернула к востоку, с лихорадочной энергией копая оборонительные сооружения и образуя железное кольцо вокруг 6-й армии. Жуков держал весь Сталинградский очаг под обстрелом тяжелой артиллерии, расположенной на дальнем берегу Волги, но в первые несколько дней оказывал лишь небольшое давление на окруженных немцев. Намерением русских было прощупать противника и выявить первые признаки того, что немцы действительно свертывают лагерь. Для них, как и для Паулюса, эти первые часы были жизненно важными. Всю ночь 23-го и утром 24 ноября люди тракторами перетаскивали по мерзлой земле батарею за батареей 76-мм пушек. К тому вечеру, когда Манштейн наконец прибыл в группу армий «Б», русская огневая мощь на западной стороне котла утроилась. Свыше тысячи противотанковых пушек находились на позиции, идущей дугой от Вертячьего на севере, вокруг Калача, затем к востоку ниже Мариновки, чтобы примкнуть к Волге у прежнего Бекетовского плацдарма. Деблокирование 6-й армии больше не могло быть импровизированной операцией. Она должна была стать операцией, разработанной во всех подробностях, по Клаузевицу, – той операцией, которая «всегда представляет исключительную трудность», а именно «вылазкой на помощь осажденным».

Таким образом, когда Манштейн наконец вышел из своего поезда в Старобельске, он узнал, что положение, которое не обещало ничего хорошего при выезде из Витебска, теперь стало крайне опасным.

В группе армий «Б» ощущалось уныние. Вейхс и его начальник штаба генерал фон Зоденштерн, отвечали за семь армий, три из которых были «союзные», а четвертая имела большой процент не немцев[80]. Их фронт простирался более чем на 250 миль. Пессимизм Зоденштерна, по-видимому, повлиял на точность его оценок, потому что он сказал Манштейну, что в 6-й армии имелся «в лучшем случае» двухдневный запас боеприпасов и шестидневный – рационов. Хотя, выезжая из Витебска, Манштейн специально телеграфировал, чтобы «…6-й армии было дано указание отводить силы со своих оборонительных позиций, чтобы держать свободным свой тыл у переправы через Дон в Калаче», профессиональный этикет заставил его передать это послание через громоздкую цепь командования, идущую от группы армий «Б». Он «был не в состоянии выяснить», были ли эти инструкции вообще переданы Паулюсу.

Потому ли, что он нашел атмосферу в группе армий «Б» неудовлетворительной, или по другой причине, но Манштейн пробыл там всего несколько часов. Он взял с собой большинство людей из своего прежнего штаба 11-й армии, и ему передали генерал-квартирмейстерскую организацию, вначале созданную для маршала Антонеску[81]. Поэтому вечером 24-го фельдмаршал и весь его сопровождавший персонал снова погрузились в поезд и отправились в 24-часовое путешествие в Новочеркасск – место, выбранное для штаба группы армий «Дон».

Однако перед отъездом из Старобельска Манштейн имел долгий телефонный разговор с Цейцлером. По-видимому, обсуждение ограничилось тяжелым положением 6-й армии, но оно важно тем, что представляет собой первое соприкосновение хладнокровного, рационального мышления с этой проблемой (так отличающегося и от ряда противоречивых рефлексов, вызванных тревогой или эмоциями, и от скованного догмами профессионализма). Оно интересно и с точки зрения той атмосферы взаимных обвинений, окутывавшей с тех пор вопрос об окружении и уничтожении армии Паулюса.

Манштейн утверждает, что прорыв в юго-западном направлении (вниз по левому берегу Дона) был, «вероятно, все еще возможен даже сейчас». Оставлять армию далее в Сталинграде являлось крайне рискованным, учитывая нехватку боеприпасов и горючего. Но если основная масса танковых сил, вероятно, прорвется, оставался риск, что пехота после оставления своих подготовленных позиций в городе может быть уничтожена в открытой степи.

Тем не менее, поскольку Манштейн считал, что наилучший момент для самостоятельного прорыва был уже упущен, он решил, что «…с оперативной точки зрения в настоящий момент предпочтительнее ждать, пока на помощь армии не придут готовящиеся деблокирующие силы». Он сможет начать операцию по деблокированию с помощью сил, прибытие которых ожидается в начале декабря. «Однако для достижения реального действия понадобится непрерывное поступление дальнейших пополнений, так как противник также будет усиливать свои части». Самостоятельный прорыв 6-й армии еще мог стать необходимым, «если сильное давление противника не позволит нам развернуть эти новые силы».

Манштейн утверждал, что в заключение разговора он подчеркнул, что, если поступление всего необходимого не будет обеспечено, «больше нельзя будет рисковать, оставляя далее 6-ю армию в таком положении, даже временно».

Весь вопрос Сталинграда и судьбы 6-й армии настолько отягощен в душе немца чувством вины, что, исследуя его теперь после войны, почти невозможно найти объективного «свидетеля». Манштейн ничего не говорит о том, что использовал тот же основной стратегический аргумент, который приведен позднее в его мемуарах в качестве «размышления», а именно, что «…в тот самый момент, когда деблокированные элементы 6-й армии смогут соединиться с 4-й танковой армией, будут высвобождены все осаждающие силы противника. В связи с этим, по всей вероятности, будет решена судьба всего южного крыла германских сил на Востоке – включая группу армий «А». И более того, он идет дальше, добавляя, что «…это последнее соображение абсолютно не играло роли в выработке нашей оценки 24 декабря». Так ли это? – невольно напрашивается вопрос. Мы в самом деле должны поверить, что эта фундаментальная стратегическая истина пришла в голову и была высказана одним из умнейших германских полководцев.

Но из-за того, что 6-я армия так и не спаслась, и потому, что если бы она решилась на прорыв в ноябре, некоторые из ее солдат все же могли бы выйти из окружения, ни одно ответственное лицо теперь не признается, что оно высказывалось против этого. Вместо этого мы видим, что постоянное полуосознанное соглашение, взваливающее на Гитлера всю ответственность за каждое поражение в войне германской армии, выработало весьма удобное объяснение и в этом случае – что, мол, 6-й армии «помешало» пойти на прорыв прямое запрещение Гитлера.

Факты были следующими. Захват моста у Калача и соединение русских 21-й и 51-й армий произошли 23 ноября. Этим маневром был прегражден единственный путь 6-й армии к спасению, но к тому времени кольцо вокруг нее закрепилось не менее чем на трех четвертях его окружности. До этого дня (23 ноября) Паулюс не просил разрешить свободу маневра. Затем в обращении, посланном непосредственно Гитлеру в штаб ОКВ, он сообщал, что все его командиры корпусов «считают абсолютно необходимым», чтобы армия совершила прорыв к юго-западу. Для организации сил, необходимых для такой операции, ему придется перегруппировать некоторые соединения в армии и в целях экономии войск отвести свой Северный фронт назад на укороченный рубеж. Почему эта просьба была направлена прямо в ОКВ? Надлежащий порядок требовал обращения Паулюса к Вейхсу в группу армий «Б». К тому же всю прошлую зиму Паулюс был обер-квартирмейстером номер один в ОКХ. Ему было слишком хорошо знакомо отношение фюрера к «сокращению фронта» под давлением противника (отношение, напомним, которое оказывало эффективное действие в том критическом периоде). Он должен был знать заранее, каков будет ответ.

Следует задать и еще один вопрос. Почему Паулюс ждал почти четыре дня, прежде чем просить разрешения перегруппировать свои силы? 6-я армия уже знала, что 19 ноября были отсечены ее фланги. Обычное благоразумие – не говоря о жесткой школе Генерального штаба – потребовало бы немедленного уточнения координации с группой армий «Б». По крайней мере, это помогло бы избежать положения, когда 48-й танковый корпус и 3-я моторизованная дивизия (наносившая удар в западном направлении на Калач из Сталинграда) были разбиты по частям. Ибо оба этих действия, рискованные уже сами по себе из-за недостаточной численности сил, лишились всякого преимущества, которое они могли бы иметь благодаря своим сходящимся осям.

Задержка Паулюса с просьбой об указаниях имела дополнительное значение. Его послание в ОКВ было датировано 23 ноября. Даже если бы было дано немедленное согласие, 6-я армия смогла бы сгруппироваться в «таран» для прорыва только к 28 ноября. К этому времени сосредоточения русских стали бы настолько сильны, что результат, по всей вероятности, был бы тем же, что и в феврале, – а именно полным уничтожением армии. Если бы и прорвались какие-то остатки, их выход был бы плохой компенсацией за высвобождение всех сил осады, которые получили бы возможность нанести удар в районе Ростова и ухудшить и без того опасное положение группы армий «А».

В формировании такой оценки нам очень помогают теперешние знания о численности и намерениях русских в то время. Самое важное, что нужно помнить (и самое трудное, в свете последующего масштаба их операций), это то, что цель Жукова была строго ограничена – и в большой мере определялась его опытом в предшествующую зиму. В декабре 1941 года русские дрались, как боксер, который, сбив с ног противника, на счет восемь нападает на противника и осыпает его ударами, из которых ни один не является смертельным, но на которые он сам тратит свои силы и дает своему оглушенному противнику время оправиться. В этот раз у Ставки была только одна основная цель – изоляция и уничтожение 6-й армии. Если эта цель будет достигнута, Ставка сможет быть уверенной, что наступательная мощь вермахта сломлена и что ей больше никогда не нужно будет бояться начала сезона летних кампаний. Вся операция была специально ограничена прямоугольником с площадью менее 100 квадратных миль, между Сталинградом и восточным углом излучины Дона. В этом районе русские сосредоточили семь из девяти резервных армий, которые были созданы для зимней кампании, и ограничили размах их действий ради максимального использования их качеств – массы, внезапности и (после захлопывания ловушки) решительности в обороне. Жуков знал, что уровень подготовки и инициатива командиров на низших уровнях не позволит провести без риска глубокое наступление силами танков. Он знал также, что многие из его командиров корпусов и даже армий не обладают ни гибкостью, ни воображением для «генерального замысла». Необходимо было любой ценой избегать тех расточительных и повторяющихся атак, которые были характерны для боев на Ржевском выступе прошлой зимой. И так каждая фаза этой критической первой недели была тщательно проработана; каждая задача и цель проверена по три-четыре раза. Жуков решил вкопать свои две тысячи орудий вокруг 6-й армии неразрывной цепью и также решил, что никакие другие цели, как бы заманчиво они ни выглядели, не отвлекут его от этого.

Но на деле удар русских был нанесен с такой силой, что весь германский фронт был разбит. Нет сомнений, что главным фактором в повороте событий стали решимость Жукова избегать риска маневренной войны и его отказ от ведения боев на западе, пока не ликвидирована 6-я армия. Таким образом, это решение (если оно может быть так названо) заставить Паулюса оборонять Сталинград как оперативный очаг обороны означало, что вес русского наступления был привязан к Волге и Дону, а германскому Верховному командованию было дано время для изменения линии фронта и организации деблокирующей армии как раз в тот момент, когда должно было казаться, что оно уже миновало.

В первые дни декабря Манштейн бешеным темпом собирал необходимое количество сил для попытки освободить 6-ю армию. Его ответственность делилась на три разных участка, из которых войска Паулюса были самыми сильными с точки зрения численности[82]. В отчаянную первую неделю после русского прорыва группа армий «Дон» удерживала свой фронт силами отовсюду собранных частей, сформированных из нестроевых подразделений, персонала штабов, войск люфтваффе, людей, возвращавшихся в свои части из отпусков или после лечения. Эти «аварийные» части не имели спаянности, в них не хватало опытных офицеров и вооружения (особенно противотанковых средств и артиллерии), и большинство не имело или почти не имело опыта ближних боев. Но как мы видели, в планы Жукова не входило наступать в западном направлении, пока он окончательно не запрет сталинградскую группировку немцев. По мере того как проходили дни, слабое прикрытие Манштейна стало обрастать численностью и огневой мощью. Немцам даже удалось удержать плацдарм в Нижне-Чирской в месте слияния Чира и Дона.

Именно в этот район, плоскую равнину, лежащую к юго-западу от Чира, Манштейн направил свои первые подкрепления. Остатки 48-го танкового корпуса были направлены к югу из Вешенской и оставлены в качестве якоря, на котором все еще может держаться рубеж северной части Дона, и новый штаб корпуса образован к юго-востоку, в который 4 декабря были передислоцированы три свежие дивизии – 11-я танковая, 336-я пехотная и 7-я полевая дивизии люфтваффе.

Одна из них, 11-я танковая, вероятно, была самым лучшим танковым соединением на Восточном фронте. Ее командир, генерал Балк, был полководцем калибра Роммеля, хотя и полной его противоположностью по внешности. На фотографиях мы видим худого, почти сутулящегося человека с отрешенным выражением лица. Только взгляд – жесткий, все замечающий – выдает его кипучую энергию. Балк был особенно безжалостен к своим подчиненным, и каждый офицер в его дивизии был его копией. 11-я дивизия находилась в резерве ОКХ с октября и имела полный комплект танков и штурмовых орудий.

Еще одна очень сильная дивизия, 6-я танковая, была погружена в железнодорожные составы 24 ноября и ее передислокация в группе армий «Дон» была назначена на 8 декабря. Далее, в оперативную группировку Холлидта были добавлены еще две пехотные дивизии (62-я и 294-я), одна полевая дивизия люфтваффе и горная дивизия.

Несмотря на накапливаемые силы ниже Чира и на то, что плацдарм в Нижне-Чирской находился на расстоянии только 25 миль от западного выступа фронта осады Сталинграда, у Манштейна сложилось мнение, что было бы опасно полагаться на эти силы для деблокирующего рывка. Он считал, что русские будут предполагать это направление самым вероятным, и знал, что они способны удвоить или даже утроить свои силы на левом берегу Дона в течение нескольких часов. Кроме того, существовала потенциальная угроза со стороны протяженного северного фланга, простиравшегося вдоль верхнего течения Чира вплоть до стыка со 2-й венгерской армией и разграничительной линией Вейхса.

Поэтому Манштейн решил, что, если возможно с оперативной точки зрения, главный удар должен быть нанесен Готом силами обновленной 4-й танковой армии и что 48-й танковый корпус и соединение Холлидта должны ограничить свои действия демонстрацией силы, рассчитанной на то, чтобы отвлечь маневренный резерв Жукова, как только Гот начнет свой марш на сближение. Если удастся, то в тот момент, когда колонны Гота поравняются с плацдармом у Нижне-Чирской, 48-й танковый корпус сделает попытку переправиться через Дон. В идеале это даст Паулюсу два альтернативных пути для спасения своего гарнизона.

Для усиления Гота Манштейн решил подтянуть 6-ю танковую дивизию через Ростов и использовать весь 57-й танковый корпус, что было одобрено ОКВ после обмена телеграммами между Растенбургом, Новочеркасском и штабом обезглавленной группы армий «А», в чьем подчинении они были. Пока он ждал прибытия этих сил на свои позиции, командир 16-й моторизованной дивизии выслал из Элисты разведывательную группу для широкого поиска через степь к юго-западу от Волги. Это была относительно небольшая группа, состоящая из двух мотоциклетных рот, нескольких полугусеничных машин с прицепленными 50-мм противотанковыми пушками и 11 танками типа III. После трехдневной вылазки они смогли подтвердить, что открытый правый фланг Гота безопасен и, что еще важнее, отсутствует непосредственная угроза наступления Красной армии с целью отрезать силы на Кавказе.

Ожидая, пока 4-я танковая армия соберет силы, Манштейн увидел, что положение на Чире начинает ухудшаться. Жуков до этого, как было показано, вывел свои танки с рубежа через три дня после завершения окружения под Калачом, но не прошло и недели, пока они отдыхали и ремонтировались, как между Нижне-Калиновской и Нижне-Чирской начали появляться элементы 5-й гвардейской танковой армии. 7 декабря две танковые бригады переправились через реку и до ночи углубились почти на 20 миль, остановившись глубоко на фланге новой 336-й пехотной дивизии, которая сама только что прибыла на позицию.

К счастью для немцев, 11-я танковая дивизия Балка приближалась в течение дня от Ростова приблизительно с такой же скоростью, как и русские танки (которых было меньше). Вечером головные элементы двух колонн столкнулись севернее Верхне-Солоновской и обменивались огнем до наступления темноты. Русские организовали танковый бивуак среди колхозных строений, но Балк с характерной для него энергией повел свои танки по широкой дуге к западу и северу, оставив в заслоне только саперный батальон и несколько 88-мм орудий. Этот маневр, совершенный после двухдневного форсированного марша по заснеженной местности, не нанесенной на карту, принес свои плоды. Спустя десять часов немецкие танки уже стояли по обе стороны пути приближения русских. При первом свете они увидели длинную колонну русских грузовиков с пехотой, высланную для усиления танкового прорыва, безмятежно едущих друг за другом. Немцы атаковали, идя встречным параллельным курсом к колонне, расстреливая ее с расстояния около 20 ярдов из пулеметов, чтобы сберечь бронебойные боеприпасы. После уничтожения пехоты танки Балка продолжали идти на юг по той же дороге, по которой до этого двигалась русская моторизованная колонна, и прибыли в колхоз как раз тогда, когда русские Т-34 стали уходить (тоже в направлении на юг), чтобы атаковать то, что они ошибочно приняли за слабый левый фланг 336-й пехотной дивизии. Русские танки заколебались, будучи обстреляны из 88-миллиметровых орудий Балка, но в этот момент немецкие бронемашины атаковали их в тыл. Обе русские бригады сражались весь день, но к вечеру были практически уничтожены, потеряв 53 танка. Только нескольким машинам удалось скрыться под покровом темноты. Они залегли в оврагах, повсюду перерезавших местность, и в последующие дни несколько осложнили положение для немцев.

11-й танковой дивизии было некогда пожинать лавры. Почти одновременно со своей переправой через Чир на севере русские начали серию атак против Нижне-Чирского плацдарма, и дивизия Балка повернула на запад, чтобы восстановить там положение. За два последующих дня против позиции 336-й дивизии русские организовали ряд небольших плацдармов и переправ, и стало ясно, что они всерьез собирают силы против позиции немцев на Чире не только для сокрушительной атаки против любого сосредоточения деблокирующей армии, но и с более дальней целью – захватить аэродромы в Тацинской и Моравихине, которые служили базой для Ю-52, обеспечивавших воздушный мост к Сталинграду.

Немецких сил было недостаточно для осуществления позиционной обороны вдоль всего протяжения Чира, извилистость русла которого почти удваивала кажущийся фронт. Несмотря на то что пехота была свежей, у нее не было ни оснащения, ни вооружения для активной обороны на широком фронте. Только 11-я танковая дивизия имела возможность действовать не по мелочам, а с размахом. Начальник штаба 48-го танкового корпуса так оценивает использование плацдармов русскими в то время:

«Плацдармы в руках русских представляют серьезную опасность. Совершенно неправильно не обращать на них внимания, то есть откладывать их ликвидацию. Какими бы малыми и безвредными ни выглядели русские плацдармы, они обязательно очень скоро превращаются в очаги опасности и вскоре становятся непреодолимыми опорными пунктами. Русский плацдарм, занятый к вечеру ротой, к утру будет занят по крайней мере полком и за ночь будет превращен в целую крепость, хорошо оснащенную тяжелым вооружением и всем необходимым для превращения ее почти в неприступную. Никакой артиллерийский огонь, каким бы ожесточенным и сосредоточенным он ни был, не уничтожит русский плацдарм, возникший за ночь. Не поможет ничего, кроме хорошо спланированной атаки. Русский принцип «плацдармы повсюду» представляет наиболее серьезную угрозу и не может быть переоценен. Есть только одно спасительное средство, которое должно стать принципом: если образуется плацдарм или русские организуют выдвинутую позицию – атакуйте, атакуйте немедленно, атакуйте всеми силами. Промедление всегда фатально. Задержка на один час может привести к отсутствию успеха, задержка на несколько часов – к верному провалу, задержка на день может означать катастрофу. Даже если налицо только один взвод и один-единственный танк, атакуйте! Атакуйте, пока русские еще на земле, пока их видно и с ними можно сражаться, пока у них еще не было времени организовать свою оборону, пока нет тяжелых орудий. Через несколько часов будет слишком поздно. Задержка означает катастрофу; решительные, энергичные, немедленные действия означают успех».

Однако Кнобельсдорф, новый командир 48-го танкового корпуса, решил, что самой важной задачей было сохранить свой собственный плацдарм в Нижне-Чирской. На вечернем совещании 10 декабря он не разрешил Балку снова выйти со своей «пожарной бригадой», и в эту ночь 11-я танковая дивизия занимала позицию для контратаки против русских, которые прорвали оборонительный периметр. На следующее утро начался обстрел из немецких орудий, который был усилен всей артиллерией 336-й дивизии и несколькими тяжелыми минометами. Они были привезены с запада для поддержки прорыва русских позиций в Сталинграде и были случайно обнаружены на запасных путях. Танки должны были вступить в бой после полудня, а в сумерках они должны были отойти назад и дать пехоте за ночь очистить плацдарм. Сам Балк без оптимизма отнесся к перспективе фронтальной атаки и, конечно, не хотел, чтобы его дивизия застряла в лабиринте островков, замерзших протоков и насквозь простреливаемых балок, покрывавших всю местность, где сливаются обе реки. Затем в то время, как головной полк был готов двинуться со стартового рубежа, пришло сообщение от командира 336-й дивизии генерала Лухта, что его фронт прорван у Нижне-Калиновской и у Лисинской (примерно на полпути до теперешней позиции Балка).

У танков уже были запущены двигатели, и огневой вал стал уменьшаться. После краткого совещания Балк и Кнобельсдорф решили, что атаку следует отозвать, а танки направить на север к очагу чрезвычайной ситуации. Оба командира согласились, что силы немецкого артиллерийского огня будет достаточно, чтобы остановить русских на несколько дней.

И снова 11-я танковая дивизия провела ночь в марше к новому полю боя и снова на рассвете пошла в атаку. У русских была смешанная группа из танков, кавалерии и нескольких орудийных расчетов 76-мм орудий. Ночью, в полнолуние, лошади убежали в степь, но многие танки были еще на бивуаке, когда немцы начали атаку, а 76-мм пушки еще не были вкопаны в мерзлую землю. К полудню плацдарм был ликвидирован, а во второй половине дня 11-я танковая дивизия преодолела 15 миль до Нижне-Калиновской, где, по сообщению, был второй прорыв. Как и в Лисинской, она с ходу пошла в атаку силами головного полка. «Наши двигатели не остывали, как и стволы пушек, с тех пор, как мы прибыли на Чир», – писал лейтенант из 115-го полка танковых гренадер.

Но на этот раз у русских было больше сил. Они переправили через реку почти 60 танков Т-34, и две их роты утром повернули на восток на звук выстрелов в Лисинской. Это прикрытие приняло на себя первый удар атаки 11-й танковой, и к тому времени, когда немцы нанесли удар главной массой, танки уже были закопаны в землю по корпус и подготовлены к бою. 11-я танковая дивизия почти ничего не сделала в тот вечер, а утром ее первая атака началась на фоне встающего зимнего солнца. Тяжелый бой, длившийся весь день, не пощадил измученных немцев. Машины ломались, у экипажей едва хватало сил дослать снаряд в затвор. Когда опустилась ночь, дивизия насчитывала только половину своей численности и была вынуждена сделать то, чего больше всего боялся Балк, – остановиться и вкопаться на сковывающей позиции. После целой недели ночных маршей и дневных боев 11-я танковая дивизия замерла на месте.

Пока проходили драгоценные дни и русские накапливали все больше войск вдоль Чира, Гот пытался сосредоточить у Котельникова, на юге, главную деблокирующую колонну.

57-й танковый корпус, так неохотно уступленный группой армий «А», выступил на два дня позднее запланированного. Но на Кавказе началась оттепель, и дороги стали непроходимыми. Корпус кое-как вернулся на железнодорожную станцию в Майкоп и погрузился. Но не хватило платформ для танков, и часть их пришлось оставить. Не была погружена и «тяжелая армейская артиллерия», обещанная Цейцлером, – как утверждают, по той же причине. 17-ю танковую дивизию из резерва ОКВ, запрос на которую Манштейн посылал неоднократно, вначале отправили в Воронеж, затем обратно в район ее первоначального сосредоточения, так что она погрузилась и отправилась в Ростов только через десять дней после обращения Манштейна. Не помогло ОКВ и в выделении дивизии из группы армий «А» для замены гарнизона в Элисте. Это высвободило бы 16-ю моторизованную дивизию, имевшую полный состав, которая находилась всего в 48 часах пути от района сосредоточения 4-й танковой армии.

Манштейн мог видеть, что передислокация сил русских к западу от Дона все ускоряется, и знал, что вскоре их танки начнут появляться большими силами на юге. Поэтому он решил выдвинуть Гота вперед в тот же момент, как закончится выгрузка из эшелонов 57-го танкового корпуса. План операции, названной «Зимняя буря», предлагал Готу две альтернативы. Первая альтернатива, или «большое решение», представляла собой самостоятельный удар непосредственно в периметр осады, направленный в точку западнее Бекетовской. «Малое решение», к которому следовало прибегнуть в случае, если русские силы ниже излучины Волги станут непреодолимы, состояло в нанесении удара вверх по левому берегу Дона, соединении с 48-м танковым корпусом у Нижне-Чирского плацдарма и затем повороте на восток к Мариновскому носу. В любом случае при получении кодового сигнала Donnerschlag («Удар грома») 6-я армия должна была прорвать периметр окружения и вести наступление своими подвижными элементами навстречу приближавшимся деблокирующим силам. Гитлер послал Паулюсу жесткий приказ, что наряду с осуществлением прорыва в определенном секторе 6-я армия должна продолжать удерживать свои существующие позиции в котле.

Но по-видимому, Манштейн не особенно беспокоился из-за этого условия, так как он писал, что, очевидно, это будет неосуществимо на практике, «ибо когда Советы начнут атаковать на Северном или Восточном фронтах, армии придется отступать шаг за шагом. В этом случае, несомненно, у Гитлера не будет другого выбора, как принять сей факт, как он и сделал впоследствии».

Вот что было главным элементом во всех расчетах – вопрос, как быть с 6-й армией. Ибо, как бы она ни нуждалась в горючем и боеприпасах, как ни была измотана бесконечным сражением, она была крупнейшим отдельным сосредоточением сил германской армии на Востоке. Она являлась острием летнего наступления. В ней имелись некоторые из самых лучших дивизий. Эти солдаты, цвет вермахта, были готовы на все. Их опыт и отчаянность окончательно отшлифовали их бесценные качества.

Все еще не ясно, насколько близки к единогласию были Паулюс и его командиры корпусов в вопросе о попытке прорыва. Собственно, нерешительность командующего армией отражает и подчеркивает нерешительность Манштейна. В письме к Манштейну от 26 ноября Паулюс писал о том, что даст приказ на прорыв «в крайнем случае», и заключил письмо словами о том, что считает назначение Манштейна гарантией того, что «все возможное уже делается для помощи» 6-й армии. Но в то время, когда они писались, Паулюс еще пытался упрочить свой новый периметр. Представляется вероятным, что под словами «крайний случай» он подразумевал невозможность сделать это. Во всяком случае, нет свидетельств о том, что в его штабе был создан полный боевой план построения армии для атаки ни во время первого кризиса, ни в соответствии с планом «Зимняя буря».

Манштейн не имел возможности знать, о чем думает Паулюс. Они редко общались, тогда как у Паулюса была прямая связь с Гитлером. Манштейну приходилось полагаться (вплоть до последних этапов битвы, когда установили коротковолновую связь) на письменные доклады, доставлявшиеся «через офицеров». Генерал Шульц, начальник штаба группы армий «Дон», и полковник Буссе, начальник оперативного отдела, в разное время прилетали в окружение, пытаясь установить более тесный контакт и ознакомить командующего армией с планами прорыва окружения. Насколько они преуспели в этом, неизвестно, но каждый возвращался (согласно Манштейну) с общим впечатлением, «что 6-я армия, при условии достаточного снабжения по воздуху, не считала невозможными свои шансы продержаться». Другими словами, было много сторонников в армии, которые предпочитали держаться, а не прорываться.

Сам Манштейн знал, что времени не остается. Русская перегруппировка, его собственная слабость, угроза резкого стратегического изменения в каком-нибудь другом секторе фронта – все это делало невозможным далее откладывать попытку деблокирования. 10 декабря он сообщил Паулюсу, что атака начнется в последующие 24 часа, и 12-го Гот пересек исходный рубеж, имея во главе 23-ю танковую дивизию. Операция «Зимняя буря» началась.

В острие наступательного клина колонны находился 57-й танковый корпус с частями двух полевых дивизий люфтваффе, а ее фланги защищали переформированные остатки 4-й румынской армии. В арьергарде находилось огромное количество всякого транспорта – грузовики французского, чешского, русского производства, английские «бедфорды» и американские «дженерал моторе», захваченные летом, сельскохозяйственные трактора с прицепами, реквизированные находчивым полковником Финкхом. Они везли три тысячи тонн грузов, которые должны были быть доставлены через коридор для снабжения 6-й армии.

В течение 13-го и 14 декабря продвижение шло хорошо. Подход охранялся русской 51-й армией, численность которой стала наполовину меньше после прорыва в ноябре. Три танковые бригады были переброшены для атаки на Нижне-Чирский плацдарм, и по периметру осады была добавлена артиллерия. Встречая лишь легкое сопротивление, немецкие танки катились вперед, делая около 12 миль в день. Земля полностью замерзла и была покрыта льдом и небольшим слоем снега. При первом взгляде местность казалась совершенно плоской, без возвышенностей или какого-нибудь укрытия. Но на самом деле она была испещрена сетью глубоких и узких оврагов, занесенных снегом. В них залегли группы русских стрелков, по численности иногда до батальона, с полным комплектом тяжелого вооружения. Днем в этих оврагах держала своих лошадей кавалерия, укрыв их от леденящих ветров, а ночью совершала налеты на немцев. Иногда – обычно по вечерам или на рассвете – отдельные группы танков Т-34 атаковали колонну, задерживая ее на несколько часов. Свинцовое небо с низкой облачностью не давало люфтваффе поднимать с аэродромов свои штурмовики, и у Гота не было никакой уверенности в том, что он не наткнется на полномасштабную контратаку. В 10–15 милях в арьергарде саперы изо всех сил старались не давать большому рыхлому «хвосту» из 800 груженых грузовиков слишком сильно отставать от своей бронированной головы.

К 17 декабря головные танки 6-й танковой дивизии достигли Аксая. Ширина реки 70 футов. Лед на ней выдерживал пехоту, но был слишком ненадежен для танка. Имелись два моста – у Шестакова и Ромашкина, где реку пересекала железная дорога, идущая с Кавказа. Ночью был слышен орудийный огонь с фронта окружения, в 35 милях к северу.

В своем штабе в Старом Черкасске Жуков дважды в день получал донесения о движении колонны Гота. Нельзя сказать, что он смотрел на это спокойно – особенно в свете постоянной склонности русских военачальников вообще, и Ставки в частности, переоценивать возможности немцев. Эта тенденция сохранялась вплоть до последних дней войны. Но единственными принятыми локальными мерами против этой угрозы было направление около 130 танков, одной механизированной и одной танковой бригад и двух пехотных дивизий (каждая с полным комплектом танков и артиллерии поддержки) для обороны переправ через Аксай.

Но русские твердо решили не отвлекаться от своей главной цели – 6-й армии. Как только они затянули петлю вокруг Сталинграда и приступили к выполнению задачи сокрушить попытки немцев деблокировать его, они начали передислоцироваться вдоль Чира. Это показывало, что они ожидали угрозу с самого очевидного направления – с плацдарма у Нижне-Чирской. Подлинной темой русского стратегического планирования теперь, когда они уверенно чувствовали себя относительно Сталинграда, был их второй удар, цель которого была еще масштабнее, чем изоляция 6-й армии, а именно – разгром южного крыла немецких войск. Но русские отказались от этого слишком очевидного хода. Они понимали, что удар вдоль восточного берега Дона «будет слишком ограничен особенностями местности, уязвим на обоих флангах и будет находиться под угрозой двухстороннего охвата противника со стороны Ростова и с Кавказа. Непредсказуемая в черноморском регионе оттепель вообще ограничит массовые операции». (То, что это было здравое соображение, подтверждается трудностями, которые испытал немецкий 57-й танковый корпус в движении на север.)

Представляется вероятным, что Ставка испытывала некоторую тревогу за центральный сектор, где царило затишье на протяжении года, и считала, что удар в стык южного и центрального германских секторов даст ее силам больше простора и поможет оттянуть любые немецкие резервы, которые могут там накапливаться. С этой целью она сосредоточила две армейские группы под командованием генералов Голикова и Ватутина и ввела в них три последних армии из резерва.

Выбранный для атаки участок – протяженность фронта около 30 миль по обе стороны Донского плацдарма у Верхнего Мамона – оборонялся в основном итальянцами[83]. В полосе боевых действий оставалась только одна немецкая дивизия (298-я) и два батальона другой дивизии (62-й) у Кантемировки. Подвижный резерв (27-я танковая дивизия) был слабой частью, так как он был оснащен отремонтированными и восстановленными танками в мастерских в Миллерове. Лед на Дону был таким толстым, что русские танки могли двигаться по нему где угодно, а густой туман покрыл днем все поле боя, усилив панику и смятение незадачливых итальянцев.

Вечером, когда в штаб Манштейна стали поступать первые связные донесения, стало ясно, что произошло что-то крайне серьезное. Тот район не находился в непосредственной ответственности Манштейна, потому что атака была направлена против правого фланга группы армий «Б», но одного взгляда на крупномасштабную карту было довольно, чтобы усмотреть угрозу, которую этот новый удар русских нес и для группы армий «Дон» и для каждого солдата на Кавказе. В телефонном разговоре той же ночью Вейхс сказал Манштейну, что он ввел в бой всю 27-ю танковую дивизию на западном конце русского прорыва, но пока не получил «никаких сообщений о том, как обстоят у них дела». (Через два дня в дивизии осталось на ходу лишь 8 танков.) Вейхс также просил, чтобы оперативную группировку Холлидта оттянули назад и к западу, чтобы прикрыть часть разбитого фланга его собственной группы армий.

В эти критические дни Манштейн все больше напоминал шахматиста на сеансе одновременной игры, проигрывавшего на всех досках. Итальянцы были разбиты под Воронежем, позиция немцев на нижнем Чире начала крошиться. Пока 11-я танковая дивизия ждала, припав к земле и укрыв танки по корпус в складках местности вокруг Нижне-Калиновского плацдарма, русские бросили четыре стрелковые дивизии против слабого плацдарма восточнее Дона у Нижне-Чирской и оттеснили немцев обратно на западный берег. В тот же вечер они переправились значительными силами по обе стороны Лисинской, а на следующее утро бросили отдельную танковую бригаду и целый моторизованный корпус (94-й) против 7-й полевой дивизии люфтваффе[84] под Обливской. Балк снова поднял усталую 11-ю танковую дивизию и повел ее на запад, чтобы справиться с самым серьезным из всех новых вклиниваний.

Но теперь уже было ясно, что всякая мысль о наступлении 48-го танкового корпуса для поддержки деблокирования Гота стала невозможной. Простой численный перевес у русских выдавливал оперативную группу Холлидта из Чирского выступа, и уже просматривалась его полная эвакуация.

Единственный лучик света пришел с дальнего восточного конца фронта. Утром 18 декабря Манштейн получил донесение от Гота, в котором говорилось, что 17-я танковая дивизия прибыла на рубеж и сосредоточивается на месте. Это означало, что 4-я танковая армия теперь имела три танковые дивизии с поддерживающими их элементами и была значительно сильнее, чем любая часть русских. Если бы ей удалось взломать кольцо окружения вокруг Сталинграда и освободить 11 дивизий 6-й армии, весь баланс сил мог еще если не перевернуться, то почти сровняться. Манштейн знал, что усилия русских на всех других фронтах сразу ослабнут, если они поверят, что их главная добыча ускользает у них из рук. Но наступать вместе с Готом, когда его собственный северо-восточный фланг разваливался по всей своей длине в 200 миль, было бы огромным риском. Причем таким, где вся ответственность ложилась бы целиком на него. Ни ОКХ, ни Гитлер, даже ни Паулюс не проявляли особого интереса к этому плану и не осознавали всю неотложность решения.

Но здесь и был камень преткновения: 4-я танковая армия в одиночку никак не могла пробиться прямо к руинам города. Паулюс также должен был взаимодействовать, сосредоточить всю массу своих 200 тысяч человек против одной точки внутреннего фронта окружения и прорваться в этом месте. Однако когда его просили сделать это или просили о его мнении, Паулюс уклонился от ответа.

В свете такого безответственного отношения 18 декабря Манштейн обратился непосредственно к Цейцлеру в ОКХ, прося, чтобы он «предпринял немедленные шаги для обеспечения прорыва 6-й армии навстречу 4-й танковой армии». В этот же вечер начальник разведки группы армий «Дон», майор Айсман, был направлен в котел, чтобы передать мнение Манштейна о том, как должна быть проведена эта операция.

Не требуется особого воображения, чтобы представить то драматическое напряжение, которое сопутствовало этому путешествию. Айсман был одним из последних посланцев, проникших через кольцо окружения, пока еще сохранялась надежда на спасение. Ночью он приехал из Новочеркасска в Морозовск и вылетел с аэродрома на «физелер шторхе» за час до рассвета.

Айсман приземлился в Гумраке в 7:50 утра 19 декабря, и его немедленно отвезли в штаб к Паулюсу. Кроме Паулюса и его начальника штаба Шмидта, присутствовали командиры двух корпусов, начальник оперативного отдела и генерал-квартирмейстер 6-й армии. Айсман изложил взгляды Манштейна со всей силой убеждения, но Паулюс ограничился высказыванием, что он «не остался глух». Затем Паулюс подчеркнул «масштаб трудностей и риска, заключавшихся в плане, который ему представили». Через несколько мгновений на сцену выступили начальник оперативного отдела и генерал-квартирмейстер, и каждый произнес свои реплики, по сути повторив слова своего шефа. Но в конце, когда дело дошло до высказывания личных мнений, каждый заявил: «…B создавшихся обстоятельствах совершенно необходимо попытаться совершить прорыв как можно скорее, и он осуществим».

Однако последнее слово было за начальником штаба Паулюса, генерал-майором Артуром Шмидтом. Он был убежденным нацистом и человеком сильного характера. Несомненно, что он оказывал большое влияние на Паулюса, играя роль «совести партии», всегда стоявшей у него за плечом. «Как раз сейчас нельзя идти на прорыв, – сказал он Айсману. – Такое решение будет означать признание поражения. 6-я армия все еще будет на своих позициях на Пасху. Все, что вы там должны делать, это лучше снабжать ее».

Совещание тянулось весь день. Стены помещения то и дело вздрагивали от обстрела. Подали очень плохой обед. Своим мрачным и недовольным слушателям Айсман пытался доказать, что прорыв необходим «с точки зрения операции в целом». Что касается снабжения по воздуху, то, «…хотя группа армий делает все, что в ее силах, на нее нельзя возлагать вину, если погода фактически обрывает воздушное сообщение, а достать транспортные машины, как фокусник из шляпы, она не может». Паулюс не поддавался убеждениям. Скорее даже в течение дня он становился все более непоколебимым, потому что, в конце концов, он отпустил Айсмана, сказав, что прорыв является «полной невозможностью» и что в любом случае сдача Сталинграда запрещена приказом фюрера.

Прежде чем вернулся Айсман, 19 декабря Манштейн получил сообщение о том, что Гот форсировал Аксай и проник вглубь до реки Мышкова. Когда же его начальник разведки сказал ему об отказе Паулюса взаимодействовать, Манштейн вначале подумал о том, чтобы снять его и Шмидта и заменить их или людьми из своего штаба, или назначить на их места его командиров корпусов. Но времени было очень мало, и он не сделал этого, зная, насколько мала вероятность утверждения такого назначения в ОКХ, а тем более Гитлером.

В тот же день в 14:35 Манштейн передал Цейцлеру по буквопечатающему аппарату сообщение: «Я считаю сейчас, что прорыв на юго-запад является последним возможным средством сохранения по крайней мере основной массы войск и все еще подвижных элементов 6-й армии». Он прождал до шести вечера, а затем, все еще не получив ответа, сообщил по буквопечатающему аппарату непосредственно Паулюсу: «6-я армия должна начать атаку «Зимняя буря» как можно скорее» и «Необходимо, чтобы операция «Удар грома» последовала немедленно за атакой «Зимней бури».

В последующие сутки Паулюс несколько раз сносился с Новочеркасском по ВЧ. Вначале он сказал, что перегруппировка для атаки потребует не менее шести дней; затем, что сама эта перегруппировка повлечет серьезный, возможно, совершенно неоправданный риск в северном и западном секторах фронта. Затем снова, что «…общая ослабленность войск и уменьшенная подвижность частей после забоя лошадей на мясо делают крайне невероятным успех такого трудного и рискованного шага, особенно совершаемого в условиях сильного холода».

Наконец, когда все его возражения были сначала терпеливо, потом твердо и резко отметены, Паулюс выложил свою козырную карту. Невозможно выполнить продвижение в предписанные приказом сроки, заявил он, так как он не сможет покрыть расстояние в 30 миль, поскольку бензина у него хватит только на 20. (Однако в реальности горючего всегда бывает больше, чем в отчетах, и, по собственному признанию Паулюса, он мог бы пройти это расстояние, взяв с собой на 30 процентов машин меньше. Самый факт, что подобное возражение могло быть выставлено в качестве весомого в момент такого кризиса, показывает, что Паулюс на самом деле не намеревался двигаться с места.)

Тем временем положение на других шахматных досках в игре Манштейна все более ухудшалось. Отход оперативной группировки Холлидта все ускорялся и грозил в течение нескольких дней обнажить аэродромы, с которых осуществлялось снабжение окруженных войск. Гот также докладывал о внезапном усилении сопротивления. В русской 51-й армии, сражавшейся против него, был идентифицирован новый русский танковый корпус (13-й) вместе со стрелковой дивизией и отдельной танковой бригадой.

Во второй половине 21 декабря Манштейн говорил по прямой телефонной линии с Растенбургом, в последней попытке убеждая Гитлера, что 6-я армия должна свертывать лагерь и пробиваться на юг, но безуспешно. «Я не могу понять, о чем вы говорите, – сказал Гитлер. – У Паулюса бензина хватит на 15, самое большее 20 миль. Он сам говорит, что теперь не может вырваться».

Следовательно, начинался тупик сталинградской проблемы. Все старания Манштейна оказались ненужными, и теперь весь риск обрушивался на его голову. Его лучшие танковые силы остались стоять наготове далеко в степях, на восточной оконечности фронта, обремененные громадным и уязвимым обозом со снабжением. Пехота была почти полностью разбита – чуть ли не четверть миллиона человек. И вдоль всего его северо-восточного фланга, на протяжении почти 200 миль, группа армий «Дон» в беспорядке отступала. Этот момент стал для германского оружия самым тяжелым временем с начала Восточной кампании.

Часть третья

«ЦИТАДЕЛЬ»

Г у д е р и а н. Мой фюрер, почему вы вообще хотите вести наступление на Востоке в этом году?

Г и т л е р. Как только я думаю об этом наступлении, мне становится тошно. Мы находимся в положении человека, схватившего волка за уши и боящегося отпустить его.

Меллентин, 14 мая 1943 года

Глава 15

КРИЗИС И ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Первые дни 1943 года – как и в 1942-м – застали германскую армию в тяжелом положении. Но в ту первую зиму бедствия были обусловлены в основном случайностями и просчетами. В 1943 году причины носили более серьезный, фундаментальный характер.

Фронт закрепился более чем на половину своей протяженности, около 600 миль. За 12 месяцев почти не изменилась линия фронта, идущая от замерзшей Балтики вокруг осадного кольца Ленинграда прямо на юг, к озеру Ильмень, и от него через хвойные леса прежнего Ржевского выступа к Орлу. Постоянные огневые позиции из бревен и земли укрывали солдат; железобетонные укрытия защищали орудия, обстрел которых покрывал обширные минные поля, заложенные весной и летом, пока земля была мягкой. Гарнизоны на этих позициях жили достаточно спокойно. Горючего было много, одежды достаточно, почту доставляли регулярно. Это напоминало положение на Западном фронте в Первую мировую войну, где-то между Сен-Мийелем и швейцарской границей. Самыми страшными врагами были ужасный холод и огромные отряды партизан, передвигавшиеся обычно верхом и появлявшиеся в ледяные ночи, чтобы совершить налет на отдельные расположения германских солдат глубоко в тылу. На самом фронте часто бывало спокойно по несколько дней подряд. Немцы использовали это для отдыха своих измотанных дивизий, русские – как учебные полигоны для новых дивизий.

Кампанию было решено начать к югу, где три великие реки Украины направляются к Черному морю. Здесь 6 месяцев назад немцы развернули цвет своей армии, которая теперь находилась в отступлении. В момент своего высшего подъема она не смогла решить исход войны. Как могла она, слабея с каждым днем, избежать уничтожения?

Для Манштейна, рассматривавшего эту проблему на первой неделе января 1943 года, не было ни грана утешения. Силы, за которые он нес ответственность, были разбиты на три отдельные группы, и каждая была слишком занята собственными бедами, чтобы оказывать друг другу взаимную поддержку. При отсутствии Паулюса германские силы на юге России стали вдвое меньше. В самом лучшем случае еще несколько недель 6-я армия могла бы отвлекать на себя силы русских, хотя и с уменьшающейся эффективностью. Юго-восточнее, в глубине района Кавказа, все еще медлила группа армий «А», вне сферы прямого командования Манштейна и крайне чувствительная к угрозе окружения русскими. Собственные части Манштейна, в группе армий «Дон», получили такую трепку с ноября, что их трудно было узнать. Корпуса и дивизии утратили свою идентичность; подбитые танки, остатки противовоздушных сил и люфтваффе стягивались вокруг нескольких энергичных командиров – Холлидта, Мита, Фреттер-Пико, давших свои имена группам, отвечавшим за участки фронта длиной до 100 миль.

Тем не менее слабость немцев была не так велика, как считали они и большинство союзных наблюдателей в это время. Повторились многие факторы, характерные для предшествующей зимы, – люди и машины износились в летних боях; зимнее оснащение было все еще недостаточным, по крайней мере для маневренной войны; стойкость и выносливость русского солдата снова недооценивались – но это были преходящие факторы. Армия русских теперь определенно стала сильнее германской. Но и русские унаследовали много слабостей от предшествовавшего периода. С начала войны они поставили под ружье два с половиной миллиона человек. Они потеряли свыше четырех миллионов подготовленных солдат. Жесткая стандартизация техники – два типа грузовиков, два – танков, три – артиллерийских орудий – позволила им поднять уровень производства, несмотря на потери двух третей производственных площадей. Но командиров, способных вести эту новую армию, страшно не хватало. Одни были слишком осторожны, другие слишком опрометчивы, и все пытались компенсировать отсутствие опыта слепым повиновением приказу свыше. В результате их тактическая гибкость и быстрота развития успеха были намного ниже немецкого стандарта. Только артиллерия, некоторая часть кавалерии и очень немного танковых бригад по-настоящему заслуживали наименования «гвардейская». Настоящей проблемой для Красной армии была необходимость перестроиться: перейти от оборонительного состояния, когда она одерживала победу только за счет стойкости, мужества и храбрости солдат, к более сложным структурам наступательных действий, где инициатива и подготовленность даже самых мелких частей могла иметь решающее значение.

В наступлении с левого берега Дона русские вернулись к методам, применявшимся прошлой зимой, – наступлению на широком фронте группами из смешанных родов войск, поддерживавшими постоянное давление ценой разбавления концентрации, которая могла бы обеспечить глубокое и узкое вклинивание. Пока Манштейн был вынужден держать свою армию как можно ближе к Сталинграду, русская тактика была эффективной. Но когда Паулюса оставили и немцы смогли использовать пространство в излучине Дона для маневра, стало возможным задерживать русское наступление ценой гораздо меньших потерь в людях и технике. Ирония событий заключалась в том, что сталинградский гарнизон сыграл свою главную роль в возвращении успеха действий своим товарищам, именно когда сами они отказались от всяких надежд на помощь. Ибо в январе Жуков преследовал немцев только вполсилы, будучи прикованным к Сталинграду. В конце осады в районе Сталинграда оставалось свыше половины советской пехоты и 30 процентов артиллерии.

Поэтому казалось, что Манштейн мог продолжать рисковать на своем левом фланге, стремясь добиться своей самой важной цели – высвободить группу армий «А» с Кавказа и передислоцировать свежие части, из которых она состояла. Наиболее сильной группировкой в группе армий «Дон» оставалась 4-я танковая армия Гота, несмотря на понесенные потери на Аксае. Манштейн решил оставить ее в боевом положении, разрешив Готу на свое усмотрение постепенно отходить в направлении Ростова, сохраняя открытым путь отхода для группы армий «А». Такая операция еще была возможна ввиду явного снижения энергии наступления русских и в расчете на способность Паулюса продержаться по крайней мере еще месяц.

Вскоре выяснилось, что есть и другие препятствия к такому ходу действий. Первым камнем преткновения оказался давно знакомый немецкий недостаток – двойственность и противоречия в иерархической цепи подчинения. Группой армий «А» с октября командовал Клейст. Номинально она имела такой же статус, что и группа армий «Дон». Оба получали свои приказы из ОКХ и между собой непосредственно не общались. Кроме того, такая группировка, как 6-я армия, была предметом особого внимания со стороны Гитлера, и поэтому она получала отдельные (и иногда противоречивые) приказы прямо из ОКВ.

В это время Гитлер не предусматривал полного отвода войск с Кавказа – он думал только о сокращении линии фронта с оставлением плацдарма, с которого можно будет в дальнейшем начать операцию против русских нефтяных месторождений. Он считал, что важно удерживать Новороссийск, тем самым оставив для русского Черноморского флота только один порт (Батуми), так что даже в случае падения Ростова Клейста все равно можно было бы снабжать через пролив из Крыма, и что присутствие немецких войск на Кубани, а также в Керчи закупорит Азовское море. Аргумент Гитлера касался стратегического уровня. В начале кампании он говорил: «Если мы не захватим нефтяные запасы на Кавказе к осени, тогда я встану перед фактом, что мы не можем выиграть эту войну». Проектируемый пладцарм давал ему шанс еще одного броска к месторождениям нефти, если главный фронт стабилизируется, а в оборонительном аспекте Кубань защищала Крым, который, в свою очередь, защищал единственный источник природной нефти для рейха – румынские месторождения в Плоешти.

В отличие от Гитлера Манштейн и Клейст смотрели на вещи с более узкой (если не сказать, личной) точки зрения. Манштейну не нужен был Клейст, его штаб и вся его отдельная командная структура. Ему нужны были свежие укомплектованные дивизии Клейста – особенно его 1-я танковая армия, – и он хотел получить их под свой контроль. Клейст, вполне естественно, не хотел, чтобы их забирали. Он не желал видеть, как его непобежденная армия превращается по размеру и численности в какой-то придаток. В результате, хотя подчинение группы армий «А» Манштейну находилось «на рассмотрении в ОКХ некоторое время», об этой идее не говорили ничего нового[85].

Результатом этого четырехстороннего расхождения во мнениях – между Манштейном, ОКХ, Гитлером и Клейстом – явилось то, что никакого положительного приказа по этому поводу не было направлено в группу армий «А».

Уже было показано, как эти задержки влияли на ударную мощь деблокирующей группировки Гота в декабре. В то время это был вопрос передислокации двух дивизий; в январе же, когда речь шла о будущей судьбе группы армий, инерция стала прямо-таки свинцовой. Штаб группы армий утверждал, что будет необходим «значительный период отсрочки», если намечается полномасштабная эвакуация. Необходимо будет вытащить орудия из окопов, организовать смены, упаковать и отправить запасы, привезти лошадей к линии фронта, перевезти раненых из госпиталей… Потом, куда должна будет двигаться группа армий – на запад или северо-запад? Или ей предстояло разделиться? Займет ли она промежуточные позиции на пути, и если да – то какие? Будут ли позиции и сроки четко расписаны? Должна ли она будет остановиться на рубеже Кумы? При отсутствии приказов она остановится на Кумском рубеже. Для того чтобы достигнуть Кумского рубежа, группе армий потребуется 25 дней, так как «в интересах вывоза всей техники» отход будет осуществляться «сектор за сектором».

Когда Манштейну наконец удалось получить одну дивизию (СС «Викинг») и передать ее Готу, ему пришлось для передислокации обеспечить ее своим горючим. Штаб 1-й танковой армии тоже выставлял причиной длительных задержек со сменой 16-й моторизованной дивизии в Элисте ту же нехватку топлива. Клейст предъявлял невозможные требования к железной дороге, утверждая, что для передислокации своих войск обратно к Дону ему потребуется 155 эшелонов и что, когда это будет сделано, нужно будет еще 88 эшелонов, чтобы обеспечить снабжение Кубанского плацдарма. 18 января Манштейн, угрожавший подать в отставку десятью днями ранее, все еще ворчал: «Будет ли 1-я танковая армия отведена к Ростову или на Кубань, неизвестно». К этому моменту потратили столько времени, что стало уже поздно передислоцировать пехоту – кроме как через Керченский пролив – и пришлось также оставить очень хорошую дивизию из 1-й танковой армии, 50-ю (Горную). В последний день января 13-ю танковую дивизию, которую так ждали в Ростове вымотанные в боях соединения Гота, снова причислили к группе армий «А», повернули и направили обратно на Кубань. В результате этого оказалось, что на крайнем южном конце Восточного фронта находятся почти 250 тысяч человек (свыше 400 тысяч, если включить союзников), которые были боеспособны, хорошо оснащены, но практически иммобилизованы.

Группа армий «А» была оставлена в покое, в ее район включили Крым, а также Кубань, а Клейста сделали фельдмаршалом «за его заслуги в проведении отхода»[86].

Гот умело и гибко вел бои, хотя его танки были в полностью изношенном состоянии от постоянных маршей и контрмаршей. Тем не менее, хотя это никоим образом не должно умалить искусство Гота и выносливость его солдат, главная нагрузка на протяжении всего января лежала на плечах осажденных дивизий 6-й армии Паулюса. Это всегда следует помнить, когда выдвигают аргумент «бесцельного жертвоприношения» под Сталинградом.

После провала попытки деблокирования на Рождество Жуков ускорил темпы передислокации танковых и механизированных сил от кольца окружения Сталинграда, но продолжал удерживать там почти полмиллиона человек. А его силы, развернутые между Доном и Салом в направлении на Ростов, совсем не были такими мощными, как думали немцы. Только 2-я гвардейская армия была хорошо сбалансирована и имела танки и бригады самоходной артиллерии; из пехотных корпусов четыре были очень сильно потрепаны в боях на Аксае; оба свежих стрелковых корпуса, 51-й и 28-й, не имели достаточной мобильности, чтобы поспевать за своей добычей в условиях открытой местности.

Настоящий момент кризиса наступил 8 января, когда русские предъявили требование о капитуляции 6-й армии. Но оно было отклонено. Обращение было подписано Рокоссовским и Вороновым и обещало «почетную сдачу… достаточные нормы питания… заботу о раненых… офицерам оставляется личное оружие… репатриация после войны в Германию или любую другую страну».

Гитлер все еще находился в ежедневном контакте с Паулюсом по коротковолновой связи, и командующий армией даже не думал о капитуляции, не имея на то разрешения фюрера. Нет доказательств и того, что за исключением крайне малой доли рядовых кто-либо серьезно думал о принятии предложения русских. «У нас мало веры обещаниям русских», «Что угодно, только не Сибирь», «Мы все слишком хорошо знаем Ивана – нельзя знать, что он сделает после своих обещаний». Такой была типичная реакция, хотя к этому времени осажденная армия переносила такие страдания, которые заставили бы любого командира-союзника сдаться чисто из гуманных соображений. Некоторые германские источники даже приписывают 6-й армии более альтруистические мотивы: «…Мы окружены тремя русскими армиями, которые высвободятся для других операций, если мы капитулируем…» И всегда оставалась надежда – ибо человек должен надеяться, как бы плохо ни было, – что их освободят из окружения.

До 10 января русские не начинали серьезной атаки против внутреннего кольца обороны Паулюса, а ограничивались ведением беспокоящего огня со стороны своей неизмеримо более сильной артиллерии и вели местные операции с целью подготовки путей для заключительного штурма. На протяжении декабря и первой недели января условия в кольце окружения становились все хуже и хуже.

Ежедневно каждому бойцу выдавалось 20–30 патронов с приказом использовать их только для отражения атаки. Рацион, состоявший из хлеба, был уменьшен до 120, а затем и до 70 граммов – только ломтик! Воду получали из растаявшего снега. Мяса не было – всех лошадей съели на Рождество.

Минимальная потребность 6-й армии во всех видах довольствия составляла 550 тонн. Полет туда и обратно с аэродромов в Тацинской и Морозовске занимал три часа летного времени, не считая погрузки и разгрузки.

Таким образом, с наиболее вероятным одним вылетом в день это означало, что каждый день должны работать 225 самолетов Ю-52. На самом деле за один раз никогда не бывало более 80 «юнкерсов» с грузами. Их усилия дополнялись двумя эскадрильями «хейнкелей III» (способных перевозить только по 1,5 тонн). Самое большое количество грузов, доставленное в Сталинград в течение суток, было 180 тонн, 14 декабря. После Рождества, когда Тацинская и Морозовск были захвачены русскими, в среднем за ночь доставляли около 60 тонн.

Бензина вообще не выдавали. Вплоть до самого конца его скудные запасы береглись для прорыва, и танки и самоходная артиллерия армии были вкопаны в постоянные огневые позиции в мерзлом щебне. Люди слишком ослабли, чтобы выкапывать новые огневые окопы или ходы сообщения. Если их вытесняли со старых позиций, они просто ложились на землю за нагроможденными снежными «парапетами», оцепеневшие от холода и неизбежности смерти. Получить ранение было иногда удачей, гораздо чаще это было страшной бедой – среди товарищей, слишком истощенных, чтобы поднять человека на носилки, и где у медиков не было других анестезирующих средств, кроме специально вызванного обморожения.

Пока взлетно-посадочная полоса в Питомнике была еще пригодна, некоторых тяжелораненых вывозили оттуда обратными рейсами. Однако со временем все меньше и меньше летчиков решались на риск приземления на изрытой взрывами полосе. «Хейнкели», со своими более слабыми шасси, сбрасывали грузы на сниженной высоте. Многие «юнкерсы» потерпели аварии при посадке или были уничтожены артиллерийским огнем русских.

«В самолете нас было около 30 человек, большей частью раненных. Были и другие – тот сорт людей, которые всегда ухитряются выпутаться из всех трудностей, используя свою сообразительность. Самолет начал катиться по земле со все возрастающей скоростью, в тучах снега, поднятого пропеллерами. То одно, то другое колесо под нами с грохотом проваливалось в воронку. Вдруг, к нашему ужасу, двигатели выключились, и мы услышали, как самолет стал тормозить. Летчик развернулся и зарулил назад. Появился лейтенант люфтваффе и сказал, что мы не сможем подняться из-за малого разбега и поэтому нужно убавить нагрузку на 2 тысячи килограммов… двадцати пассажирам придется выйти. Поднялся страшный шум, кричали все разом: один кричал, что улетает по приказу штаба армии, другой, из СС, что у него важные партийные документы; многие кричали о своих семьях, что у них дети и так далее. Только лежавшие на носилках молчали, но на лицах у них был написан ужас…»

Иногда раненым приходилось ждать эвакуации днями, сбившись вокруг печек в фанерных сараях по краям аэродрома или в «безопасности» открытых траншей, где они замерзали до смерти за ночь. Нехватка горючего и транспорта означала для многих, что они вообще никогда не попадут в Питомник. Тогда вид самолета, отправлявшегося назад пустым, становился непреодолимым искушением, и бывали попытки силой занять самолет. 1 января 1943 года было принято решение, что никому не разрешается подниматься на борт самолета ни под какими предлогами – даже для разгрузки или наземного обслуживания – без письменного разрешения начальника штаба 6-й армии. Это привело к дополнительным задержкам, особенно для тяжелораненых. Многих расстреливали на месте, когда они пытались силой забраться в самолет, и их трупы оставались лежать в снегу. Было по крайней мере два случая, когда солдаты, в отчаянии зацепившиеся за шасси или хвостовое колесо, были подняты в воздух; через несколько минут они падали и разбивались.

Другие находили более изощренные способы попасть обратно в Германию.

«Я привез ящик с медицинскими принадлежностями на передовой перевязочный пункт в Дмитриевке. Это был склад, в крыше которого зияли дыры, пробитые артиллерийским огнем. Он был до предела забит ранеными, многие из которых находились в тяжелом состоянии, умирающие лежали вместе с мертвыми, крича и громко молясь… Санитар сказал, что их собираются вывезти на самолете… В этот момент раздался залп «катюши» и послышались крики новых раненых. Я ушел в ту часть здания, где было тихо. Там лежали люди настолько тяжело раненные, что были без сознания, а некоторые из них скончались. Я снял одного из мертвецов с носилок. Потом три раза прострелил себе левую ногу и лег. Я потерял сознание… было темно, и боль была ужасная… Я повторял себе: «Еще час, несколько часов, и потом буду в воздухе». Прошло два дня, и кровь вокруг моей ноги замерзла, но я не осмеливался позвать на помощь… двое около меня умерли. Затем – утро радости! Они начали грузить нас…»

Но радость капрала оказалась преждевременной. Раненых забирали в головное отделение эвакуационного пункта для осмотра и выдачи разрешений на эвакуацию. Там врач обнаружил пороховые ожоги на ноге и решил, что это преднамеренное увечье – преступление, караемое смертью на Восточном фронте. Капрал пролежал еще две недели в подвалах ГУМа в Сталинграде, прежде чем попал в плен и русские спасли ему жизнь, ампутировав ногу до бедра.

Получив отказ на свой ультиматум сдаться, 10 января русские начали наступление всеми силами. На протяжении всей ночи их артиллерия разбивала внутреннее кольцо 6-й армии, а на рассвете начались его прорывы.

Должно быть, большинство немецких солдат в этом аду разделяли сравнение полковника Зелле: «На нас опускается могильная плита». Но пошел слух, что после того, как Паулюс отклонил условия капитуляции, Жуков отдал приказ пленных не брать, и многие подразделения сражались буквально до последнего патрона и затем совершали самоубийство. (Самоубийства становились так часты в последний период, что Паулюсу в специальном приказе пришлось объявить их «недостойными».)

Главный удар русских был направлен против западной оконечности позиции 6-й армии, у Мариновского носа, где у защитников почти не было прикрытия. На второй день русские отрезали от периметра 5 миль. 29-я моторизованная дивизия, которая была головным элементом танковой группы Гудериана при наступлении в Белоруссии летом 1941 года, одно из лучших соединений германской армии, была окончательно уничтожена. В течение двух суток 6-я армия отступала, пока не была загнана назад, на замерзшее русло Россошки. После этого русское давление ослабло. Невероятно, но Паулюс пережил эту бурю, а его армия истратила последние резервы своей энергии. Рухнула надежда на помощь. Части сражались и умирали, где стояли. Подвальным «госпиталям» приходилось отказывать в приеме раненых, и многие из них просили своих товарищей пристрелить их на месте. На второй день русские захватили аэродром в Питомнике, и после этого снабжение доставляли только ночью, сбрасывая его с самолетов, хотя легким машинам еще можно было садиться в Гумраке на разбитой взлетно-посадочной полосе в нескольких ярдах от штаба Паулюса.

Когда 16 января русские возобновили атаку, они добились успеха, все еще используя тактику оттеснения немцев с трех сторон к железному барьеру 62-й армии Чуйкова, стоявшей в руинах самого города. 23 января они захватили взлетно-посадочную полосу Гумрака, и у немцев оборвался последний контакт с внешним миром. Сражение тянулось еще неделю – теперь снова в городе, в разрушенных зданиях и подземных катакомбах, где шли сентябрьские бои, на «Красном Октябре» и Мамаевом кургане. Затем, 30 января, южный очаг рухнул, и Паулюс был взят в плен. Остаток 6-й армии сдался двумя днями позднее.

Ночью русские опубликовали специальное коммюнике, в котором сообщалось о капитуляции и приводились имена всех старших офицеров (включая Паулюса), взятых в плен. В полдень 1 февраля было созвано специальное совещание у фюрера. Гитлер был не в ударе. Он говорил бессвязно, повторяясь. Все совещание проходило в какой-то атмосфере фантазии, которую не рассеяло ни раболепие Цейцлера, ни его одобрение идеи о том, что офицеры Генерального штаба должны совершать самоубийство, но не попадать в плен[87].

«Г и т л е р. Они сдались там формально и абсолютно. Иначе бы они сомкнули ряды, образовали бы очаг сопротивления и застрелились последней пулей. Когда подумаешь, что женщина имеет гордость уйти, запереться и застрелиться без промедления, потому что она услышала несколько оскорбительных замечаний, тогда я не могу иметь уважения к солдату, который боится этого и предпочитает стать пленным. Я только могу сказать: я понимаю такой случай, как с генералом Жиро, – мы подходим, он выходит из машины, и его хватают. Но…

Ц е й ц л е р. Я тоже не могу этого понять. Я все еще думаю, что, может быть, это неправда; может быть, он лежит там, тяжело раненный.

Г и т л е р. Нет, это правда – их привезут в Москву, прямо в ГПУ, и они выпалят там приказ северному очагу, чтобы тоже сдавались. Этот Шмидт[88] подпишет что угодно. Человек, у которого не хватает мужества встать на дорогу, которую приходится выбрать когда-нибудь каждому, не имеет сил противостоять таким вещам. Он будет испытывать муки в душе. В Германии обращали слишком много внимания на развитие интеллекта, и не достаточно на силу характера…

Ц е й ц л е р. Нельзя понять такой тип людей.

Г и т л е р. Не говорите. Я видел письмо – оно было адресовано Белову. Я мог показать его вам. Офицер в Сталинграде писал: «Я пришел к следующим заключениям относительно этих людей: Паулюс – знак вопроса; Зейдлитц – должен быть расстрелян; Шмидт – должен быть расстрелян…

Ц е й ц л е р. Я тоже слышал плохие мнения о Зейдлитце.

Г и т л е р… А под этим: «Хубе – вот это человек». Конечно, скажут, что было бы лучше оставить там Хубе и вывезти других. Но так как цена людей не нематериальна и так как нам нужны люди для всей войны, я определенно считаю, что было правильно вывезти оттуда Хубе. В мирное время в Германии около 18 или 20 тысяч человек в год предпочитали совершить самоубийство, даже не находясь в таком положении. Здесь человек, который видит, как 50–60 тысяч его солдат умирают, храбро защищаясь до конца. Как он сам может сдаться большевикам? О, это…

Ц е й ц л е р. Это что-то, чего вообще нельзя понять.

Г и т л е р. Но у меня были сомнения до этого. Это был тот момент, когда я получил его донесение, в котором он спрашивал, что ему делать. Как он может даже спрашивать о такой вещи? Теперь что же? Каждый раз, как крепость осаждена и коменданту предлагают сдаться, он будет спрашивать: «А теперь мне что делать?»

Ц е й ц л е р. Этому нет оправдания. Если его нервы сдают, он должен убить себя.

Г и т л е р. Если нервы сдают, ничего не остается, как признать, что не справляешься с ситуацией, и застрелиться. Можно также сказать, что этот человек должен был бы застрелиться, как древние полководцы, которые бросались на свой меч, когда они видели, что их дело проиграно. Даже Вар дал своему рабу приказ: «Теперь убей меня».

Ц е й ц л е р. Я все еще думаю, что они могли это сделать и что русские только говорят, что взяли в плен их всех.

Г и т л е р. Нет.

Э н г е л ь[89]. Самое удивительное, если я могу так сказать, это то, что не объявили, был ли Паулюс тяжело ранен, когда его брали в плен. Завтра они могли бы сказать, что он умер от ран.

Г и т л е р. У вас есть точная информация о том, что он ранен? Сейчас случилась трагедия. Может быть, это предупреждение.

Э н г е л ь. Имена генералов могут быть искажены.

Г и т л е р. В этой войне больше не будут присваиваться звания фельдмаршалов. Все это будет сделано только после завершения войны. Я не буду теперь считать своих цыплят, пока они еще не вылупились.

Ц е й ц л е р. Мы были так глубоко уверены, чем кончится это награждение, давшее ему последнее удовлетворение.

Г и т л е р. Мы должны были предположить, что оно окончится героически.

Ц е й ц л е р. Как можно вообразить что-нибудь другое?

Г и т л е р. Вместе с такими людьми в окружении как он мог заставить себя действовать по-другому? Если такие вещи случаются, я в самом деле должен сказать, что любой солдат, который рискует жизнью снова и снова, – идиот. Ну, если подавлен рядовой, я могу понять это.

Ц е й ц л е р. Для командира это гораздо легче. На него смотрят все. Ему легко застрелиться. Для простого солдата это трудно.

Г и т л е р. Меня это так сильно огорчает, потому что героизм стольких солдат сводится к нулю одним-единственным бесхарактерным, слабовольным человеком. Вы представьте, его привезут в Москву, и представьте эту мышеловку там. Там он подпишет что угодно. Он будет признаваться, писать прокламации – увидите. Теперь они покатятся вниз в своем духовном банкротстве до самого дна. Можно только сказать, что дурной поступок порождает новые беды. У солдат самым главным является характер, и если мы не можем воспитать его, тогда мы просто плодим чисто интеллектуальных акробатов и спиритуальных атлетов, мы никогда не получим расу, которая может выдерживать тяжелые удары судьбы. Это является решающим.

(Цейцлер рассказывает анекдот, цель которого принизить значение подготовки Генерального штаба.)

Г и т л е р. Да, нужно брать смелых, отважных людей, которые хотят жертвовать своей жизнью, как каждый солдат. Что такое жизнь? Жизнь – это нация. Индивидуальное все равно должно умирать. За пределами индивидуальной жизни есть нация. Но как может кто-либо бояться этого момента смерти, которой он может освободить себя от своего несчастья, если его долг не приковывает его к этой юдоли слез? Ну вот видите!

(Далее следует обсуждение, каково будет официальное отношение к сдаче 6-й армии. Цейцлер уходит. Входят Х р и с т и а н, Б у л е, Е ш о н н е к и К е й т е л ь. После чтения оперативных сводок из Африки и с Балкан снова возвращаются к теме Сталинграда.)

Й о д л ь. Что касается русского коммюнике, сейчас мы проверяем, не найдутся ли в нем какие-нибудь ошибки. Потому что одна ошибка – например, фамилия генерала, которого там не могло быть, – докажет, что все ими опубликованное взято из списка, который они где-нибудь захватили.

Г и т л е р. Они говорят, что они захватили Паулюса, а также Шмидта и Зейдлитца.

Й о д л ь. Я не уверен насчет Зейдлитца. Это не совсем ясно. Он может находиться в северном котле. Мы проверяем по радиосвязи, какие генералы находятся в северном котле.

Г и т л е р. Конечно, он был с Паулюсом. Я вам кое-что скажу. Я не могу понять, как человек вроде Паулюса не предпочтет пойти на смерть. Героизм так многих десятков тысяч солдат, офицеров, генералов сводится к нулю таким человеком, у которого не хватает характера сделать то, что сделала слабая женщина.

Й о д л ь. Но я не уверен, что это верно…

Г и т л е р. Тот человек и его жена были вместе. Потом он заболел и умер. Женщина написала мне письмо и просила позаботиться о детях. Она увидела, что не может продолжать жить, несмотря на детей. Потом она застрелилась. Вот что сделала женщина. У нее были силы – а у солдат нет сил. Увидите, не пройдет и недели, как Зейдлитц, и Шмидт, и даже Паулюс будут выступать по радио[90]. Их посадят на Лубянку, и там их будут есть крысы. Как можно быть таким трусливым? Я не понимаю этого.

Й о д л ь. У меня еще есть сомнения.

Г и т л е р. Извините, но у меня нет.

(Следует бормотание относительно выдвижения Паулюса, схожее с тем, что ранее говорилось Цейцлеру.)

Г и т л е р. Я вообще этого не понимаю. Стольким людям приходится умирать, а затем человек вроде Паулюса пятнает в последнюю минуту героизм стольких солдат. Он мог бы освободиться от горя и вознестись в вечность и бессмертие для нации, но он предпочитает ехать в Москву. Что это за выбор? Это просто бессмысленно – это трагично, что такой героизм так ужасно оплеван в последний момент.

Е ш о н н е к[91]. Я думаю, что, возможно, русские нарочно сообщили это. Они мастера на такие дела.

Г и т л е р. Через неделю они выступят по радио.

Е ш о н н е к. Русские даже смогут заставить кого-нибудь говорить вместо них.

Г и т л е р. Нет, они сами будут говорить по радио. Вы это услышите, и очень скоро. Они сами будут говорить по радио. Они будут просить тех, кто находится в котле, чтобы они сдались, и скажут совершенно отвратительные вещи о германской армии…»

На этом фрагмент кончается. Как очень часто в своих записанных разговорах, Гитлер выглядит примитивным, неглубоким и мстительным. Но это, конечно, не более чем дым, вырывающийся из трубы; что же творится там, внутри адской печи этого сатанического гения? Каковы были личные убеждения Гитлера, кипевшие в его мозгу ночами в темноте спальни? Что он думал о состоянии военных дел и о перспективе рейха? Последний шанс одержать полную победу исчез. Знаменитая «воля», к мистике которой он в прошлом призывал с переменным успехом и которую ему придется навязывать с маниакальным жаром теперь, когда близко маячило поражение, уже мало что стоила. На сцену должны были выйти трезвые расчеты. Время нужно было для создания нового оружия, дипломатия – для того чтобы использовать, говоря по-шахматному, пат, которого можно будет добиться с помощью нового оружия. Теперь, когда он видел, как стягиваются границы его завоеваний в Африке и на Востоке, он был готов на недолгое время позволить своим генералам отдавать пространство, выигрывая время. В разговоре с Йодлем в это время он сказал:

«Пространство – это один из важнейших военных факторов. Вы можете вести военные операции, только если вы имеете пространство… В этом было несчастье французов. В непрерывном наступлении в прошлом году мы заняли больше территории, чем во всем нашем западном наступлении. С Францией было покончено за шесть недель, но на этом огромном пространстве можно держаться и держаться. Если бы мы пережили кризис, подобный этому, на старой германской границе по Одеру – Варте, с Германией было бы кончено. Здесь, на Востоке, мы можем амортизировать этот удар. Здесь у нас такое поле боя, на котором есть место для стратегических операций».

Эти «стратегические операции» Гитлер теперь собирался поручить, почти не вмешиваясь, своим профессиональным военным советникам. И, начав достаточно хорошо, они привели германскую армию, еще только в середине кампании, к третьему очень тяжелому поражению.

6 февраля личный самолет Гитлера «кондор» приземлился на аэродроме в Сталино. Фюрер вызвал Манштейна на совещание в «Волчьем логове». Штаб группы армий обосновался здесь только пять дней назад, и за это время Манштейн выправлял свою линию фронта, почти махнув рукой на прежние диктаты жесткой обороны, которые все еще оставались (теоретически) обязательными. Чтобы нейтрализовать нерешительность ОКХ и привычку Гитлера не отвечать на просьбы, Манштейн взял за правило посылать рапорт о том, что в связи с непоступлением директивы из ОКХ к указанному времени или дате (в зависимости от предмета сообщения) группа армий будет действовать по своему усмотрению. И более того, это «усмотрение» обеспечивало подвижную оборону. Россошь, Кантемировку, Миллерово – все пришлось оставить по мере того, как северный конец германской линии фронта оттягивался назад к Донцу.

Манштейн отправил еще один меморандум в ОКХ, «требуя» немедленного разрешения на отход к Миусу, приложив к нему еще ряд второстепенных пунктов. Среди них щедро составленный список необходимого довольствия, предложение о дальнейших пополнениях за счет бездействующего Клюге вплоть до едва завуалированного сарказма по поводу перспектив корпуса СС в контрнаступлении, которое ОКХ планировало для него.

Вполне понятно, что Манштейн не ожидал ничего хорошего от приема в «Волчьем логове», который мог определяться всей гаммой – от ледяного до истерически оскорбительного. Но Гитлер проявил свою неотразимость. Он начал почти с откровенного раскаяния. Ответственность за трагический конец 6-й армии, сказал он Манштейну, лежит только на нем. Манштейн писал:

«…У меня создалось впечатление, что он глубоко переживает эту трагедию, и не только потому, что она означала явный провал его собственного руководства, но и потому, что он глубоко опечален, чисто в личном смысле, судьбой солдат, которые, веря ему, сражались до последнего с такой храбростью и преданностью долгу»[92].

Затем они оба долго обсуждали целесообразность отхода из восточной части Донецкого бассейна. Конечно, Гитлер был против этого. В течение всей беседы Гитлер был учтив и отзывчив. Он не обиделся на сделанную Манштейном оценку способностей корпуса СС, согласился, что применение полевых дивизий люфтваффе привело к «фиаско», и, наконец, дал разрешение на отход к Миусу.

Ободренный подобной атмосферой, Манштейн поднял самую деликатную из всех тем – Верховное командование. Не было бы сейчас крайне своевременным, спросил он Гитлера, обеспечить «единство командования»: назначить начальника штаба, которому он должен полностью доверять, – такого человека, который будет облечен «соответствующей властью и ответственностью»? Новое настроение Гитлера позволило ему спокойно выслушать и эти предложения. У него были «разочарования», объяснил Гитлер. Бломберг, а потом Браухич – оба в моменты кризиса не были на высоте. Есть ответственность, которую нельзя перекладывать на других. Далее, он уже назначил Геринга своим преемником; конечно, Манштейн не думает, что рейхсмаршал был бы подходящей фигурой на посту начальника штаба. Тем не менее было бы неуместным, если бы рейхсмаршалу пришлось теперь подчиняться человеку, происходящему из рядов профессиональных беспартийных военных.

Манштейн не мог не согласиться, и, по-видимому, оба расстались с чувством взаимного доверия. Если «интуиция» фюрера в военных делах иной раз заводила его в некоторые трудности, нельзя отрицать, что он продолжал проявлять мастерское умение манипулировать своими подчиненными.

Удовлетворив все требования и пожелания Манштейна, Гитлер приступил к следующей стадии реформ для германской армии. Он решил радикально преобразовать танковые войска – в том, что касалось их состава и вооружения. В начале февраля личный адъютант Гитлера Шмундт пустился в предварительные переговоры с Гудерианом, начав с вопроса: возьмется ли он за такую задачу?

Мерилом политической прозорливости Гудериана (далее мы увидим и другие примеры этого) явилось то, что он поставил ряд условий, оговаривавших его особые полномочия, а то, что Гитлер принял их, показывает, насколько он был обеспокоен. Но прежде, чем обсуждать начало этих особых отношений между ними, которым было суждено пережить немало кризисов, прежде чем они разорвались в последние часы гибели Германии, рассмотрим состояние и недавнюю историю германских танковых войск.

К началу 1943 года танковые войска были в очень плохом состоянии. Этот упадок объясняется неразберихой и нерешительностью со стороны квартирмейстерской службы и военной промышленности и неправильным оперативным использованием танков – с другой стороны. С точки зрения оснащения немцы все еще целиком полагались на танки моделей III и IV, первый из которых во всех отношениях, а второй во многих, были хуже русского Т-34[93]. Еще в ноябре 1941 года группа конструкторов ездила на фронт собирать данные об опыте борьбы с Т-34 и создать противовес техническому превосходству русских. Однако прошел весь 1942 год, а было сделано очень мало для воплощения их решений из-за бесконечного потока изменений, вносимых в спецификации и директивы по разработке новых конструкций и вариантов.

Одновременно с изучением этого вопроса было решено оснастить по одному батальону в каждой танковой дивизии сверхтяжелыми танками весом 60 тонн, и спецификации этой модели («тигр») уже были выставлены для тендера Хеншелю и Круппу (у последнего работал Порше). Но не было сделано никаких предложений по «многоцелевому» танку, кроме улучшения качеств пушек на обоих стандартных типах. Большинство офицеров, опрошенных комиссией, высказались за то, чтобы был скопирован Т-34 с небольшими модификациями – возможностью установки радиосвязи и мотора поворота башни. Ничего неожиданного не оказалось в том, что взыграло естественное тщеславие немецких конструкторов, заставившее их отвергнуть эту идею. Было потеряно несколько драгоценных месяцев, пока готовились новые планы, предложенные для тендера на этот раз фирмам «M.A.N.» и «Даймлер-Бенц». Группа специалистов из артиллерийско-технического управления фактически разработала две отдельные модели: одну для 45-тонного многоцелевого танка («пантера») и вторую для легкого разведывательного танка («леопард»). «Леопард» так и не вышел из стадии проекта, но его сооружение и испытания поглотили много времени в течение 1942 года.

Прослеживая разработку второго поколения «пантер», сразу замечаем ту же картину личных конфликтов, двойственной подчиненности и непродуманной координации, которая так характерна для всех сторон нацистской военной машины.

Первым среди гражданских лиц, занятых технической стороной дела, является Порше, который имел доступ к Гитлеру. Нельзя отрицать, что Порше был чем-то вроде гения. Он спроектировал спортивные гоночные автомобили серии S и SS «мерседес» в 1920-х годах, единственные (буквально) престижные германские машины той эры. Когда Гитлер дал ему полную свободу, лишь бы тот создал лучшую машину для получения гран-при в 1933 году, Порше представил 6-литровый «аутоунион» – самую мощную одноместную машину, когда-либо созданную до него или после. Ею могли управлять только три человека (и двое из них впоследствии погибли за ее рулем). Порше был оригинатором, создателем, но не аналитиком. Он мыслил концепциями, но не вникал в детали[94]. Именно это сделало его «инженером» по сердцу Гитлеру, когда фюрер предавался своим экспансивным, оторванным от реальности «застольным разговорам».

Что касается конструирования вооружения, то тут совсем другая история. В самом деле, уж лучше бы Гитлер проектировал его сам. Планы Порше относительно «тигра» были совершенно непрактичны, и артиллерийско-техническое управление отбросило их, даже несмотря на то, что они поступили из самого святилища Круппа. Но Порше был на приеме у Гитлера и убедил фюрера дать ему средства на создание сверхтяжелого танка втрое больше «тигра», весящего 180 тонн. Также было решено разрешить двум инженерам, Гроте и Хакеру, начать проектирование «сухопутного монитора» весом в одну тысячу тонн!

В это же время Гитлер испытывал давление артиллеристов, желавших ускорить создание самоходных «истребителей танков» (Jagdpanzer) и самоходных орудий поддержки пехоты (Stuermgeschuetze). Причины этого заключались в устарелости прицепных противотанковых пушек (и 37-мм, и 50-мм были бессильны против Т-34), а также в связи с вполне объяснимым опасением артиллеристов, что снятие их с вооружения урежет сферу их собственной власти.

Производство самоходных установок было легче и быстрее, чем танков, и Гитлер увидел в этом способ быстро повысить численность всех бронемашин. В этом его поощряли и артиллеристы, убедившие его в том, что разработка кумулятивных снарядов с их повышенной пробивной силой приведет к уменьшению ведущей роли танков. То, что Гитлер внял уговорам артиллеристов, дало двойной результат, и каждый оказал очень серьезное влияние на сражения 1943 года. Во-первых, Порше, быстро почуявший, куда ветер дует, пересмотрел свою конструкцию «тигра» и «продал» его Гитлеру. Новая модель (впоследствии ставшая известной как «фердинанд», а на фронте названная «элефант») имела вид гигантского противотанкового орудия с неподвижно установленной 100-мм пушкой L70. В сущности, она имела все недостатки «истребителя танков» – узкое поле обстрела, отсутствие другого вооружения, теснота размещения расчета – и всю сложность и высокую стоимость конструкции танка, включая 100-мм броню на днище. Но во всяком случае, Крупп получил контракт на них и произвел около 90 «фердинандов». Все они были введены в боевые действия в один и тот же день, и оказалось, что в современной войне было мало типов оружия, которым было бы суждено иметь такое неблагоприятное начало или оказать такое катастрофическое действие на главную операцию.

Тем временем «тигр» Хеншеля прошел стадию разработки. Их опытный батальон был применен в бою на Ленинградском фронте осенью 1942 года и оправдал ожидания, несмотря на неподходящую болотистую местность. В результате этой операции 88-мм пушка L71 была стандартизована в обеих версиях – Хеншеля и Круппа, так что конструкция Порше потеряла даже бумажное превосходство.

Вторым результатом влияния на Гитлера артиллерийской школы стало постепенное, но все усиливавшееся снижение количества танков в танковых дивизиях. С максимальных четырех танковых батальонов на дивизию во время битвы за Францию это количество снизилось до трех в начале «Барбароссы», а затем дошло только до двух, с третьим батальоном, составленным из двусмысленных «охотников за танками». Далее, количество танков в каждой танковой роте (в танковых войсках) снизилось с номинальных 22 до 17, а в некоторых случаях до 14. Отчасти это было связано со снятием с вооружения танков типа II, «железных гробов», отчасти с тем, что почти было невозможно добиться направления новых танков в старые соединения (их использовали для образования «свежих» дивизий), а частично и с нежеланием командиров на местах отправлять свои поврежденные танки в главные ремонтные мастерские в Германии: они предпочитали сами ремонтировать их кустарным способом в дивизионных гаражах, а это, в свою очередь, вело к слишком большому проценту танков, быстро выходивших из строя.

Конечным результатом было то, что танковые дивизии редко имели численность, превышавшую 100 танков, а чаще всего эта цифра составляла 70–80 машин. С точки зрения оценки огневой мощи эти уровни могли быть совсем не так уж плохи, если противотанковые батальоны действительно имели полную численность. Но разделение власти между танковыми войсками и артиллерией дало результат, какого и следовало было ожидать, и большинство самоходных противотанковых орудий редко попадало в собственно танковые дивизии, а больше использовалось для усиления моторизованной пехоты и боевых частей СС.

Германская военная промышленность даже в 1942 году не была четко и целеустремленно организована. Достаточно сказать, что до смерти Тодта и прихода на его место Шпеера «Даймлер-Бенц» все еще продолжал выпускать гражданские автомобили. Вся эта картина позволяет оценить, насколько запоздалым было назначение генерал-инспектора.

Гудериан не видел Гитлера с декабря 1941 года. Фюрер, два дня назад еле избегший встречи с русской кавалерией под Запорожьем, «казался сильно постаревшим… Его речь была неуверенной; левая рука дрожала». Но Гитлер был настроен на то, чтобы завоевать доверие Гудериана, как он ранее смог добиться этого с Манш-тейном. Генерал-полковник с удовлетворением отметил, что «на столе у него лежали мои книги» и что его встретили с тем же сокрушенным, почти просительным видом, который произвел такое впечатление на командующего группой армий «Юг». «Вы мне нужны, – сказал Гитлер Гудериану. – С 1941 года наши пути разошлись. В то время были различные недоразумения, о которых я сожалею». Далее Гитлер продолжал, что он «перечитал мои довоенные работы по танковым войскам и отметил, что я даже тогда правильно предсказал ход будущих событий».

За сладко прозвучавшими словами последовали еще более приятные сюрпризы. Ибо ему предоставили все полномочия, о которых просил Гудериан, едва только Шмундт заговорил на эту тему. Ведомство генерал-инспектора отнюдь не должно было подчиняться ОКХ, оно являлось самостоятельной службой, не отвечавшей ни перед управлением боевой подготовки (как требовала бы обычная военная практика), ни подчинявшейся даже начальнику Генерального штаба сухопутных сил (как диктовалось принятым протоколом между старшими офицерами), но была подчинена непосредственно фюреру. Гудериан получил полномочия и старшинство над командующими армиями; контроль над всеми бронетанковыми и мобильными силами в сухопутных войсках; прямую связь с артиллерийско-техническим управлением и министерством вооружения и – самая поразительная из всех уступок – равные полномочия в руководстве танковыми силами, приданными или укомплектованными личным составом боевых частей СС и люфтваффе.

Беседа длилась немногим более трех четвертей часа, и Гудериан отправился в специально отведенные для него помещения в Виннице, чтобы предаться выполнению приятной задачи – составлению своей собственной жалованной грамоты. Предстояло нарезать еще одну частную империю из беспорядочного конгломерата личных и служебных владений, составлявших нацистскую военную машину.

Назначение Гудериана имело и еще один аспект. Гитлер эксплуатировал энтузиазм технического специалиста, чтобы преодолеть его традиционные угрызения совести прусского штабного офицера из-за такого вопиющего обхода обычного порядка субординации. Упрямое единодушие генералов будет расшатано, и их исполнительная власть будет еще сильнее подточена одним из лично выбранных фюрером людей. Гитлер, несомненно, был уверен, что профессиональная ревность, столь живучая в машине ОКХ, непременно урежет какую-то долю полномочий, данных им Гудериану как генерал-инспектору, но едва ли он мог ожидать, что это проявится так скоро.

Причиной получения Гудерианом всего, о чем он просил, а также неважного вида Гитлера было непрерывное и (как должно было казаться в штабе Верховного командования) необратимое ухудшение дел на германском Южном фронте. Западное крыло группы армий «Юг» было настолько расчленено продолжавшимся давлением со стороны русских, что 13 февраля само ОКХ вмешалось, дав указания о новой разграничительной линии. Прежняя группа армий «Б», которой Манштейн пытался руководить в течение последнего месяца, была расформирована, и вся ее штабная организация перемещена в Германию. Ее самый сильный компонент – 2-я армия – был передан Клюге, а остатки влиты в новое соединение свежих войск, накапливавшихся под Харьковом, – оперативную группировку Ланца.

Генерал Ланц имел под своей командой три отборные танковые дивизии СС – «Лейбштандарте», «Рейх» и «Тотенкопф» («Мертвая голова»). Но в качестве практического усиления для Манштейна эти войска были бесполезны. Не было никакой прямой связи с группой армий «Юг», да к тому же казалось, что организация ее весьма мало заботит генерала Ланца. Вскоре стало ясно, что эта группировка на самом деле имеет специальную цель, поставленную Гитлером, не подпустить русских к Харькову, и ее не должно заботить развитие боевой обстановки справа или слева.

На той же самой неделе еще два глубоких вклинивания русских стали угрожать взломом позиции, с таким трудом установленной недавно на Миусе. Очень крупное соединение русской кавалерии, более трех дивизий с приданной механизированной артиллерией, пробилось между группировкой Фреттер-Пико и 17-м корпусом. Двигаясь ночью, делая широкие обходы по мерзлой земле, чтобы миновать разбросанные очаги немецкого сопротивления, кавалеристы возникли у Дебальцева на главной железной дороге, идущей с востока на запад, приблизительно в 40 милях за линией фронта. Здесь они перехватили два эшелона с пополнениями для 17-го корпуса и буквально изрубили их. Присутствие русских означало, что единственным путем снабжения для всех войск, оборонявших рубеж по реке Миус, оставалась неудобная железная дорога Таганрог – Мариуполь.

Еще более серьезным было то, что сильная танковая группа, три механизированные бригады из 1-й гвардейской армии Попова, пробилась по замерзшей долине реки Кривой Торец (командир 40-го танкового корпуса, чей левый фланг защищала эта долина, уверял Манштейна, что она «непроходима») и остановилась у Красноармейска, в пределах танкового огня от главной железной дороги из Днепропетровска, по которой поступало горючее и боеприпасы для всей 1-й танковой армии и группировок Холлидта и Фреттер-Пико. Дивизия СС «Викинг» была немедленно брошена в бой против прорыва у Красноармейска, но ее усилия не дали результатов. ОКХ примирительно объяснило, что эта дивизия (которая состояла из волонтеров СС из прибалтийских и «нордических» стран) «понесла такие тяжелые потери, что стало не хватать офицеров, владевших соответствующими языками».

Итак, на второй неделе февраля положение Манштейна было следующим. У него не имелось контакта со своим левым крылом, основная масса которого, в оперативной группировке Ланца, была привязана к Харькову. Русские фактически имели полную свободу действий на 50-мильном отрезке Донца по обе стороны от Изюма. Боевой состав группы армий был разрезан на три части на юге и востоке русскими вклинениями у Красноармейска и Дебальцева. 15 февраля танковый корпус СС отошел от Харькова, несмотря на приказы Гитлера и самого Ланца о том, что город нужно удерживать до последнего. Теперь брешь между правым флангом Клюге и первыми сплошными позициями на левом фланге Манштейна стала превышать 100 миль.

Можно простить Гитлера за то, что он видел в очевидном развале всего южного крыла неизбежные следствия несоблюдения его принципа держаться, не считаясь ни с чем. На следующий день после падения Харькова группу армий «Юг» предупредили о «немедленном» приезде фюрера, и он прибыл в Запорожье 17 февраля в сопровождении Йодля и Цейцлера. Это было самым близким расстоянием, на которое Гитлер приближался к линии фронта на всем протяжении войны (пока бои не завершились над его головой в 1945 году в Берлине). Он оставался там три дня, причем от передовых отрядов группы Попова его отделяли только несколько противовоздушных частей и рота штабной охраны. Мелкие отряды советской кавалерии уже просачивались вплоть до северного берега Днепра, а в последний день пребывания Гитлера в Запорожье несколько танков Т-34 приблизились на дистанцию танкового огня к аэродрому!

Главный интерес совещания в Запорожье заключался в споре между Гитлером и Манштейном, который шел все эти три дня. У Гитлера были две сильные козырные карты. Первая – это стратегическое вдохновение в больших масштабах; Норвежская кампания и Арденнский план 1940 года останутся свидетельствами такой способности в военных учебниках. Вторая – это замечательная способность запоминать цифры и тактические детали: скорострельность нового миномета, потребности взвода в боеприпасах, пропускная способность данной сети железных дорог, даже такие подробности, как наилучший способ выбора места для 88-мм пушки. Его владение запасом тактических «разменных монет» в обсуждениях позволяло Гитлеру вести разговор на равных с большинством командиров и быстро достигать превосходства над ними даже в сфере специальных знаний.

Но хотя Гитлер мог планировать и кампанию, и руководить боевыми действиями на уровне полка, его способности как командира в области оперативно-тактического искусства, на уровне руководства корпусом и армией, были значительно слабее. Его первый настоящий опыт связан с увольнением Браухича зимой 1941 года, когда германская армия была в крайне тяжелом состоянии и он очертя голову бросился руководить сам. И тогда он нашел решение – не в процессе рационального мышления, а в глубинах собственной убежденности. Держись, не уступай ни пяди, умри, где стоишь. Совпадение стратегических требований и необходимости абсолютного повиновения деспотическим приказам в данном случае уже обсуждалось. Но когда Гитлер применил ту же формулу к трагической ситуации с Паулюсом в Сталинграде, результат был далеко не так утешителен. Фюрер был потрясен и преисполнен раскаяния, и он позволил Манштейну принять другие методы разрешения нового кризиса на Донце. И что произошло? Пространство, а вместе с ним, казалось, и престиж стали теряться с еще большей быстротой. Фронт потерял свою целостность. Боевые действия были, несомненно, маневренными, но ход событий развивался не в пользу вермахта.

Так что, когда Гитлер встретился с Манштейном в Запорожье, он сразу же заявил ему, что отступление должно быть прекращено, прямо с этого же дня. Харьков должен быть отвоеван немедленно. (Танковые дивизии СС, надо думать, сейчас уже готовы?) Ланца снять и начать фронтальную атаку. Прорывы Попова и кавалерийской группировки должны быть немедленно ликвидированы. Конечно, «Викинг» не мог сделать ничего, кроме как сдержать Попова. Но разве для такой важной цели могло быть достаточно одной потрепанной дивизии СС? Опять-таки Манштейн все время ворчит о необходимости пополнения для себя, а более половины его сил и три четверти танков даже не участвовали в боях! 4-я танковая армия не воюет уже две недели. 1-я танковая армия ведет бои силами только одной дивизии.

Нет записей, о чем говорили Цейцлер и Йодль, если им вообще дали возможность что-то сказать, но кажется правдоподобным то, что их привезли только для поддержки данного Гитлером разноса. Однако Манштейн оставался невозмутим. Да, конечно, обстановка серьезная, сказал он Гитлеру, но в ее изменчивости и лежат зародыши успеха. Ибо русские просто не смогут наступать прямо на запад, через брешь у Харькова. Какую цель поставят они себе в наступлении – Киев? Львов? У них нет ни запасов, ни мобильности, ни достаточной поддержки, чтобы попасть туда. Они должны планировать, просвещал Манштейн своих слушателей, повернуть на юг и попытаться прижать группу армий обратно к побережью Черного моря. Но шансы Жукова добиться второго окружения теперь совсем не те, что были у него в ноябре прошлого года. Тогда русские вели атаку со своих собственных исходных рубежей, с накопленными в течение недель материальными средствами, а немцы были потрепаны и сражались до полной остановки, находясь на дальнем конце ненадежных коммуникаций. Теперь потрепаны были русские, их танки прошли сотни миль, местность позади них разбита и опустошена, и через несколько недель при оттепелях станет непроходимой. Когда острие их клина направится к переправам на верхнем течении Днепра, тогда Гот снова получит свободу; тогда эти три дивизии СС смогут сыграть свою должную роль мстителей и нанести удар в направлении на юго-восток, встретиться с 4-й танковой армией и затянуть петлю вокруг русских танков. Как раз хватит времени, чтобы нанести это поражение до начала оттепелей, и вслед за этим Харьков упадет «как спелое яблоко». Таким образом, во время распутицы, этой шестинедельной передышки, когда большая часть местности превратится в непроходимое море грязи, можно будет восстановить целостность фронта вермахта.

Глава 16

ПЕРИОД ЗАКРЕПЛЕНИЯ ЗАХВАЧЕННОГО

В последние дни февраля наступление русских достигло наивысшей отметки. Линия фронта переместилась более чем на 200 миль к западу за период меньше трех месяцев. При отступлении немцы опустошали всю сельскую местность и стирали города с лица земли.

Немцы дотла сжигали деревни, вырубали фруктовые сады, уродовали пашни, уничтожали все следы человеческой деятельности. В хозяйствах они свозили плуги, жатки, косилки в одну кучу и взрывали их.

Для русских это был первый опыт наступательной маневренной войны в крупных масштабах, и для них она оказалась отличной от маневренных боев 1941-го и 1942 годов. Тогда они отступали к своим складам и станциям выгрузки, а их передовые войска всегда шли навстречу пополнениям и запасам. Теперь же сочетание погодных условий, разрушенных коммуникаций и собственной неопытности в сохранении движения, которая необходима для поддержки глубокого прорыва на узком фронте, привело к опасному распылению сил наступления русских, которые распались на четыре отдельные группировки.

На севере обе армии, захватившие Харьков, – 3-я танковая армия Рыбалко и 69-я Казакова, – с трудом продвигались вперед, время от времени сталкиваясь с группировкой Кемпфа. Южнее Харькова еще две советские армии – 6-я и сильно потрепанная 1-я гвардейская – растянулись по длинному коридору, который они открыли между Изюмом и Павлоградом, причем их головная кавалерия и несколько танков (потом так и застрявших там) ушли вплоть до Днепра около Запорожья. Далее к востоку группировка Попова базировалась вокруг Красноармейска. В его четырех дивизиях на ходу осталось только 50 танков. Две другие группировки находились за германскими линиями: кавалерийские дивизии – у Дебальцева и несколько стрелковых частей, которым удалось форсировать Миус, – у Матвеева.

В начале февраля, когда обе армии были сильно потрепаны, и казалось, что немцы находятся в худшем состоянии, риск подобного распыления был оправдан. Если бы Красная армия смогла поддерживать такое давление до начала распутицы (планировала Ставка), тогда в этот период затишья немцы выровняли бы свою линию фронта, и многие советские выступы, захваченные в последние недели, слились бы в солидный выигрыш территории. Замечательное хладнокровие Манштейна, с которым он постепенно отводил с фронта небольшими группами свои оставшиеся танки, не считаясь с переходом за принятую границу опасности, не было предусмотрено русской Ставкой.

В течение пяти дней два корпуса Гота, 48-й и 57-й танковый, двигались в направлении на северо-запад, к линии железной дороги у Красноармейска, а под Харьковом танковый корпус СС занял исходное положение. 21 февраля Гот перешел к атаке против группировки Попова и левого фланга 1-й гвардейской армии, а 23 февраля СС начали свое наступление в направлении на юго-восток. Под этим сходящимся давлением потрепанные русские армии начали рассыпаться и отступать в восточном направлении отдельными частями. Появление «тигра», которым были недавно оснащены дивизии СС «Рейх» и «Великая Германия», стало ударом по моральному состоянию русских. До сих пор единственной пушкой, которая могла справиться с броней Т-34, была 88-миллиметровая. Но она была уязвима в неподвижном положении и во время установки на позицию. Теперь, смонтированная в броневой башне и поставленная на такие широкие гусеницы, что могла проходить даже там, где, может быть, не смог пройти Т-34, она ознаменовала конец превосходства русского танка на поля боя.

В течение недели сомкнулись германские клещи, когда встретились танки СС и Гота. Нехватка пехоты у немцев не позволила им полностью заблокировать котел, и много русских солдат ушли пешком или верхом, перейдя через все еще замерзший Донец в незах-ваченных местах. Немцы утверждали, что на поле боя осталось 23 тысячи убитых русских и что было захвачено 615 танков и 354 орудия, но в плен попали только 9 тысяч человек.

Но если многие из русских избежали плена, их войска никак не могли остановить продолжающееся совместное наступление немецких танков. Вначале Манштейна захватила идея немедленного форсирования Донца и движения вдоль линии железной дороги на Купянск, что позволило бы его танкам оказаться примерно в 80 милях восточнее Харькова, но затем он отказался от этого замысла, опасаясь, что завязнет в случае оттепели. Вместо этого он приказал совершить более тесный охват города, выслав «Великую Германию» кругом на север вместе с усиленной группировкой Кемпфа и войсками Гота и СС, чтобы атаковать город с юга и тыла. После нескольких дней колебаний русская Ставка признала (может быть переоценив) мощь контрудара Манштейна, и теперь ее единственной заботой стало избежать повторения харьковской катастрофы весной 1942-го. Харьков был эвакуирован русскими 13 марта, а Белгород через три дня. Южные фронты Красной армии были перестроены за Донцом, на котором начал таять лед, и Манштейну удалось вернуть войска почти точно на ту же самую линию, с которой они отступили прошедшим летом.

Во Второй мировой войне мало периодов, когда происходили более резкие и трагические перемены хода военных действий, чем в эту последнюю неделю февраля и первую неделю марта 1943 года. Казалось, что германская армия совершила большее, чем снова продемонстрировала свою способность к возрождению, – она продемонстрировала свое неоспоримое превосходство на тактическом уровне над самым грозным из своих противников. Она восстановила свой фронт, разбила надежды союзников, отрубила острие русского копья. Прежде всего она вернула себе моральное превосходство. ОКХ уже начало планировать, а Ставка с опасением ожидать нового германского наступления летом.

Воодушевленный этим и уверенный в новых, смягчившихся отношениях со своими генералами, Гитлер уступил просьбе Клюге, чтобы он посетил штаб группы армий «Центр».

Прошло почти два года с тех пор, как фюрер приезжал к ним, но личный состав в штабе мало изменился за исключением того, что теперь вместо Бока был К л ю г е. В 1941 году несколько человек из этих молодых офицеров носились с безумной мыслью о похищении Гитлера. В марте 1943 года эти самые офицеры все еще служили здесь, но, став старше и мудрее, они разработали план, который был куда более решительным.

Теперь все заговорщики пришли к единому выводу о том, что Гитлер должен быть убит. «Смещение» или какая-либо другая формула больше не рассматривалась, и не только из-за физических трудностей, но и потому, что ни один офицер Генерального штаба или командир даже не помыслил бы о том, чтобы встать на их сторону, пока «жив фюрер», на верность которому они присягнули. Однако единственным элементом государства, способным уничтожить Гитлера и расправиться с его охраной, была армия; и единственной частью армии, которой это было под силу, являлась группа армий «Центр» в Смоленске. Заговорщиков беспокоила еще одна трудность: проблема овладения центральной администрацией в Берлине в период смятения, который неизбежно последует после смерти фюрера. Ибо теперь они поняли, что даже если покушение будет удачно, то, совершенное в глуби лесов России, оно представит не больше угрозы нацистскому режиму в Берлине, чем восстание какого-нибудь византийского легиона императорскому двору в Древнем Риме. Но к началу 1943 года Остер (теперь генерал) и Ольбрихт, начальник управления сухопутных сил в штабе внутренней армии, подготовили планы для одновременного захвата власти армией в Берлине, Мюнхене и Вене. Необходимо было только, как сказал Ольбрихт Трескову в феврале, «поднести запал».

Тресков вел психологическую обработку нервного и впечатлительного Клюге с тех пор, как фельдмаршала назначили командующим группой армий. Клюге унаследовал от Бока Шлабрендорфа как своего адъютанта, и молодой майор, просматривая бумаги шефа, наткнулся на письмо от Гитлера, в котором упоминался чек на крупную сумму, одобренный Гитлером в октябре 1942 года. Шлабрендорф немедленно сообщил об этом Трескову, и оба объединились в психологическом шантаже фельдмаршала, отягощая его и без того неспокойную совесть и усиливая его обычную нерешительность. Зимой они даже уговорили Клюге, чтобы тот встретился с Гёрделером. И ученый доктор приехал на фронт (с документами, которыми его обеспечил абвер) и держал перед Клюге долгую и убедительную речь о целях заговорщиков и необходимости устранения Гитлера.

Представляется весьма маловероятным, что Клюге на самом деле пригласил Гитлера с целью убить его. Гораздо вероятнее, что в этом проявилось традиционное двойственное отношение Генерального штаба: если фюрер останется невредим, то «нормальный» приезд его ничем не повредит Клюге и его интересам (не может быть, чтобы Клюге был в восторге от необычного внимания, изливавшегося в последнее время на Манштейна). Если покушение будет успешным, то он не только превратится в главнокомандующего, но и поднимется на этот пост с незапятнанной честью. Собственно, даже есть сомнения в том, что Клюге вообще рискнул лично пригласить Гитлера. Тресков утверждал, что это он подал такую идею Шмундту, который потом убедил Гитлера.

После того как стали известны планы фюрера, началась первая стадия «поднесения запала». Адмирал Канарис, со своей (по-видимому, обычной) привычкой не считаться со здравым смыслом, созвал «совещание офицеров разведки» в группе армий «Центр». По-видимому, Клюге собрал все свое мужество, чтобы выглядеть бодро, но едва ли его обрадовал вид самолета Канариса, из которого на аэродром Смоленска высыпала целая группа заговорщиков, да еще менее чем за неделю до намеченного приезда фюрера. Один из них, генерал Эрвин Лахоузен, привез с собой партию особых британских бомб с часовым механизмом с тремя различными типами взрывателей на случай, если подведет непосредственный способ «казни». И он подвел, потому что в последний момент Клюге не решился принять участие в заговоре.

Исходный план состоял в том, что Гитлера должен был застрелить подполковник барон фон Бёзелагер и его товарищи, офицеры 24-го кавалерийского полка, отборной части, в то время расквартированной в Смоленске. Бёзелагер утверждал, что все солдаты в его части надежны и что они смогут справиться с охраной СС Гитлера. Но едва улетел Канарис с коллегами, усовершенствовав план действий в Берлине и увязав его, как они думали, с проектируемым покушением в Смоленске, как Клюге потерял самообладание. Он не может дать согласие на действия Бёзелагера, сказал Клюге Трескову, потому что ни германский народ, ни германский солдат не поймет такого акта. «…Мы должны дождаться, когда неблагоприятное развитие военных действий сделает устранение Гитлера очевидной необходимостью».

Но Тресков и Шлабрендорф не оставляли своего намерения убить Гитлера, и Лахоузен доставил им все необходимое. В течение двух дней они практиковались на заброшенном стрельбище Красной армии и учились обращению с выбранным ими типом взрывчатки. Она состояла из компактных плиток нитротетраметана, которые могли собираться в секции наподобие детского строительного конструктора. Секции можно было собирать, чтобы получать бомбы любой мощности. Эта взрывчатка была создана англичанами, и ее спускали на парашютах партизанам Сопротивления для ведения диверсионной работы. Для нее были разработаны три типа взрывателей: десятиминутный (впоследствии использованный Штауффенбергом при покушении 20 июля), получасовой и двухчасовой. Вначале Тресков склонялся к применению десятиминутной бомбы во время самого совещания, но потом он и Шлабрендорф согласились с тем, что это будет слишком расточительный способ добиться своей цели. К тому же был риск, что может погибнуть ряд кадровых армейских офицеров, намеченных на административные посты в новом правительстве (включая «умненького Ганса» (Клюге), как его прозвали). Нет, самым хорошим вариантом, сказали они, будет воздушная катастрофа.

После обычных откладываний 13 марта Гитлер и его свита появились в Смоленске. Они прибыли на двух самолетах – личная охрана из 25 эсэсовцев, доктор Морелль, фрейлейн Манциали (специалистка по вегетарианским блюдам) и масса адъютантов и курьеров. Вечером у Шлабрендорфа был случай лично убедиться в том, какое внимание Гитлер уделял защите собственной жизни и какой огромной была задача, стоявшая перед заговорщиками. Пока Гитлер и Клюге стояли перед картой на стене, Шлабрендорф, шагая по комнате, подошел к столу, на который Гитлер положил свою фуражку. Бесцельно взяв ее в руки, молодой адъютант был поражен – «она была тяжелая, как пушечное ядро». В подкладку, включая и козырек, была заложена закаленная вольфрамовая сталь весом в четыре фунта для защиты от снайперов!

Когда фюреру со своими приближенными пришла пора уезжать, Тресков подошел к одному из штабных офицеров Гитлера, полковнику Брандту, и попросил его об одной любезности. Не мог бы полковник взять с собой в Восточную Пруссию пару бутылок бренди, которые Тресков пообещал своему приятелю в Растенбурге, генералу Гельмуту Штиффу? Брандт не возражал и сказал, что возьмет. Клюге и Тресков доехали до аэродрома в одной машине с Гитлером; за ними ехал Шлабрендорф с «бутылками бренди». На летном поле уже ждали два самолета «кондор». Но к облегчению заговорщиков, они увидели, что Брандт направился к самолету Гитлера, а большая часть охраны СС стала подниматься в другой самолет. В последний момент Шлабрендорф включил взрывное устройство (оно было поставлено на полчаса) и вручил сверток Брандту. Закрылась дверца, и самолет покатился по взлетной дорожке. Оба офицера стояли и смотрели, как он оторвался от земли и исчез в гряде серых облаков в направлении Восточной Пруссии.

Минуты таяли. Тресков позвонил в Берлин, поговорил с капитаном Гере, который должен был, в свою очередь, повторить пароль Остеру и Ольбрихту. Они рассчитали, что при получасовом взрывателе взрыв должен произойти, когда самолет Гитлера будет подлетать к Минску, и о нем обязательно сообщит по радио один из сопровождавших истребителей. Но самолеты уже миновали Минск, и Вильну, и Каунас (Ковно), и через два часа дежурный буквопечатающий аппарат принял сообщение, что самолет фюрера благополучно приземлился.

Надежда рухнула,

Никто не слышал.

Все спряталось внутри.

Как должно было замереть сердце у Шлабрендорфа! Страшно вообразить, что могло ожидать его. Была ли бомба обнаружена, может быть случайно, и обезврежена? Или она просто не сработала, и если так, что будет с пакетом? Кто знает, сколько причин могло быть у Брандта, ярого нациста, абсолютно непричастного к заговору, которые могли бы заставить его развернуть «бутылки»? И хотя эти мысли вихрем проносились в мозгу Шлабрендорфа, его первым импульсом было тем не менее предупредить своих товарищей, и он немедленно позвонил в Берлин и сказал Гере, что операция не осуществилась. Затем ему нужно было придумать, как скрыть собственные следы. Можно было бы простить Шлабрендорфа, если бы, уже заранее чувствуя на своем теле орудия пыток гестапо[95], он думал только о своей безопасности. Можно было бы с помощью абвера Канариса скрыться из страны в Швецию или Швейцарию, прежде чем откроют за ним охоту. Но видимо, ни о чем подобном он не думал. Вместо этого он позвонил Брандту в Растенбург. Когда абонент отозвался, Шлабрендорф, опасаясь, что ему изменит голос, передал трубку Трескову. «Пакет? Нет, еще не передал, – сказал Брандт, – он тут у меня где-то на столе. Мне его поскорее отдать?..» Нет, ответил Тресков, лучше пусть он его подержит у себя, тут получилась ошибка. Майор фон Шлабрендорф завтра поедет в штаб и привезет нужный пакет…

На следующий день Шлабрендорф сел на дежурный курьерский самолет в Растенбург с двумя настоящими бутылками бренди, и он не мог не заметить, что они были и тяжелее, и выглядели не так, как пакет у Бран-дта. Он немедленно пришел к Брандту.

«…Я все еще помню свое беспокойство, когда он, не зная, что держит в руках, улыбаясь, вручил его мне и при этом встряхнул, заставив меня опасаться запоздалого срабатывания. Изображая невозмутимость, которой я отнюдь не ощущал, я взял пакет и поехал к ближайшей железнодорожной станции Коршен.

Из Коршена вечером на Берлин уходил поезд со спальными вагонами. Я занял заказанное купе, запер дверь и вскрыл бритвой пакет. Сняв обертки, я увидел, что оба разрывных заряда целы… Я разобрал бомбу и вынул детонатор. Рассматривая его, к своему огромному удивлению, я увидел, что произошло. Взрыватель сработал, стеклянный шарик разбился, корродирующая жидкость разъела стопорный штифт, ударник сработал, но капсюль детонатора не среагировал».

Рука дьявола заслонила Гитлера.

Людям, не разделяющим католические верования, особенно ученым, инженерам (и даже военным историкам), занимающимся фактами и реальностью, ссылки на якобы существующие космические силы могут показаться раздражающей абстракцией. Однако бывают случаи, когда вечная борьба между Добром и Злом кажется чем-то большим, чем удобный придаток к кодексу поведения, выработанному жрецами и священниками для того, чтобы держать в узде прочие классы, и тогда она принимает угрожающий масштаб, вздымаясь над тщедушным «самоопределением» смертного человека.

С началом распутицы в середине марта ОКВ получило время для обсуждения проектируемой стратегии на 1943 год. В первый раз за 20 лет Гитлер молчал. У него не было идей. Глядя из теперешнего времени на поведение Гитлера в тот период, мы можем представить 1943 год как плато на графике, определяемое здравомыслием и военной ортодоксальностью, отделяющее экстравагантные амбиции постмюнхенского периода от нигилистической обороны, которой закончилась война. Даже в своем тесном кругу Гитлер мало говорил о большой стратегии, но подолгу распространялся о новом оружии, которое восстановит военное превосходство рейха. Он не замыслил никаких грандиозных задач для армии, кроме сохранения того, что было завоевано, в то время как в военную машину рейха вливали огромные людские и природные ресурсы завоеванного Востока и «новой Европы».

Такое положение более чем удовлетворяло генералов. Оно означало, что они могут планировать сражение, не опасаясь того, что его ход и направление будут зависеть от какой-то прихотливой и туманной политической или стратегической концепции, о которой им ничего не было сказано. Первый план Манштейна, с которым ознакомили Гитлера еще в феврале, заключался в том, чтобы дождаться развития летнего наступления русских и нанести «удар слева». Он предусматривал уступку всего Донецкого бассейна с целью заманить противника к нижнему течению Днепра. Затем танковые соединения всей своей мощью нанесут от Харькова удар в юго-восточном направлении и прижмут наступающих к Азовскому морю. К этому времени Гитлеру и так пришлось проглотить много горьких пилюль, и этот план (выдвинутый еще перед тем, как снова был отвоеван Харьков) он уже не смог переварить. Он отверг его по туманным политическим причинам. И хотя этот замысел еще несколько раз всплывал в течение весны, он постепенно ушел на задний план, уступив место альтернативному «удару справа», предугадывавшему русское наступление и наносимому далее на севере.

План «удара слева» Манштейна был блестящ по замыслу и вполне мог стать одним из самых классически безупречных сражений ответного удара. Его главный риск заключался в опасности того, что русские могут нанести удар слишком далеко к северу, у Белгорода например, и навязать танковое сражение прежде, чем немцы будут к нему готовы. Учитывая это, мнение профессионалов стало все больше склоняться в пользу более ограниченной (и очевидной) операции против Курской дуги, огромного выступа в германской линии фронта площадью около ста квадратных миль, который разделял фронта Манштейна и К л ю г е.

Первым условием, прежде чем эти планы могли начать воплощаться в жизнь, была необходимость особой подготовки танковых сил. Несмотря на то что «тигр» проявил себя как великолепный танк и «пантера» тоже была многообещающей машиной, каждый офицер, участвовавший в сражениях на Донце, хорошо понимал, что здесь речь идет об особом случае. Теперь новые танки, усиленная подготовка и усовершенствованная тактика будут необходимы, чтобы преодолеть численное превосходство русских. В 1943 году уровень производства в рейхе уже никак не мог сравниться с русским, где военные заводы начали работать на полную мощность после всех трудностей эвакуации 1942 года[96].

Человеком, который нес всю ответственность за новую политику в развитии танковых войск, был генерал-полковник Гудериан. Гитлер дал ему исключительные полномочия, но прошло немного времени, прежде чем профессиональная ревность, порожденная, несомненно, и самими этими полномочиями, и тем, как они были дарованы, начала урезать планы Гудериана. Первый пункт должностной инструкции, сформулированной Гудерианом для подписи Гитлера, гласил: «Генерал-инспектор бронетанковых войск отвечает передо мной за будущее развитие бронетанковых войск в направлении, которое превратит этот род войск в решающее оружие завоевания победы в войне».

Имевшаяся сноска определяла «бронетанковые войска» как танковые войска, стрелковые части танковых дивизий, моторизованную пехоту, бронеавтомобильные разведывательные подразделения, противотанковые подразделения и части самоходной артиллерии.

Вместе с Гудерианом на таком определении согласились Йодль, Цейцлер и Шмундт, с которыми Гудериан советовался при написании первого проекта, составленного в штабе Гитлера в Виннице 21 февраля. На следующий день Гудериан прилетел в Растенбург, где все еще располагалась большая часть штаба ОКВ, и показал проект Кейтелю и Фромму. Какова была их реакция, свидетельств нет, но между 22-м и 28 февраля, когда официальные копии прислали из Растенбурга в Винницу на подпись Гитлеру, кто-то в Растенбурге изменил сноску так, что она стала читаться: «…противотанковые подразделения и тяжелая самоходная артиллерия».

Так, одним росчерком пера генерал-инспектора ограничили самоходной 88-мм пушкой на шасси «пантеры», а вся масса 75-мм орудий на шасси моделей IV и 38-Т, составлявшая до 90 процентов производства самоходных орудий, оказалась выключенной из сферы его влияния.

Это было первым предвестником (по словам Гудериана) трудностей и отсутствия сотрудничества со стороны некоторых (то есть Генерального штаба), которые повторялись снова и снова.

Протокол германской армии требовал, чтобы отделы ОКХ подчинялись начальнику штаба, у которого приходилось получать разрешение буквально на каждую поездку в другие части. Начальники отделов не обладали властью над войсками и училищами и не имели права публиковать какие-либо материалы. Задача Гудериана не облегчалась и тем обстоятельством, что его собственные взгляды на ведение операций практически противоречили воззрениям каждого второго старшего офицера в армии.

Пытаясь заручиться поддержкой, Гудериан просил Гитлера созвать совещание, на котором он мог бы объяснить свои взгляды и планы фюреру и нескольким старшим командирам. Его тезисы к этому совещанию начинались с категорического утверждения:

«Задачей на 1943 год является формирование определенного количества танковых дивизий, обладающих высокой боеспособностью, для проведения наступлений с ограниченной целью.

В 1944 году мы должны подготовить крупномасштабные наступления».

Таким образом, он должен был ожидать возражений не только от специалистов, опасавшихся угрозы полномочиям своих отделов, и от Генерального штаба, возмущенного данной ему властью, но и от своих слушателей, которые могли объединиться, протестуя против малодушного предложения провести целый год, не совершая ничего более героического, чем «наступления с ограниченной целью».

Далее, Гудериан, весьма недальновидно, заранее, до своего прибытия, послал подробную аннотацию своего доклада в приемную адъютанта Гитлера. Результатом стало то, что, прибыв в Винницу 9 марта, он очутился перед лицом не узко избранной аудитории, а огромного сборища недовольной клики Генерального штаба, включая старших офицеров из пехоты и артиллерии (эти особенно рьяно держались за свои полномочия в управлении парком самоходных орудий). Танковые командиры отсутствовали.

Неустрашимый генерал-инспектор начал свое обращение, которое включало в себя чтение вслух статьи Лиддел-Гарта «Танки – для атаки!». «Танковая дивизия, – сказал он своим слушателям, – только тогда обладает полной боеготовностью, когда количество ее танков находится в правильном соотношении с другим вооружением и транспортными средствами дивизии». Начальный состав танковой дивизии, напомнил Гудериан, имел четыре батальона, и добиться именно этой цифры – 400 танков в каждой дивизии – он поставил себе за цель.

«Лучше иметь несколько сильных дивизий, чем много не полностью оснащенных. Эти последние требуют большого количества колесного транспорта, горючего и личного состава, что совершенно непропорционально их эффективности; они являются бременем и для командования, и для тыловиков, и они закупоривают дороги».

Гудериан уже жаловался Гитлеру об изменении сноски с определением бронетанковых войск в его должностной инструкции. Теперь он попытался убедить своих слушателей, что для достижения требуемой цифры количества бронетанковых единиц в каждой танковой дивизии будет необходимо влить туда самоходные пушки из нетанковых соединений и направлять все вновь произведенные единицы в собственно танковые дивизии. Но при этом предложении «…вся аудитория раскалилась. Все присутствующие, за единственным исключением Шпеера, возражали, в особенности, конечно, артиллеристы. Главный адъютант Гитлера тоже выступил против меня, заметив, что самоходная артиллерия – единственное оружие, которое сейчас позволяет артиллеристам получить Рыцарский крест.

Гитлер глядел на меня с выражением жалости на лице и потом сказал: «Вы видите, они все против вас. Так что я тоже не могу одобрить это».

Вот так было заторможено развитие танковых сил. Но, несмотря на это, начатые Гудерианом тактические реформы и обновление производства Шпеером способствовали еще более быстрому, чем ожидал Гитлер, становлению мощной ударной силы. К началу лета 1943 года все танковые дивизии на юге были выведены с фронта для отдыха, а в батальонах, перевооруженных «тиграми» и «пантерами», экипажи были откомандированы в Германию для подготовки и на ознакомительные курсы на заводах. Результатом стало заметное восстановление морального духа и уверенности, хотя это могло помешать более важному намерению Гудериана, так как лило воду на мельницу тех, кто не мог ждать начала следующей крупной операции. Но прежде, чем рассматривать основания для этих решений (против которых с самого начала Гудериан последовательно возражал), необходимо взглянуть на другой аспект германской «программы консолидации» 1943 года.

После первого периода беспорядочного подавления и жестокости германская позиция на оккупированном Востоке приобрела систематичность. По мере увеличения обозримого срока войны стало расти значение Востока как громадного резервуара рабского труда. В марте 1942 года было создано специальное управление по распределению трудовой силы, далее обозначаемое как ГБА. Оно начало действовать вначале как подчиненный орган четырехлетнего плана, но вскоре обрело полную административную самостоятельность и стало конкурировать со своими соперниками – СС, министерством восточных территорий и военными управлениями на местах, умножая тот административный хаос, который царил на всей оккупированной территории. Главой ГБА стал Фриц Заукель, второразрядный нацист, опоздавший к первому туру раздачи должностей и настроившийся на то, чтобы с лихвой компенсировать свое опоздание. Заукель был вначале рекомендован Розенбергом на самое призовое место – Украину, но потерпел поражение от Коха. Устроившись в ГБА, он немедленно начал отправлять приказы своему прежнему покровителю:

«Я должен просить вас использовать до конца все возможности для скорейшей отсылки максимального количества людей в рейх; нормы набора должны быть немедленно утроены».

На совещании гауляйтеров Заукель заявил: «Беспрецедентное напряжение этой войны вынуждает нас во имя фюрера мобилизовать многие миллионы иностранцев для работы в германской тотальной военной экономике и заставить их работать с максимальной отдачей…

Вы можете оставаться уверенными, что в моих мероприятиях… я не руководствуюсь ни сентиментальностью, ни романтизмом…»

Знакомство с лексикой нацистских руководителей позволяет нам сразу распознать тонкий лак, через который просвечивает самая невообразимая жестокость их мероприятий – и действия ГБА не являются исключением. Массы русских граждан захватывались в облавах и заталкивались в холодные товарные вагоны без пищи и санитарных средств. Им не давали времени собрать пожитки или хотя бы сообщить о себе близким. Нечего и говорить, что многие погибли еще в дороге, испытав жестокое обращение сопровождавшего немецкого персонала.

В результате все больше людей уходили в подполье и присоединялись к партизанам, а пассивная враждебность к немцам стала общим явлением. Немецкая администрация мстила, относя «уклонение» от принудительного труда к такому же преступлению, как и партизанская деятельность. Доклад ОКВ, датированный 13 июля 1943 года, сообщает об усилении контрмер: «…среди прочих, конфискация зерна и имущества; сжигание домов; насильственная концентрация; телесные наказания; насильственные аборты беременных женщин».

«Население реагирует особенно сильно, – отмечается с деревянной бесчувственностью, – на насильственное отделение матерей от своих грудных детей и детей школьного возраста от родителей». На Украине, где царствовал садист Кох, ежедневно происходили сцены, характерные даже не для средневековья, а скорее для доримского варварства, когда колонны «добровольцев», направлявшихся в Германию, гнали по улицам к товарным станциям под конвоем охраны, вооруженной бичами.

Родственникам угоняемых в Германию не разрешали передавать им продукты и одежду, плачущих женщин безжалостно отпихивали в грязь прикладами винтовок.

Требования ГБА почти немедленно вошли в противоречие с деятельностью СС, и каждая организация поносила другую за «недостатки»; их жалобы отдавались эхом все выше и выше, вплоть до нацистской стратосферы, где они все больше отравляли и омрачали личные отношения диадохов. Генерал СС Шталекер представил объяснение по поводу того, что в одном районе операций истреблено только 42 тысячи евреев из зарегистрированного общего числа 170 тысяч. Оправдываясь, он выдвинул две причины: «…Среди евреев необычайно высокий процент специалистов, без которых нельзя обойтись из-за отсутствия других резервов. Далее группа приняла данный район только после начала сильнейших морозов, что осложнило осуществление массовых казней…»

С наступлением теплой погоды эта проблема, по-видимому, была решена, потому что Кубе смог доложить: «За предыдущие десять недель мы ликвидировали около 50 тысяч евреев… В сельских местностях под Минском еврейство уничтожено без ущерба для положения с рабочей силой».

Тем не менее «положение с рабочей силой» ухудшалось из-за возраставшей неспособности ГБА выполнять свои нормы, используя механизм местных комиссариатов. В ответ на жалобы Заукеля рейхскомиссары валили всю вину на СС, «опрометчивая» антипартизанская деятельность которых озлобляла население. Директивой № 46 (август 1942 года) Гитлер формально снял ответственность за «порядок» в оккупированной зоне с ОКВ и возложил ее на Гиммлера. Тот, в свою очередь, переложил эту задачу на генерала фон дем Бах-Зелевски[97], энергичного головореза, которым Гитлер особенно восхищался. «Фон дем Бах такой способный, – говорил Гитлер. – Он может сделать все, что угодно, уговорить кого угодно». (Нужно пояснить, что то, что мы понимаем под словом «способный», Гитлер определял как «артистичный»; обычно он говорил, что Геббельс и Шпеер «артистичны».) После тяжелой зимы 1942/43 года, когда партизаны контролировали огромные территории центра России, Бах организовал ряд «облав», во время которых целые районы «подозреваемой» территории полностью опустошались, деревни сжигались, а жителей убивали на месте.

Даже Кубе раздражался из-за этого. «Как я могу в таких условиях выполнять свои задания по набору рабочей силы?» – спрашивал он.

Миролюбивый Лозе говорил еще откровеннее:

«Неужели это должно происходить без учета возраста, пола и экономических интересов, например потребности вермахта в квалифицированных работниках на военных заводах?»

СС совершенно не намеревались сидеть сложа руки, «пока несколько безответственных штатских пытаются свалить на них результаты своей неумелости». Передачей своих приказов прямо в ГБА, вместо направления их Гиммлеру на подпись, а оттуда к Заукелю, СС пытались подчеркнуть верховенство своей власти над еще одним чужаком на оккупированной территории. На Рождество 1942 года «Гестапо-Мюллер» написал проект приказа, начальные строчки которого до сих пор леденят кровь:

«В силу причин, связанных с военной необходимостью, которые не нуждаются в дальнейшем пояснении, СС и глава германской полиции приказывают, чтобы к концу января 1943 года, как крайний срок, в концентрационные лагеря было доставлено не менее 35 тысяч физически здоровых людей. Для того чтобы достичь этой цифры, начав немедленно… рабочих, пытавшихся убежать или нарушивших условия их контрактов, без малейших задержек доставлять в ближайший концентрационный лагерь».

«Причинами, связанными с военной необходимостью», было желание получить больше людей для экспериментов. Эти эксперименты носили медицинский характер, и можно предполагать, что 35 тысяч человек более чем истощили все мыслимые фантазии, которые преступные ученые могли придумать для их мучений. Однако к этому времени нехватка рабочей силы стала настолько критической, что ГБА совершенно не желало отдавать такое количество людей, и Заукель попал под огонь со стороны других сфер.

Для практичных людей из ОКХ безжалостные преследования гражданского населения в тыловых районах стали источником постоянного раздражения. К тому же «…если будет продолжаться отбор рабочей силы, может возникнуть опасность того, что не смогут удовлетворяться нужды армии и местной военной экономики. Также необходимо оставлять определенные резервы рабочей силы в районе группы армий для возможного использования на строительстве укреплений».

Клейст зашел так далеко, что составил специальный меморандум, предписывающий направление на работу только на добровольной основе. Это вызвало немедленный вопль протеста со стороны Коха, который вынудил Заукеля послать Гитлеру телеграмму:

«К сожалению, несколько командующих на Востоке запретили направление на работы мужчин и женщин на завоеванных советских территориях – в силу политических причин, как мне сообщил гауляйтер Кох. [Это было ложью.] Мой фюрер! Прошу вас отменить эти приказы, чтобы дать мне возможность выполнять мою задачу».

Разумеется, Заукель не вызывает никакого сочувствия как типичный представитель нацистской породы администраторов, из которых слишком немногие разделили его судьбу – повешение по приговору суда. Но следует признать, что его работа была не легкой. Он испытывал давление с четырех сторон – от Шпеера в министерстве вооружения, от Геринга, от управления четырехлетнего плана, от СС и командующих армиями – и вскоре вышел из фавора при нацистском дворе. В своем дневнике Геббельс записал 24 апреля 1943 года:

«Шпеер приехал после полудня. Он оставался до вечера, что позволило мне детально обсудить с ним общее положение. У него состоялась продолжительная беседа с Герингом, и то, что он рассказал мне об этом, – это хорошо. Геринг до сих пор следовал нашему направлению и намеревается делать это и в будущем. Однако Шпеер также сообщил, что он оставляет впечатление достаточно усталого человека.

Шпеер рассказал мне о так называемом манифесте, который Заукель адресовал своей организации в пределах рейха и на оккупированных территориях. (Этот документ, по-видимому, представляет собой более или менее типичное сочетание напыщенности и жалоб, касающихся достижений ГБА и невозможности выполнить возлагаемые на него задачи…) Этот манифест изложен в помпезном, перегруженном, причудливом стиле. Заукель страдает паранойей. Когда после подписи он заканчивает словами «Написано в день рождения фюрера, в самолете над Россией», это бросается в глаза… Давно пора подрезать ему крылышки».

На это хаотически переплетенное соперничество чиновников накладываются безумные (но ревностно соблюдаемые) правила расовой пристойности. При таком большом притоке «недочеловеков» в Германию в то время, как армия находилась за пределами страны, нельзя было не считаться с опасностью расового «загрязнения». Привозимые рабочие состояли почти поровну из мужчин и женщин. Девушки в возрасте от 15 до 25 лет (если они выживали после «жестокого обращения» по пути к месту назначения) попадали в сексуальное рабство – или в армейские и эсэсовские бордели, или в «центры отдыха» в рейхе. Других отправляли в концентрационные лагеря, где в зависимости от склонности охранников они подвергались или обычной сексуальной эксплуатации, или «экспериментам», заканчивавшимся смертью. Третьих отдавали в фермерские хозяйства в качестве работниц, где их судьба всецело зависела от прихоти хозяев. Женщин старше 25 лет направляли непосредственно на промышленное производство, где от них ожидалось выполнение двойной роли – рабочих и подруг для иностранного мужского контингента.

Тем не менее оставался риск возможного расового загрязнения германских женщин. Министерство восточных территорий еще в самом начале постановило, что пленные с азиатской внешностью ни в коем случае не должны направляться в Германию в качестве рабочей силы.

Половое сношение с немецкими женщинами каралось смертью. Однако, поскольку обычная шкала наказаний для иностранных рабочих не предусматривала градаций между поркой и лишением пайка на одном конце шкалы и смертью – на другом, неудивительно, что это средство устрашения действовало не всегда. В немецких газетах время от времени появлялись сообщения о «скандальных» случаях.

Германское поражение в операции «Цитадель» овеяно дыханием трагедии. Почти на пороге гибели под Москвой, понеся страшные потери под Сталинградом, эта великолепная армия дважды возрождалась. Теперь, когда ожил ее высокий моральный дух, когда ей дали отдохнуть, оснастили новым грозным оружием, ей было суждено утратить надежды на победу из-за ряда тривиальных ошибок и просчетов, давших в сумме катастрофу. Пусть «трагедия» покажется слишком сильным словом, но ни один наблюдатель не может не пережить чувства безнадежного разочарования от такого бездарного использования этой удивительной машины. И тем более важно помнить, что так же, как нацистский режим покоился на бесчеловечной жестокости и коррупции, так и материальная часть этой армии – ее оружие, которым сражались ее солдаты, все эти «тигры», «пантеры», дымовые приборы, «шмайссеры» – шла из затемненных цехов Круппа и Даймлер-Бенца, где пригнанные рабочие трудились, как рабы, по 18 часов в день, сжимаясь под хлыстом надсмотрщика, коротая ночь в конуре площадью 8 квадратных футов на 8 человек, голодая или замерзая до смерти по воле своего охранника.

Глава 17

ВЕЛИЧАЙШАЯ ТАНКОВАЯ БИТВА В ИСТОРИИ

Из всех операций Второй мировой войны ни одна так не вызывает в памяти 1914–1918 годы, как германское наступление против Курского выступа, – злополучная «Цитадель», в середине лета 1943 года. Справедливо названная величайшей танковой битвой в истории – в самый разгар ее на поле боя одновременно находилось почти три тысячи танков, – она была с начала до конца колоссальной битвой на уничтожение, упорной борьбой, где противники то наступали, то отступали на узкой полосе земли, редко превышавшей 15 миль в глубину, где исход больше решали мины, огневая мощь и вес снарядов, чем маневренность и военное искусство. Была и еще одна особенность этого наступления, уничтожившего мощь германских танковых войск и безвозвратно передавшего стратегическую инициативу русским.

Вначале Манштейн планировал нанести удар против Курского выступа сразу после своего успеха под Харьковом в марте. Но из-за приближающейся распутицы и трудностей переговоров с Клюге, чтобы он оказал соответствующее давление с севера, этот проект был отложен. Он снова всплыл в апреле на совещании начальников штабов, которое Цейцлер созвал в штабе ОКХ в Лётцене. К этому времени Манштейн больше склонялся к «удару слева», предусматривавшему уступку всего Донецкого бассейна и проведение главного наступления силами танков в юго-восточном направлении от Харькова. Но Цейцлер решил, что атака на Курск будет менее рискованной, не потребует предварительной уступки территории и «не предъявит таких больших требований к резервам». Меморандум, в котором предлагалась атака по сходящимся направлениям силами Клюге (с 9-й армией Моделя) и Манштейна (с 4-й армией Гота), был представлен Гитлеру 11 апреля. Однако фюрер все не мог принять решения. В меморандуме Цейцлера предусматривалось, что для обеспечения успеха будет довольно 10–12 танковых дивизий с поддержкой пехоты. Гитлер думал, что этого недостаточно, и когда Цейцлер возразил, что для повторного захвата Харькова нужно было только 5 дивизий, Гитлер ответил, что там победу обеспечило применение «тигров», «один батальон которых стоит целой нормальной танковой дивизии». Гитлер твердо решил использовать в весеннем наступлении и «пантер».

Обсуждение тянулось еще несколько недель, и казалось, что фюрер действительно не может прийти к решению. А производство «пантер», находившееся в периоде начального освоения, все еще стояло на отметке 12 машин в неделю. В апреле расходящиеся круги от этого обсуждения достигли высшего военного командования нацистов. Начальник штаба ОКВ Йодль был против операции «Цитадель», считая опасным опустошать стратегический резерв, когда на Средиземном море могло развиться много новых кризисов. Цейцлер отвечал парадоксальным аргументом, что вермахт сейчас так слаб на Востоке, что ему нельзя останавливаться и «ждать удара противника», а нужно сделать что-то, чтобы вызвать ответные действия русских. Был также и неизбежный личный аспект. Варлимон пишет, что «Цейцлера не интересовали эти далекие проблемы, но то, что он как начальник штаба ОКХ исключен из них, было постоянным источником его гнева. Тем более он настаивал на проведении «своего» наступления и жаловался Гитлеру, что Йодль вторгается в сферу его ответственности».

А на деле именно штаб ОКВ все больше исключался из обсуждений и решений, касавшихся Восточного фронта. Вместо прежнего обладания статусом верховного консультативного органа он превратился теперь в нечто едва ли более важное, чем просто отдел, ведавший второстепенными операциями на театрах войны вне России. Только один человек, Гитлер, обладал полным знанием всей стратегической картины, а те, кто были его советниками по военным, экономическим и политическим вопросам, помогали ему исходя из своих ограниченных служебными рамками знаний. Одним из результатов было то, что в случае «Цитадели» большинство выступавших за нее были генералы, сражавшиеся на русском фронте, а противники этой операции (за исключением Гудериана) не имели доступа к точным цифрам, которыми жонглировали сторонники плана в качестве аргумента.

Если в споре Цейцлера с Йодлем личный аспект был скорее незаметен, то у Клюге и Гудериана он был откровенным и публичным. Оба едва разговаривали друг с другом даже в самых торжественных случаях, и в мае Клюге писал Гитлеру, прося разрешения вызвать на дуэль генерал-инспектора. Как главнокомандующий группой армий «Центр», Клюге был страстным сторонником плана «Цитадель». Его очевидный триумф над Гудерианом в декабре 1941 года был давно забыт, потому что, пока войска Клюге уже более года бесславно стояли на месте, Гудериан вышел из тени и был облачен громадными полномочиями и влиянием.

Тем временем Гитлер продолжал прощупывать мнения полевых командиров, через Шмундта и его адъютантский штаб. Выявилось одно удивительное исключение из того единодушия, которое, по словам Цейцлера, якобы сложилось. Модель, который должен был командовать 9-й армией под началом Клюге, доложил, что у него очень большие сомнения относительно перспектив операции. Воздушная разведка и дозоры показывали, русские не сомневаются в том, где и как немцы нанесут удар, и что они энергично готовятся встретить его. На это сторонники Цейцлера отвечали изменением аргумента. Если русские действительно собираются дать бой, то разве это не признание того, что выбранное место имеет огромное значение, и разве оно не притянет к себе основную часть русских танковых сил?

Тем временем уходили недели, и накопление русских сил неминуемо изменяло первоначальную концепцию «Цитадели» как короткого резкого удара, который должен расстроить советские планы наступления. Теперь эта операция превращалась в лобовое столкновение сил, от которого будет зависеть весь ход летней кампании. В начале мая Гитлер все еще не решил, давать директиву или нет, и 3 мая в Мюнхене было созвано совещание командующих армиями и группами армий для обсуждения перспектив. На этом совещании, которое длилось два дня, только Гудериан убедительно выступил против наступления в любой форме (хотя его поддержал Шпеер в своей справке о производстве вооружения). Цейцлер и Клюге с энтузиазмом были за наступление, а Манштейн, «когда бывал лицом к лицу с Гитлером, часто находился не в лучшей форме». Командующий группой армий «Юг» только мог сказать, что шансы на успех «были бы прекрасны в апреле», но что сейчас ему трудно прийти к определенному мнению. Собственно, лучшим аргументом против операции, по-видимому, было выступление самого Гитлера, который открыл обсуждение, приведя резюме к докладу Моделя и заключив словами: «Модель сделал правильные выводы… а именно: что противник рассчитывает на то, что мы начнем это наступление, и что для достижения успеха нам следует принять свежий тактический подход».

Однако Гитлер все еще не принял определенного решения и возвратился к вопросу «пантер». Изучение показало, что только около 130 этих танков действительно готовы и что на фронт доставлено менее 100 машин. Первоначальный график производства предусматривал, что к концу мая будет произведено 250 машин. Шпеер объяснил, что начальные трудности сейчас преодолены, что уровень в 250 танков теперь может быть легко превышен и что к 31 мая будет готово 324 танка. Это означало, что если «пантеры» будут применяться широко, то наступление придется отложить до июня. Была назначена ориентировочная дата – 13 июня, вокруг которой будет вестись планирование, вплоть до окончательного решения.

Эти цифры обсуждались на отдельном совещании по производству танков, которое состоялось в рейхсканцелярии через неделю после мюнхенского обсуждения 10 мая. Именно в конце этого совещания Гудериан подошел к Гитлеру и между ними произошел знаменитый обмен репликами, в котором Гитлер признался, что от одной мысли об операции «Цитадель» «его тошнит». Сильно взволнованный, Гудериан спросил Гитлера, почему же он вообще хочет вести наступление на Востоке в 1943 году. Вмешался Кейтель и сказал: «Мы должны наступать из политических соображений». На что Гудериан ответил: «Сколько человек, по-вашему, вообще знают о том, где этот Курск? Всему миру совершенно все равно, удерживаем мы Курск или нет…» На это Гитлер, признавшись в собственных опасениях, сказал, что он «пока еще никоим образом не связал себя решением».

Если бы генералы, выступавшие за операцию «Цитадель», знали правду о подготовке русских, они едва ли были бы такими энтузиастами. Первая оценка германских планов была сделана Ватутиным еще в апреле и с замечательной верностью предсказала конечную форму операции. В последующие два месяца русские продолжали укреплять фланги выступа орудиями и танками в гораздо более высоком темпе, чем находившееся напротив сосредоточение немецких войск.

Для согласования действий трех участвующих фронтов и выработки плана контрнаступления, которое должно было начаться, как только немецкий темп начнет слабеть, Ставка прислала Жукова и Василевского в Курск в конце апреля. Они рассчитали, что главный удар в наступлении придется на Воронежский фронт Ватутина, против Белгорода, и там были дислоцированы две армии – ветераны сталинградских боев 21-я и 64-я (теперь получившие обозначение 6-й и 7-й гвардейских армий) и очень сильная танковая группировка (1-я танковая армия). Основную площадь выступа, включая его северный угол, напротив Моделя, занимал Центральный фронт Рокоссовского, который непрерывно усиливался артиллерией до тех пор, пока в конце июня не стал содержать больше артиллерийских, чем стрелковых полков, с невероятно высоким показателем более чем 20 тысяч орудий, из которых 6 тысяч были 76,2-мм противотанковыми пушками, а 920 – многоствольными реактивными установками «катюша». Противотанковые и противопехотные мины устанавливались с плотностью более 4 тысяч на милю. Все оборонявшиеся части прошли усиленную подготовку к ожидавшемуся немецкому наступлению. Капитан Красной армии описывает, как его бригада «выявила пять возможных мест, где они [немцы] могут нанести удар, и в каждом из них мы знали, кто будет по бокам у нас, где будут наши огневые точки и командные пункты. Бригада располагается в тылу, но на линии фронта уже готовы наши окопы и укрытия, и уже размечены пути нашего подхода. Мы провели топографическую съемку нашего участка и оставили на местности вехи. Нам были известны глубина бродов и допустимые нагрузки на мосты. Вдвое увеличены средства связи взаимодействия с дивизией, обговорены коды и сигналы. Дневные и ночные учебные тревоги подготовили бойцов к выполнению своих задач в любых условиях…».

Эта готовность и уверенность во всем, что касалось их ролей и целей, была одинаково велика и у командования фронта, и у самых малых полевых подразделений. После завершения укрепления выступа стали усиливать Западный и Брянский фронты Попова и Соколовского, которые должны были находиться в готовности к нанесению удара против левого фланга Моделя на Орловском выступе, когда Жуков решит, что момент настал. Был создан новый резервный фронт под командованием Конева, получивший название Степного, в качестве резерва свежих частей, которые можно будет направлять в критические точки после начала сражения и для развития успеха, который – как знали Жуков и Василевский – непременно последует после того, как истощатся силы немцев. Большая часть русских танков участвовала в обороне в роли тесной поддержки, но одна очень сильная группировка, 5-я танковая армия, находилась позади фронта Конева для маневренного действия против немецких танков в случае их прорыва. Действительно, со времен катастрофического «наступления Нивелля» в апреле 1917 года[98]было мало крупных операций, предугаданных так задолго и так тщательно подготовленных, как действия русских против германских войск на Курском выступе в 1943 году. Итоги новой атмосферы в Красной армии подвел один капитан-танкист, сказавший: «В начале войны все делалось в спешке и всегда не было времени. Теперь мы спокойно идем в бой».

Парадоксально, что, пока подготовка русских шла с такой энергией и предусмотрительностью, немцы страдали от бесконечных задержек и слухов об изменении или отмене планов. Наступил июнь, и план по производству «пантер» был в точности выполнен. Но сообщения о подготовке русских были настолько тревожны, что было решено дождаться еще трехнедельной квоты поставки танков, что позволит направить дополнительно два батальона «пантер» в дивизии Моделя на севере, кроме тех, что уже были в 11-й танковой дивизии, «Великой Германии» и трех дивизиях танкового корпуса СС Хауссера. Это означало, что день решающего сражения снова откладывается со второй недели июня на начало июля. Манштейн теперь вышел в открытую с протестом, что операция стала еще более неосуществимой и от нее следует отказаться, но было уже слишком поздно. Сплоченная позиция ортодоксальных военачальников из Генерального штаба – Кейтеля, Цейцлера, Клюге – смогла убедить фюрера, который, приняв решение, никогда не изменял его. Час «Ч» был назначен на 4 июля – «День независимости Америки, – мрачно заметил начальник штаба 48-го танкового корпуса, – и начала конца Германии».

Учитывая прежние опасения Гитлера, придется предположить, что, соглашаясь дать приказ на «Цитадель», он руководствовался не чисто тактическими соображениями. Некоторые наблюдатели, в частности Варлимон, считают, что Цейцлер, утверждая, что это единственный выход, использовал патологическое отвращение Гитлера к отходам. Аргументы Йодля, касавшиеся опасностей, угрожающих Средиземноморскому театру, и слухи о ненадежности Муссолини в Италии заставили Гитлера считать, что самым важным является необходимость остановить любое русское приближение к Балканам, каким бы отдаленным оно ни было. Но имелось также и то месмерическое притяжение, которое оказывает перспектива большой битвы на всех, кто занимается ее планированием. Генералы доказывали, и с основанием, что им всегда удавалось прорвать позиции русских с первого удара; это только потом, когда темп танкового наступления выдохся на бесконечных равнинах и в степях, начались трудности. На этот раз они ограничили свою цель – всего лишь 70 миль, менее 40 миль для каждой стороны клещей! Уж такое расстояние, конечно, в пределах возможности войск, которые проделывали сотни миль в одном броске вперед в предшествовавших кампаниях. Огневая мощь и подвижность атакующих войск будут больше, чем в 1941-м или 1942 году, их степень сосредоточения гораздо выше, их цели несравненно скромнее. Разве это не тот случай, когда ни одна сила на земле не сможет устоять против первого удара германской армии в большом наступлении?

Конечно, по любым стандартам (кроме противостоявших им советских соединений), боевое расписание германской армии, окончательно принявшее форму в последние дни июля 1943 года, выглядело устрашающе. Количество танковых дивизий было увеличено с первоначально намеченных 10 до 17, за счет безжалостного лишения остальных частей фронта танков в оборонительной роли. В 9-й армии Модель имел не менее трех танковых корпусов и два армейских корпуса поддерживающей пехоты. Южная часть клещей, 4-я танковая армия Гота, была сильнейшей группировкой, когда-либо находившейся под командованием одного человека. На фронте наступления, ограниченном на флангах тремя армейскими пехотными корпусами, у него были, с запада на восток, – 3-я танковая, «Великая Германия», 11-я танковая, СС «Лейбштандарте», СС «Рейх», СС «Мертвая голова», 6-я танковая, 19-я танковая, 7-я танковая дивизии, – девять из лучших дивизий германской армии, которые, стоя плечом к плечу, занимали менее 30 миль по фронту.

В последние дни перед атакой немецкие танкисты были охвачены странным чувством – не столько уверенности, сколько фатализма, – если эти силы, это огромное скопление войск и техники, окружавшее их со всех сторон, не смогут сломить русских, тогда ничто больше не сможет им противостоять. Строго соблюдая правила засекреченности, давно ненужные, так как русской разведке были известны все детали, офицеры-танкисты продолжали снимать свою черную форму, отправляясь на передовые позиции для последних рекогносцировок. Вглядываясь в даль через ничейную землю, они видели широко раскинувшуюся равнину, испещренную многочисленными долинами, рощами, деревнями с соломенными крышами и несколькими речками и ручьями; среди них Пена с быстрым течением и крутыми берегами. Местность слегка повышалась к северу, что было на руку защитникам. Большие поля пшеницы определяли ландшафт, затрудняя хорошую видимость.

Такова была местность, на которой предстояло развернуться последнему крупному наступлению германской армии на Востоке, величайшему танковому сражению в истории и одной из самых важных и самых ожесточенных битв Второй мировой войны.

2 июля Ставка предупредила командиров фронтов, что наступление может ожидаться в любой день между 3-м и 6 июля, а в ночь с 3-го на 4-е чех-дезертир из саперного батальона 52-го армейского корпуса рассказал, что все части получили специальный паек, включая шнапс, на пять дней. Рассудив, что атака вот-вот начнется, Ватутин дал приказ начать артиллерийскую контрподготовку по готовым к наступлению германским войскам, и русская среднекалиберная артиллерия вела интенсивную обработку в течение четырех часов, в то время как противотанковая артиллерия имела строгий приказ не открывать огня. Являясь мишенью для этого страшного огня советской артиллерии, немецкие солдаты как раз в этот момент получили личное послание фюрера:

«Солдаты рейха!

В этот день вам предстоит участвовать в наступлении такого значения, что все будущее войны может зависеть от его исхода. Более, чем что-либо, ваша победа покажет всему миру, что сопротивление мощи германской армии безнадежно».

Это поразительное отсутствие воображения и гибкости является периодически проявляющейся чертой, характерной для германского военного мышления. Его свинцовое давление на тактическое планирование «Цитадели» уже отмечалось нами, а вскоре оно стало трагически проявляться в выполнении операции. Снова старая формула блицкрига – пикирующие бомбардировщики, короткая, интенсивная артиллерийская подготовка, массированные танки и пехота в тесном соприкосновении с противником.

В 2 часа дня немецкие танки первой волны численностью около двух тысяч выползли из лощин и высохших балок, где они находились до этого, и медленно двинулись вперед с задраенными люками по волнующемуся морю зеленовато-желтой пшеницы долины верховьев Донца.

«По мере нашего приближения русская артиллерия взрывала землю вокруг нас, – писал радист «тигра». – Иван, со своей обычной хитростью, не открывал огня в предшествующие недели, и даже в то утро, когда наши пушки усиленно обстреливали их. Но теперь наш фронт представлял собой пояс вспышек. Казалось, мы въезжаем в огненное кольцо. Четыре раза наш доблестный «Росинант» вздрагивал под прямым ударом, и мы благодарили судьбу за прочность нашей доброй крупповской стали».

Немцы начали, имея фактическое численное равенство по танкам с противником (хотя ни один немецкий документ не признает этого) и определенное качественное превосходство по «тиграм» и «пантерам», но русская артиллерия была несравненно мощнее по весу, количеству и направлению. Орудия Манштейна не могли ни подавить передовую зону обороны русских, ни добиться успеха в расчистке проходов в минных полях. В результате много танков было выведено из строя минами уже на первой полумиле, и вскоре их обогнала наступавшая пехота. У экипажей танков был строгий приказ:

«…Ни при каких обстоятельствах танки не должны останавливаться для оказания помощи выведенным из строя машинам. Ремонт возлагается только на инженерные части. Командиры танков должны продвигаться вперед к своей цели до тех пор, пока не потеряли подвижности. Если танк становится неспособным к движению, но пушка находится в рабочем состоянии (например, из-за механического отказа или повреждения гусениц), экипаж обязан продолжать оказывать огневую поддержку в неподвижном состоянии».

В сущности, это было смертным приговором экипажам подбитых танков, потому что русские орудия были так плотно расположены, что они могли подстреливать на выбор неподвижные танки. Кроме того, были специальные противотанковые пехотные отделения, которые, как мы увидим далее, действовали с особым и даже ужасным эффектом на севере против Моделя.

Немецкая тактика состояла в наступлении последовательными танковыми клиньями, в которых «тигры» шли группами во главе клина, а «пантеры» и танки IV развертывались веером сзади. Легко вооруженная пехота двигалась сразу позади танков, а более тяжело вооруженная, имевшая минометы, следовала в основании клина в гусеничных бронетранспортерах. Эта тактика была равносильна отказу от традиционного принципа танковой армии и была навязана немцам стойкостью Красной армии, всегда упорно державшейся по краям бреши, а также усилением ее огневой мощи в прошлом году, которая делала самостоятельные действия немецких танков слишком опасными, по крайней мере на начальных стадиях сражения.

И Модель, и Манштейн фактически использовали ту же тактику, что и Монтгомери под Аламейном, начиная сражение действиями танков в роли поддержки пехоты, в надежде на то, что у них останется еще достаточно боеспособных танков для развития успеха после прорыва фронта противника. Но здесь, в отличие от Аламейна, силы защитников не уступали силам атакующих, а проведенная ими подготовка к сражению позволила им скрыть большую часть танков, сохранив их для последней стадии сражения.

Русские разработали свой метод управления противотанковым огнем, основанный на применении групп из не более чем 10 противотанковых пушек, под командованием одного командира, которые сосредоточиваются на одной цели, добиваясь попадания в борт. Минные поля были установлены таким образом, чтобы направлять атакующие танки под огонь целых рядов таких групп, эшелонированных в глубину до 5 миль. Можно было ожидать, что серия выстрелов каждой такой группы выводит из строя танк, и, таким образом, наступающим танкам приходилось нести тяжелые потери, прежде чем они могли сблизиться с противотанковыми орудиями и достичь своих начальных целей.

В боевых приказах подчеркивалось, что танки не должны собственными силами нейтрализовать все артиллерийские позиции русских, оставляя эту задачу пехоте, хотя, разумеется, они должны были уничтожать пушки, задерживавшие их продвижение. Но этот план осложнился тем, что, во-первых, количество и глубина базирования таких групп были сильно недооценены; во-вторых, русские пушки были защищены пулеметными и минометными точками, имевшими строжайший приказ стрелять только по немецкой пехоте и только для поддержки собственной батареи.

В результате, только поздно вечером выяснился масштаб русских укреплений, и к этому времени форма танковых клиньев сильно исказилась. Большая часть русских противотанковых пушек были стандартные 76,2-мм L30, снаряды которых не были способны пробивать лобовую броню «тигра», кроме как прямой наводкой, и, таким образом, многие из этих огромных танков смогли преодолеть первую полосу обороны только с поверхностными повреждениями. Однако танки IV модели сильно пострадали, и многие из «пантер» сломались или подорвались на минных полях. Когда темнота опустилась на поле боя, масса атакующих осталась все еще застрявшей среди артиллерийских позиций и стрелковых щелей первой полосы обороны, но несколько отдельных групп «тигров» все же глубоко прорвались в главную оборонительную полосу русских. Ночью группы «танковых гренадер» пробивались через поле, пытаясь добраться до подбитых танков и обеспечить им какую-то защиту, а короткая предрассветная тьма озарялась ярким светом осветительных снарядов и патронов, плотными белыми струями трассирующих пуль и жаркими оранжевыми вспышками портативных огнеметов, когда сталкивались немцы и русские истребительно-противотанковые взводы и пехотные патрули.

В 4 часа утра 5 июля поднялось солнце и озарило классическую картину позиционной войны, как если бы Первая мировая война так и продолжала непрерывно идти с 1917 года, и только появление более усовершенствованного оружия говорило о том, что время было другое. Клубы коричневого дыма от горевших полей и деревенских соломенных крыш катились по полю боя, гонимые мягким западным ветерком, время от времени их перебивал черный жирный дым от горящих танков. Непрерывный треск стрелкового оружия заглушался методичной канонадой русских 76-миллиметровых орудий и воем реактивных «катюш»; периодически слышащийся пронзительный шлепок 88-мм снаряда говорил о том, что где-то, в 3–4 милях отсюда защищаются «тигры». Напряженные усилия немецкой пехоты в течение ночи были вознаграждены: они овладели первой полосой русских укреплений или, по крайней мере, заставили замолчать большинство противотанковых пушек, хотя осталось много снайперов, подстреливавших саперов, пытавшихся расчистить минные поля. Все еще было почти невозможно продвинуться ко второй и самой укрепленной полосе обороны, откуда заранее пристрелянный артиллерийский огонь по тем точкам, которые сейчас занимали немцы, не давал им ни минуты передышки. За ночь русские подтянули много своих танков, установив их так, чтобы корпус был скрыт в заранее подготовленных позициях. Это означало, что на второй день битвы огонь русских пушек был почти таким же мощным, как и в первый, несмотря на ликвидацию полосы боевого охранения. В отличие от них, немцы уже были невыгодно растянуты между головными ротами «тигров», чьи донесения об обстановке и призывы о помощи непрестанно трещали по коротковолновой связи, и обрубленными остатками танковых клиньев, старавшихся перестроиться для второй атаки.

Из двух колонн, которым предстояло соединиться, двигаясь по сходящимся направлениям через 60-мильное основание выступа, хуже пришлось Моделю. Ибо именно здесь, в северном секторе, в острие атаки 47-го танкового корпуса были применены 90 «фердинандов» Порше. Подобно хеншелевским «тиграм» в войсках СС под Белгородом, они без особых затруднений прорвали оборонительную систему русских благодаря своей мощной броне. Но буквально через несколько часов русская пехота обнаружила, что у этих монстров не было противопехотного вооружения. Убийственно эффективные против Т-34, угрожающие против стационарных артиллерийских позиций, они были беззащитны против пехоты. Они вскоре отделились от более легких танков, сопровождавших их и обеспечивавших определенную защиту своими пулеметами, и начали один за другим становиться жертвами групп советских стрелков, которые забирались на них во время движения и поджигали их огнеметами через вентиляционные щели. Собственное мнение Гудериана об этих танках было таково:

«Они были не способны к ближнему бою, так как не имели достаточных боеприпасов (бризантных взрывчатых веществ и бронебойных снарядов) для своих пушек, и этот недостаток усугублялся тем, что у них не хватало пулемета. Как только [ «фердинанды»] прорывались в зону действия пехоты 1-го эшелона, они буквально начинали стрелять из пушек по воробьям. Им не удавалось хотя бы нейтрализовать, не говоря уже о том, чтобы уничтожить, пехоту противника, ведущую огонь из пулеметов и личного оружия, так что наша пехота не могла следовать за ними. К тому времени, когда они достигли позиций русской артиллерии, они остались в одиночестве. Несмотря на проявленную отвагу и понеся неслыханные потери, пехота дивизии Вейдлинга не смогла развить успех танков…»

Появление «пантер» также не было таким сокрушительным, как на то надеялись. Начальник штаба 48-го танкового корпуса сообщает, что они «не оправдали ожиданий. Они легко загораются, бензопроводы и маслопроводы недостаточно защищены, и экипажи плохо подготовлены».

После 24-часовых боев русский фронт только в одном месте получил «вмятину» – на левом центре атаки Манштейна объединенными силами 48-го танкового корпуса и СС. Здесь русских оттеснили назад через оборонительную зону на ширину около двух с половиной миль до линии, где находились четыре деревушки по берегам реки – Завидовка-Раково, Алексеевка, Луханино и Сырцево. За ночь танковым гренадерам удалось овладеть всеми домами на южной стороне, и Гот решил, что с первым лучом света 3-я танковая дивизия и «Великая Германия» форсируют речку. Ночью прошел сильный ливень, уровень воды поднялся на несколько футов, и ширину реки уже нельзя было точно определить, потому что поля по обеим ее сторонам превратились в вязкие болота. Под покровом темноты русские подтянули танки и орудия вперед, к строениям и развалинам на том берегу, и обе немецкие танковые дивизии оказались под сильным обстрелом прямой наводкой, как раз когда утром они плотно сосредоточились. Весь день саперы под весьма условной защитой дымовой завесы работали со своим мостовым оборудованием. Над их головами грохотала ожесточенная артиллерийская дуэль между русскими орудиями и массированными танками 3-й танковой дивизии и «Великой Германии». Регулярные ежечасные налеты пикирующих бомбардировщиков служили слабой компенсацией отсутствия у Гота тяжелой артиллерии. К ночи потери немцев стали тяжелыми, но они не продвинулись ни на шаг. В ночь с 5-го на 6 июля обе дивизии были оттянуты назад и перестроены. Русские в контратаке отвоевали часть Завидовки, а 3-я танковая дивизия была оттянута назад к левому крылу, чтобы снова захватить деревню и форсировать речку в месте ее слияния с Пеной; 11-я танковая дивизия должна была подойти справа от «Великой Германии» и повторить попытку пробить брешь между Луханином и Сырцевом. Были надежды, что эту задачу облегчит успех дивизий СС «Лейбштандарте» и СС «Рейх», которые продвинулись на глубину до 4 миль справа от 48-го танкового корпуса.

К 7 июля, четвертому дню наступления, земля достаточно просохла, немецкие танки перебрались через речку, и «Великая Германия» овладела Сырцевом. В это же время атаки 3-й танковой дивизии понемногу отжимали оборонявшихся от их позиций на Пене. Вечером огонь русской артиллерии ослаб, и 48-й танковый корпус смог преодолеть водный рубеж в наиболее удобном месте. Теперь Гот углубился в оборонительную полосу русских почти наполовину и подошел прямо к главному «артиллерийскому рубежу». Справа от 48-го танкового корпуса три дивизии СС Хауссера проникли еще глубже, но, в отличие от Кнобельсдорфа, Хауссер не смог овладеть непрерывным участком русского фронта. Вместо этого каждая его дивизия пробила себе собственный проход, через который она двигалась далее на север, неся тяжелые потери под продольным огнем с флангов. 9 июля Готу стало ясно, что приближается критический момент битвы, потому что большая часть его войск находилась бессменно в боях в течение пяти дней. Рационы и боеприпасы, выданные вначале, уже кончались, а интенсивность огня противника крайне затрудняла проведение ремонтных работ и заправку танков горючим. Единственный проблеск успеха, казалось, был в центре фронта Кнобельсдорфа, где «Великой Германии» удалось вывести боевую группу через Гремячий, расположенный поперек главной оборонительной полосы русских. За вторую половину дня и вечер 9 июля ее командиру генералу Вальтеру Гёрнлейну удалось организовать продвижение полка танковых гренадер и до 40 танков вслед за боевой группой, после чего он начал поворачивать на запад, позади артиллерийской позиции русских, с целью ослабить оборонительные сооружения, которые задерживали левый фланг танкового корпуса. Это принесло успех, так как ночью русские отошли от Ракова, где они преграждали путь 3-й танковой дивизии. Они отошли и от правого фланга Кнобельсдорфа, и это позволило 11-й танковой дивизии сомкнуться с СС «Лейбштандарте».

В эту же ночь Гот был на совещании у Манштейна, и утром 10 июля он передал Хауссеру и Кнобельсдорфу, что им предстоит очистить брешь с помощью самоходных орудий и танковых гренадер и собрать все свои боеспособные танки для предстоящего, как он надеялся, удара с целью прорыва последнего русского рубежа между Кругликом и Новоселовкой. В течение двух дней пехота 3-й танковой дивизии и «Великой Германии» пыталась оттеснить назад русские войска. В непрерывных ожесточенных боях они заняли группу деревень, разбросанных по долине Пены и к вечеру 11 июля отбросили остатки русских в лесистый участок за Березовкой. Образовался прямоугольный выступ глубиной 9 и шириной 15 миль, вогнанный в позицию Ватутина, – убогий результат после недели таких напряженных боев с большими потерями. Однако этого участка было достаточно для того, чтобы танкисты смогли занять исходное положение для наступления, находясь вне пределов досягаемости русской артиллерии. В эту ночь «Великая Германия» отошла с линии фронта, передав свой участок 3-й танковой дивизии.

На фронте Хауссера даже эта ограниченная задача оставалась невыполнимой. Пехота СС вела настолько тяжелые бои, защищая фланги дивизии, что отдельным командирам приходилось с огромными трудностями выводить свои танки с вершин своих клиньев. 11 июля «Рейх» и «Лейбштандарте» смогли сомкнуться, но «Мертвая голова» все еще оставалась изолированной и несла чувствительные потери, поскольку русские старались не брать в плен, а убивать всех, носивших эсэсовские знаки.

Это было последним и самым ожесточенным сражением для СС. После «Цитадели» Гиммлер распахнул ворота своей армии для возраставшего потока рекрутов из оккупированных стран и для всякого криминального сброда из гражданских тюрем рейха. Приняв эсэсовскую присягу, рекруты были обязаны пройти школу танковой войны. «…Если он был кандидат на офицерскую должность, от него могли потребовать, чтобы он вытащил чеку из гранаты, положил ее себе на шлем и стоял по стойке «смирно», пока она не взорвется».

Теперь такие люди встретились лицом к лицу с теми, кого они называли «недочеловеками», и, к своему ужасу, обнаружили, что они так же хорошо вооружены, так же изобретательны и так же храбры, как и они сами.

Несмотря на эрозию своих позиций на юге, Жуков и Василевский не могли не чувствовать удовлетворение обстановкой в ночь 11 июля. Блокирование наступления Моделя позволило им обратиться фронтом к Готу, причем весь их маневренный танковый резерв, 5-я танковая армия, еще не был введен в бой. Понимая, что окончательное испытание сил с немецкими танками произойдет менее чем через сутки, Жуков подчинил эту группировку Ватутину, и в ночь с 11-го на 12 июля она начала выдвигаться навстречу ожидаемой атаке 48-го танкового корпуса и танкового корпуса СС Хауссера. Одновременно Соколовскому было приказано провести ряд контратак, которые Ставка разработала против Орловского выступа, на оголенном левом фланге Моделя, и за которыми через 48 часов должен был последовать Попов со своими войсками.

Все это было, конечно, неизвестно Готу, но донесения из 3-й танковой дивизии говорили о том, что оборона русских между Кругликом и Новоселовкой упрочняется с каждым часом и все больше усиливается их активность против его левого фланга. Не обращая внимания на состояние Хауссера и Кнобельсдорфа, командующий 4-й танковой армией твердо решил выйти своими танками на открытую местность, прежде чем русские смогут укрепить обнажившуюся тонкую оболочку в своих оставшихся оборонительных сооружениях. 12 июля вся мобильная группировка, собранная из войск Кемпфа, Хауссера и Кнобельсдорфа, общей численностью до 600 танков, двинулась навстречу своей гибели. Незадолго до полудня произошло лобовое столкновение с танками советской 5-й армии, и под гигантской пеленой пыли, в удушливой жаре началась восьмичасовая битва. У русских были свежие силы, машины не были изношены и имели полный комплект боеприпасов. Кроме того, две бригады были вооружены новыми СУ-85 – самоходными 85-мм пушками, поставленными на шасси Т-34, в качестве немедленного ответа на применение «тигров» и новой пушки L70 на «пантерах». В отличие от них, немцы во многих случаях только что вышли из ожесточенных боев, оказывая накануне поддержку пехоте в ближнем бою. Многие из их танков были залатаны механиками прямо на поле боя, и очень скоро – особенно это касалось «пантер» – снова выходили из строя. Кроме того, «нас предупреждали, что следует ожидать сопротивления от неподвижных противотанковых пушек и некоторых неподвижных танков, а также о возможности появления нескольких отдельных бригад с более медленными танками КВ. На самом же деле на нас пошла кажущаяся бесконечной масса танков противника – никогда я не испытывал такого подавляющего чувства при виде мощи и численности русских, как в тот день. Тучи пыли не позволяли особо надеяться на помощь люфтваффе, и вскоре многие Т-34 прорвались мимо нашего прикрытия и устремились потоком, как крысы, по всему прежнему полю боя…».

К вечеру в руках русских было все поле боя с подбитыми танками, превратившимися в ценный металлический лом, и с ранеными экипажами. Резкая контратака на левом фланге Кнобельсдорфа вернула русским Березовку, и измотанной «Великой Германии» пришлось опять с ходу идти в бой, чтобы не дать противнику отрезать 3-ю танковую дивизию. На следующий день Гитлер послал за Манштейном и Клюге и сказал, что операция должна быть тотчас же прекращена. Союзники высадились в Сицилии, и возникла угроза, что Италия выйдет из войны. Клюге согласился, что продолжать операцию невозможно, но Манштейн, с совершенно необычным для него безрассудством, утверждал, что «…ни в коем случае мы не должны отпускать противника, пока не будут полностью разбиты его подвижные резервы, введенные в бой».

Однако Гитлер взял верх (необычная перемена их обычных ролей), и в тот же вечер немцы начали медленно отступать на свою исходную линию. Гудериан, на глазах которого выпестованные им танковые войска были разбиты за недолгих десять дней, слег в постель с дизентерией. Только неустанный Тресков упорствовал в своей деятельности. Видя в этом катастрофическом поражении благодатную почву, чтобы сеять интриги среди генералов, он обратился к Клюге, убеждая его поставить крест на своих спорах с Гудерианом и работать вместе, чтобы «ограничить власть Гитлера как верховного командующего». Это была крайне туманная цель, которая подразумевала все, что угодно, – от убийства до мягкой конституционной реформы. Что характерно, Клюге согласился при условии, что Гудериан «сделает первый шаг». Поэтому Тресков обратился к Гудериану, находившемуся в это время в госпитале, ожидая операции на кишечнике. Однако генерал-инспектор отказался иметь что-либо общее с ними, так как «мое достаточно полное знание неустойчивого характера фельдмаршала фон Клюге не позволяет мне согласиться…».

Так личная подозрительность и ревность генералов сыграли свою роль, став препятствием на пути внутренней «реформы» точно так же, как они аннулировали возможность добиться успеха силой оружия.

Глава 18

ПОСЛЕДСТВИЯ

Один член нацистской иерархии, во всяком случае, не обманывался в оценке положения. Генрих Гиммлер понимал, что провал операции «Цитадель» означает, что война проиграна. Теперь его тревожил вопрос, как смягчить поражение и спасти собственную шкуру, и его стала занимать идея дворцовой революции.

Хотя он, по-видимому, наслаждался ужасом, который мог вселять в своих соотечественников-немцев, Гиммлер никогда не осознавал полностью, какую ненависть он вызывает за пределами Германии. Перед иностранцами и представителями нейтральных стран глава СС любил представать в позе чиновника, высшего бюрократа, отличавшегося стойким неприятием коммунизма – короче говоря, фигурой, идеально подходившей своим положением для сохранения порядка в стране в период любых «трудностей», способной – если будет достигнуто международное согласие – пунктуально ввести Германию обратно в «семью наций». В своем домашнем кругу, где ему как семейному человеку было проще становиться в такую позу, у него был старый знакомый, некий доктор Карл Лангбен, безупречный послужной список которого делал его идеальной фигурой, чтобы поставить на шахматную доску и ввести в игру.

Лангбен был близким соседом Гиммлеров на Вальхензее, и их дочери вместе учились в школе. Когда-то, давно в прошлом, Лангбен обратился к Гиммлеру, прося за своего старого учителя, некоего профессора Фрица Прингсхейма, правоведа, когда его бросили в концентрационный лагерь (из-за его еврейского происхождения). Гиммлер пошел навстречу, и не только приказал освободить Прингсхейма, но и разрешил выдать ему документы на выезд из Германии. Не следует представлять, что отношения этих двух людей были очень близкими, потому что Лангбен, практиковавший в области защиты конституционных прав, периодически позволял себе удовольствие делать вызывающие оппозиционные жесты в сторону правящего режима. Во время суда над участниками поджога Рейхстага он предложил вести защиту коммунистического лидера Эрнста Тоглера. Позднее Лангбен защищал Гюнтера Тереке, министра труда в правительстве Папена, которого нацисты судили по ряду подстроенных обвинений. Осмелев, возможно от дружбы и покровительства своего всемогущего соседа, Лангбен приобрел влияние в кружке «заговорщиков» и общался с Гёрделером и Иоганнесом Попитцем, с которыми обсуждал важность вовлечения Гиммлера в заговор.

Если Гиммлер и ощущал некоторое неудобство от изменнической деятельности своего соседа, он мужественно сносил это. Был, по крайней мере, один случай, когда Гиммлер зашел так далеко, что поделился с Лангбеном своими сомнениями о предстоящем будущем, и, укрепившись этим воспоминанием, Лангбен начал теперь как можно тактичнее внедрять идею его встречи с Попитцем.

Никакой повестки дня такой встречи не существовало, но она имела двойную цель. Во-первых, определить реакцию Гиммлера на идею дворцового переворота; во-вторых, если Гиммлер будет готов, обсудить в общих чертах основы подходов к западным союзникам с целью окончания войны. Похоже, что обе стороны начали с намерения перехитрить друг друга. Заговорщики надеялись использовать СС, чтобы освободиться от Гитлера, а затем ударить по СС всем весом армии. Гиммлер просто хотел использовать Попитца и Лангбена в качестве респектабельных представителей для открытия переговоров. Если бы предложение (об окончании войны на Западе) было принято благожелательно, то не будет и трудностей в том, что Гиммлер возложит на себя исполнительную власть для осуществления переворота, ибо Верный Генрих – имя, присвоенное ему лично Гитлером в признание его полной преданности – имел в своем распоряжении самую идеальную из когда-либо существовавших машин для осуществления переворота – полицию, гестапо, СД и СС.

Перевороты – всегда очень деликатный, даже болезненный вопрос в тоталитарных кругах – занимали много места в обсуждениях в штабе у фюрера. Пока начали происходить первые осторожные сближения между Гиммлером и заговорщиками в Берлине, окружение Гитлера было встревожено событиями в Риме. 25 июля Муссолини был низложен, и маршал Бадольо встал во главе правительства. Несколько дней Гитлер не мог думать ни о чем другом, как о крушении своего союзника, не обращая внимания на текущие военные дела, отчего страдало прямое руководство операцией «Цитадель», которое теперь остановило измотанные войска на том же рубеже, с которого она началась.

Сохранилось несколько фрагментов стенографических записей за этот период, и выдержки из них покажут атмосферу взбудораженности и смятения.

«Г и т л е р (после долгого расхаживания взад и вперед с Кейтелем и Йодлем и обсуждения вероятного развития событий в Италии). …Хотя этот негодяй [Бадольо] сразу объявил, что война будет продолжаться, это не имеет значения. Им пришлось это сказать, но это остается изменой. Но мы тоже сыграем в эту игру, пока готовим все, чтобы одним махом забрать всю шайку, захватить всю эту сволочь. Завтра я пошлю туда человека с приказом командиру 3-й дивизии танковых гренадер, чтобы он прибыл в Рим со специальным отрядом и арестовал все правительство, короля и всю шайку немедленно. Прежде всего арестовать принца-наследника и захватить всю ораву, особенно Бадольо с его бандой. Посмотрим, как они будут сдаваться, а через два-три дня там будет другой переворот. Как далеко они [вероятно, 3-я дивизия танковых гренадер] от Рима?

Й о д л ь. Около ста километров.

Г и т л е р. Ста? Ну, скорее шестидесяти. Вот все, что им нужно. Если он отправится туда с моторизованными войсками, он будет там и сразу арестует все сборище.

К е й т е л ь. Два часа.

Й о д л ь. Пятьдесят – шестьдесят километров.

Г и т л е р. Это не расстояние.

В е й ц е н е г г е р [подполковник из штаба ОКВ]. Дивизия имеет сорок два самоходных орудия, мой фюрер.

Г и т л е р. Они там с дивизией?

В е й ц е н е г г е р. Да, с дивизией.

Г и т л е р. Йодль, подсчитайте быстро.

Й о д л ь. Шесть батальонов.

К е й т е л ь. Готовых к бою. Пять готовы только частично.

Г и т л е р. Йодль, подготовьте приказы для 3-й дивизии танковых гренадер, чтобы немедленно их отправить. Прикажите им направиться в Рим со своими самоходными орудиями, чтобы никто не знал об этом, и арестовать правительство, короля и всю компанию. Прежде всего мне нужен принц-наследник.

К е й т е л ь. Он важнее, чем старик.

Б о д е н ш а т ц [генерал люфтваффе, офицер связи между Герингом и штаб-квартирой фюрера]. Это нужно организовать так, чтобы погрузить их в самолет и вывезти.

Г и т л е р. Прямо в самолет – и сюда.

Б о д е н ш а т ц (смеется). Смотрите только, чтобы Bambino [т. е. принц] не потерялся на аэродроме.

Г и т л е р. Через восемь дней все переменится. Теперь мне нужно поговорить с рейхсмаршалом.

Б о д е н ш а т ц. Я немедленно передам ему».

Повторения и иногда близкая к бессвязности речь Гитлера (особенно заметная в начале отрывка) показывают, что он был в очень нервном состоянии. Как часто бывало в напряженные моменты, ему хочется опереться на Геринга, из флегматичности и цинического настроя которого он черпал силы. И, как теперь бывало все чаще и чаще, Геринга на совещании не было, а когда его находили, оказывалось, что от этого мало толку. Наконец рейхсмаршала разыскали по телефону (было еще только 10 часов вечера), и есть запись того, что говорил Гитлер:

«Алло, Геринг?.. Я не знаю… Вы слышали новость?.. Ну, пока нет прямого подтверждения, но не может быть сомнений, что дуче подал в отставку, а Бадольо занял его место… В Риме это вопрос не возможностей, но фактов… Это правда, Геринг, здесь нет сомнений… Что?.. Я не знаю, мы пытаемся выяснить… Конечно, это ерунда. Он будет продолжать, но не спрашивайте меня как… Но теперь они увидят, как мы продолжаем действовать… Ну, я просто хотел сказать вам. Во всяком случае, я думаю, вам нужно приехать прямо сюда… Что?.. Я не знаю. Я вам скажу об этом, когда вы приедете. Но постарайтесь привыкнуть к факту, что это правда».

Геринг положил трубку. Гитлер сказал, обращаясь ко всем в комнате: «Мы и раньше попадали в такую переделку. Это было в тот день, когда переворот произошел здесь» (по-видимому, он в этот момент показал на карте Белград и имел в виду переворот, совершенный королем Петром и генералом Симовичем в марте 1941 года).

Через два с половиной часа все еще не было никаких признаков появления Геринга, и, очевидно, настроение Гитлера не улучшилось. Вальтер Хевел, представитель министерства иностранных дел, предложил дать какую-нибудь гарантию Ватикану.

«Г и т л е р. Это ничего не дает. Я войду прямо в Ватикан. Вы думаете, Ватикан меня смущает? Мы все это возьмем. Во-первых, весь дипломатический корпус находится там. Мне это все равно. Этот сброд находится весь там. Мы все это стадо свиней оттуда выставим. Потом мы дадим извинения. Это все не важно.

X е в е л (меняя тон, видимо подделываясь под настроение Гитлера). Мы там найдем документы.

Г и т л е р. А, да, мы заберем документы, обязательно. Измена станет очевидной для всех. Жаль, что здесь нет Риббентропа. Сколько времени ему потребуется, чтобы составить проект директивы для Макензена? [Макензен был германским послом в Италии.]

X е в е л. Это можно будет сделать.

Г и т л е р. Хорошо.

X е в е л. Я это немедленно проверю.

Г и т л е р. Это будет журналистский очерк на двенадцати страницах? Я с вами всегда боюсь этого. Это можно сформулировать в двух-трех строках. Вот что, Йодль. Я тут думал еще кое о чем. Если наши люди на Востоке хотят атаковать завтра или через день – я не знаю, сосредоточились ли уже эти части, – я бы посоветовал разрешить им сделать это. Потому что тогда «Лейбштандарте» еще бы могла принять участие. Потому что им все равно приходится ждать составов. [СС «Лейбштандарте» имела приказ двигаться в Италию, но застряла в России из-за нехватки железнодорожных составов.]

К е й т е л ь. Железнодорожные составы.

Й о д л ь. В этом что-то есть. Будет лучше, если «Лейбштандарте» закрепит свою позицию перед отъездом.

Г и т л е р. Да, это будет хорошо. Потом одну эту дивизию, «Лейбштандарте», можно будет забрать. Они должны двигаться первыми, но могут оставить имущество. Им не надо брать с собой свои танки. Они могут оставить их там, а здесь взять замену. Возьмут здесь «пантеры» и будут прекрасно снаряжены. Это очевидно. К тому времени, как дивизия прибудет, здесь будут для нее танки.

X е в е л. Прошу извинить, что прерываю. Насчет принца Гессенского. Он там стоит все время. Сказать ему, что он не нужен?

Г и т л е р. Хорошо. Я пошлю за ним и немного поговорю с ним.

X е в е л. Он обращается ко всем и хочет знать все.

Г и т л е р. Я бы начал с того, что дал бы ему все прокламации, которые мы здесь собрали. В любом случае они уже опубликованы. Филипп вполне может прочитать их, они не опасные. Но смотрите, не дайте ему того, что не нужно».

Такова была обстановка в штаб-квартире Гитлера. Все время, которое он посвятил кампании на Востоке, не превышает сорока секунд (разговор с Кейтелем и Йодлем, приведенный выше). Но там, на Северном фронте, обстановка становилась такой же угрожающей, как и та, что царила в Италии.

Причиной этого была постоянная ошибка в оценке ситуации, характерная для командиров на местах и, в особенности, для Манштейна. Хотя они признали, что попытка выдавить выступ у Курска провалилась, они все еще были убеждены, что эти бои поглотили большую часть русских танков и что остаток лета можно будет использовать для осуществления ряда тактических «решений», которые выправят линию фронта и закрепят его до начала зимы. Немцы никак не могли уяснить тот факт, что теперь им как более слабой армии придется принимать инициативу русских и летом и зимой, вместо того чтобы, как было до этого правилом, чередовать свои наступательные и оборонительные действия в зависимости от времен года.

Манштейн абсолютно откровенен на этот счет: «Мы надеялись, что в ходе операции «Цитадель» нанесли противнику такие потери, что могли рассчитывать на передышку на этой части фронта, а Южная группа армий [т. е. он сам] решила пока отвести значительную массу танков с этого крыла с целью выправить положение на Донецком участке».

В результате практически все танки были отведены со старой линии фронта вокруг Курского выступа. Большинство частей имело большой некомплект по танкам, который затем еще более увеличился при проведении строгой инспекции, отобравшей все машины, требовавшие ремонта, и отославшей их в ремонтно-восстанови-тельные мастерские в Харькове и Богодухове. Они же были настолько завалены работой, что после 1 августа танки и самоходные орудия пришлось отправлять в Киев даже для небольшого ремонта ходовой части и приборов управления огнем. К тому времени, когда различные танковые дивизии, принимавшие участие в «Цитадели», навели у себя порядок, стало ясно, что изыскать «значительную массу танков» будет очень трудно. Манштейну удалось наскрести некоторые остатки для усиления штаба 3-го танкового корпуса и отправить их на юг, вместе со всей 3-й танковой дивизией – одним из соединений, наименее пострадавших в Курской битве. Но так как предполагалось, что эта группировка, остаток танкового стратегического резерва немцев, в создание которого Гудериан вложил столько энергии всего шесть месяцев тому назад, должна будет нанести два последовательных удара на Донце и на Миусе, было необходимо ее дальнейшее усиление.

Единственными имевшимися силами был танковый корпус СС. Кроме того, благодаря обычному приоритету СС в получении всего необходимого пополнение убыли шло здесь гораздо быстрее. С точки зрения Манштейна использование войск СС осложнялось тем, что ему приходилось запрашивать разрешение из ОКВ, то есть лично от Гитлера. Это всегда было деликатным делом и в самые лучшие времена, но в последнюю неделю июля Гитлер (как мы видели) был поглощен переворотом в Италии и сам решил передислоцировать танковый корпус СС в Италию. Между группой армий «Юг» и ОКВ произошел лихорадочный обмен посланиями, перемежавшимися личным вмешательством фюрера. Вначале все соединения СС намечалось направить в Италию; затем – только «Лейбштандарте»; затем всем им было приказано следовать в Харьков, кроме «Лейбштандарте», которой предстояло возглавить атаку 3-го танкового корпуса, а затем грузиться в Италию; потом – и наконец – весь корпус получил приказ следовать на юг для осуществления контратаки, если появится подвижной состав и «Лейбштандарте» будет отведена и погрузится к месту назначения в Италию.

Но теперь Гитлер поставил новое условие. Руководствуясь, вероятно, чистой интуицией, – это никак не могли быть донесения разведки, поскольку никто из командующих армией не разделял этого мнения, – фюрер думал, что новое наступление русских между Рыльском и Белгородом более чем вероятно, и запретил Манштейну использовать СС в Донецкой операции, а приказал ему немедленно начать наступление против русских плацдармов за Миусом.

Тем временем численность русских танков в Курском выступе постепенно увеличивалась до уровня, имевшегося до битвы. Рокоссовский и Ватутин начали сражение, имея 35 танковых дивизий, и эта цифра едва ли снизилась, хотя, разумеется, численный состав многих дивизий уменьшился. Оставшись победителями, русские смогли собрать и отремонтировать большую часть легко поврежденных танков к концу июля. К тому же у них не было затруднений с запасными частями благодаря тому, что они применяли в сражении только один тип танка – Т-34, тогда как у немцев использовалось пять разных типов танков и два – самоходных орудий. Количество русских танков, находившихся в боеготовности в Курском выступе на 5 июля, было около 3800; к 13 июля эта цифра снизилась до 1500 или менее; но к 3 августа она снова возросла до 2750. Представляется маловероятным, чтобы Рокоссовскому досталась новая техника (хотя в конце июля Ватутин получил три свежих полка самоходной артиллерии), потому что Соколовский на севере и Конев и Малиновский ниже Донца получили задачу предпринять второстепенные наступления в это время. Следовательно, восстановление численности техники обеспечили своей энергией и умением полевые ремонтные мастерские, и оно было бы полнее, если бы не потери в составе экипажей на ранней стадии битвы, для которых пока не было подготовленной замены.

Во время этого недолгого затишья обе стороны продолжали ускоренно готовить собственные планы. Но немцы делали это куда менее собранно. Их идея заключалась в «коротком резком ударе с целью выпрямления позиции 1-й танковой армии южнее Донца» (напротив Конева), затем намечалось «использовать все танки для уничтожения большого плацдарма противника в секторе 6-й армии и восстановить Миусский фронт». Ставка, с другой стороны, продолжала готовить планы прорыва всего германского фронта на юге России. Этот план был типичен для всех крупных операций русских на Востоке (кроме одного блестящего исключения – Сталинграда); он был лишен изобретательности, тонкости и диктовался исключительно количественной мощью сил и ограниченными способностями подчиненных командиров.

Разбив немцев в лобовом столкновении техники под Курском, русские планировали три отдельных второстепенных наступления, целью которых было удержать рассеянными немецкие резервы, кроме обычной неясно определенной цели, даваемой «на всякий случай», захватить любой участок при выявлении слабого места. Наступление Соколовского под Орлом было чисто отвлекающим, тогда как наступление Конева на верхнем Донце было задумано как северная клешня гигантского двустороннего охвата, направленного на Харьков, против которого должен был быть нанесен поддерживающий удар Малиновского из южного сектора.

Таким образом, можно видеть, что передислокация всех боеспособных немецких танков на крайнюю южную оконечность фронта, чтобы расправиться с Малиновским, явилась самым опасным ходом, который могли совершить немцы. Парадоксально, что Гитлер, интуитивно почувствовавший угрозу наступления на Харьков и попытавшийся оставить войска СС для обороны, только усугубил опасность. Ибо, если бы Манштейну было разрешено вначале провести атаку на Донце против Конева, мощность противодействия русских дала бы почувствовать группе армий «Юг», что что-то затевается. А так, 3-й танковый корпус и две из танковых дивизий СС 30 июля начали наступление против Малиновского. У русских не хватало танков (немецкая разведка выявила только одну танковую бригаду на всем Миусском плацдарме), и через несколько дней их пехота была оттеснена назад за реку, понеся большие потери (свыше 1700 солдат одними пленными). По данным 3-го танкового корпуса, они также захватили 400 противотанковых пушек и 200 полевых орудий.

Это было одним из последних тактических успехов немцев на Восточном фронте, и ему было суждено иметь непосредственные и серьезные стратегические последствия. Ибо пока 3-й танковый корпус подсчитывал свои трофеи, 24 танковые дивизии Рокоссовского занимали исходный рубеж в 350 милях к северо-западу.

В то время как военная обстановка ухудшалась и в России, и в Италии, время неуклонно приближало день, намеченный для встречи Гиммлера и Попитца. С момента, когда Лангбен заговорил на эту тему, ничего не случилось, что могло бы изменить убеждение рейхсфюрера в том, что мировые события вскоре сделают крайне желательной какую-нибудь форму личной «страховки». Однако Гиммлер не мог со спокойной душой думать об этом непосредственном контакте с одним из ведущих заговорщиков против национал-социалистического режима и жизни самого фюрера.

Окончательные детали встречи 26 августа были организованы начальником личного штаба СС, обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом. Четыре человека – Гиммлер, Вольф, Попитц и Лангбен – встретились в помещении рейхсминистерства внутренних дел. После начального обмена любезными шутками (и в истории было мало случаев, когда «шутливость» была такой вымученной) Попитц вбросил мяч на поле. Он был очень скромен и осмотрителен.

«Он подошел к теме с точки зрения критической военной и политической обстановки, которая складывается для Германии. Возможно ли, чтобы кое-какие вещи не подпадали под контроль фюрера? Не должен ли он освободиться от части того тяжелого бремени, которое он несет? Не стоило ли бы, может быть, снять с него часть забот и власти, разумеется, с тем, чтобы она перешла к какой-нибудь сильной фигуре – самому Гиммлеру, может быть, кому же лучше? – кто бы мог предпринять действия для спасения рейха?»

Не вызывает удивления то, что отсутствуют записи слов Гиммлера. Теперь никого из его участников нет в живых, и мы никогда не узнаем, но едва ли он сказал что-либо, скорее всего, уклончиво промямлил, что вопросы будет задавать Вольф. Но, во всяком случае, мы знаем, чего он не сделал, – он не приказал немедленно бросить в тюрьму Попитца и Лангбена за государственную измену, и впоследствии Попитц сказал Гёрделеру, что Гиммлер «в принципе не против» подобных предложений. Через два дня Лангбен получил документы на выезд в Швейцарию, где он должен был «прощупать… реакцию союзников на изменение режима».

Все пока шло хорошо. Но для заговорщиков в этом таилась опасность. Они решили довериться одному из самых проницательных и безжалостных охотников в том мире джунглей, где они сами были всего-навсего новички, дилетанты, любители, джентльмены по определению. Предложения Попитца, может быть, и пощекотали тщеславие Гиммлера. Но он был слишком проницателен, чтобы не почувствовать органическое отталкивание заговорщиков от себя всего того, что олицетворял лично он. Наивность предложений Попитца скорее подчеркивала, чем скрывала тот факт, что устранение фюрера будет лишь предварительным шагом, за которым последует чистка всего нацистского аппарата. Тот, кто полагал, что сможет сыграть с Гиммлером вничью, особенно после событий июня 1934 года, должен был быть очень отважным человеком.

Сам же Гиммлер, оставаясь достаточно уверенным в своей власти в любой момент разделаться с заговорщиками, не мог не испытывать опасений, зная, как много у него врагов. Мы уже обсуждали эту тему постоянной борьбы за власть в высших эшелонах нацистской партии, и она становилась все острее и беспощаднее по мере того, как военная удача все больше изменяла Германии, и вероятность появления преемника фюрера начинала открыто обсуждаться. Именно внезапное вмешательство людей из этих сфер поставило точку в «миссии Лангбена» и привело несчастного доктора к более ужасному концу, который был бы уготован для него в другом случае.

Лангбен выехал из Берлина вместе со своей женой в конце августа и направился в Берн. Там он стал искать контактов с офицерами британской и американской разведок. То ли из нетерпения, то ли от разочарования он расширил сферу своих поисков, включив в них миссии не только «союзников», но и нейтральных государств, с которыми он говорил менее осторожно. Могло быть и то, что он опасался за свою судьбу, если вернется к Гиммлеру без какого-нибудь положительного ответа. Во всяком случае, одно из этих менее заметных агентств (вероятно, «Свободная Франция») послало телеграмму в Лондон, в которой говорилось, что «…адвокат Гиммлера подтверждает безнадежность военного и политического положения Германии и прибыл для зондирования возможности переговоров о мире».

Телеграмма была закодирована тем шифром, который немцы уже разгадали, и была расшифрована (независимо друг от друга) абвером и СД. Канарис немедленно предупредил Попитца об опасности, но оба они считали, что покровительства Гиммлера будет достаточно. Их расчеты не учитывали завихрений личного соперничества вокруг этого центра власти. Шелленберг – глава СД, и сам не чуждый миру плаща и кинжала[99], действовал мгновенно. Он уже давно знал, что между Гиммлером и Лангбеном что-то затевается; теперь он ухватился за возможность посадить своего шефа под колпак[100].

Когда Лангбен с женой возвращались в Германию, они были арестованы на границе по приказу Шелленберга. Думая вначале, что это была какая-то уловка, чтобы замести следы, и все еще не сомневаясь в покровительстве рейхсфюрера СС, Лангбены особенно не протестовали и не сделали никаких немедленных попыток связаться с Гиммлером. Тем временем Шелленберг передал текст расшифрованной телеграммы «Гестапо-Мюллеру», заместителю Гиммлера, и человеку, который не делал секрета из своего желания занять кресло рейхсфюрера. Мюллер прекрасно знал, что надо делать с подобным обвинительным документом. Он немедленно показал его Борману. В тот же день рапорт лежал на столе у Гитлера.

Дела зашли так далеко, и это совершилось так стремительно, что, должно быть, Гиммлер был ошеломлен, когда ему представили факты относительно его эмиссара, которого он воображал ведущим переговоры с союзниками. К сожалению, с этого момента теряется след всех документированных свидетельств, и мы ничего не знаем о последнем акте. Должно быть, Гиммлеру удалось как-то выпутаться. Лангбен оставался в тюрьме, а позднее был переведен в концентрационный лагерь в Маутхаузене. Гиммлеру удавалось откладывать по тем или иным причинам суд над своим «другом», так что Шелленберг и Мюллер не могли получить никаких материалов на Попитца. Последний с незаурядным мужеством дважды пытался встретиться с Гиммлером и обеспечить освобождение Лангбена, но рейхсфюрер, естественно, отказывал ему в приеме.

Затем, после покушения 30 июля, Попитц был арестован[101], а Лангбен осужден. Что бы ни сказал несчастный доктор в то время, осталось не услышанным – рейхсфюрер принял меры предосторожности. Письмо от Кальтенбруннера Ламмерсу является ярким примером того, как эсэсовский хвост вилял конституционной собакой:

«Насколько я понимаю, в Народном суде вскоре будет рассматриваться дело бывшего министра Попитца и адвоката Лангбена. Ввиду известных вам фактов, а именно: совещания рейхсминистра СС с Попитцом, прошу вас исключить присутствие публики в суде.

Надеюсь на ваше согласие и пришлю десяток моих коллег для присутствия в суде. Что касается любых других присутствующих, прошу дать мне право решать вопрос об их допуске».

СС наконец смогли позабавиться с Лангбеном (после того как он был приговорен к смерти) и мучили его «самыми варварскими и ужасающими способами», кончив тем, что ему оторвали половые органы.

Странной побочной деталью является то, что, по-видимому, Гиммлер не держал никакой обиды на Шелленберга за его роль в этом деле. Может быть, рейхсфюрер не знал, кто выдал его, или он считал, что виноват только Мюллер. Ведь двумя годами позднее Гиммлер обратился именно к Шелленбергу, предоставив главе СД ту же роль, которую играл Лангбен в Берне, – но говорить об этом – значит предвосхищать события апреля 1945 года.

Пока Лангбен в Берне зондировал возможности сепаратного мира, группа армий «Юг» медленно разваливалась под рядом мощных ударов, попеременно наносимых по всей длине ее фронта. 2 августа 4-я танковая армия зафиксировала такую интенсивность радиопереговоров русских, что доложила Манштейну о новом наступлении, «неизбежном через 2–3 дня». Воздушная разведка также показала, что еще больше русских танков перебрасываются на юг. Манштейн немедленно приказал вернуть 3-й танковый корпус с его двумя дополнительными дивизиями СС с Миуса, но не успела высохнуть краска на ленте буквопечатающего аппарата, как на рассвете 3 августа началась атака Ватутина.

Русские нанесли удар в стык 4-й танковой армии и оперативной группировки Кемпфа, к западу от Белгорода. В обоих соединениях не хватало танков, и они были вынуждены немедленно отступить. Большая часть их машин все еще была на ремонте или техническом обслуживании в переполненных полевых мастерских. Продвинувшись по разграничительной линии между этими соединениями, русские танки разошлись веером к западу и югу, расширив брешь между немецкими войсками, которая к 8 августа достигла ширины свыше 30 миль. 3-я танковая армия, находясь все еще на колесах, на железной дороге от Запорожья, была перенаправлена от Харькова на Полтаву, затем на Кременчуг. «Было ясно, однако, – писал Манштейн, – что никакие действия этих войск, да, собственно, и всей группы армий как целое, не смогут дать сколько-либо долгосрочного решения этой проблемы. Потери в наших дивизиях были уже тревожно высокими, а две дивизии полностью вышли из строя в результате постоянного перенапряжения… Теперь не может быть даже тени сомнения в том, что противник решил добиться немедленного наступления против германского южного крыла».

Как раз перед началом русского наступления Манштейн обратился в ОКХ, прося передислоцировать две танковые дивизии из соседних войск группы армий «Центр» Клюге на северное крыло своего фронта. Этот вопрос фигурировал на совещании у Гитлера, стенографическая запись которого сохранилась почти полностью. Кроме того, что она проливает косвенный свет и на другие вопросы, она представляет уникальный интерес, показывая, как на высшем уровне руководили военными действиями:

«Г и т л е р (который долго разглагольствовал о положении в Италии). …Я не знаю, где сам дуче. Как только я выясню, я прикажу моим парашютистам доставить его сюда. По-моему, все это правительство, как тогда в Белграде, – типичное для путча, и когда-нибудь оно рухнет, при условии, что мы немедленно среагируем. Я не могу принять мер, если не переброшу дополнительные части с востока на запад. В случае, если ваше наступление[102] не сможет быть проведено, мы должны будем составить планы реорганизации вашей линии. Это ваши карты?

Ц е й ц л е р. Да. Размечены в соответствии с донесениями.

Г и т л е р. Будьте добры, объясните мне всю вашу позицию. Дело в том, что я не могу брать наши войска с любого места. Я должен брать политически надежные войска. Это значит, 3-ю танковую дивизию СС, которую я могу взять только из группы армий «Юг». Это значит, что вам придется прислать туда другие части, а эти части можно высвободить, только если ликвидировать все это дело, отдав весь этот выступ. Может быть, фронт тоже следует выпрямить в других, второстепенных местах.

К л ю г е. Но, мой фюрер, теперешнее положение таково, что здесь ощущается определенное давление сильных элементов. Однако оно не проявилось полностью, потому что у них [русских] были трудности с форсированием Оки. К сожалению, им удалось вчера добиться довольно глубокого вклинивания в полосе 34-й армии[103]. Однако это сейчас компенсируется контрударом, хотя наши собственные силы там относительно слабы. Здесь был прорыв, в полосе 297-й дивизии, который можно было бы отчасти компенсировать отходом всей линии.

Г и т л е р. Вы на той линии?

К л ю г е. Нет, на этой.

Ц е й ц л е р. На другой карте показано точно сегодняшнее положение. Там вверху есть этот отход.

Г и т л е р. Пожалуйста, покажите это мне на другой карте.

К л ю г е. Ну, теперешнее положение таково, что вчера была очень сильная атака здесь, хотя она была не так сильна, как мы ожидали… В основном были большие танковые атаки – здесь было 150 танков, из которых 50 было подбито. Теперь план заключается в том, чтобы перейти на эту так называемую Окскую позицию, форсировать реку здесь, сократить Волховский выступ – сегодня вечером. Мне бы хотелось получить разрешение прямо сейчас отвести всю линию от Волхова и сократить здесь все это дело. В общем, наше намерение состоит в том, чтобы снова здесь отойти, а затем встать на эту линию. Таков ближайший план. После того как будет выполнен этот второстепенный отход, должен произойти общий отход. Готовясь к этому шагу, – который должен произойти на очень ограниченном участке, особенно здесь, на севере, – «Великая Германия» продвинулась вперед со своими разведывательными силами, отбросила врага назад здесь, хотя его сопротивление было довольно сильным. Я не знаю, как разовьются события сегодня. Во всяком случае, они должны достичь конца этого участка, который обозначен как болото. На самом деле это не болото, а местность, которую можно благополучно пройти.

Ц е й ц л е р. Сегодня утром противник атаковал сильнее.

К л ю г е. Он атаковал там?

Ц е й ц л е р. Да, и также танковая бригада.

К л ю г е. Мы знали об этом еще вчера. На этом участке противник имеет две пехотные дивизии – то есть две хороших – плюс одну танковую бригаду, и еще одна бригада подтягивается.

Г и т л е р. Скажите мне, где находятся те 100 «пантер»?

К л ю г е. Они еще не здесь. Как раз сейчас они сосредоточиваются после выгрузки.

Ц е й ц л е р. Последние составы все были там 26-го.

Г и т л е р. И где же они?

К л ю г е. В Бердянске. Ну, здесь ощущается довольно сильное давление, которое не ограничивается только этим участком, но, к сожалению, распространяется вплоть до этого очень слабого выступа, который, по моему мнению, является наиболее опасным местом. Его удерживают сборные части, которые вначале пытались удержать эту линию, но теперь их отжали назад. Последующее развитие могло бы стать очень неприятным, если противнику удастся захватить дорогу к станции у Рессеты. Мы все еще используем ее для движения с юга на запад. По этой причине я просил, чтобы 113-я дивизия использовалась бы здесь с 4-й армией, рядом с железной дорогой на Орел и рядом с шоссе…

Ц е й ц л е р. Фюрер уже дал свое разрешение.

К л ю г е. И чтобы компенсировать это, я бы хотел вывести вначале одну дивизию, которую собирались послать сразу туда, а потом другую, которую мы действительно хотели поставить в этом месте, чтобы укрепить это крыло, потому что здесь мы не должны отступать больше ни на шаг. Может быть очень неприятное развитие обстановки. Здесь на подходе сильные части, которые намного превосходят наши – даже танки, но их сравнительно мало; масса их танков сейчас наступает в этом направлении, против «Великой Германии» и, конечно, здесь тоже.

Г и т л е р. Они должны тоже постепенно терять свои танки.

К л ю г е. Конечно, это ясно. Мы немало их вывели из строя. Все равно, он атакует сильными танковыми частями, так что в настоящее время мы полностью заняты, стараясь справиться с этой ордой. Таково теперешнее положение. Теперь мы хотим отойти на эту сокращенную линию на Оке, и на этом основании предполагается, что происходит эвакуация Орла и всего к нему относящегося, а затем…

Ц е й ц л е р. Тогда следующим пунктом является «Великая Германия», господин фельдмаршал.

К л ю г е. Мой фюрер, я все же хотел добавить, что для создания прочной основы для дальнейших действий Модель[104] и я считаем, что атака «Великой Германии», которая происходит сейчас, и еще одна атака необходимы. Они помогут установить стабильную линию.

Г и т л е р. Я не думаю, что это будет оправдываться и дальше. «Великой Германии» придется двигаться в лесах?

К л ю г е. Конечно нет. Это абсолютно запрещено. Но атака силами 253-й дивизии…

Г и т л е р. Я хочу снова взглянуть на общее положение. Проблема в том, что нужно вывести порядочное количество частей за очень короткое время. Эта группа включает в себя 3-ю танковую дивизию, которую я должен забрать из группы армий «Юг», которая сама отвечает за очень широкий фронт… Другими словами, это очень трудное решение, но у меня нет выбора. Там я могу добиться чего-нибудь, только имея отборные части, которые политически близки фашизму. Если бы не это, я мог бы взять пару армейских танковых дивизий. Но при имеющемся положении вещей мне нужен магнит, чтобы сплотить людей. Я не хочу отдавать фашистскую основу, потому что через недолгое время мы перестроим столь многое. Я не боюсь, что мы не сможем сделать это, если мы удержим Северную Италию.

К л ю г е. Мой фюрер, я хочу обратить внимание на тот факт, что сейчас ничего нельзя забрать с фронта[105]. Об этом совершенно не может идти речи в данный момент.

Г и т л е р. Все равно, это должно быть возможным…

К л ю г е. Мы можем отводить войска, только если мы достигнем линии Гагена.

Ц е й ц л е р. Пусть «Великая Германия» дойдет до этого пункта, затем выведите их, оставьте здесь ненадолго, а 7-я танковая должна будет вскоре уйти…

К л ю г е. Мы не могли предугадать эти чисто политические изменения. Мы не могли догадываться, что такое может случиться. Теперь нужно вырабатывать новое решение, прежде всего, что Орел должен быть эвакуирован, после того как мы вывезем оттуда все наши собственные необходимые материалы.

Г и т л е р. Абсолютно.

К л ю г е. Тогда есть еще один вопрос. Эта линия в тылу, так называемая линия Гагена, все еще строится?

Г и т л е р. Да, к сожалению.

К л ю г е. С этим ничего нельзя сделать. У нас огромное количество строительных батальонов и бог знает что еще. У нас каждый день ливни, да такие, которые вы просто не можете представить себе здесь. Всем строительным батальонам приходится поддерживать дороги в порядке; они должны были бы вернуться на линию Гагена давным-давно, чтобы закончить ее, но они нужны мне на фронте, обеспечивать порядок.

Г и т л е р. Может быть, дожди скоро прекратятся.

К л ю г е. Я именно на это и надеюсь. Сегодня было немного лучше.

Г и т л е р. Но вы должны признать, маршал, что, как только ваши войска достигнут приблизительно этой линии, можно будет вывести немалое количество ваших дивизий.

К л ю г е. Мой фюрер, я хочу обратить ваше внимание на то, что четыре дивизии…

Г и т л е р. Очень слабы.

К л ю г е. У меня четыре дивизии, которые полностью измотаны.

Г и т л е р. Я признаю это. Но сколько дивизий противника разбито!

К л ю г е. Да, несмотря на это. Теперь мы подходим к вопросу так называемой Карачевской позиции, мой фюрер. Если я перехожу на эту позицию, которая еще не готова, и если меня снова атакуют танками и прочим, они прорвутся со своими танками, и тогда, когда они прорвутся со своими танками, как раз наступит этот момент. Я снова упоминаю это только потому, что это хорошая возможность, потому что мы можем оказаться в очень трудном положении. Мне бы только хотелось снова предложить, что было бы практичнее отходить все время назад, за Десну, когда мы будем там. Во всяком случае, мы должны иметь Карачевскую позицию как обозначенную, как она и есть сейчас, и какой она и будет еще после двух недель работы, чтобы у войск была опора во время отхода. Поэтому мое предложение таково, что было бы гораздо практичнее прямо сейчас отойти за Десну.

Г и т л е р. Здесь вы в безопасности, а там нет.

К л ю г е. Брянск – эта часть линии хорошая, но этот другой участок еще не полностью построен.

Г и т л е р. Та часть не лучше, чем эта. Если вы объедините эти две части у Брянска, тогда они составят…

К л ю г е. Но тогда мне нужно будет иметь время построить их. Я не могу сделать это…

Г и т л е р. Вам все равно придется строить другую.

К л ю г е. Да, здесь придется. Но не там, у Десны.

Г и т л е р. Не здесь.

К л ю г е. Мне приходится строить от сих пор до сих, а там мне не придется больше ничего строить.

Г и т л е р. Но практически это та же длина.

К л ю г е. Но вот эта лучше, потому что на всей этой линии со мной ничего не может случиться.

Г и т л е р. Они не будут атаковать здесь. Вот они где пойдут.

К л ю г е. Это решающий пункт. Но тогда, мой фюрер, я не смогу отходить назад так рано. Вначале я должен построить линию Гагена; у меня это должно быть в порядке, я не могу просто ринуться назад в сумасшедшей спешке.

Г и т л е р. Никто ничего не говорил о бешеной спешке.

К л ю г е. Но во всяком случае, не намного скорее, чем было запланировано.

Г и т л е р. Какое было ваше расписание?

К л ю г е. Расписание следующее: примерно через пять дней…

Г и т л е р. В целом, когда вы будете на этой линии?

К л ю г е. Мы не рассчитывали быть обратно там ранее начала сентября.

Г и т л е р. Это невозможно, маршал, совершенно невозможно.

К л ю г е. Естественно, в этих условиях все немного изменилось. Но потребуется не менее четырех недель, прежде чем позиция станет пригодной.

Ц е й ц л е р. Сделайте это за два этапа. Может быть, вы можете остаться здесь, пока линия не будет готова.

К л ю г е. Это не получится по следующим причинам: может быть, на короткое время, но не надолго; пропускная способность дороги к Орлу только 50 составов, но в тот момент, когда мы потеряем Орел, она снизится до 18 поездов в день. Что будет очень неприятно.

Ц е й ц л е р. Вам не потребуется очень много составов, если вы находитесь на этой позиции.

[Можно заметить, что Цейцлер, на словах признавая старшинство Клюге и изредка обращаясь к нему «господин фельдмаршал», на протяжении всего обсуждения все время становится на точку зрения Гитлера вплоть до нарушения субординации.]

К л ю г е. Нет, это не получится. У меня даже нет приспособлений для их разгрузки.

Ц е й ц л е р. Если ваши войска находятся здесь, этот отрезок железной дороги не нужен.

К л ю г е. Да, больше не нужен. Я как раз хочу подчеркнуть, что, если я оставлю Орел, мне придется отступать одноэтапно; но важно то, чтобы мои позиции были бы за мной подготовлены.

Ц е й ц л е р. Но если вы сможете продержаться здесь 6–7 дней, тогда вы выиграете это время, и несколько частей здесь будут высвобождены.

К л ю г е. Но расчеты должны всегда основываться на обстановке в тылу. Я должен иметь, по крайней мере, хотя бы более или менее сильную позицию, иначе они обойдут меня, и я снова окажусь в дыре и не смогу уступить нисколько войск.

Ц е й ц л е р. Господин фельдмаршал, на этой линии вы выиграете 6–7 дней.

К л ю г е. Вы имеете в виду, здесь? О нет, противник дойдет сюда через 2–3 дня.

Ц е й ц л е р. Если бы вы могли продержаться здесь в течение 6–7 дней, тогда вы могли бы сдвинуть эту линию отсюда до этих пор, так что через 10 дней вы будете в этом районе.

К л ю г е. Вы имеете в виду сейчас?

Ц е й ц л е р. Да.

К л ю г е. Это означало бы стремительный отход во всем этом районе, что, по моему мнению…

Ц е й ц л е р. Может быть, группа армий может сделать новые расчеты.

Г и т л е р. Все равно, маршал, здесь мы принимаем собственные решения, но не по своей воле; на войне решения часто вынужденные…

К л ю г е. Мой фюрер, если вы приказываете мне сделать это быстро… но тогда мне бы хотелось привлечь ваше внимание к тому факту, что этот план противоречит плану с линией Гагена, которая еще не завершена.

Г и т л е р. Другая тоже не закончена, по крайней мере, в этом месте, но, во всяком случае, русские не будут атаковать там, где позиция завершена.

К л ю г е. Например, я мог бы сделать следующее, мой фюрер: я могу отойти назад на эту позицию, сооружение которой ближе к концу здесь и также здесь, хотя вон там практически ничего не сделано. В этом случае мне придется примириться с тем, что я немного отступлю здесь, но затем вот это должно быть построено.

Г и т л е р. Конечно, это и предполагалось выстроить в качестве предосторожности; но я не хочу отхода в этот момент, потому что его все равно придется делать, когда русские будут наступать. Модель выстроил все это очень солидно. Должно быть, в то время можно было строить какие-то позиции. В момент наступления мы ухитрялись строить позицию в любом месте, где бы нам ни приходилось остановиться, и удерживать ее. Эти негодяи умеют за два дня выкопать позицию, и потом мы не можем выдавить их оттуда.

К л ю г е. Мой фюрер, собственно, вопрос в танках. Это самое главное. Он так настойчиво долбит своей артиллерией и танками, что в конце концов совершает прорыв.

Ц е й ц л е р. Господин фельдмаршал, по моему мнению, переход назад на эту линию высвободит половину дивизии, которую можно будет затем отвести назад сюда, и вы сможете заставить их копать в течение 6 дней. Тогда эта позиция будет готова.

К л ю г е. Нет, это не решает вопроса. По-моему, самое раннее время для занятия линии Гагена будет… постойте, сегодня 26-е… примерно, через четыре недели, если без запаса, то, может быть, три или четыре недели, но это абсолютно самое раннее.

Г и т л е р. Ну, мы просто не можем ждать так долго. Мы должны высвободить некоторое количество войск до этого. Это бесполезно.

К л ю г е. Заукель не сможет прислать своих рабочих до этого.

Г и т л е р. Он должен. Вы посмотрите, как быстро умеют эвакуироваться русские.

К л ю г е. Но, мой фюрер, это огромное количество людей. Он забьет мне все мосты через Десну.

Г и т л е р. Да сколько же всего здесь людей?

К л ю г е. Несколько сотен тысяч.

Ц е й ц л е р. 250 тысяч, мне сказали.

Г и т л е р. Что такое 250 тысяч человек? Это вообще ничто.

К л ю г е. Мой фюрер, мне нужны войска для боев сейчас. Я не могу использовать их для всех других целей.

Г и т л е р. Наоборот, я бы немедленно собрал этих людей оттуда и поставил их работать на позиции здесь.

К л ю г е. Мы уже пытались делать это. Сейчас они все заняты уборкой урожая. Только что скосили рожь. У них и мысли нет, что бой приближается. Если мы соберем их для работы на позиции, они ночью убегут. Они бегут к фронту, чтобы убирать свою рожь. Все это представляет трудности. Ничего не было организовано.

Г и т л е р. Что собираются делать с собранной рожью? Ее сожгут?

К л ю г е. Конечно, мы должны. Вероятно, мы сожжем ее, но не знаю, будет ли у нас время. Нам придется как-то уничтожать ее. Особенно ценный скот, который у нас здесь есть, а там колоссальное количество партизан, с которыми еще не покончено. Наоборот, они снова дают себя чувствовать. Их неожиданно усилили огромным парашютным десантом, вот здесь. А потом еще были эти знаменитые взрывы на железной дороге в четырехстах местах.

Г и т л е р. Все это может быть совершенной правдой, но это не меняет того факта, что это должно быть сделано. Я думаю, что группа армий «Юг» находится в гораздо худшем положении. Посмотрите, какие у нее секторы. Одна из ее дивизий имеет фронт шириной в 45 километров.

К л ю г е. Но, мой фюрер, я не знаю, как сложилось впечатление, что у нас нет длинных секторов. Вот здесь, где была 56-я дивизия, у них было более 50 километров, и 34-я имела 48 километров. Тот расчет неправилен.

Г и т л е р. Это верно, вы действительно имели такие секторы, когда мы начали.

К л ю г е. В то время, когда мы начали…

Г и т л е р. В целом группа армий «Центр» имела совершенно другой тип сектора дивизии.

К л ю г е. Наши секторы стали уже из-за массовой атаки, но у нас все еще по 30 и более километров на каждую. Наш фронт уже разрежен до такой степени.

Г и т л е р. Это не сравнение.

К л ю г е. Вон там, в секторе 3-й танковой, тоже очень тонко.

Г и т л е р. Как здесь обстановка?

Ц е й ц л е р. Здесь они не атаковали. Последние донесения говорят, что они, по-видимому, вывели отсюда свой моторизованный корпус и заменили их гвардейским стрелковым корпусом. Возможно, они дают отдых этому корпусу, чтобы использовать его вот здесь. Меня немного тревожит это место, потому что они передислоцировали туда и воздушно-десантную армию. Я не знаю, что он планирует делать с этим. Их движение по железной дороге немного усилилось, так что у меня создалось впечатление, что они выводят войска по железной дороге. Или же они доставляют их сюда. Так что нам приходится следить за этим. У них, очевидно, были слишком тяжелые потери, так что они перестали пытаться делать это силами моторизованных частей. Они выходят отсюда. Я говорил с Манштейном об этом деле. Он сегодня снова звонил. Теперь, когда «Лейбштандарте» уезжает, он хочет пересмотреть вопрос, наступать ли вообще[106]. Я думаю, что будет разумным подождать. Это маленькое дело можно не убирать, поскольку давление не слишком большое.

Г и т л е р. Как скоро может уехать «Лейбштандарте»?

Ц е й ц л е р. Первый состав уходит завтра вечером. Мы рассчитываем на 12 эшелонов в день. Через 4–5 дней 20 эшелонов. Вся передислокация, требующая 120 эшелонов, займет от 6–8 дней.

Г и т л е р. Только 120 эшелонов?

Ц е й ц л е р. Да.

Г и т л е р. Ну-ну, Цейцлер.

Ц е й ц л е р. Может быть, даже 130 эшелонов.

Г и т л е р. Боюсь, это будет 150 составов.

Ц е й ц л е р. Это не делает большой разницы.

Г и т л е р. Что они оставляют? Они собираются оставлять танки IV здесь или собираются брать их с собой?

Ц е й ц л е р. Вчера вечером они получили приказ оставить их, потому что они получат новые. Я рассчитывал на это – но мы должны надавить на «Лейбштандарте», чтобы они их там оставили. Насколько я знаю Зеппа[107], он их заберет с собой, если мы не пошлем туда кого-нибудь для верности. Самое лучшее для них – оставить их там.

Г и т л е р. Те две дивизии, что остаются, слабые. Было бы лучше дать им дополнительные танки, и нужно посмотреть, нельзя ли дать «тигров» одной из них. Он [Зепп] в любом случае получит две роты «тигров».

Ц е й ц л е р. Я согласен, что им не надо.

Г и т л е р. Этого будет довольно для «Лейбштандарте». Сколько это «тигров» – две роты?

Ц е й ц л е р. Он собирается получить еще две роты – 22 «тигра».

Г и т л е р. Кроме этого, он получит сотню «пантер», весь свой батальон. И потом он должен получить замену за свои танки IV в тылу.

Ц е й ц л е р. То, что должно пойти туда как замена, я оставлю, и он может взять и их.

Г и т л е р. Может быть, и самоходные орудия тоже с тем, чтобы он мог оставить свои здесь. Это усилит те две остающиеся дивизии. Потом следующая, которая уедет, будет «Рейх». «Рейх» тоже может оставить часть своей техники этим или другим частям, а сами могут в дороге получить замену своим ста «пантерам».

Ц е й ц л е р. Таким образом мы экономим много техники.

Г и т л е р. Таким образом мы экономим много техники, и наши части здесь усиливаются. И потом, Манштейну нужно получить еще что-то для своих дивизий. Например, 16-я дивизия танковых гренадер тоже должна кое-что получить.

Ц е й ц л е р. Когда прибудут другие танковые дивизии, они могут взять кое-что из этого….

К л ю г е. Но, мой фюрер, тогда мы стоим перед новой ситуацией.

Ц е й ц л е р. Может быть, группа армий может разработать план, что может явиться самой ранней возможностью и каков будет связанный с этим риск.

К л ю г е. Мы сейчас же сядем. Со мной мой начальник оперативной и боевой подготовки. Мы снова все просмотрим. Но все пока зависит от сооружения линии Гагена. Я не хочу отойти на позицию, которой практически не существует.

Г и т л е р. Вот что я на самом деле думаю об этом: если бы не было этой нависшей опасности там, я бы использовал две дивизии, которые вы получаете прямо сейчас, вместо 113-й.

К л ю г е. Да, мой фюрер. Теперь эти две дивизии не будут использоваться в передовой полосе, здесь вообще не будет атак, это было бы бесцельно, это было бы бессмысленно. Все это планировалось при условии…

Г и т л е р. Только обеспечьте безопасность железной дороги, чтобы ее можно было использовать.

К л ю г е. Согласно первоначальному плану, у нас было бы много времени, чтобы сделать это.

Г и т л е р. Нельзя ли выделить несколько частей в целях строительства позиции?

К л ю г е. Вы имеете в виду, взять их у Моделя? Хотя другие каждый день уходят во второй эшелон – а мы, с жалкими остатками 11-й, 212-й, 108-й, 209-й…

Ц е й ц л е р. Это те, что были разбиты.

Г и т л е р. Ну хорошо, выведите разбитые дивизии, пополните их и стройте их силами.

К л ю г е. Ну тогда мне придется как-то высвободить некоторые части. К несчастью, мне тоже нужны войска, чтобы обеспечивать дороги, по которым двигаются эти караваны, или иначе всех их захватят за Брянским лесом, потому что кругом кишат партизаны.

Г и т л е р. Мне тоже приходится принимать трудные решения, очень трудные решения.

К л ю г е. Я вполне могу верить этому.

Г и т л е р. Но делать нечего.

К л ю г е. Но я абсолютно ничего не могу выделить, пока эта операция не кончится. Потом посмотрим, как мы сможем после этого.

Г и т л е р. Вы должны постараться закончить это как можно скорее. Я могу даже сказать вот еще что: «Великую Германию» мы возьмем в ближайшем будущем, и, во-вторых, вам придется отдать несколько частей для той позиции. Вам придется отдать несколько танковых… и несколько пехотных дивизий.

К л ю г е. Не танковые! Я…

Г и т л е р. Да, мы их возьмем, и они будут отремонтированы на Западе.

К л ю г е. Но я ничего не смогу сделать без танковых дивизий!

Г и т л е р. Но конечно, вам не нужен этот «хлам». Вы легко можете обойтись без него.

К л ю г е. Какой хлам?

Г и т л е р. Вы сами сказали: «Это просто хлам».

К л ю г е. Я не говорил этого!

Г и т л е р. Да, это само выскочило. Вот почему мы собираемся взять их у вас.

К л ю г е. Нет, мой фюрер, я не хотел говорить это. У меня их так мало осталось, совсем чуть-чуть. Я хотел сказать, что ситуацию еле можно удерживать.

Г и т л е р. Да, у вас нет танков. Вот почему я говорю, что их можно взять и отремонтировать на Западе. Мы всегда можем вернуть их снова. Тем временем они могут быть заменены. И наконец, люди заслужили этого. Было бы совершенно неправильно делать по-другому. Я могу реорганизовать эти дивизии на Западе, а западные части могут быть доставлены сюда. Самое важное, чтобы 9-я и 10-я дивизии СС были быстро готовы[108]. Сегодня я знаю, как «Дивизия Геринга» ведет себя в бою. Англичане пишут, что самые молодые, шестнадцатилетние, только что из гитлерюгенда, сражались фанатически, до последнего человека. Англичане не смогли никого взять в плен. Поэтому я убежден, что эти несколько дивизий, составленных из мальчиков, которые уже подготовлены, будут сражаться фантастически хорошо, потому что у них прекрасный идеалистический дух. Я полностью убежден, что они будут сражаться фантастически хорошо.

Ц е й ц л е р. Что же, фельдмаршал и я сядем за это позднее.

К л ю г е. Мне придется обдумать это еще раз, мой фюрер. Теперь, когда я знаю, какова общая цель, я буду действовать соответственно.

Г и т л е р. Как я сказал, самая главная цель – это чтобы мне был выведен корпус СС. Манштейну нужно что-то там в виде пополнения. Я еще не знаю, что я собираюсь дать ему. Может быть, 7-ю танковую дивизию, которую можно было бы вывести сюда, если бы он мог закрыть это здесь. Но ему обязательно нужно пополнение, иначе он не сможет удержать это дело. И ему нужна парочка пехотных дивизий. Он не может удерживать этот хаос здесь. Конечно, если дело будет совсем плохо, мы ничего не сможем, кроме как сократить линии и там. Но нам придется понять, что отчаянная ситуация будет и здесь тоже. Это, конечно, неприятно. Это очень трудные решения, решения, которые приводят нас к критической точке. Но я рассматриваю все альтернативы. Трудно сделать что-нибудь здесь, у Ленинграда, из-за финнов. Я также обдумываю, можем ли мы отдать вот это здесь…

Ц е й ц л е р. Если мы решим сделать что-то там, то нам придется делать что-то и здесь тоже.

Г и т л е р. В этом будет мало толку.

Ц е й ц л е р. Нет, что-то мы бы выиграли. Противник сейчас ничего крупного не предпринимает.

Г и т л е р. Если дело будет совсем плохо, может быть, нам придется отдать даже это.

Ц е й ц л е р. Это легче сделать, чем…

Г и т л е р. Сколько, как вы думаете, мы можем взять отсюда? Нам нужно быть здесь сильными, иначе они снова начнут свои операции по высадке в Новороссийске. Вначале все говорят, отдать это, но потом я слышу, как Клейст[109], или кто там, на юге, вопит: «Это невозможно». С такими ограниченными силами на этой позиции невозможно противодействовать, и противник только начнет атаковать на этом участке. Если это произойдет, мы не сможем принимать суда. У нас они все еще ходят, но тогда это будет кончено. Что там уже есть, это хорошо, но я не могу дать туда больше.

Ц е й ц л е р. Мы могли бы попытаться образовать небольшой плацдарм. Тогда мы могли бы продержаться там некоторое время.

Г и т л е р. Боюсь, мы не сможем удержать его, но мы можем попытаться. Нам придется подумать об этом.

К л ю г е. На нашем крайнем северном крыле мы можем отойти на наши подготовленные позиции у Великих Лук, как я предлагал. И мы можем там укрепить линию.

Ц е й ц л е р. Это было запланировано, господин фельдмаршал, но это не высвободит ничего из ваших войск.

К л ю г е. Да, войск это не высвободит. Здесь мы не можем уступить ничего, кроме этого выступа. Тогда нам придется проглотить Киров и оставить все остальное, как оно есть, хотя мне бы очень хотелось немного улучшить здесь положение, но, к сожалению, это невозможно.

Г и т л е р. Мы можем отступить и здесь.

К л ю г е. Возможно, мы могли бы высвободить здесь дивизию, но это сложная история, потому что позиция там уже…

Ц е й ц л е р. Позиции там особенно хороши.

К л ю г е. Позиции хороши. Они строились с огромными усилиями.

Г и т л е р. Но вы бы предпочли Киров?

К л ю г е. Да, я бы хотел снова его взять. Это база для противника.

Ц е й ц л е р. Это обойдется гораздо дороже.

К л ю г е. В имеющихся обстоятельствах это совершенно невозможно…

Ц е й ц л е р. Вы сможете высвободить что-нибудь там только после того, как вы отойдете здесь.

Г и т л е р. Я вас еще увижу?

К л ю г е. Нет, я намереваюсь немедленно вернуться к себе. Хайль, мой фюрер.

Г и т л е р. Если бы только корпус СС уже выехал оттуда.

Ц е й ц л е р. «Лейбштандарте» отправляется завтра, по 12 составов в день.

Г и т л е р. Корпус СС равен 20 итальянским дивизиям.

Ц е й ц л е р. Он [Манштейн] должен передислоцировать «Великую Германию» и 7-ю танковую сюда. Если Клюге останется на этой линии в течение недели и переместит половину своих освободившихся дивизий вот туда, это должно получиться. Если дивизия сможет окопаться в секторе за 6 дней, это уже много. Он все еще психологически настроен на медленные действия и не может расстаться с этой идеей. Может быть, это придет к нему. По-моему, все тогда будет хорошо».

8 августа Цейцлер вылетел на встречу с Манштейном в штаб группы армий «Юг». Фельдмаршал «сказал ему совершенно прямо, что отныне мы больше не можем ограничиваться такими изолированными проблемами, как: можно ли выделить такую-то дивизию или следует ли эвакуировать или нет Кубанский плацдарм». Есть только две возможности, продолжал Манштейн. Или вся Донецкая область будет немедленно эвакуирована, или он получит еще 10 дивизий с других секторов Восточного фронта. (Это довело бы группу армий Манштейна до численности, равной суммарной численности всех других германских сил в России.)

Разумеется, Цейцлер не захотел брать на себя никаких обязательств, и после того, как он уехал, неоднократные обращения Манштейна в ОКХ не дали ничего, кроме чисто формальных подтверждений их получения. В течение следующей недели давление русских против Харькова усилилось до такой степени, что перед Манштейном встал выбор – или «запереть» группу армий Кемпфа в городе, чтобы он сыграл роль второго Паулюса, или оставить город. Гитлер направил ему специальное послание, в котором приказывалось удержать город любой ценой и указывалось, что его падение произведет «неблагоприятное впечатление» на отношения Турции и Болгарии. «Как ни справедливо это может быть, – был ядовитый комментарий Манштейна, – группа армий не собирается жертвовать своей армией ради Харькова». Город был эвакуирован 22 августа. Пожертвовали генералом Кемпфом. Его группировка получила наименование «8-я армия», и Кемпфа заменил генерал Вёлер. Собственная роль Манштейна в этом деле двусмысленна, чтобы не сказать больше. «Хотя я хорошо ладил с генералом Кемпфом, я не протестовал против его замены». Но тот, кого назначили на место Кемпфа, был его начальником штаба в 11-й армии. Вероятно, и Манштейн, и Гитлер пусть молча, но на этот раз согласились в выборе козла отпущения.

К этому времени Гиммлер стал уже не единственным ведущим нацистом, встревоженным тем, как развиваются события. Генриетта фон Ширах (которая всегда утверждала, что Гитлер пытался поцеловать ее, когда ей было 12 лет) оставила свидетельство о встрече, устроенной ее мужем и Герингом. Свидание началось в уединенном, задрапированном бархатом кабинете известного венского ресторана. (Бальдур фон Ширах, основатель гитлерюгенда, был в то время гауляйтером Вены).

«Знаменитый композитор играл на пианино, затем Геринг сыграл импровизации из «Вольного стрелка». Чета Герингов была в прекрасном настроении. Герман только что купил новую кожаную папку в синих цветах люфтваффе, которую он с гордостью показал нам, а также флакон духов Жана Депре, которые он мог найти только в Вене».

Однако Ширах организовал обстановку со специальной целью расположить маршала к откровенной беседе, и, посчитав, что это достигнуто при завершении фортепьянного соло, он начал разговор. Аргументы Шираха диктовались личными интересами, как всегда завуалированными ссылками на долг перед рейхом, игрой на тщеславии собеседника и лицемерной заботой о фюрере, несущем такое бремя ответственности. Он убеждал Геринга «поговорить с фюрером наедине», но так как это сопровождалось более вескими фразами вроде: «Я и мой гитлерюгенд – с вами, люфтваффе – это могущество, и масса людей готова к действию… Мы должны сделать это нашим общим делом… От вас ждут этого как от рейхсмаршала!» – смысл всего сказанного должен был быть совершенно понятным слушающим.

После завершения этого обращения «Геринг смотрел на него [Шираха] не моргнув глазом. Он смотрел с некоторой грустью, как если бы не в первый раз слышал подобные речи. Затем он взял одну из своих великолепных заграничных сигарет, не торопясь покрутил ее в пальцах и очень медленно раскурил. Он устроился поглубже в красном кресле и посмотрел на нас.

«Поговорить с Гитлером наедине, как бы не так! В эти дни я никогда не вижу его одного. С ним все время Борман. Если бы я мог, клянусь, я бы давно обратился к Черчиллю. Вы думаете, мне нравится все это окаянное дело!»

В этот момент Эмми Геринг, которая достаточно долго была в непосредственном окружении фюрера, чтобы чувствовать, какие разговоры уместны, а какие – равнозначны динамиту, закрыла своей белой ручкой рот Герингу и сказала: «Не будем больше говорить об этом, все хорошо кончится».

Вернемся к наиболее загадочному вопросу из всех прочих – душевному состоянию Гитлера. Ибо в нем находилась движущая сила германской кампании на Востоке; демонический гений фюрера и в победах, и в поражении влиял на каждое изменение в судьбах сражений. В конце 1943 года три отдельных независимых фактора подействовали на ум Гитлера, исказили его и навсегда лишили гибкости, и это изменение вскоре будет проиллюстрировано последующими событиями в войне.

Первым и самым очевидным фактором был провал операции «Цитадель». Она явилась плодом создания военных профессионалов, задумана, подготовлена и проведена офицерским корпусом. Было выбрано место, оружие, время. Единственное вмешательство Гитлера касалось стратегического уровня (и то, когда исход сражения уже был решен). Гитлер с самого начала испытывал тревогу за эту операцию. И два генерала, которым он больше всего доверял, Гудериан и Модель, разделяли его опасения. Однако против них было весомое объединенное мнение профессионалов – Кейтеля, Цейцлера, Манштейна. Результат? Полное поражение, уничтожение танкового резерва, отход к Днепру и за него.

Недоверие Гитлера к кадровым офицерам подтвердилось наглядно и почти одновременно их поведением в Италии. Гитлер считал переворот, совершенный маршалом Бадольо, классическим примером поведения военной клики, которая без колебаний свергнет господство партии, как только потеряет уверенность в благоприятном исходе войны. В своем обращении по радио ночью 20 июля 1944 года Гитлер снова вернулся к этому, когда сказал о «попытке нанести удар в спину… как в Италии», и эта формула сравнения была подхвачена во всех приказах по частям и соединениям и без устали вдалбливалась командирами на фронтах в дни после покушения. Их преданности Гитлер никогда не доверял; их повиновение на поле боя, казалось, можно было обеспечить, только если не спускать с них глаз, ибо Гитлер не забыл 1941 год; их профессиональная компетентность, даже если им давали делать по-своему, была для него сомнительной.

Кому же тогда мог доверять Гитлер? Он был слишком проницательным политиком, слишком восприимчивым наблюдателем человеческих слабостей, чтобы не знать о пораженчестве и интригах, кипевших в его ближайшем окружении. Лангбен и Гиммлер; Ширах и Геринг; Гудериан и Геббельс. К троим самым близким к фюреру людям делались подходы. Они не пошли на предложения, это правда, но ведь ни один из них не приказал арестовать изменников. Между августом и декабрем 1943 года состоялось пять отдельных покушений на жизнь Гитлера. Случайные обстоятельства помешали их осуществлению, и Гитлеру не докладывали ни об одном из них. Но его инстинкт говорил ему, что он в опасности; его объяснение, почему он начал войну, сказанное почти в шутку – «в любой момент меня может убить какой-нибудь безумец или преступник», – теперь звучало зловещим предупреждением. От взрыва бомбы Штауффенбер-га его отделяло менее года.

И так, чувствуя свою все более усиливающуюся изоляцию, с тревогой сознавая огромный масштаб враждебных сил за пределами Германии, к которым добавлялись опасения и недовольство в самом рейхе, Гитлер находился в полном одиночестве. Один в том смысле, что он отдалил от себя – то ли из подозрительности, то ли от неприязни – общество и влияние (пусть мимолетное) рациональных умов. Возникший вакуум был не заполнен, но отравлен влияниями – одновременно беспокойными и зловредными. Борман, Фегелейн, астролог Вульф, доктор Морелль… много их было за кулисами, готовых использовать в собственных интересах одиночество и утрату иллюзий у фюрера. И мы видим, что с этого времени склад ума Гитлера меняет свою направленность; его уход в мир Фауста, продавшего душу дьяволу, в мир настоящего безумия, становится все заметнее по мере того, как он приближается к краю пропасти – покушению 20 июля 1944 года.

К концу лета 1943 года моральный дух всего вермахта сверху донизу начал претерпевать постоянное изменение. Его храбрость и дисциплина не ослабли. Но надежда была подкошена, и человечность – там, где еще оставались ее следы, – угасла.

Пришел август со своей удушливой жарой, потом сентябрь со свежими днями и вечерними туманами. Оставались позади поля прежних сражений 1941 года – Брянск, Конотоп, Полтава. Под треск пулеметов, сводивших последние счеты с местным населением, и грохот подрывных зарядов германская армия отступала по европейской части России, оставляя за собой дым пожаров, брошенную технику и кое-как засыпанные неглубокие могилы.

Часть четвертая

НЕМЕЗИДА

Продолжайте сражаться вместе с нами против ненавистного большевизма, кровавого Сталина и его еврейской клики; за свободу личности, за свободу вероисповедания и совести, за отмену рабского труда, за собственность и владение ею, за свободное крестьянство на собственной земле, за социальную справедливость, за счастливое будущее ваших детей, за их право на образование и карьеру независимо от происхождения, за государственную защиту престарелых и больных…

Геббельс, январь 1945 года

Кто заставляет нас сдерживать обещания, которые мы даем?

Гиммлер – д'Алькену

Глава 19

ШЛЮЗЫ ТРЕЩАТ

Кончался октябрь. По вечерам над полями боев неподвижно громоздились те же ледяные облака, которые впервые вселили дурные предчувствия оккупантам две осени тому назад. Каждую ночь температура опускалась ниже нуля, превращая в камень липкую грязь, окаймлявшую дороги в степи. Днем под бледным солнцем поверхность оттаивала, но солнце все меньше поднималось над горизонтом, все дольше становилось темное время, и земля постепенно превращалась в бетон.

КОМАНДУЮЩИЕ И ДИСПОЗИЦИИ ВОЙСК ПРОТИВНИКОВ ВЕСНОЙ 1944 ГОДА

С приближением зимы 1943 года германскую армию стало охватывать чувство угрюмого отчаяния, давящая уверенность, что война проиграна, но не было видно ее конца. Они все еще находились в глубине России. В отличие от зимы 1944/45 года, когда они будут охвачены героическим безумием, защищая свою родину Германию, сейчас они медленно отступали по безотрадной и враждебной местности, все время страдая от численного превосходства противника, постоянно нуждаясь в горючем и боеприпасах, непрестанно пересиливая себя и нещадно эксплуатируя технику за пределами допустимого. И всех угнетали мрачные воспоминания о том, что такое середина зимы. Майор Густав Кройц, артиллерийский офицер из 182-й дивизии, писал:

«К концу месяца мы наконец получили пополнение, новые самоходные пушки (вероятно, это были самоходные 75-мм пушки на шасси «шкоды») численностью до батальона. Их обслуживали совсем молодые юноши с несколькими офицерами и сержантами, которые участвовали в боевых действиях в Италии. Они тут же начали жаловаться на холод. Они жгли костры днем и ночью и ломали на дрова деревянные строения, которые могли бы еще пригодиться. В одном случае мне пришлось резко поговорить с ними об этом, и один из них ответил, что термометр опустился до минус десяти и что разве это не чрезвычайный случай? Я ответил, что скоро он будет считать, что повезло, когда термометр покажет не десять, а двадцать пять ниже нуля, и что в январе будет и сорок. Это доконало беднягу, и он зарыдал».

На протяжении второй половины 1943 года германская армия на Востоке находилась в непрерывно ухудшавшемся состоянии. За три месяца сразу после остановки операции «Цитадель» группа армий Манштейна получила только 33 тысячи новых солдат, хотя понесла потери в 133 тысячи человек. Номинальная численность снизилась даже больше, чем показывают эти цифры, потому что все войска сателлитов были выведены. Остатки итальянских сил вернулись на родину, а венгров и румын, которые теперь больше воевали друг с другом, пришлось направить на борьбу с партизанами в тылу, причем их приходилось разводить как можно дальше друг от друга.

Положение с техникой продолжало ухудшаться, особенно в танковых частях, потому что во время навязанного Гудериану отпуска по болезни начали пренебрегать теми принципами, которые он так упорно старался внедрить в практику. Во-первых, начался возврат к прежней практике формирования все новых дивизий. Кроме опасно обманчивого впечатления о большей численности, придаваемого этой практикой боевым расписаниям на картах в рабочих кабинетах штабов, она также сажала на голодные пайки старые, закаленные дивизии на фронте, потому что львиная доля материальной части с заводов распределялась по новым соединениям. Из-за отсутствия генерал-инспектора различные подчиненные департаменты начали делать заявки на дележ промышленной продукции. СС пыталась распределять «пантеры» только по своим дивизиям; артиллеристы преуспели в направлении большей части самоходных орудий себе и зашли так далеко, что добились постановления о полном прекращении производства танка типа IV и увеличения выпуска самоходных орудий. Производство зенитного танка со счетверенной 20-мм установкой было прекращено в тот момент, когда оно уже должно было начаться, после чего перешли к разработке другого танка, со спаренной 37-мм установкой.

А русские продолжали производить огромное количество бронетехники с минимумом вариантов. Шасси Т-34 шли с заводов в количествах до 2 тысяч ежемесячно, причем они делились почти поровну между обычными типами Т-34/85 и самоходного орудия СУ. Советская артиллерийско-техническая служба создала две новые противотанковые пушки – длинноствольную 100-миллиметровую и 122-миллиметровую, и теперь «сотку» стали устанавливать на самоходные орудия СУ вместо 85-мм пушки. Ни одна из этих новинок не имела преимуществ в начальной скорости или качестве снаряда перед немецкими вариантами 86-миллиметровой или длинноствольной 75-миллиметровой, но за счет веса снаряда достигался тот же эффект, что и при прямом попадании. Такие тяжелые снаряды ограничивали запас СУ и сильно стесняли экипаж, но численное превосходство русских, их привычка терпеть крайние неудобства и энтузиазм при виде нового оружия более чем компенсировали это.

Немцы усиленно работали над массовым производством «пантер», и к зиме 1943/44 года большая часть трудностей, преследовавших войска во время Курской битвы, была устранена. Если сравнивать сами танки, то «пантера» превосходила Т-34/85, хотя не в такой мере, чтобы компенсировать свое относительно небольшое количество. Однако русские добились больших успехов в создании танка «Иосиф Сталин» (ИС), который, несмотря на свой небольшой вес (47 тонн), предназначался для установки на нем новой 122-мм пушки. В ИС использовалось прежнее шасси KB, но была улучшена передняя часть корпуса и увеличена башня. Хотя он не был полностью равноценен последним моделям «тигра», но его подвижность и относительно небольшой вес давали ему возможность держаться вместе со всей массой наступающих танков – что часто было недостижимо для тяжелых германских машин. Поэтому они и вынуждены были зачастую действовать самостоятельно. Далее, сосредоточиваясь на конструкции пушек и производстве шасси, русские все еще ухитрялись ограничиваться в производстве только двумя базовыми типами шасси – KB и Т-34.

К тому же времени (конец осени 1943 года) Красная армия начала пользоваться своей долей той огромной помощи, которая шла с Запада, особенно из Соединенных Штатов. После первых, еще плохо организованных поставок начала 1942 года программа помощи стала принимать продуманную форму и играть весьма значительную роль в поддержании советской военной экономики. Русские предпочитали сами производить свое вооружение, которое почти всегда было лучше того, что предлагали им союзники[110], но не смогли бы так сконцентрировать силы на выпуске военной продукции без американской помощи, которая включала все виды сырья, от стального проката до сапожной кожи; одежда, одеяла, палатки, радиоприемники; огромное количество консервов, неприкосновенные запасы продовольствия (даже фруктовый сок!) и индивидуальные походные аптечки. Наверное, самым важным из всего были грузовики, особенно полугусеничные «уайт», благодаря которым пехота Красной армии впервые в своей истории села на машины.

Перед немцами стояла опасная и все ухудшавшаяся перспектива. В то время как их численность и огневая мощь оставались на том же уровне или уменьшались, противник постепенно наращивал силы. Он также улучшал свою подвижность, а это обеспечивало более глубокое вклинивание и более высокий темп атак. Но самая реальная опасность для германской армии заключалась в отсутствии согласованного руководства на стратегическом уровне. Водораздел между ОКВ и ОКХ, между Йодлем и Цейцлером, впервые давший себя знать в планировании «Цитадели», теперь стал непреодолим. Единственная эффективная связь между двумя этими штабами осуществлялась только через самого Гитлера. Не было никакого общего плана, с которым могли бы сверяться командующие группами армий и в рамках которого они могли бы действовать по своему усмотрению. Даже поток директив, столь характерный для 1941-го и 1942 годов, начал иссякать, и их место заняла череда «совещаний», обычно совершенно безрезультатных, между Гитлером и отдельными командующими группами армий. Например, прежде чем удалось получить безусловное согласие Гитлера на отход к рубежу Днепра, Манштейну пришлось «совещаться» с Гитлером не менее семи раз[111]. За то время, пока Гитлер приходил к решению, едва ли можно было что-то сделать для укрепления линии, потому что ни военно-строительный отдел ОКХ, ни Кох, который управлял всеми местными ресурсами, не предоставляли ни материалов, ни рабочей силы для этих целей. Затем, в последние две недели отступления, после поездки Манштейна в Растенбург 15 сентября, произошли хаотическая путаница и спешка, когда все многочисленные учреждения рейха начали эвакуироваться и спасать все, что можно, из этого развала.

ОКХ приказало превратить полосу шириной 15 миль вдоль восточного берега Днепра в «зону пустыни», полностью «стерилизованной» от строений, источников водоснабжения и, конечно, людей. Тем временем Геринг – через чиновников управления четырехлетнего плана, Заукель – через ГБА и Борман – через Коха и других своих назначенцев в рейхскомиссариатах пытались независимо друг от друга заграбастать все, что удавалось, как бы в выполнение общего указа, что промышленные предприятия, общественные сооружения, скот, лошади, мужчины призывного возраста не должны оставаться врагу «в пригодном состоянии».

Однако, когда немцы благополучно перебрались на правый берег реки, им не пришлось долго чувствовать себя в безопасности. Протяженность фронта Манштейна составляла почти 450 миль. Для обороны он располагал только 37 пехотными дивизиями и 17 танковыми и гренадерскими дивизиями, многие из которых имели сокращенную численность. Рациональное распределение сил по фронту затем было нарушено решением Гитлера удерживать плацдармы в Запорожье, Днепропетровске, Кременчуге и Киеве. Последние месяцы 1943 года прошли, как и вся осень, в ряде ожесточенных локальных сражений, кумулятивный эффект которых чуть ли не безвозвратно подточил силы немцев.

В ноябре возникла одновременно угроза Киеву и наступления русских на нижнем Днепре под Кременчугом. Только тогда Манштейну наконец удалось добиться некоторых пополнений от Гитлера. Они состояли из одной пехотной дивизии и двух перевооруженных дивизий «пантер» (14-й и 24-й), двух дивизий «пантер» из резерва ОКХ (1-й и «Лейбштандарте») и одной новой танковой дивизии «пантер» (25-й). Все эти дивизии были направлены Манштейну еще до Рождества 1943 года, но напор русских и задержки с прибытием этих дивизий из-за потери жизненно важных железнодорожных узлов западнее Киева лишили Манштейна возможности хотя бы один раз использовать их в боях. В большой излучине Днепра были достигнуты второстепенные тактические успехи, но удержать Киев оказалось невозможным, и к Новому году германская линия фронта на юге России приобрела опасное кривобокое очертание.

Постоянное отсутствие стратегической концепции, наложившее свою печать на развертывание германской армии на Востоке в течение почти 18 месяцев после «Цитадели», должно быть целиком на совести Гитлера. Но Гитлер не мог не знать, что он делает или, скорее, что он намеревается делать. Фюрер не был самодуром Габсбургом, который передвигал свои корпуса и армии в зависимости от состояния своего пищеварения. Записи его разговоров при обсуждении отдельных тактических проблем (записи, которые в каждом случае хранились и впоследствии цитировались людьми, желавшими представить Гитлера в наихудшем свете) показывают, что он был проницателен и рационален. Но в целом проведении кампании – или, как оказалось, отступления – кажется, что Гитлер сражался в одиночку против единодушного мнения военных профессионалов. Конечно, отчасти это происходило по причине его презрения к Генеральному штабу. «Ни один генерал никогда не скажет, что он готов атаковать; и ни один командир не начнет оборонительного сражения, предварительно не оглянувшись в поисках более «короткой» линии», – возмущался Гитлер на одном из своих совещаний. Еще кажется, что Гитлер предпочитал рассматривать опыт зимы 1941 года – как самый типичный – в качестве доказательства того, что русских можно сдерживать и постепенно изматывать при условии, что прилагается достаточно «воли»; а не менее горькие опыты 1942 года рассматривались как вызванные (многие немцы до сих пор уверены в этом) стечением «исключительных» обстоятельств, вроде размещения румын на флангах. Гитлер был также одержим идеей важности пространства, хотя он редко позволял своим командирам правильно использовать его в обороне. Нет сомнений, что он позволял себе верить, что все хорошо, глядя на настенные карты ОКВ, на которых казавшиеся бесконечными восточные территории оставались между Красной армией и границами рейха. Точно так же он обманывал себя, подсчитывая дивизии «по количеству» и не обращая внимания на новое качество Красной армии, делал сравнения с 1941 годом, когда его номинальное превосходство по численности и танкам было почти таким же большим.

Еще у него имелась склонность слишком безоглядно полагаться на военное уравнение «пространство равно времени». В глубине души он уже был убежден, что ведет оборонительную войну. В декабре 1943 года, почти за год до того, как это стало лейтмотивом выступлений Геббельса, Гитлер сказал Манштейну, что коалиция развалится в результате внутренних трений. Стратегической целью Гитлера было создать условия, при которых коалиция лишится уверенности в достижении единства между отдельными участниками. Тогда можно понять его решимость заставить союзников сражаться за каждую пядь – даже там, где это противоречит чисто военным принципам. Однако, преследуя эту цель, Гитлер не был всегда последователен. Ибо подобно тому, как в 1944 году, считая американцев слабейшим звеном в коалиции, он обнажил Восточный фронт, чтобы громить их в Арденнском наступлении, так и в 1943 году он был готов разредить фронт на Востоке, чтобы сосредоточить достаточно сил на Западе и сбросить их в море. Но когда Гудериан, согласный в принципе с этой стратегией, пытался убедить Гитлера, что это можно безопасно выполнить только при условии, что вначале Восточный фронт будет намеренно сокращен в длине, а не только в силах, Гитлер не стал его и слушать.

Это вызывает тем больше удивления, если вспомнить, что из всех генералов Гитлер больше всех уважал Гудериана и дольше всех доверял ему. Гудериан описывал, как они вдвоем завтракали в начале января 1944 года:

«…За маленьким круглым столом в темноватой комнате мы были одни… Только его овчарка Блонди лежала там. Гитлер время от времени давал ей кусочки черствого хлеба. Линге, слуга, который подавал нам, молча входил и выходил. Это был редкий случай, когда можно было подступиться к фюреру, а может быть, и решить щекотливые вопросы…»

Но когда Гудериан попытался убедить Гитлера, что следует разрешить немедленное начало работ на линии мощных укреплений в Польше, он понял, что «расшевелил гнездо шершней». Гитлер вначале заявил, что является «величайшим строителем фортификаций всех времен», а затем стал утверждать, что железнодорожная система не справится с перевозкой материалов, требующихся для таких работ, помимо текущего обеспечения нужд фронта. «И, как обычно, он стал сыпать точной статистикой, которую его слушатель в этот момент не был в состоянии опровергнуть». Гудериан, со свойственной ему откровенностью, объяснил, что думает организовать линию гораздо дальше на западе, по Бугу и Неману, и поскольку железнодорожные пробки начинаются только к востоку от Брест-Литовска, это возражение Гитлера сюда не относится.

Поскольку речь шла о планомерном отступлении на 200–300 миль, нечего и удивляться, что Гитлер даже не стал его слушать. Но затем генерал-инспектор начал упорно обсуждать вопрос, который поднимал каждый старший офицер, которому посчастливилось оказаться наедине с фюрером, а именно о назначении генералиссимуса, который бы нес «полную ответственность» на Востоке. Гитлер возразил обычным аргументом, что это было бы оскорблением для Геринга, что он не может обойтись без Кейтеля и так далее. Ни один из них не мог выйти в открытую со своими мотивами: Гудериан – сказав, что он считает руководство Гитлера катастрофически некомпетентным, Гитлер – что он недостаточно доверяет армии, чтобы предоставить ей самостоятельность.

В результате оба расстались, ничего не добившись, и, может быть, их отношения стали слегка хуже – однако не настолько, как можно представить, если бы только Гитлер мог знать, что Гудериан уже делал попытки поднять «вопрос о руководстве» с двумя главарями в собственном кругу Гитлера.

Геббельс, за которого Гудериан взялся немедленно после провала «Цитадели», «признал, что проблема весьма щекотливая, но тем не менее обещал сделать, что сможет, в подходящее время». (На самом деле он и не думал что-либо делать.) Гудериан говорил и с Гиммлером, который оставил впечатление «непроницаемой уклончивости». (Фактически, как уже было показано и будет проиллюстрировано далее, Гиммлер соглашался с Гудерианом, но предпочитал действовать собственными способами.)

Но из всех них Йодль был просто «убийствен»: выслушав, он без всяких комментариев просто сказал: «А у вас есть на примете верховный командующий лучше Адольфа Гитлера?»

После недолгой передышки в середине декабря Ватутин, Конев и Малиновский возобновили давление на немцев, и Манштейн, резервы которого были распылены, начал ощущать трудности в сохранении целостности фронта. Германская линия была так растянута, что советские танки, пробив ее в одном месте, могли беспрепятственно «гулять» в тылу противника. В русском источнике рассказывается о взятии Пятихатки:

«Все тут выглядело как гараж. Машины всех марок и моделей стояли тесными шеренгами на улицах, во дворах и вишневых садах. Они происходили из всех европейских стран. От больших семитонных «демагов», способных вместить в себя целую ремонтную мастерскую, до маленьких трехколесных «рено», от роскошных «хорьхов» до старых «ситроенов». Все были закамуфлированы. В переулках стояли длинные ряды грузовиков, груженных мукой, солью, боеприпасами, танками, горючим. Перед элеватором загружали состав, готовый к отправке. На машинах были написаны пункты назначения: Кельн, Тильзит, Кенигсберг».

Для Манштейна теперь было необходимо выйти из излучины Днепра и отступить по меньшей мере на рубеж украинского Буга. Но его подвижные резервы были истощены, и после того, как германский фронт начал расчленяться, произошел ряд губительных боев на окружение, на исход которых Манштейн был бессилен повлиять.

Наибольший котел образовался в районе Ковеля – Корсуня на нижнем течении Днепра, в который попали СС «Викинг» и остатки 7 других дивизий. Используя танки, Манштейну удалось пробить коридор к окруженным войскам, но сохранить его открытым можно было всего несколько часов. Леон Дегрелль, бельгиец из бригады «Валлония», описывал эти события так:

«В этой бешеной гонке машины опрокидывались, выбрасывая на землю раненых людей. Волна советских танков обогнала первые машины и захватила более половины конвоя; эта волна катилась по повозкам, уничтожая их одну за другой на наших глазах, как спичечные коробки, давя раненых людей и умирающих лошадей… У нас была минутная передышка, пока танки застряли и пытались выбраться из груды сотен грузовиков, раздавленных их гусеницами».

На протяжении 6 миль колонна продвигалась на юго-восток под непрерывным обстрелом, влача свой раненый хвост, от которого не отставали русские танки. Затем немцев остановила река шириной 8 и глубиной 2 метра. Уцелевшие артиллерийские расчеты первыми бросились в воду с плававшими льдинами. Берега реки были крутые, лошади тонули. Затем в воду стали бросаться люди, надеясь переплыть реку. Но едва они выбирались на другой берег, как сразу превращались в глыбы льда с примерзшей к телу одеждой. Некоторые падали замертво. Большинство солдат решали плыть без одежды. Они пытались перебросить свои вещи через реку, но часто их одежда попадала в поток. Вскоре сотни солдат, совершенно голые и красные как раки, стали заполнять берег. Многие солдаты не умели плавать. Близкие к безумию от приближения русских танков, спускавшихся по скату, стреляя по ним, они тоже бросались в ледяную воду. Некоторые спаслись от смерти, держась за деревья, которые успели срубить, но сотни – утонули. Под огнем танков тысячи и тысячи полуодетых солдат, с которых стекала ледяная вода, бежали по снегу к далеким домам Лисянки.

Но еще более серьезной, чем поражение под Ковелем – Корсунем, была угроза на севере со стороны Ватутина и Конева. Ибо 5 февраля Ватутин взял Ровно и начал поворот своих танков на юг к верхнему Днестру и отрогам Карпат. Если он достигнет их, то расчленит войска Манштейна надвое. Тогда одна половина будет сбита в традиционный коридор между Карпатами и Припятскими болотами, а войска на рубеже Буга будут зависеть в снабжении от линий коммуникаций, идущих через Румынию.

Все танки, оставшиеся у группы армий, были сосредоточены на севере, где напором русских две танковые армии Рауса[112] и Хубе все больше отжимались к Карпатам. Но ожидавшегося затишья во время распутицы, когда войска могли отдохнуть и заняться ремонтом, так и не последовало. Основной причиной стала повышенная мобильность русской пехоты, продвигавшейся в американских гусеничных транспортерах, а кроме того, к середине марта Коневу удалось отделить 4-ю танковую армию от 1-й, что явилось последним ударом для Манштейна.

Представляется вероятным, что Гитлер еще до этого решил отделаться от Манштейна. Правда, к своей чести, Гитлер не выступал против него до окончания кризиса (который был вызван отказом Хубе повиноваться приказам и вести 1-ю танковую армию на запад). Манштейн был вызван в Оберзальцберг 25 марта.

Настроение Манштейна никак не улучшилось после предшествовавшего телефонного разговора со своим начальником штаба, сообщившим, что Хубе все еще отказывается прорываться на запад, и в разговоре с Гитлером он защищался «с некоторой резкостью». Манштейн сказал, что после того, как аудиенция кончилась, он сообщил Шмундту, что Гитлер, если хочет, может получить от него заявление об отставке. Но в тот вечер Гитлер все-таки встал на сторону Манштейна против Хубе и даже согласился выделить танковый корпус СС с Запада для образования оперативной группы с целью спасения 1-й танковой армии. Ободренный этим, Манштейн немедленно «выдвинул одну-две собственные идеи относительно будущего проведения операций». По-видимому, это было последней каплей для Гитлера. Во всяком случае, Манштейн едва успел пробыть три дня у себя в штабе, как за ним прилетел «кондор», личный самолет Гитлера, чтобы доставить его в Берхтесгаден. В самолете находился и несколько встревоженный Клейст, которого тоже забрали из своего штаба. После неспокойного полета обоих фельдмаршалов ввели к Гитлеру тем же вечером (30 марта), и фюрер с необычной вежливостью, наградив их Мечами к их Рыцарским крестам, уволил обоих.

Гитлер заявил ему (согласно Манштейну): «Сейчас самое важное – это упорно удерживать то, что у нас есть… Время для великих операций на Востоке, для которых у меня особые планы, не прошло». Модель, которого он выбрал для руководства группой армий, должен будет объехать все дивизии и выжать все возможное из войск.

Манштейн едко ответил, «что дивизии группы армий давно уже делали все, что могут, под моим командованием и что никто не сможет добиться от них большего», и выразил убеждение, что «нам прежде всего пришлось расплачиваться за неспособность Германии поставить на карту абсолютно все, чтобы добиться победы на Востоке в 1943 году и по меньшей мере загнать противника в тупик». В разговоре с Йодлем, через некоторое время после увольнения Манштейна, Гитлер таким образом объяснил свое решение:

«…Просто бывают два разных таланта. По-моему, у Манштейна огромный талант к операциям. Тут нет сомнений. И если бы у меня была армия, скажем, из 20 дивизий полной численности и в условиях мирного времени, я бы не мог придумать лучшего командира над ними, чем Манштейн. Он знает, как управлять ими, и добивается этого. Он будет наступать как молния – но всегда при условии, что у него есть первоклассная материальная часть, бензин, избыток боеприпасов. Если что-то ломается, он не может добиться исправления положения. Если бы мне иметь сейчас еще одну армию, я не уверен, что не поставил бы его на командование, потому что он, конечно, один из наших самых знающих командиров. Но просто это два разных таланта… Манштейн может руководить дивизиями, пока они в хорошем состоянии. Если же дивизиям было плохо, мне пришлось бы немедленно забрать их у него, он не может справляться с таким положением. Тут должен быть человек, который действует абсолютно независимо от какой-либо рутины».

Увольнения Манштейна, Клейста и Гота отдались эхом в виде некоторых вынужденных изменений в рядах комиссариатов. Пребывавший в ненависти Кох в связи с утратой своего украинского королевства вернулся в Восточную Пруссию. Кубе, все еще увлеченный своими «блондиночками», несмотря на доносившиеся до его дворца в Минске раскаты русских орудий, однажды лег в свою постель, но вместо уютной грелки обнаружил в ней противопехотную мину. Его ноги и туловище были превращены в месиво, так что он не прожил и получаса. Лозе держался в Риге до весны 1944 года, хотя пребывал (как это видно из его писем) во все усиливавшемся нервном напряжении. Наконец признаки нависшего поражения и вероятность стать жертвой мстителей сделали его жизнь невыносимой, и он послал письмо Розенбергу, в котором заявил, что считает «своим долгом действовать самостоятельно, в соответствии с желаниями фюрера и своей собственной совестью». После этого с ним приключился нервный срыв, и он исчез где-то в Германии. Его никто не мог найти (хотя он достаточно быстро всплыл на поверхность после образования боннского правительства, чтобы подать увенчавшееся успехом прошение о назначении себе пенсии как государственному служащему).

В недели, последовавшие после назначения Моделя, русское наступление в Западной Украине постепенно остановилось. Советские войска почти через 8 месяцев непрерывного движения вперед наконец убавили свой темп, и резервы Ставки в людях и материальной части стали направляться на Белорусские фронты Черняховского, Захарова и Рокоссовского, где шла подготовка к массированному наступлению против германского «Центра», в результате которого Красная армия подошла к берегам Вислы.

Русское наступление началось 22 июня, и в нем участвовали 118 стрелковых и 43 танковые дивизии[113]. К концу месяца группа армий «Центр» была вытеснена из своих тщательно подготовленных оборонительных сооружений и устремилась обратно через всю Белоруссию, бросая по пути все, чтобы скорее добраться до старых оборонительных сооружений на польской границе. Моделя перебросили из группы армий «Юг» в попытке остановить разложение, но даже он мало что мог сделать с разбитыми остатками, унаследованными им от Буша. Фюрер переместил свою штаб-квартиру из Оберзальцберга в Растенбург, и, несмотря на усиливавшуюся опасность в Нормандии, все пополнения с этого момента стали направляться на Восток.

И так мы подходим к роковому месяцу 1944 года – июлю, когда воды стали подниматься вокруг всех границ нацистской империи, грозя затопить ее, когда, по словам Шпейделя, везде стали зловеще трещать шлюзы; к 20 июля, дню покушения на Гитлера, – критической вехе в истории Третьего рейха в отношениях фюрера с армией.

Подробности этого драматического события настолько хорошо известны и так часто описывались[114], что приводить их здесь было бы лишь повторением, за исключением тех моментов, где они оказали влияние на руководство военными действиями. Поэтому мы только ограничимся упоминаниями о неудаче со взрывом телефонной станции в Растенбурге; колебаниях и угрызениях совести заговорщиков, ждавших на Бендлерштрассе; о неспособности расстрелять Фромма и Ремера и немедленно развернуть «верный» (не преданный фюреру) берлинский гарнизон и сразу перейти к назначению самого блестящего полководца Германии начальником Генерального штаба всех сухопутных сил.

Это назначение было сделано Гитлером, поведение которого менее чем через сутки после покушения было «удивительно спокойным». После их встречи Гудериан перешел в здание, предназначенное для ОКХ в Растенбурге, и увидел, что положение вопиюще противоречит всем прусским понятиям о порядке:

«Я нашел здание совершенно пустым. Меня никто не встретил. Заглянув в разные комнаты, я наконец наткнулся на крепко спящего рядового по имени Риль. Я послал этого молодца, чтобы он нашел мне офицера… Затем я попытался связаться по телефону с группами армий, чтобы выяснить обстановку на фронте. В кабинете начальника штаба было три телефона, но никаких способов узнать, какой цели служит каждый. Я поднял трубку ближайшего. Ответил женский голос. Когда я назвал себя, она взвизгнула и бросила трубку…»

Это было зловещим началом последнего периода упадка вермахта.

Глава 20

ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА ПЕРЕХОДИТ В ДРУГИЕ РУКИ

Провал заговора 20 июля иллюстрирует особую грань германского характера – глубоко укорененное нежелание действовать против установленной власти, неприятие несанкционированного возложения на себя ответственности или принадлежности к меньшинству независимо от того, право оно или не право. Эти попусту потраченные часы на Бендлерштрассе, пока Штауффенберг летел на юг! Ни у единой души не было убежденности или отваги, чтобы действительно взять власть обеими руками и применить ее. Даже «победившая сторона», Фромм и Ремер, тянули и колебались, пока не стали уверены в положении.

Но эти недостатки характера (если это недостатки) можно рассматривать также и как добродетели в последовавшие за этим дни. Ибо, как только из Растенбурга возобновился поток приказаний о расправах, все сразу стало на свои места. Сопротивления не было; униженных признаний – сколько угодно. Нет лучшего доказательства дисциплины, царившей в германской армии, или жестокой эффективности нацистской партийной машины, чем то, как рейх смог противостоять множественным потрясениям последней недели июля 1944 года. В то время, как хлынувшее по территории Польши наступление русских казалось неостановимым, когда шлюзы в Нормандии трещали под повышающимся давлением армий Паттона и Брэдли, Германию захлестнул поток обвинений, осуждений и казней. Разрыв между офицерами армии и СС (любого ранга) стал открытым после приказа Бормана гауляйтерам «арестовывать армейских офицеров при наличии подозрений, так как практически весь Генеральный штаб находится в заговоре с московским комитетом «Свободная Германия». Йодль, всегда проворно отрекавшийся от собственной касты, подписал меморандум Бургдорфа из ОКХ, в котором говорилось, что… «весь Генеральный штаб должен быть распущен». Все почти независимые империи Третьего рейха – СС, гауляйтеры, Трудовой фронт, гражданская полиция, Комиссия по вооружению, министерство пропаганды, гитлерюгенд – все мгновенно вздрогнули от толчка, потрясшего их фундамент, но, присоединяясь к оглушительному хору обвинений, все почувствовали, насколько их собственное существование, даже их прерогатива на свои междоусобные войны, зависит от жизни фюрера.

Оборвался столь долгий, но робкий флирт армии с заговорщиками, и военные с головой погрузились в насущные профессиональные дела. Гудериан перенес штаб-квартиру ОКХ из Цоссена в Восточную Пруссию, привлек новые кадры, использовал резервы, которые Шёрнер собирал для него на Южном фронте, и приступил к закрытию бреши в центре. И затем произошло второе чудо, которое, казалось, имело такие же далеко идущие последствия, как и спасение фюрера. В тот самый момент, когда Восточный фронт был на грани крушения, наступление русских замедлилось. Вскоре стало очевидно, что, если даже небольшим германским частям удается удерживать свои позиции, это значит, что Красная армия исчерпала свой порыв, потратив его на овладение еще одним куском (уже последним) своей оккупированной немцами территории.

Мы подходим к одному из самых трагических эпизодов всей Восточной кампании – восстанию поляков в Варшаве и их отчаянной, безнадежной битве на улицах города, длившейся два с половиной месяца. Варшавское восстание нашло себе место как страница в чисто военной истории кампании. Но оно имело и большое политическое значение, как иллюстрация трагедии польской нации, этого странного, одаренного и романтического народа, вечно обреченного находиться между жерновами грозных монолитов Германии и России, как событие огромного значения в формировании послевоенной Европы.

Сущность Польской проблемы формулируется просто, потому что время не изменило ее. Польское государство является традиционным буфером Западной Европы против России, но его безопасности в этой роли всегда угрожали жадность и жестокость немецких землевладельцев в Пруссии и Померании. Для поляков было всегда невозможно добиться политических гарантий от любых своих соседей, потому что все они домогались польских земель и предпочитали присваивать ее вместо того, чтобы защищать. Но в 1939 году появился незаинтересованный защитник. Британское правительство гарантировало Польше целостность. Таким образом, поляки стали ставкой в игре держав, в которой оба игрока не желали поддаваться на запугивания друг друга. Гитлер стремился «дать боевое крещение германской нации» и считал, что, поскольку британцы были не способны стратегически выполнить свое обязательство, им придется смириться со свершившимся фактом. Британцы думали, что сама по себе их гарантия остановит Гитлера, – а если нет, что же, значит, им придется рано или поздно сразиться с ним, так почему бы не сейчас, тем более «ради чести»?

В результате поляки с большой отвагой сражались до конца – который сам по себе был ускорен русским вторжением в восточные земли Польши, согласно договоренности между Молотовым и Риббентропом, подписанной в августе. К концу 1939 года Польское государство было снова раздавлено двумя гигантскими хищниками на своих границах, и польские солдаты, которые не погибли в боях, попали в лагеря-тюрьмы для военнопленных. Русские делали несколько попыток «перевоспитать» своих пленников, но офицеры оказались абсолютно не поддающимися и были все переведены в лагерь в Катынском лесу, где через какое-то время были расстреляны. Немцы даже не утруждались организацией лагерей для военнопленных – поляков сразу же отправляли в газовые камеры. Те же различия проявлялись в обеих оккупированных половинах страны. Русские как-то пытались ассимилировать ее обитателей в коммунистическое общество; немцы принялись систематически уничтожать все польское население, заменяя его немецкими переселенцами.

Но семя польского национализма, оставшегося живым после столетий подобного существования, оказалось по-дарвински устойчивым и теперь, занесенное нуждой на холодную почву военного Лондона, начало расти. Лондон стал местом пребывания «польского правительства», Меккой для эмигрантов и беженцев, центром, куда стекались вся энергия и патриотизм этого трагического и яркого народа. Постепенно тонкие, хрупкие нити подпольных связей, которые все равно возникают даже при самых жестоких режимах, начали соединяться, образуя цепь руководства и разведки, которая оставалась эффективной вплоть до трагических событий осени 1944 года. Британцы поставляли оружие и обучали поляков военному делу; была создана отдельная Польская армия; польские летчики летали своими отдельными эскадрильями. Самым важным было то, что они возвращались на парашютах к себе на родину, с оружием, рациями и инструкциями от «правительства».

Но конечно, никто так не восприимчив к заразе сомнения, к разъедающему действию личной зависти и интриг, как правительство в изгнании. И по мере развертывания дальнейших военных и политических событий эти трудности не становились легче. Когда Советский Союз вначале превратился в союзника, а затем, к 1944 году, его армия стала самой мощной в коалиции и во всем мире, появилась угроза самостоятельности политики Польши. К июлю 1944 года Красная армия заняла всю Восточную Польшу и находилась, с точностью почти до метра, на тех же границах, которые она захватила в 1939 году. Но почему она должна была остановиться там? Не было никакой уверенности в том, что это произойдет. Жесткие потребности стратегической необходимости и распад вермахта совпадут, и в результате, как казалось лондонским полякам, их страна снова окажется под господством одного из своих традиционных врагов. Это было положение, в котором дипломатия бессильна, ибо дипломатия означает давление (пусть изящно завуалированное), но уже не было никаких средств, да и какое давление могло подействовать на Россию? Армии русских были всемогущи; они получали всяческую помощь с Запада – и обеспечение этой помощью стало необратимым процессом, обусловленным (как и многие другие уступки, которыми Советский Союз пользовался с 1942 года) мощным давлением настроения общества в демократических странах. Теперь русская политика пожинала блага заметных изменений своего облика, усердно создаваемых коммунистическими партиями Запада и непреднамеренно распространяемых органами пропаганды демократических стран. На международном уровне подчеркивалось значение патриотизма, воодушевлявшего советских людей (причем прежняя преданность партии как бы слегка отводилась в тень); идеи классовой борьбы и революции уже не звучали так громко, как раньше. Вместо них были созданы два новых имиджа: храброго красноармейца, как олицетворения страны, не дрогнувшей в бою, и «дядюшки Джо», раскуривающего трубку, – символа надежности в поведении и переговорах.

В дипломатическом контексте положение лондонских поляков ухудшалось из-за того, что Соединенные Штаты становились главенствующей силой в западной коалиции, и центр власти (в целях политических интриг и лоббирования) постепенно стал перемещаться из Лондона в Вашингтон. Но если у британских лидеров (в отличие от простых людей) еще сохранялся определенный цинизм в оценке этого нового русского характера, для Соединенных Штатов было справедливо обратное, когда политики (и многие военные тоже) были захвачены этой новой русской линией. В Тегеране, когда первыми осторожными подходами британцы пытались предупредить Рузвельта об опасности давать русским слишком глубоко проникнуть на Балканы, президент сказал своему сыну Эллиоту:

«Я не вижу оснований рисковать жизнями американских солдат, чтобы защищать подлинные или воображаемые британские интересы на континенте».

Действительно, американская политика[115] начала свою переориентацию, которая открыто проявилась в Ялте в следующем году, когда США предпочли поддержать «безопасность» России в ущерб намерениям Британии и малых стран Европы. Рузвельт твердо решил заручиться содействием русских в войне против Японии; он был также убежден, что Россию следует уговорить присоединиться к Организации коллективной безопасности (Объединенных Наций), которая, как он считал, сможет «контролировать» ее. В результате то, что США хотели от Сталина, имело для них большее значение, чем то, что они предлагали ему.

В такой ситуации лондонским полякам пришлось полагаться только на себя. Каков был политический климат, в котором им предстояло действовать, стало видно в 1943 году, когда немцы случайно обнаружили захоронения 4 тысяч польских офицеров в Катыни. Сталин не дал разрешения на независимое расследование миссией Международного Красного Креста и после долгих и оскорбительных дипломатических обменов нотами воспользовался удобным случаем «разорвать» отношения. В последующие 12 месяцев отношения все больше и больше ухудшались. Были попытки коммунистических подрывных действий в рядах польских войск на Западе в сочетании с назойливой пропагандистской кампанией (в которой были не безгрешны и некоторые британские публикации), обвинявшей лондонских поляков в антисемитизме. На языке коммунистических попутчиков это всегда являлось признанной предшествующей стадией обвинений в «фашизме». Кроме того, подразумевалось, что лондонское польское правительство «не представляет польский народ». Затем 24 июля 1944 года русские, уже миновавшие и старую линию Керзона, и границу 1939 года, захватили Люблин и водворили туда Национальный комитет освобождения – очевидное ядро марионеточного коммунистического правительства. Если лондонским полякам нужно было заявить о себе, то время для этого подходило к концу.

Классическим ответом Сталина одному западному дипломату, слащаво распространявшемуся на тему «доброй воли» католиков, был вопрос: «А сколько дивизий у Папы?» Такой же вопрос и почти с таким же эффектом можно было бы задать и польскому правительству в Лондоне. Их дивизии были так же немногочисленны, так же рассеяны и так же бессильны, какими были британские дивизии пять лет назад в момент германского нападения. Но зато у них было широко распространенное и хорошо организованное подполье, руководимое по радио из Лондона. Эта сила – Внутренняя армия, Армия Крайова (АК), была сосредоточена в Варшаве. Но по мере приближения часа если не освобождения, то изменения в национальности оккупантов, влиянию АК стали грозить различные группировки. Существовали Народная армия, Армия Людова (АЛ) независимых лево настроенных элементов; управляемая коммунистами Польская Армия Людова (ПАЛ) и Национальные вооруженные силы, крайние правые, отколовшиеся от АК при первом признаке надвигавшегося компромисса с советскими властями. Перед Армией Крайовой стояла неотложная необходимость проявить свою силу, чтобы лондонское правительство могло, по крайней мере, убедиться в наличии своих вооруженных сил в собственной стране. К тому же в Лондоне стали получать сообщения о том, что части АК, взаимодействовавшие с русскими, затем разоружались, а их офицеров куда-то увозили. Такая возможность появилась у русских на последней неделе июля, потому что в связи с приближением Рокоссовского к Варшаве немецкая администрация стала свертывать свою деятельность, и многие ее отделы перестали работать. 27 июля военное правительство официально объявило о привлечении 100 тысяч гражданских лиц к работе на оборонительных сооружениях, а еще худшему рассеиванию сил АК могло способствовать обращение по русскому радио 29 июля, в котором говорилось о предстоящем освобождении города, и «работников Сопротивления» призвали к восстанию против отступавшего врага. Этот последний призыв привел к большой неразберихе – дело в том, что Армия Крайова, составлявшая 80 процентов вооруженного Сопротивления, получала свои приказы из Лондона, и преждевременное выступление АЛ и ПАЛ могли не дать АК возможности руководить своими бойцами. Поэтому 1 августа командующий Армии Крайовой генерал кавалерии Бур-Комаровский обнародовал обращение, листовки с которым были рассыпаны по всему городу.

«Солдаты столицы!

Сегодня я отдал приказ, столь долго ожидаемый всеми вами, приказ на открытую борьбу против немецких захватчиков. После почти пяти лет вынужденной подпольной борьбы сегодня мы открыто беремся за оружие…»

Вначале казалось, что момент выбран прекрасно, что АК сможет занять вакуум, образовавшийся при уходе немцев, и опередить Рокоссовского, объявив об освобождении столицы. Затем британские ВВС доставили бы из Лондона польское правительство, которое смогло бы занять свое место в административном центре страны, пользуясь престижем военных успехов и поддержкой мощных местных войск. Но в действительности русское наступление исчерпало свои силы. В тот самый момент, когда Бур-Комаровский призвал поляков к оружию, правое крыло русских в Прибалтийских государствах было мощно контратаковано из Восточной Пруссии и Курляндии. Русским пришлось уступить Тукумс и Митаву (Елгаву), и к ним пришлось направить подкрепления, сняв их с центра. Обычные трудности в организации снабжения, измотанность людей и износ машин привели к остановке русских войск на Висле. С точки зрения русских, Варшавское восстание не могло бы произойти в более благоприятный момент (и таким образом, можно было не принимать во внимание его как политическую угрозу). Ибо у восстания не было достаточно сил, чтобы добиться успеха без помощи русских, но вместе с тем оно обещало все же отвлечь внимание немцев и не дать им передышки, в которой так нуждались сами русские[116].

Как бы то ни было, полякам это почти удалось. К 6 августа они держали под своим контролем чуть ли не весь город и намного увеличили запасы вооружения за счет захваченного у немцев. Они были уже настолько уверены в победе, что соперничавшие отколовшиеся политические группки уже начинали перестреливаться друг с другом и уже было предложено в воскресенье встречать самолеты с первыми представителями из Лондона. Но 8 августа, как первое зловещее предзнаменование их судьбы, было появление группенфюрера СС фон дем Бах-Зелевски.

Бах-Зелевски был выбран для выполнения этой задачи из-за его особого опыта в операциях против партизан и потому, что, предоставив подавление восстания частям СС, немцы надеялись не отвлекать регулярную армию от проведения оборонительных действий против русских. Очевидно также, что СС желали иметь полную свободу действий, свободу от наблюдения, тем более от вмешательства чересчур «щепетильных» элементов. А для тех, кто не мог представить, что именно на этой стадии войны, после таких жестокостей и зверств, могло возмутить щепетильность этих людей, ответ пришел скоро.

Бах-Зелевски развернул против АК две части – бригаду Каминского, состоявшую из русских заключенных-перебежчиков и прочих отбросов из Восточной Европы, и бригаду СС Дирлевангера[117], состоявшую из условно осужденных немецких преступников. Можно вообразить, как действовали части, подобные этим, в уличных боях, самом ожесточенном виде боев пехоты, да еще в районе, где находилось все гражданское население. Пленных сжигали заживо, обливая бензином; грудных детей накалывали на штыки и выставляли из окон, как флаги; женщин вешали рядами вниз головами с балконов. Смысл, как сказал Гиммлер Геббельсу, состоял в том, что все это дикое насилие и ужас репрессий прекратит восстание «уже через несколько дней».

СС уже проводили одну «операцию» в Варшаве весной 1942 года. Тогда они вычистили гетто с помощью гранат и огнеметов, убив до 50 тысяч польских евреев. Участие в этой акции СС рассматривалось как «боевое отличие». Но в августе 1944 года эсэсовцам пришлось гораздо труднее. Весной 1944 года британские ВВС сбросили полякам большое количество оружия, включая пушки, способные подбивать танки на ближнем расстоянии. У поляков была прекрасная дисциплина, и они всегда вели огонь до последнего. У них был большой опыт и сноровка в изготовлении гранат, мин и детонаторов. Бои продолжались; проходили дни, недели; август сменился сентябрем. Из рейха доставили дополнительно 4 «полицейских батальона» для укрепления дрогнувших рядов уголовников Дирлевангера, – странный альянс традиционных врагов, объединенных общей склонностью к жестокости и насилию.

Каждый день передатчики из Варшавы приносили лондонским полякам новости, повергавшие их в отчаяние, потому что, кроме боли, испытываемой ими, слыша, как медленно гибнут их храбрые соотечественники, они видели, как бледнеют перспективы их тщательно разработанных планов устройства своей собственной страны. Однако в этот момент, как и в 1939 году, Британия была бессильна помочь. Нескольким самолетам из Фоджи удавалось прилетать каждую ночь, но их груз был ограничен самым необходимым, потому что русские не предоставили им возможностей для дозаправки. Район, занимаемый Армией Крайовой, все сжимался, и летчикам все труднее становилось сбрасывать свои грузы с необходимой точностью. Британские представители и в Лондоне, и в Москве пытались просить, чтобы Рокоссовский помог уменьшить давление немцев на АК; их просьбы принимались, но ничего не было сделано. Один из поляков рассказывал, что, когда рассеивался дым над Варшавой, с самого высокого здания они могли разглядеть, как немецкие и русские солдаты в кажущемся благодушии купались на противоположных берегах Вислы, как бы в молчаливом признании перемирия, которому суждено было длиться все время, пока гибнул цвет польских воинов.

Но стойкость варшавских поляков не пропала даром. Она захватила воображение людей всего мира и оставила глубокое и тягостное впечатление у самих немцев. Первым начал действовать Гудериан, который допросил Бах-Зелевски о дошедших до него слухах, когда тот обратился к Гудериану с просьбой дать еще больше тяжелой техники для возобновления атаки. Бах-Зелевски признал, что в результате «тяжелых уличных боев, где приходилось сражаться за каждый дом и где обороняющиеся дрались не на жизнь, а на смерть… Бригады СС отбросили все моральные требования», и пытался выгородить себя, говоря, что он «потерял контроль» над ними. Рыцарские чувства Гудериана испытали шок. Он писал:

«То, что я узнал от Бах-Зелевски, было настолько ужасно, что я чувствовал своим долгом поставить Гитлера в известность в тот же вечер и потребовать удаления этих двух бригад с Восточного фронта».

Так как Гитлер все время прекрасно знал о намерениях Гиммлера подавить поляков с помощью террора, это «требование», должно быть, не вызвало у него никакого сочувствия, и неудивительно, что «…прежде всего он не желал слушать». Однако группенфюрер Фегелейн, занимавший привилегированное положение при дворе Гитлера, потому что (кроме прочих причин)[118] он женился на сестре Евы Браун Гретль, поддержал Гудериана. Намерением Фегелейна прежде всего было дискредитировать Гиммлера, поскольку сам он был участником клики Бормана – Кальтенбруннера, стремившихся расширить свою собственную империю за счет рейхсфюрера. Могло быть и то, что, подобно некоторым другим видным нацистам в это время, он начинал задумываться над возможностью попасть под суд победивших союзников за «военные преступления». В результате Бах-Зелевски, всегда проворный в решениях и действиях, изменил свой «подход» к Варшавскому сражению, отвел бригаду Каминского в тыл, а его самого приказал арестовать и расстрелять.

К этому времени поляки в городе находились при последнем издыхании. Боеприпасы, пища, вода, лекарства – все кончалось. Страдания гражданского населения были ужасны, и если близость родных служила вначале источником отчаянного воодушевления, то теперь она порождала мучительное чувство тревоги и личной ответственности. 16 сентября Рокоссовскому удалось прорвать немецкие позиции в пригороде Варшавы на восточном берегу Вислы. Рассчитав, что АК завершила свое дело, Сталин приказал своей армии распропагандированных поляков под командованием генерала Жимерского вступить в боевые действия и прорваться в Варшаву. Но к этому времени немцы имели достаточно времени для сооружения оборонительных линий, и через неделю русско-польское наступление замерло. Наступавшие узнали, что последние 5–6 миль до осажденного гарнизона – самые трудные.

Когда наступление Жимерского было остановлено, прекратились действия и АЛ, и ПАЛ, а их бойцы пытались скрыться в убежищах. Нехватка всего, что требовалось для борьбы и поддержания людей, вынудила Бур-Комаровского договориться о почетной сдаче Бах-Зелевски.

Бах-Зелевски не только согласился обращаться с бойцами АК как с солдатами, имеющими право на военные почести и статус пленных согласно Женевской конвенции, но и с такой готовностью разговаривал о всех других вопросах, что было очевидно – от него можно добиться и дальнейших уступок. Он сказал, что никогда не поздно исправлять свои ошибки. Угроза с Востока является или должна являться сейчас предметом тревоги для всех, «так как она вполне может привести к гибели западной культуры». Последовала его болтовня о «необходимости понимания принципов германских отношений после войны». Поляки не обращали внимания на эти общие места, которые явно были рассчитаны на создание благоприятного впечатления, и настаивали на том, чтобы статус военнопленных был распространен наборцов Сопротивления по всей Польше, а не только ограничен рамками АК в Варшаве. Они также просили об амнистии по всем «преступлениям», совершенным АК вплоть до этой даты. (Это было общепринятой практикой немцев обвинять пленных в совершении военных преступлений, когда они хотели изменить условия их содержания.) После нескольких дней переговоров поляки, приехав на совещание, нашли Бах-Зелевски в слезливо-укоризненном состоянии. В передаче Би-би-си только что назвали имена ряда руководителей СС, которым придется «отвечать за их преступления против жителей Варшавы» после конца войны, и – чудовищная несправедливость! – его тоже назвали!

Да разве не он лично приказал казнить Каминского? – спрашивал Бах. Разве не благодаря его заступничеству люфтваффе не было разрешено превратить всю Варшаву в море огня?[119] Разве он не старался изо всех сил выразить свое восхищение храбростью поляков? Бах-Зелевски даже начал длинное повествование о том, как была поймана связная АК, молоденькая девушка, красота которой так подействовала на него, что он приказал ее освободить. Она напомнила ему его дочек – фотографии дочек были трепетно вынуты и показаны.

Гитлер, конечно, терпеть не мог подобную чушь и уже составил проект приказа о том, что Варшава должна быть стерта с лица земли, когда закончится розыгрыш спектакля переговоров о сдаче. Только возобновление наступления русских и нехватка местных ресурсов рабочей силы предотвратили полную гибель города, а отнюдь не угрызения совести офицеров СС, получивших этот приказ.

После нескольких дней неторопливых переговоров условия были приняты Бах-Зелевски и представителями АК, и сдача в плен была официально завершена речами с обеих сторон (произнесенных, можно думать, почти с одинаковым пылом) о необходимости великодушия к побежденному врагу. Фегелейн позаботился о генерале Бур-Комаровском, а храбрые изголодавшиеся поляки были согнаны в лагеря для военнопленных, где хотя бы на несколько месяцев был отсрочен час их казни. Но остается тот факт, что АК получила удар, от которого она никогда больше не оправилась, и с этого времени Сопротивление стало все больше подпадать под контроль ориентированных на коммунистов групп. Ушла и всякая надежда на воссоздание государства на других, не продиктованных Советами основах.

Варшавское восстание иллюстрирует многие особенности последующей истории Второй мировой войны. Чередование вероломства и бессилия западных союзников; чередование бесчеловечности и показного раскаяния СС; неизменность советской силы и стремления к экспансии. И больше всего, наверное, оно показывает характер народа, за который номинально и первоначально велась война, и как оба диктаторских режима все-таки могли найти общую почву в стремлении подавить его. Профессор Тревор-Рупер сказал: «Иногда считают, что Гитлер и Сталин – фундаментально противоположные явления, один крайне правый диктатор, другой – крайне левый. Это не так. Оба, в сущности, хотя по-разному, стремились к одинаковой власти, основанной на одинаковых классах и поддерживаемой одинаковыми методами. И если они боролись и оскорбляли друг друга, они делали это не как несовместимые политические антиподы, а как хорошо подобранные соперники. Они восхищались, изучали и завидовали методам друг друга; их общая ненависть была направлена против западной цивилизации либерального XIX века, которую оба открыто желали уничтожить».

В августе 1944 года выпуск вооружения в Третьем рейхе достиг рекордной цифры – было произведено 869 танков и 744 самоходных орудия, достаточных для оснащения 10 новых танковых дивизий. К концу сентября заводы выпустили вооружение, способное не только компенсировать потери в Нормандии, но и превысить уровень потерь на Востоке. В сентябре потерпел неудачу выброс британского десанта на мосты в Арнеме, а танки Паттона, зачихав, остановились в Эльзасе, не имея ни капли горючего в баках. Шли дожди в Рейхсвальде и по всей протяженности линии Зигфрида. Границы территории Германии снова упрочились; они все еще были за пределами тех границ, с которых Гитлер начал войну в 1939 году.

Непрерывный подъем в производстве вооружения в Германии даже под прессом воздушных налетов союзников был выдающимся явлением, достигнутым бог знает какой ценой жестокости и лишений, испытываемых рабской рабочей силой. В военной экономике было два сектора, где ресурсы были на исходе – горючее для машин и люди, но даже здесь осень принесла улучшение. Запасы нефти, которые в апреле составляли миллион тонн, а летом упали до уровня, еле обеспечивавшего месячную потребность, начали снова накапливаться из-за того, что позиционная обстановка на фронте уменьшила расход горючего, и осенние дожди и туманы защищали нефтеперерабатывающие заводы от воздушных налетов. В то же время в армию были призваны последние немецкие мужчины; понижение призывного возраста с семнадцати до шестнадцати с половиной лет и безжалостная мобилизация бывших «незаменимых» работников с трудового фронта обеспечили набор более 700 тысяч человек в августе, сентябре и октябре.

И тем не менее как ни внушительны эти цифры, более пристальное рассмотрение выявляет то же злокачественное переплетение личных соперничеств и борьбы частных империй, которые становятся все ожесточеннее по мере того, как их перспективы власти зримо уменьшаются. После покушения Гиммлер был назначен командующим Внутренней, или резервной армией, вместо незадачливого Фромма. Он являлся также командующим группой армий Верхнего Рейна (организации, как Гудериан презрительно заметил, «для ловли беглецов и дезертиров»), министром внутренних дел, главой гражданской полиции и рейхсфюрером СС. При таком букете исполнительских должностей Гиммлер стал самым могущественным человеком в Германии, но на этом этапе войны, в момент приближающегося заката своего государства у Верного Генриха было тревожно на душе. Он очутился в совершенно новом и непривычном мире. В командной инфраструктуре его положение было странным: как командующий армией номинально он должен был подчиняться ОКВ; он стал теперь не столько первым, сколько (во всяком случае, в глазах его коллег – военных профессионалов) младшим среди равных. А еще была одна перспектива: ведь ему, возможно, придется участвовать в бою с врагами, которые вполне могут стрелять и в него, – а такой оборот дел грозил всякими страшными результатами.

На этом этапе развития военных событий кажется, что Гиммлер принял два облика, контраст которых можно наглядно проиллюстрировать, по-разному произнося его титул. Рейхсфюрер – всего три слога, а слушатель трепещет, ведь это тот, кто правит всей карательной машиной рейха. «Национальный вождь» – и совсем другое впечатление, немного смешное, вызывающее в памяти молодежные спортивные лагеря, кожаные шорты, все, что ассоциируется с недоумевающе-озабоченным лицом в пенсне, человеком, впавшим в истерику, когда на его мундир брызнул мозг какой-то несчастной жертвы. Описывая эти последние месяцы заката нацистской Германии, мы будем чередовать эти титулы в соответствии с ролью Гиммлера.

Конечно, никто, за исключением самого Гитлера, не смог бы успешно вести все дела Гиммлера. Ибо это не было просто вопросом выполнения его обязанностей по командованию армией или управлению полицейской империей. Постоянным занятием Гиммлера было сопротивляться усилиям «национального руководителя» (Бормана), старавшегося урезать его власть и сузить границы его влияния.

Споры по поводу фольксштурма являются еще одним примером бесконечных пререканий, подрывавших действенность военных усилий Германии. Эта идея принадлежала Гудериану (или, говоря точнее, генералу Хойзингеру из оперативного отдела ОКХ, выдвинувшему ее в 1943 году, но без успеха), и она должна была воплотиться вначале в восточных провинциях, которым непосредственно угрожало вторжение русских. Гудериан предложил Гитлеру организовать на местах нечто вроде отрядов ополчения, привлекая в них бывших членов CA. Гитлер согласился, но, по-видимому, обсудил ночью эту идею с Борманом, потому что на следующий день сказал Гудериану, что он передумал, что будет лучше, если организацией займется партия, и что он предлагает доверить это дело Борману. Затем Борман приступил к расширению границ фольксштурма, который должен был охватить всю территорию страны, причем его организацию и руководство он возложил на гауляйтеров, которые, разумеется, были полностью подотчетны ему. Теперь, хотя и поздно, перед «национальным руководителем» стала маячить возможность осуществить одно из своих самых задушевных желаний – создать собственную армию, которая придаст реальную мощь его бесспорному первенству среди тайных советников фюрера. Тем временем «национальный вождь», не желая дать себя обскакать, формировал свою Внутреннюю армию весьма своеобразным путем. Вместо того чтобы направлять новых призывников в различные резервы живой силы на действующих фронтах для дальнейшего распределения по существующим частям, Гиммлер с головой ушел в формирование еще одного типа дивизий – фольксгренадерских.

Эти дивизии комплектовались на обозначенных остатках (часто вообще существовавших в виде не более чем номеров в журнале боевых действий ОКВ) частей, «выгоревших» в предшествующих кампаниях. Теперь их заполняли пестрым сборищем из гитлерюгенда, наземного контингента люфтваффе, пожилых чиновников-резервистов, инвалидов и морских кадетов. Если период их подготовки был опасно коротким – иногда только шесть недель, – их моральный дух был очень высок, чему помогало их первоочередное снабжение новым оружием прямо с заводов, о чем позаботился Гиммлер. При таком большом количестве новых танков и самоходных орудий, поступавших к СС, чьи дивизии укомплектовывались до полного штатного состава танковыми гренадерами, а все оружие пехоты не без ядовитых споров делилось между рейхсфюрером и рейхслейтером, остается только удивляться, что регулярной германской армии все-таки перепадало новое оружие.

Борман расширял свою власть над вооруженными силами таким способом. В течение нескольких недель после покушения он создал и сильно расширил систему, впервые введенную ненавистным генералом Рейнеке в 1943 году – «офицеров национал-социалистического руководства», которых придавали регулярным боевым частям для «политического воспитания» офицеров и сержантского состава. Борман так организовал это дело, что эти фигуры были подотчетны ему и общались непосредственно с ним. Ничуть не испугавшись, «национальный вождь» (Гиммлер) тут же сам обратился к ним, по долгу службы, как командующий Внутренней армией, изложив свои призывы в приличествующем свирепом духе:

«Возложите эту обязанность на самых лучших, самых безжалостных офицеров дивизии. Они быстро арестуют этот сброд – тех, кто выступает за отход. Они мигом поставят любого ослушника к стенке».

Тем временем Гудериан разделывался с офицерами национал-социалистического руководства в своей обычной манере. После своего рапорта о том, что «их поведение привело к ряду грубых нарушений дисциплины», он стал попросту переводить нарушителей в штаб ОКХ, где «…у меня еще были некоторые ограниченные дисциплинарные полномочия. Там я заставил этих слишком самоуверенных молодых людей подождать в течение нескольких недель и подумать о своих манерах…».

Когда Гудериан рассказал об этом Гитлеру, фюрер «посмотрел на меня в изумлении, но ничего не сказал». Однако у Бормана был союзник в лице генерала Бургдорфа[120], главы управления личного состава ОКХ, в руках которого находились все назначения и переводы по службе. Последовала непрерывная битва между измотанным аппаратом ОКХ и управлением Бургдорфа, в которой соперничавших кандидатов на место перебрасывали взад и вперед под мерный шелест канцелярских бумаг в трех экземплярах.

Тем временем Гиммлер, страдая от нескрываемого пренебрежения и равнодушия Генерального штаба, неослабной вражды Бормана и злостных интриг Кальтенбруннера и Фегелейна, нашел себе нового союзника. Было время, когда доктор Геббельс и «национальный вождь» едва разговаривали друг с другом. «В следующий раз ему придется хорошенько подумать, прежде чем посылать мне эти наглые послания по телетайпу», – раздраженно записал Геббельс в 1943 году в своем дневнике. Но теперь каждый, ощущая все усиливавшееся отдаление от былых задушевных отношений с любимым фюрером, обнаружил, что их все больше влечет друг к другу «брак по расчету». После покушения Геббельс был назначен полномочным ответственным за тотальную войну, с исключительной властью над фронтом метрополии, в особенности над перераспределением людских резервов. Естественно, что он и Гиммлер должны были работать вместе. Всего за несколько дней перед 20 июля в разговоре с Вернером Науманом Геббельс мечтательно упомянул возможность:

«Армия для Гиммлера, а для меня – гражданское руководство войной! Вот сочетание, которое могло бы вновь зажечь энергию нашего военного руководства, но, скорее всего, это так и останется прекрасной мечтой!»

Но никаким личным энтузиазмом нельзя было «зажечь» гаснущую целесообразность в работе всей промышленности страны, отягощенной жестким бюрократизмом, разделенной границами привилегий и своекорыстия, все более дробившимися с 1938 года. Иногда разные ведомства тянули в прямо противоположные стороны. В сентябре, когда запасов горючего едва хватало на две недели боевых действий, заводы Шпеера поставили люфтваффе больше одноместных истребителей, чем за любой предшествующий месяц войны. Даже если бы для них имелось горючее, не было бы персонала аэродромных команд, необходимых для их обслуживания. В тот момент в дивизии фольксгренадер забирали по 15 тысяч человек в неделю. Еще нелепее было то, что, хотя директивы о мобилизации гражданских лиц исходили из ведомства Геббельса, аппарат для обеспечения этого мероприятия находился в руках Бормана, действовавшего через гауляйтеров на местах. Когда Шпеер доказывал Гитлеру, что не может обойтись без 300 тысяч рабочих, которых Геббельс наметил изъять из промышленности, фюрер колебался, и ни Гиммлер, ни Геббельс не могли получить его поддержку, оперируя доводами о военной необходимости. Пришлось Гиммлеру сыграть на самолюбии Бормана, намекнув ему, что Шпеер унижает его достоинство как «национального руководителя». Борман воззвал к Гитлеру, и Геббельс получил своих призывников.

Пока диадохи плели свои интриги, Гитлер пребывал в олимпийской изоляции, размышляя над следующей стадией войны. Наполовину оглохший, с трясущейся одной половиной туловища, впадавший в неконтролируемые приступы параноидальной ярости, Гитлер был еще далек от сумасшествия. Дух его был сломлен разочарованиями и предательствами, физическое состояние постепенно разрушалось методами лечения доктора Морелля, но интеллект фюрера все еще сохранял широту и силу. Он признавал происшедшее изменение в балансе сил, он видел, что военные цели Германии должны быть сужены, что старый клич о «безопасности», так бесстыдно применявшийся для прикрытия агрессии 30-х годов, теперь превратился в болезненную реальность; что возродились проблемы и стратегия времен Первой мировой войны. «Исход войн окончательно решается одной стороной или другой, признающей, что они не могут быть выиграны». Гитлер сформулировал этот афоризм, который потом стал принципом новой стратегии «двух фронтов» зимой 1944/45 года.

«Никогда в истории не было такого союза, как коалиция наших врагов, составленная из таких чуждых элементов, с такими расходящимися все далее целями… Ультракапиталистические государства, с одной стороны; ультрамарксистские государства – с другой. С одной стороны, умирающая империя Британия; с другой стороны, колония, желающая овладеть наследством, – Соединенные Штаты. Каждый участник вошел в эту коалицию с надеждой осуществить собственные политические цели…»

Гитлер считал, что наилучшим решением станет внезапный неистовый удар против одного из партнеров, который лишит всю коалицию воли продолжать борьбу, конца которой не предвидится. Секретного оружия для такой цели не имелось, но благодаря усилиям Шпеера, Геббельса и Гиммлера обычные военные силы могли выполнить задачу, потому что к концу осени у Гитлера был резерв, состоявший из 7 танковых дивизий и 13 дивизий фольксгренадер, а к концу ноября эта цифра возросла до 28. В самый ближайший удобный момент эти силы должны были быть брошены против англосаксов. Потому что, по мнению Гитлера, они были самыми слабыми, и морально, и физически, и неожиданный разгром «приведет их в чувство».

История наступления в Арденнах не входит в рамки этой книги, за исключением тех моментов, когда оно отражается на Восточной кампании, и как раз эти моменты говорят об очень многом. Германский план оказался неудачным, прежде всего в выборе времени. Замысел его был основан на одной предпосылке – что русский фронт в Польше и Восточной Пруссии останется неподвижным всю осень. Это предположение оказалось правильным. Восточный фронт, между Карпатами и Балтийским морем, едва ли хоть ненамного сместился с августа 1944 года до конца года. Почему? Почему русские остановились, когда еще одно мощное наступление могло бы (как это и произошло позднее) привести их к окраинам Берлина?

Конечно, дело было не в нехватке необходимых сил. В начале июньского наступления 5 участвовавших советских фронтов смогли развернуть 41 танковую бригаду – то есть силы, эквивалентные не менее чем 20 германским танковым дивизиям полной численности. По артиллерии и пехоте русские превосходили немцев в 6,4 раза. Далее, если коммуникации Красной армии и были растянуты, то справедливо и то, что потери немцев в их стремительном отступлении были намного тяжелее. Если бы Ставка разрешила своим центральным фронтам взять пополнения с Балтики и Украины, она смогла бы иметь еще большее превосходство сил на Висле к середине сентября, то есть к тому времени, когда германские позиции на Западе стали крошиться и все резервы направлялись на линию Зигфрида.

Тогда, исходя из сравнительного анализа сил, русские могли бы закончить войну в 1944 году. Никакие документы никогда не расскажут о причине, почему они не сделали этого – хотя бы потому, что крайне маловероятно, чтобы приказы, определявшие перспективные советские цели, могли бы когда-либо излагаться на бумаге. Но трудно избавиться от впечатления, что чисто военные соображения, которыми западные союзники руководствовались до самого конца войны, уже отошли в голове Сталина в сторону. Война, как мог рассуждать русский диктатор, не только «продолжение дипломатии другими средствами» – иногда она является очень удобной заменой нормальных дипломатических процедур, будучи для сверхмощной нации более быстро осуществляемой и более выгодной по своим результатам.

Второй фронт, который прежде был так необходим в качестве приложения к советской политике, теперь являлся препятствием распространению коммунизма в Европе. Сталин намеревался оставить Балканы себе и отодвинуть русскую границу как можно дальше на запад. Прямое наступление на Берлин, прежде чем будут захвачены Балканы, могло означать, что война закончится, когда большая часть Европы все еще останется под номинальной германской оккупацией. Правительства Венгрии, Румынии и Болгарии – все налаживали контакты с Западом в 1944 году; призрак Михайловича все еще преследовал Тито в Югославии. За внезапным прекращением сопротивления немцев могло бы последовать возникновение ряда буржуазных администраций, которые могли обратиться к союзникам за дипломатической поддержкой, по крайней мере, до проведения «свободных выборов». А Сталин был реалистом, чтобы знать, что коммунистические партии настолько тесно ассоциируются с Советским Союзом, что исход этих выборов в странах, столетиями живших в страхе перед Россией, можно предсказать заранее.

Еще более серьезной с советской точки зрения была вероятность того, что германское Верховное командование бросит все силы против русских. Сталин не мог поверить, что немецкие генералы, видя свою страну под непосредственной угрозой русской оккупации, не станут усиливать свои оборонительные сооружения на Востоке ценой «уступок на Западе». В свою очередь, это могло означать, что после войны русским придется полагаться не на военную силу, чтобы подавлять немцев, а на договоры и что полная изоляция упрямых поляков будет невозможна.

Ни один западный государственный деятель не мог соперничать с ледяным реализмом Сталина, и «обаяние» Рузвельта[121], которое так удивило и удовлетворило русских в Тегеране, было отчасти парализовано неприятно прозвучавшими британскими планами на высадку в Истрии с целью нанесения удара на север, к Вене. В 1944 году Сталин едва ли мог предвидеть Ялту и американскую позицию – «…если я дам ему все, что могу, и ничего не попрошу от него взамен, он не будет пытаться что-нибудь аннексировать и станет работать ради демократии и мира во всем мире».

Таким образом, осенью 1944 года центр тяжести Восточного фронта сместился к Балканам. Ставка образовала новый фронт (4-й Украинский) и дала 18 дивизий под командование генерала Петрова. Задача Петрова состояла в том, чтобы вести наступление в Венгрию через Карпаты, одновременно поддерживая контакты с Коневым и двумя фронтами – Малиновского и Толбухина, которым была поручена оккупация Балкан. Эти два командующих имели в сумме 38 дивизий полного состава против 25 немецких. На деле все германские части имели не более 10 тысяч солдат в каждой, а 5 сильнейших дивизий (включая две танковые), которые Шёрнер держал в резерве, были передислоцированы на север по приказу Гудериана, сразу после его назначения 20 июля. 29 июля самого Шёрнера по приказу Гитлера перевели в Курляндию, чтобы он принял командование немецкими силами – остатком прежней группы армий «Север», которым угрожало блокирование войсками Говорова и Черняховского.

Генерал-полковник Фриснер, прибывший на место Шёрнера, увидел, что получает в наследство то же традиционно уязвимое развертывание, которое было постоянной чертой германских диспозиций на южном театре. Была какая-то ирония судьбы в том, что даже номера армий были прежними, и «воскрешенная» 6-я армия закопалась в правый берег Днестра, прикрывая Яссы и Кишинев совместно с двумя румынскими армиями со зловещими номерами – 3-й и 4-й – у себя на флангах.

Немцы имели почти четыре месяца для того, чтобы подготовить свои позиции, но им не хватало численности, чтобы прикрыть всю длину Днестра. У Красной армии тоже было достаточно времени, чтобы не только накопить запасы и отремонтировать технику, но и выискать уязвимые секторы, которые были доверены румынам.

В этот период войны сателлиты потеряли всякий интерес ко всему, кроме одной задачи: как бы расположить к себе союзников и избавиться от германской армии на своих территориях как можно скорее и с наименьшим ущербом? Король Румынии Михай установил контакт и с ЦРУ, и с русским представительством в Турции и готовил государственный переворот, за которым должно было последовать интернирование войск своего прежнего союзника; он ожидал только сигнала, которым должно было явиться форсирование Днестра Толбухиным.

20 августа оба фронта Малиновского и Толбухина двинулись на румынские дивизии, находившиеся против них и через несколько часов уже оказались в открытых нетронутых полях Бессарабии. Большинство румын попросту сложили оружие и растворились среди деревень. Другие присоединились к наступавшим колоннам (включавшим прокоммунистически настроенную дивизию имени Тудора Владимиреску, состоявшую из бывших военнопленных, подход которой был предупреждением королю Ми-хаю, какого тигра он пытается оседлать). Вскоре они уже обменивались выстрелами с немцами. Через 48 часов основная масса 6-й армии была окружена, а ее остатки, которым удалось выскользнуть, сломя голову бежали от венгерской границы. Антонеску был посажен под арест вместе с генералом Ганзеном, главой германской военной миссии.

Теперь вся германская позиция в Южной Европе была на грани развала. И ее восстановление было практически невозможно из-за парализующей нехватки войск. Во всей Румынии к югу от Трансильванских Альп оставалось только 4 дивизии, и одна из них, 5-я противовоздушная, имела очень мало транспорта и была прикована к Плоешти усилиями местных румынских сил, которые пытались ее «интернировать». Но даже если бы и было больше сил, их развертыванию помешало бы то, что командная сеть ОКХ, до сих пор безоговорочно распоряжавшаяся делами на Восточном фронте, была отодвинута так далеко назад, что стала перекрывать районы под юрисдикцией ОКВ и группы армий «F» под командованием Вейхса, ответственных за Югославию и Фракию.

Послать дополнительные войска в балканский кипящий котел было явно невозможно, хотя ОКВ сделало небольшую рефлекторную попытку обратиться к формуле 1941 года, когда переворот в Югославии, сделанный еще одним молодым королем, Петром, нарушил германское расписание, вызвав гнев фюрера. 24-го и 25 августа люфтваффе совершило налет на Бухарест, и три батальона Бранденбургской дивизии были доставлены на самолетах из Вены, чтобы припугнуть население. Но теперь люфтваффе уже не могло осуществлять ковровые бомбардировки, как в былые времена. Несколько «хейнкелей» сбросили свои бомбы куда попало, часть их угодила под огонь патрулировавших русских истребителей, другие вынужденно сели на румынские аэродромы, и их экипажи попали в плен. Бранденбуржцы увидели перед собой 53-ю армию Манагарова, наступавшую со скоростью 30 миль в день. Они реквизировали весь подвернувшийся транспорт и пустились на юг к болгарской границе.

Там Вейхс пытался разоружить болгарскую армию, «общее поведение которой вызывало сомнения в надежности».

В начале августа, наперекор ожесточенным протестам Гудериана, ОКВ отправило значительное количество танков – 88 Т IV и 50 самоходных орудий – болгарам, считая, что они являются самыми верными союзниками на Балканах в силу их ненависти к грекам и страха перед турками (вступление которых в войну на стороне союзников теперь считалось неизбежным). Но полковник фон Юнгенфельдт, военный советник болгар, был непосредственно подчинен Гудериану как генерал-инспектору, но не Вейхсу или ОКВ. Оценка положения Юнгенфельдтом была настолько мрачной, что Гудериан приказал возвратить технику в Белград, где ее следовало передать 4-й танковой дивизии СС – практически единственной подвижной части, оставшейся на Балканах, которая, занимаясь поджогами югославских деревень в течение шести месяцев, находилась в относительно свежем состоянии. Однако Йодль (все вмешательства которого на Востоке неизбежно имели бедственный результат) услышал об этом приказе и отменил его в последнюю минуту. Только 25 августа Вейхс по собственной инициативе начал принимать «некоторые меры предосторожности».

Однако теперь события стали развиваться слишком быстро, для того чтобы их можно было исправить действиями отдельных командующих. 25 августа новое правительство Михая объявило войну Германии, и части румынской армии были приданы Малиновскому и Петрову, чтобы провести их через отроги Карпат. Через два дня Болгария начала эвакуировать Фракию, и Вейхсу официально предложили покинуть страну. В силу продемонстрированной таким образом «доброй воли» болгарские эмиссары начали в Каире срочные переговоры с британцами (с которыми они были в состоянии войны со времен Греческой кампании 1941 года), в надежде добиться заключения какого-нибудь соглашения, прежде чем русские (против которых они предусмотрительно никогда не объявляли войны) не овладеют их страной. Но время работало на Сталина. Танки Толбухина пересекли границу Болгарии 5 сентября под аккомпанемент официального объявления войны, и на следующий день Черноморский флот высадил русскую морскую пехоту в Варне и Бургасе. 9 сентября было учреждено правительство Народного фронта с большим преобладанием коммунистов, которое немедленно начало переговоры с Москвой, объявив перемирие через два дня, 11 сентября.

Для группы армий Вейхса начался долгий и мучительный отход на север. Железные дороги были для них недоступны, а драгоценные танки Юнгенфельдта остались позади – многие все еще на платформах, загнанных в тупики товарной станции Софии. Отступавшие немцы с трудом пробивались домой по пыльным проселкам, извивающимся через бесконечные овраги в бесплодных горах Сербии и Черногории под постоянными налетами партизан.

«Отступление наше было ужасно. Иногда дороги на перевалах были заминированы на протяжении 20–30 километров подряд, и после первой недели пути мы потеряли большую часть нашего транспорта. Многие из нас полностью сносили обувь и бросили все, кроме винтовок. Ночью приходилось ставить в караул до половины роты, потому что партизаны не давали нам покоя. Каждая деревня, через которую мы проходили, подтверждала невероятную свирепость этой партизанской войны…»

Тем временем силы Толбухина разделились, и его правое крыло повернуло на северо-запад, параллельно Дунаю, стремясь как можно скорее соединиться с Тито в Белграде и расчленить надвое обтрепанную колонну Вейхса. Захватив 9 сентября Турну Северин, они были задержаны 4-й дивизией СС, которая заняла позицию в 40 милях к югу от югославской столицы на перешейке между Дунаем и Трансильванскими Альпами. Но спустя три дня русские перешли через горы далее к северу и спустились в долину Мароша, а 19 сентября овладели Темешваром и через два дня Арадом. Теперь вся Венгрия была открыта для русского наступления.

В конце августа Гудериан, в навязанной им Гитлером роли дипломата, прибыл в Будапешт с письмом для адмирала Хорти и инструкцией обсудить с ним дела, «как солдат с солдатом», и «составить представление о его [Хорти] позиции». В течение всей встречи царила атмосфера официальной любезности, но как только они остались наедине, Хорти отбросил все церемонии и, поближе придвинувшись к Гудериану, сказал: «Друг мой, послушайте, в политике нужно держать на огне сразу несколько утюгов…» Оба солдата продолжали беседовать еще несколько часов, но из этой первой фразы, как Гудериан записал в дневнике, «я уже знал все».

В конце сентября положение немцев на Балканах было так же близко к полной катастрофе, как во Франции в прошлом месяце. Фронт попросту развалился; боевое расписание войск состояло из сборища разнородных частей, понесших тяжелые потери, рассеянных по площади в несколько тысяч квадратных миль во враждебных странах и объединяемых только решимостью успеть добраться до границ рейха, пока разъяренное гражданское население не перешло к личному сведению счетов с ними. В самом деле, произойди эти две катастрофы одновременно, и тогда, вероятно, война закончилась бы в 1944 году, и союзникам вообще не пришлось бы сражаться в самой Германии, даже несмотря на (возможное) нежелание русских ускорить конец войны. Во всяком случае, к тому времени, когда Малиновский и Толбухин достигли границы Венгрии, кризис на Западе кончился, союзники были разбиты под Арнемом, и Варшавское восстание было раздавлено. Войскам Фриснера на Карпатах удалось задержать Петрова, и хотя его правый фланг был загнут назад, его разношерстным немногочисленным силам становилось все легче сдерживать наступление русских, потому что к концу сентября головные элементы Малиновского и Толбухина ушли более чем на 200 миль от своих исходных рубежей.

Как ни невероятно, но «предательство» союзников и взрывы ненависти и мести, которые стали происходить на оккупированных территориях при ослаблении немецкой администрации, явились шоком для вермахта и даже для СС. Следовавшие до сих пор с безмятежной уверенностью макиавеллиевскому завету «Пусть лучше тебя боятся, чем любят», немцы тем не менее верили, что поскольку они – нация господ, никому, кроме большевиков и евреев, не придет в голову противостоять им. Теперь перед ними распахнулась пугающая перспектива. По мере приближения пылающей полосы боевых действий все ближе к фатерланду все больше сжимался не только вермахт, но и весь аппарат террора в границах рейха. Четыре миллиона иностранных рабочих, текучий контингент концентрационных лагерей – около полутора миллиона, целая коллекция «национальных» легионов всех видов (даже «индийская бригада»), причем многие вооружены – а что, если искра с фронта воспламенит эту массу горючего материала? Не требуется особого умения делать логические выводы, чтобы видеть – если румыны питали столь сильную неприязнь к немцам и так мгновенно воспользовались их слабостью, то от порабощенных иммигрантов рейха не придется ждать милосердия.

Столь изобретательные в организации управления, где это сулило возможности расширения собственной власти, СС теперь сделали резкий поворот кругом (да с таким креном, что могло затошнить даже самого «национального вождя») к провласовской политике. Власов, в просветах между периодами пьянства, продолжал оставаться твердым орешком. Перекидываемый от одного ведомства к другому, унижаемый, опять посаженный в тюрьму, снова освобожденный, выслушивавший возражения, он все время сохранял свое достоинство и не отступал от своей линии. Он отказывался поддерживать германскую политику и продолжал доказывать, что его цель – спасти Россию от Сталина и «восстановить» русское государство. Он читал лекции германским офицерам на тему, как правильно обращаться с русским народом, и вся аудитория (Гиммлер встревожился, когда увидел это) «повесила головы от стыда». К октябрю 1944 года один из отделов СС, руководимый Гюнтером д'Алькеном, одним из интеллектуалов нацистского движения, разработал операцию «Скорпион», в соответствии с которой Власову должны были быть подчинены все пленные русские, включая все еще находившихся в тюремных лагерях и трудившихся, как рабы, в промышленности, из которых он мог бы сформировать боевые дивизии. «Национальный вождь», к своему нескрываемому неудовольствию, был вынужден дать интервью Власову «на равных», в ходе которого советский генерал-отступник добился всего, о чем просил. (Именно после того, как Гиммлер согласился на встречу с Власовым, он произнес свою известную фразу, обращаясь к д'Алькену: «Кто заставит нас сдерживать обещания, которые мы даем?»)

«Скорпион» исходил из предположения, что русские будут лучше соблюдать дисциплину, если ее будут требовать их же соотечественники. Это было продолжением той же политики, которая собирала все отбросы Европы в специальных батальонах СС. Процесс, когда-то начавшийся с «расово-чистого контингента», допустивший белокурых скандинавов в дивизию «Викинг», теперь распространился на фламандцев, голландцев, латышей, валлонов, боснийцев, эстонцев и даже узбеков и арабов, у которых единственной требуемой квалификацией был вкус к грязной работе СС. Это была практика старых тюремщиков давать заключенным драться друг с другом, но она несла с собой тот же риск. Стоит только ослабеть главной власти, и вся ненависть и жестокость, разбуженная тюремщиками, обращается на них и прочих вкупе с ними.

Красная армия подошла к Дунаю 5 октября и через две недели соединилась с силами Тито в Белграде. На расстоянии 150 миль от него прямо на север Малиновский преодолел рубеж Тисы, и к концу октября германский фронт, который еще оставался чем-то едва ли лучшим, чем лоскутное одеяло, состоявший из собранных в последнюю минуту частей самого разного качества, отступил к верхнему Дунаю. Тем временем Финляндия вышла из войны, и русские прорвались к Балтике, захватив острова Даго и Эзель. Германский фронт еще держался только в центре, или, скорее, Ставка продолжала там игру в кошки-мышки. Гудериан знал, когда она нанесет удар. Ставка сделает это, рассуждал он, после того, как начнется наступление в Арденнах, и когда можно будет предсказать его исход. Последние карты, которые могли быть сданы вермахту, уже будут показаны и разыграны; после этого его угасание будет таким же простым и поддающимся исчислению, как и решение тех шахматных задач, в которых Власов с товарищами коротал свое бесполезное время.

К Рождеству 1944 года истощение германских сил в Польше и Восточной Пруссии давно перешло все допустимые границы опасности. В ноябре и декабре из всей массы произведенных 2299 танков и самоходных орудий на Восточный фронт направили только 921 единицу. Количество дивизий уменьшилось до 130; это было на 27 меньше, чем число дивизий, которыми было остановлено советское наступление в июне. И из них почти половина была развернута там, где они могли бы сыграть небольшую роль в решающем сражении, потому что в Мемеле и Курляндии находилось до 30 дивизий, охранявших Балтийское побережье, где были подводные лодки Дёница, а еще 28 дивизий находились южнее Карпат. Там русское давление в Венгрии и их окружение Будапешта постепенно перетягивали на себя некоторые лучшие дивизии из резерва ОКХ.

Гудериану следует воздать должное за его замечательную целеустремленность и умение, с которыми он смог накопить вообще какие-то резервы. Но он сделал это. Несмотря на требования Арденнского наступления, постоянные кризисы на Балканах, намеренное лишение его вооружения в ^ пользу Внутренней армии и упорную обструкцию Йодля на высшем административном уровне, к Рождеству 1944 года он вывел с фронта не менее 12 танковых дивизий. Они находились в готовности принять на себя удар острия русского наступления, хотя, конечно, Гудериан знал, что на фронте длиной почти 600 миль, без горючего, без приказов, да и достаточного пространства для ведения маневренного сражения, его армии вскоре окажутся перед опасностью уничтожения. В декабре разведка ОКХ сообщила, что только на Баранувском плацдарме находится свыше 60 стрелковых дивизий и 8 танковых корпусов (или чуть больше, чем всех германских сил). Два других крупных русских сосредоточения – 54 дивизии и 6 танковых корпусов севернее Варшавы и примерно такое же количество на границе Восточной Пруссии – говорили о том, что удары будут последовательными. «К тому времени, как нанесут последний, от нас останется железный лом», – сказал Рейнгардт.

Вначале Гитлер намеревался начать наступление в Арденнах в ноябре. Если бы так и было сделано и даже если бы результаты были не больше полученных, возвращение танкового резерва в войска Гудериана могло бы произойти до начала зимнего наступления русских. Но в действительности Мантойфель и Зепп Дитрих начали наступление 16 декабря, и за его ходом с большой тревогой следили в ОКХ в Цоссене и у Гитлера во временной штаб-квартире на Западе, в Цигенберге.

К 23 декабря нервы Гудериана больше не могли выдерживать напряжения, и он проехал через всю Германию в Цигенберг, полный решимости «требовать, чтобы сражение, наносящее нам тяжелые потери, было прекращено и чтобы все силы, которые можно было собрать, были направлены на Восточный фронт».

Хотя начальник Генерального штаба в конце концов оказался прав, его действия на этом этапе были преждевременными, и это создавшееся неправильное впечатление, вероятно, стоило ему нескольких дивизий, потому что дало «западной» школе возможность представить его плохо информированным и чрезмерно озабоченным («Слишком, слишком тревожится», – успокаивающе заметил «национальный вождь»). Дело в том, что именно в этот день, по словам официального историка США, «…попытка заткнуть брешь превратилась в битву на выживание, по мере того как каждая дивизия, направляемая в 1-ю армию для контратакующей роли… была вынуждена переходить к обороне, чтобы предотвратить новый германский прорыв».

Только 24 декабря Модель решил заменить исходный план прорыва через Арденны так называемым «малым решением», и было немыслимо, чтобы Гитлер разрешил выходить из боя в тот момент, когда, казалось, решался исход сражения. «Кто занят изготовлением всех этих писаний?» – закричал Гитлер, когда Гудериан показал ему меморандум с перечислением сосредоточиваемых советских дивизий в Польше. Гудериана угостили обедом, после которого Йодль злорадно «поделился» с ним, что за Арденнами последует еще одно наступление, в Эльзасе. «Мы не должны упускать инициативу, которую только что взяли в свои руки, – наставлял он Гудериана. Оперативные планы противника серьезно нарушены». И единственным результатом приезда Гудериана стало то, что ОКВ обратило беглое внимание на Восточный фронт и приказало (пока Гудериан возвращался в Цоссен, не проинформировав его) двум танковым дивизиям СС из корпуса Гилле, находившимся в резерве за Варшавой, следовать в Венгрию и «снять осаду с Будапешта».

Понимая, что он никогда не добьется ничего хорошего с подхалимами из ОКВ в Цигенберге, которые были радостно опьянены непривычным одобрением фюрера и незнакомым ощущением руководства крупным наступлением, Гудериан направил свои усилия по традиционным каналам прусского масонства – и здесь сразу добился нужного. В канун Нового года он снова приехал в Цигенберг, но на этот раз вначале осмотрительно посетил Рундштедта, главнокомандующего на Западе, и генерала Зигфрида Вестфаля, его начальника штаба. Эти хладнокровные профессионалы, его коллеги, глубоко презиравшие «нацистских солдат» вокруг фюрера, были серьезно обеспокоены опасным положением на Востоке. Вестфаль дал Гудериану номера трех дивизий за Западным фронтом и одной в Италии, находившихся возле железнодорожных станций, которых можно было бы взять, и даже послал их командирам предварительный приказ быть готовыми к погрузке. Затем Гудериан лично обратился в управление военных перевозок и договорился о выделении ему необходимого подвижного состава и уж после этого направился в конференц-зал Гитлера, где повторил свои прежние требования о пополнениях.

Йодль немедленно ответил, что «они ничем не располагают».

«Но на этот раз я мог возразить ему… Когда я сказал Гитлеру номера имеющихся дивизий, Йодль сердито спросил меня, откуда я их взял; когда я сказал ему – от главнокомандующего его собственного фронта, – он погрузился в злобное молчание». Гудериану было разрешено передислоцировать эти дивизии, но время и усилия, потраченные на то, чтобы добиться этих жалких пополнений, и отсутствие согласованности в германском Верховном командовании, которое иллюстрирует этот случай, были зловещим предзнаменованием для тех критических сражений, которые были впереди.

После этой небольшой личной победы начальник штаба провел первую неделю января, инспектируя штабы армий на Восточном фронте. То, что ему доложили, и то, что он увидел собственными глазами, было настолько тревожным, что он решил обратиться к Гитлеру с последним воззванием, на этот раз и о дополнительных войсках, и о разрешении совершить необходимый отход, который позволил бы скудно защищаемой буферной территории поглотить первый удар наступления русских. Ибо Гудериан смог разглядеть, что за те месяцы, что они провели в подготовке, русские накопили такую мощь, что остановить их продвижение было уже не в силах германской армии. Единственной надеждой было, увернувшись в последний момент, заставить Жукова «ударить в пустоту» и затем перейти к маневренной обороне через Западную Польшу, пока усталость и весенняя распутица не остановят наступления русских.

Но даже Манштейн в пору своего процветания при Гитлере не был в состоянии склонить его к стратегической философии подобного рода. Теперь же, как саркастически отметил Гудериан, «…стоило Гитлеру только услышать слово «тактическое», как он тут же выходил из себя, зная, что следующим словом будет «отступление». Когда Гудериан представил ему уточненные данные оценки численности русских, Гитлер объявил, что они «совершенно идиотские»[122] и все это «втирание очков». Гитлер так рассвирепел, что приказал поместить генерала Гелена, который подготовил эти данные, в сумасшедший дом. Гудериану удалось отстоять его[123], но большего он не достиг. В конце разговора Гитлер заявил ему: «Восточный фронт никогда еще не имел такого сильного резерва, как сейчас. Это ваша заслуга, и я благодарю вас за это». Неподдающийся Гудериан возразил: «Восточный фронт – это карточный домик. Если фронт прорвут в одном месте, все остальное рухнет…»

12 января Конев начал наступление с Барановского плацдарма и через 36 часов прошел через всю эту позицию, линию Губерта, которая, как утверждалось, была самым сильным сектором германской обороны. Спустя сутки вначале Жуков, потом Рокоссовский перешли в наступление, и к 14 января каждая из драгоценных германских танковых дивизий в Польше оказалась втянутой в боевые действия и сгруппированной в два корпуса – 24-й (Неринг), пытавшийся закрыть бреши в линии Губерта, и 46-й, стремившийся помешать Жукову повернуть на север с плацдармов у Магнушева и Пулав и окружить Варшаву.

Самый сильный резерв Гудериана располагался в Восточной Пруссии и состоял из дивизий «Герман Геринг» и «Великая Германия», объединенных в корпус, которым командовал генерал фон Заукен. Но 15 января ОКВ (Гитлер или Йодль) вмешались, прислав из Цигенберга приказ, согласно которому Заукен должен был направиться на юг к Кельце (расстояние около 150 миль, включая фланговый марш по кишащим партизанами польским железным дорогам). Гудериан вначале наотрез отказался, доказывая, что будет невозможно удержать теперешние позиции на Висле, хотя русское наступление можно будет замедлить, если удержать Восточную Пруссию в виде «балкона», нависающего с севера над их фронтом. Насколько это было тактически оправдано и насколько тут влиял факт, что сам Гудериан родился в Восточной Пруссии и был воспитан в традиции, что колыбель германского милитаризма должна быть любой ценой сохранена неприкосновенной, нам остается только гадать. В любом случае фюрер отверг доводы своего начальника штаба, и мощные силы Заукена потратили первую неделю наступления русских на запасных станционных путях, загружая и разгружая свои новые «тигры». Сам Гитлер выехал из Цигенберга 16 января и обосновался вместе со своим штабом в рейхсканцелярии в Берлине, где ему и было суждено провести три последних месяца своей жизни.

Заукену и Нерингу удалось совместно сохранить целостность южного конца фронта, но 46-й танковый корпус в центре был слишком слаб, чтобы задержать Жукова дольше нескольких дней. 18 января его отбросили назад, к северному берегу Вислы, где в его тыл ударила вся мощь танков Рокоссовского. В течение этой недели 4-ю армию Хоссбаха оттеснили назад на замерзшие Мазурские озера, и поскольку корпус Заукена находился в Южной Польше, у него не было резервов для обороны. День за днем священная земля Восточной Пруссии сотрясалась под грохотом русских танков, и уже появились некоторые признаки (намеренного) ослабления дисциплины Красной армии. Тысячи жителей шли по дорогам, погрузив свои пожитки на конные повозки, толкая перед собой детские коляски и тачки, как бы повторяя сцены 1940 года в Западной Европе, но на этот раз при температуре ниже нуля.

На 70-мильном участке между изгибом Нарева и Кельце германский фронт был развален на части. И за исключением остатков 46-го танкового корпуса здесь не было больше никаких подвижных сил, которые могли бы задержать продвижение русских. Танки Жукова делали по 30–40 миль в день и 20 января захватили Хоэнзальца, отметив свое вступление на германскую землю страшным грабежом и насилиями в городе, продолжавшимися три дня.

Глава 21

ЧЕРНЫЙ ЯНВАРЬ

После разгрома 46-го танкового корпуса дисбаланс германских армий стал еще более опасным. 22 января правое крыло Жукова встретилось с войсками Рокоссовского в нескольких милях восточнее Грауденца. Это означало, что, помимо окружения ряда медленнее двигавшихся частей германской 2-й армии, фланг главного русского клина теперь был в безопасности и готов к следующему броску вперед. Полностью используя новую систему гибких подчиненных группировок, Жуков уже отвел четыре танковых корпуса, которыми Конев совершил первый прорыв у Баранова 12 января, и когда 27–28 января разведка ОКХ опознала 1-ю и 2-ю гвардейские танковые армии, до «кругов на Вильгельмштрассе» в Берлине стало доходить представление о размерах танкового клина, придвигавшегося к ним. Эти силы никак не могли насчитывать менее 1800 танков, из которых около 600 принадлежали к грозному новому типу Т-34/85. Русские полностью усвоили методы прорыва, с которым они впервые столкнулись, а затем использовали сами под Курском, и их бригады свободно действовали на просторе в качестве отдельных частей численностью до 300 Т-34 (Т-34/85 в гвардейских танковых армиях), веером расходясь вокруг своего тяжелого ядра медленнее двигавшихся ИС (обычно 30–40 танков) со своими длинноствольными 122-мм пушками.

Дважды в день на карте обстановки в Цоссене отмечали положение головных русских частей. Германская группа армий «Центр» была фактически разбита, а ее штаб и остатки четырех дивизий оттеснены в Восточную Пруссию. Только доблестные, хотя и потрепанные 24-я танковая дивизия и «Великая Германия» пробивались на Запад, ведя бесконечные маневренные бои, оставаясь звеном, связывавшим Рейнгардта и 14 дивизий группы армий «А», которой командовал Харпе. Затем, 22 февраля, русские, по-видимому, стали менять направление. Они повернули на север, следуя по левому берегу Вислы, где она делает поворот на 100 градусов между Бромбергом (Быдгощ) и Торном (Торунь). Это ровная открытая местность – та же самая, на которой четыре с половиной года назад германские танки разнесли в клочья польскую кавалерию. Земля промерзла и была прикрыта тонким слоем снега. Каждый день на безоблачном небе сияло солнце, и по ночам температура опускалась до минус двадцати градусов.

Русский клин был мощно усилен – в отличие от западных армий – по своему лезвию. Танковые бригады имели по батальону пехоты, перевозимой в американских грузовиках, и несколько артиллерийских орудий, некоторые из них самоходные. Но сердцем клина, его главной пружиной после выхода на открытую местность был грозный Т-34. Кажется, что его использовали всегда и везде: рвущийся вперед в разведке, выступающий в качестве артиллерийского орудия, закопанный в землю в виде долговременной огневой точки, буксирующий, давящий, работающий, как бульдозер, перевозящий пехоту или куда более опасный груз – боеприпасы в ящиках, закрепленных цепями на моторном отделении, – это грубое, тесное, плохо вентилируемое, но невероятно прочное и надежное творение войны выступало во множестве ролей. Те немногие первые танки, так встревожившие немцев под Москвой в 1941 году, дали бесчисленное потомство. За один год с января по декабрь 1944 года было произведено более 22 тысяч танков. Кажущееся столь странным использование единого типа машины для выполнения столь разных задач давало много преимуществ, более чем компенсировавших потери в людях и затраты труда в отдельных случаях. Проблемы снабжения русские свели только к двум статьям – горючее для 12-цилиндрового дизеля Т-34 и боеприпасы для его 76-мм пушки. Если происходила механическая поломка, с машины снимали все годные части и бросали ее; тот же способ действий применялся и по отношению к грузовикам. Экипажи и тем более моторизованная пехота хорошо питались на стоянках, но при ускорении темпа наступления им приходилось заботиться о себе самим.

Через две недели с начала наступления русские оставили позади себя пустынные бедные земли Польши и пересекли границы самого рейха. Здесь, в Силезии и Померании, местность была богаче и спокойнее, чем что-либо виденное ими с момента призыва в армию, а во многих случаях они увидели такое изобилие, какого они никогда не имели. Из всех областей Большой Германии эти местности меньше всех почувствовали влияние войны. Здесь, в тишине, находились центры эвакуации, процветавшие районы «новых промышленных предприятий», небольших заводов, которые Шпеер рассредоточил из центра подальше от воздушных налетов союзников. Советские колонны буквально огнем прокладывали себе путь через этот мирный ландшафт. Магазины, дома, фермы подвергались грабежу и затем поджигались. Жители могли случайно попасть под расстрел только ради их пожитков, которые они везли или несли с собой; часто бывало, что человека убивали только из-за его часов. Русские скоро обнаружили, что жители прячут своих женщин в подвалах домов, и стали поджигать те дома, которые, как им казалось, используются для этой цели.

И тем не менее, как ни варварски и ужасно это все было, первый удар советской армии по Германии не шел ни в какое сравнение с поведением нацистов в Польше в 1939 году или в Белоруссии и Прибалтике в 1941-м. Зверства частей «Мертвой головы» войск СС, которые систематически убивали детей и живьем сжигали пациентов в больницах, явились выражением тщательно разработанной политики террора, «оправдываемого» расовыми теориями, но воплощались с извращенным, садистским удовольствием. Жестокости, совершавшиеся русскими, были не столько намеренными, сколько случайными. Периодически там, где ослабление дисциплины ставило под удар боеспособность, советская военная полиция с неумолимой строгостью карала виновных. Советские солдаты были необразованными, простыми людьми, воспитанными в духе ненависти к врагу, сформированными годами лишений и физической опасности, традиционно не уважающими человеческую жизнь. К тому же у многих из них имелись весомые личные мотивы, чтобы мстить немцам. Их давление на Германию было подобно напору закаленных чужеземных войск на распадающуюся цивилизацию. И это было тем обликом войны, которым когда-то восхищались столь многие немцы. Теперь война ударила по стране, в которой ее так долго облекали в героические одежды и так редко чувствовали на себе.

Однако для Гудериана, как и для всякого пруссака в германской армии, перспектива была ужасной. Едва ли от них можно было ждать, что они поймут справедливость возмездия в этой ситуации. Жгучая потребность в какой-то новой политике, каких-то мерах, которые позволили бы избавить их родину от ужасных испытаний, которые она претерпевает, теперь превратилась в отчаянное личное чувство.

Высокий темп наступления русских был во многом обусловлен странным характером немецких диспозиций. Весь вес советского удара пришелся на самый важный и вместе с тем слабее всех оборонявшийся сектор. На своем растянутом левом фланге, простиравшемся на 300 миль по Восточной Пруссии и заходившем в Прибалтийские государства, у немцев находилось почти 50 дивизий. Но большинство было представлено пехотой, которая не могла угрожать флангу русских, наступавших вдоль их фронта на юг. В это время в центре немецкие танковые дивизии без отдыха метались взад и вперед, стараясь подвижностью компенсировать свою малую численность, изматывая экипажи и не жалея машин, когда их следовало бы беречь для ответного удара. Еще несколько недель такого неслыханного напряжения, и фронт разорвется от одного конца до другого, и рейх будет открыт для врагов. Наступил момент расположить дивизии согласно классической схеме сосредоточения и глубины. Если бы этого удалось достичь, то еще оставалась бы возможность остановить наступление русских и нанести им неожиданный контрудар. Дело в том, что выступ русских начинал приобретать на картах уязвимую форму. Основная масса сил находилась на его вершине. Основание выступа сдерживалось немецкими дивизиями, расположенными вокруг Мазурских болот и в Карпатах. Конечно, германских сил было слишком мало, чтобы они могли сойтись по сходящимся направлениям в основание выступа и нанести стратегическое поражение в глубоком тылу. Но Гудериан считал, что может сложиться удобная обстановка для двусторонней контратаки на укороченной оси, где одна колонна атаковала бы на юго-восток из Померании, а другая – навстречу ей из района Глогау – Котбус.

Имелись данные о том, что русское наступление начинает выдыхаться, потому что в центральном и южном секторах были опознаны части, которые до этого сражались в Финляндии и Румынии[124]. И теперь, когда их коммуникации сильно растянулись по замерзшей опустошенной Польше, а танковые армии в течение трех недель не выходили из непрестанных боев, они стали уязвимыми. В своем дневнике Гудериан два раза отмечал, что, все больше узнавая о слабости немцев, Жуков начинает идти на все больший риск. Но так бывало и раньше, что наступавшие с востока интервенты, смело проникавшие в Пруссию, оказывались разбитыми благодаря сочетанию солдатского умения и сильного руководства. Если добиться победы, подобной Танненбергу или Галицийско-Тарнувской, оказывалось невозможным, то германские армии вполне могли обеспечить успех, подобный «донецкому чуду» Манштейна.

Помня об этом, ОКХ задумало план создания совершенно новой группы армий в районе центр – север. В то время как немцев оттесняли назад по сужавшейся воронке между Балтикой и Карпатами, их командные структуры приходили в возрастающий беспорядок. План Гудериана предусматривал расформирование разбитой группы армий «Центр» и распределение ее частей между Рейнгардтом (группа армий «Север») и вновь образуемыми силами. Эти дивизии, которых оттесняли на юго-запад против верхнего течения Варты, можно было усилить за счет относительно целой группы армий «Юг», которой командовал Харпе, и они должны были получить новое название – группа армий «Центр». Ключевой район и самые важные войска должны были находиться в новых границах группы армий «Висла», отвечавшей за фронт между Познанью и Грауденцем. 6-я танковая армия, со своим высоким процентом СС, щедро оснащенная новейшими машинами, во многих отношениях являлась наилучшим инструментом, который немцы могли выбрать для такой задачи. Только что добившаяся поразительной «победы» в Арденнах (ее вывели из боев до того, как стал очевиден масштаб провала), она была привычна к действиям в условиях абсолютного господства противника в воздухе и проходила частые учебные подготовки как раз в той местности, где ей предстояло сражаться в самой важной для Германии битве. Другими условиями успеха в подобной операции – быстрая эффективная работа штаба для обеспечения скорейшего сосредоточения сил и точного определения рубежей регулирования – было качеством, всегда отличавшим германскую армию.

Отсюда следует, что имелась очень большая вероятность того, что, имей Гудериан полную свободу действий, он мог бы одержать победу, и советское наступление было бы остановлено. Если бы это произошло, то было бы крайне маловероятно, чтобы Сталин организовал еще одно наступление, прежде чем союзники форсируют Рейн. Невозможно сказать, каковы были бы последствия этого развития ситуации для устройства Европы и баланса мировых сил. Есть много причин, почему судьбы именно этой конкретной операции – и в ее планировании, и в ее запоздалой реализации – являются таким богатым материалом для изучения.

ОКХ решило, что группой армий «Висла» будет руководить штаб той армейской группы, который отвечал за Южные Балканы и связь с румынскими и венгерскими войсками, уже оттесненными назад за Прут. Штаб оставался в полной целости, но поскольку его обязанности если не кончились, то попросту испарились, он был незадолго до этого возвращен в Германию. Барон фон Вейхс, его аккуратнейший, но достаточно пожилой начальник, был выбран Гудерианом на руководство этими войсками, но, скорее всего, Гудериан собирался руководить этим сражением лично, имея Вейхса как начальника штаба де-факто.

Вечером 23 января Гудериан в ходе телефонного разговора кратко обрисовал Йодлю свои предложения. Он хотел заручиться поддержкой Йодля на совещании у фюрера, назначенном на следующий день. Йодль, очевидно, «согласился поддержать его предложения», и на самом совещании сначала все шло гладко. Гитлер одобрил новое разграничение войск, которое должно было войти в силу с 25 января. Но когда Гудериан предложил кандидатуру Вейхса на пост командующего группой армий «Висла», атмосфера начала ухудшаться. Гитлер сказал: «Мне кажется, что фельдмаршал устал. Я сомневаюсь, что он способен справиться с такой задачей». Вместо того чтобы прямо сказать, что Вейхс, оставаясь номинально командующим, на самом деле будет отвечать за штаб под его непосредственным руководством, Гудериан начал защищать достоинства своего кандидата. Гитлер, уже принявший решение, возражал, все больше теряя терпение, только и ожидая случая, чтобы сообщить им свою ошеломляющую новость. Наступил момент, когда Йодль, увидевший, в какую сторону подул ветер, «отпустил издевательскую реплику относительно глубокого и искреннего религиозного чувства фельдмаршала». Гитлер тут же «отказался подписать назначение». Он был сыт по горло этими профессиональными солдатами, этими предателями, которым нет конца. Хоссбах, Бонин, Раус, все они неумехи, ничтожества. Да и негодяи к тому же. Снова всплыло имя Зейдлитца. И потеря Лётцена.

Гитлер еще некоторое время кипятился в подобном духе, а затем провозгласил свое решение. Это должно быть армией СС. Здесь, в жизненно важном секторе, судьба рейха должна быть вручена партии и солдатам партии, чья верность никогда не стояла под вопросом. Далее, на пост командующего такими силами может быть только одна кандидатура: он должен быть отдан «национальному вождю», единственному офицеру рейха, которому фюрер бесконечно доверяет, самому Верному Генриху.

Гудериан пришел в ужас. Такое решение не просто разрушало его планы на контратаку. Оно грозило уничтожить всю командную структуру, о которой уже было объявлено, ибо, управляемый «военным невеждой» (как он часто характеризовал Гиммлера), этот жизненно важный новый сектор подставит весь фронт под еще большую опасность, чем было при прежнем положении вещей.

Верно, что в истории германской армии бывали прецеденты подобного рода, когда номинальное командование возлагалось на фиктивную фигуру, а высоко профессиональный штаб направлял его руку. Но «национальный вождь» плохо годился на роль бездействующего Гогенцоллерна. Он не будет чувствовать себя «удобно» в окружении кадровых офицеров, сказал Гитлер, и было предложено, чтобы он сам подобрал себе штаб. В качестве начальника штаба Гитлеру хотелось видеть генерал-майора СС Ламмердинга. Гудериан спорил несколько часов, но самое большее, чего он смог добиться, – это прикомандирование нескольких человек из корпуса офицеров общевойсковых штабов на «чисто административные» роли. Большинство постов заполнялось офицерами СС, «которые по большей части были одинаково не способны выполнять поставленные задачи».

На следующий день после этого совещания, 25 января, Барандоном была намечена встреча Гудериана с Риббентропом. Начальник Генерального штаба едва ли успел поспать часа три после пережитого разгрома своих планов на перехват военной инициативы, которые должны были послужить ему трамплином для перехода к политическим вопросам. Вполне понятно, что он не скупился на детали при описании кризиса. В конце Риббентроп, которому было трудно поверить услышанному, спросил, было ли это «абсолютной правдой», и даже намекнул, что «Генеральный штаб, кажется, теряет самообладание»[125]. После дальнейшего обсуждения обстановки Гудериан напрямик спросил Риббентропа, готов ли тот вместе с ним ехать к Гитлеру и «предложить попытаться заключить перемирие по крайней мере на одном фронте». Разговор продолжался следующим образом:

«Р и б б е н т р о п. Я не могу сделать этого. Я верный последователь фюрера. Я точно знаю, что он не желает начинать никаких дипломатических переговоров с противником, и поэтому я не могу обратиться к нему с тем, что вы предлагаете.

Г у д е р и а н. А как вы будете себя чувствовать, если через три-четыре недели русские окажутся у ворот Берлина?

Р и б б е н т р о п. Боже мой, вы верите, что это возможно?

Г у д е р и а н. Это не только возможно, но, благодаря нашему теперешнему руководству, неизбежно».

После чего Риббентроп «потерял невозмутимость». Он так и не согласился говорить с Гитлером, но, прощаясь с Гудерианом, сказал: «Послушайте, этот разговор останется между нами, не так ли?»[126]

После ухода Гудериана министр иностранных дел, по-видимому, поразмыслил над тем, что ему было сказано. Потому ли, что он сомневался в обещании Гудериана сохранить их разговор в тайне или из чувства верности фюреру, на которое он ссылался, Риббентроп решил нарушить данное им слово и уселся, чтобы собственноручно записать содержание разговора. Он не назвал начальника штаба по имени, но написал о нем как об «офицере исключительно высокого ранга на действительной службе, в настоящее время занимающего самый ответственный пост».

В тот вечер Гудериан случайно опоздал на совещание с Гитлером, и когда он вошел в конференц-зал, фюрер уже говорил «громко и возбужденно», как раз распространяясь на тему основного приказа № 1 (который запрещал обсуждать свою работу с какими-либо другими лицами, если такие сведения не являются необходимыми для выполнения собственных официальных обязанностей). Когда Гитлер увидел Гудериана в конце комнаты, он продолжал, «еще больше повысив голос»: «Так что, когда начальник Генерального штаба отправляется к министру иностранных дел и информирует его о положении на Востоке с целью добиться перемирия на Западе, он ни больше ни меньше как совершает государственную измену!»

Учитывая судьбу других членов корпуса штабных офицеров, которых подозревали в совершении этого преступления в предшествующие месяцы, мы не можем не воздать должное смелости Гудериана, который не только не растерялся и не стал оправдываться, но тут же начал снова напирать на Гитлера со своими аргументами. С точки зрения его личной безопасности это оказалось самой лучшей политикой, потому что Гитлеру пришлось перейти к обороне и он категорически отказался обсуждать этот вопрос. Но не раньше того, как вначале объявил, что этот инцидент – еще один пример ненадежности профессиональных солдат, ставящих свое понимание национальных интересов превыше диктатов «верности» фюреру и партии.

Когда поступили сводки боевых действий за день, стало очевидно, что сама сила обстоятельств с одинаковым равнодушием давит и на солдат, и на членов партии. В особенности неутешительны были сводки с фронта «национального вождя». Принятие двадцати с лишним дивизий, которые должны были поступить в соответствии с приказами по новой группе армий, оказалось непосильной нагрузкой для штаба с недостаточно компетентными работниками. Возникающие трудности приводили к локальным тактическим провалам, еще более подтачивавшим фронт. Особенно серьезным было положение 111-й танковой дивизии, которая вместе с двумя слабыми пехотными дивизиями находилась на позиции к югу от Мариенвердера на правом берегу Вислы и была застигнута врасплох возобновлением наступления русских.

Двухдневное затишье в этом секторе было результатом одной из тех молниеносных переподчинений войск, которыми теперь так умело пользовались русские. После их соединения у Грауденца, Жуков передал командование района восточнее верхней Вислы Рокоссовскому. Рокоссовский взял три корпуса из 2-й танковой армии Богданова, направив их вдоль германского фронта из района Мазурских болот. На бумаге эта группировка имела численность свыше 3 тысяч танков. Скорее всего, износ и потери на этой четвертой неделе наступления русских уменьшили эту цифру примерно наполовину, и когда Рокоссовский начал атаку силами первого прибывшего корпуса, четырьмя танковыми бригадами, полная его численность была не более 450 Т-34. Но 111-я танковая дивизия тоже имела большой некомплект: в ней была только одна рота «пантер» неполного состава и 5 рот танков IV (с длинноствольными 75-мм пушками). В противотанковом батальоне на ходу было только 9 противотанковых орудий и 11 прицепных 88-мм пушек. Даже сделав некоторые допуски в пользу дополнительной артиллерийской поддержки, оказываемой двумя пехотными дивизиями, ясно, что у русских было преимущество 3:1 по мощности артиллерии и даже еще большее – в подвижности. Это преимущество было не настолько велико, чтобы обеспечить абсолютную гарантию успеха против решительного сопротивления, но мощь дополнительного фронтального нажима Богданова силами двух танковых бригад в последующие два дня делала такой успех почти несомненным.

Однако быстрота реакции – это самое последнее, чего можно было ожидать от группы армий «Висла». 111-я танковая дивизия послала донесение о начале русской атаки в 4:35 утра 26 января, но весь день вела бой без всякого руководства. Гудериан отметил в своем дневнике, что служба связи Гиммлера «не функционировала» и что «начало давать себя знать отсутствие организации». Оба замечания совершенно справедливы, но эти недостатки усугублялись еще кое-чем. В день начала наступления Гиммлер решил перенести свой штаб на 60 миль назад, в Орденсбург Крёссинзе. К ночи 111-я танковая дивизия, на протяжении 14 часов лишенная всякой связи со штабом группы армий (находившимся в состоянии междуцарствия после снятия Рейнгардта и прибытия Рендулича), отошла ночью на восток, взяв в сторону. Это было сделано очень своевременно, потому что на рассвете 27 января вторая из танковых бригад Богданова начала наступление по оси, эшелонированной к северо-востоку от направления первого удара. Русские прошли через остатки арьергарда 111-й танковой дивизии и прижали обе пехотные дивизии обратно к Висле. К полудню советские танки прошли через Мариенбург, и их головные части приближались к Мюльхаузену, находящемуся менее чем в 20 милях от Балтийского моря.

Соответствующая штабная работа и объективная оценка разведывательных данных позволила бы немцам установить две вещи. Во-первых, что наступление ведется под руководством Рокоссовского, а не Жукова; во-вторых, что оно не является продолжением продвижения на запад в Померании, а ударом по северной оси, нацеленным на блокирование немецких сил в Восточной Пруссии. Но в этот решающий день 27 января офицеры СС, находившиеся на ключевых постах в штабе армейской группы, в спешке и смятении неслись по дороге от Диршау к Орденсбургу Крёссинзе. Обстановка отнюдь не способствовала размышлениям и анализу. В результате, когда ночью Гиммлеру доложили о глубине наступления русских, он приказал эвакуировать всю позицию – всю линию, идущую с севера на юг, от Торуни до Мариенвердера. Это означало, что сильный северный «якорь» – позиция на нижней Висле – был сдан перед лицом воображаемой угрозы. Ибо в действительности русское наступление не было направлено против фронта группы армий «Висла», а шло параллельно ему. Если бы не поспешное отступление Гиммлера, русский коридор к Балтике был бы так ограничен, что можно было бы добиться вывода основной массы дивизий из Восточной Пруссии, а вместе с этим получить возможность разбить острие русского клина, проникшего на такую глубину. Но вышло так, что германский фронт снова развалился, и группу армий «Висла» оттеснили назад на позицию, где на нее навалилась ответственность за северный фланг и за жизненно важный центр.

Бедственное положение войск «национального вождя» усугубилось одновременно произошедшими событиями на южной оконечности границы армейской группы. Здесь местность между реками Одер и Варта была защищена линией постоянных оборонительных сооружений, многие из которых были построены еще в конце 1920-х годов силами для защиты от Польши, в период перед отказом от Версальского договора. Они были хорошо распланированы и добросовестно построены, но большая часть орудий была снята и перенесена к Атлантическому валу в 1943 году. В ноябре и декабре на этой позиции были дислоцированы 4 полка фольксштурма, которые занялись расчисткой полей обстрела и кое-где установкой мин. Боевая ценность этого гарнизона, даже при наличии необходимой вооруженности этой позиции, была крайне сомнительной. Большинство составляли инвалиды и пожилые, плохо подготовленные и дисциплинированные. Они подчинялись не вермахту, а партийным чиновникам, которые сами не имели военного опыта и не блистали личной храбростью.

Но тем не менее по числу состоявших на довольствии эта позиция и ее гарнизон выглядели удивительно солидно, и в эти тяжелые последние дни января и группа армий «Висла», и группа армий «Центр» начали надеяться на «позицию на Варте», причем одна опирала на нее свой южный фланг, а вторая – северный. Пока Познань, в 30 милях отсюда на восток, продолжала держаться, можно было думать, что волна русского наступления разобьется о город и не ударит полной силой против шаткого фольксштурма. Но к 27 января стало ясно, что колонны Жукова обтекают город и что их коммуникации, идущие по мерзлой земле, почти совсем не страдают. 28 января русские отвоевали свой первый плацдарм за Одером у Любина, и было очевидно, что в течение ближайших двух суток по «позиции на Варте» будет нанесен полновесный удар. На эту позицию был переброшен 5-й корпус СС (на самом деле разнородное сборище антипартизанских частей, недавно прибывших из Югославии). Но прежде чем он успел закрепиться, его командир, группенфюрер Вальтер Крюгер, находившийся в рекогносцировке, был захвачен русскими в плен, а в его машине была найдена карта всей позиции. На рассвете по обороне фольксштурма прокатилась атака русских, а во второй половине 30 января советские танки прошли через Швибус и Цюллихау.

Результатом этого нового поражения стало то, что оба фланга группы армий «Висла» опять повисли в воздухе, а Шёрнеру пришлось сократить свой левый фланг. Между двумя группами армий снова открылась брешь, и было слишком мало войск, которые можно было бы выставить между надвигавшимися колоннами Жукова и Конева, наступавшими в тандеме, и восточным берегом Одера на всем его протяжении от Кюстрина до Глогау. Некоторое представление о царившем у немцев беспорядке может дать тот факт, что на аэродроме в Эльсе русские захватили 150 самолетов в рабочем состоянии, включая 119 четырехмоторных «кондоров» F-W – то есть всю численность «группы поддержки подводных лодок», которую берегли для нового наступления в Атлантике.

Но как раз в этот момент, когда русские войска потоком вливались в перешеек между Одером и Вартой, их выступ начинал принимать классически-уязвимое очертание, которое можно было сравнить только с германским выступом, когда они заполнили излучину Дона в своем броске к Сталинграду.

Гудериан четко знал, что следует делать. Он инстинктивно ощущал истощение русских даже в момент их побед. Он видел, какой долгий путь они прошли, как много островков сопротивления оставили за собой. Он лучше, чем кто-либо, знал, насколько хватает срока службы танковых гусениц, на какой стадии команда танка доходит до полного изнеможения, где тот уровень, ниже которого не может снижаться система снабжения.

Понимая, как этот человек, танковый бог, борется с техническими трудностями и противниками, нельзя не почувствовать к нему уважения. Он знал, что для повышения эффективного контрудара нужно время. Однако ему приходилось сталкиваться с одним разочарованием за другим в усилиях осуществить свои планы. Первым было назначение Гиммлера командующим группой армий, которую он выбрал для выполнения задачи. Тем самым была сведена к минимуму возможность самому руководить сражением. Затем, на совещании 27 января, Гудериан получал еще один удар от Гитлера. Тот сообщал ему, что он решил направить 6-ю танковую армию (головные элементы которой должны были прибывать с Запада уже на следующий день) на освобождение Будапешта вместо использования ее на Одере. Эта тема обсуждению не подлежала. В тот вечер Гитлер не желал никого слушать, кроме начальника управления кадров армии, генерала Бургдорфа. Бургдорф принадлежал к тому презренному племени придворных, которые процветают, беззастенчиво паразитируя на настроениях и вкусах тирана, до полного забвения своих прямых служебных обязанностей. Тогда он развлекал фюрера рассказами о мерах, к которым прибегал Фридрих Великий, борясь с «ослушанием», и смаковал подробности некоторых его приговоров. Они привели Гитлера в восторг, и он воскликнул: «И люди еще воображают, что я жестокий! Хорошо было бы [среди присутствовавших было не много людей, кому бы это могло понравиться] заставить всех крупных руководителей в Германии ознакомиться с этими приговорами».

Когда Гитлер пребывал в подобном настроении, к нему нечего было обращаться с конкретными делами. И Гудериан решил искать поддержку, второй раз за эти две недели, у представителя гражданской власти. Начальник Генерального штаба нашел в Шпеере человека и более убежденного, и более смелого в своих высказываниях, чем Риббентроп. Шпеер составил доклад, который исходил из чисто экономических реальностей и ничуть не посягал на критику военного гения фюрера. Доклад открывался категорическим заявлением – «Война проиграна». Когда Гудериан вручил его фюреру «как документ крайней важности, представляемый по неотложному требованию министра вооружения», Гитлер взглянул на первую фразу, затем подошел к сейфу, положил туда доклад и запер, не сказав ни слова. Спустя несколько дней, все еще не получив ответа, Шпеер попросил Гитлера поговорить с ним после вечернего совещания. Гитлер отказал, сказав: «Все, что он хочет, это снова говорить мне, что война проиграна и что я должен положить ей конец». После этого Шпеер вручил копию своего меморандума одному из адъютантов СС, который понес его фюреру. Не взглянув на него, Гитлер приказал адъютанту положить его к нему в сейф. Потом он повернулся к Гудериану и сказал ему: «Теперь вы можете понять, почему я теперь отказываюсь говорить с кем-либо наедине. Каждый, кто хочет поговорить со мной с глазу на глаз, всегда делает это, потому что хочет сказать мне что-нибудь неприятное. Я не могу выносить этого».

Бездействие Гитлера на этой стадии войны было особенно досадно, потому что данные показывают, что в первые десять дней февраля русские находились в самом уязвимом положении. Развитие успеха Жукова в прорыве на Варте велось слишком малочисленными силами, и русские достигли Одера благодаря полному развалу обороны, а не своему усилию. На бумаге Жуков располагал четырьмя отдельными танковыми бригадами, но реальная численность[127] не превышала двух – около 600 танков, из которых большинство, вероятно, нуждалось в неотложном обслуживании и ремонте.

На левом фланге Жукова находился Конев, продвинувшийся не так глубоко и встречавший менее упорное сопротивление, но имевший большую численность. Он быстро подошел вплотную к верхнему Одеру по всей его длине с танками 3-й гвардейской танковой армии Рыбалко и пехотой (52-я армия Коротеева). Но даже там русские не могли замкнуть кольцо окружения 1-й танковой и 17-й армий. Оба этих соединения были отрезаны от Харпе в районе Катовиц, но им удалось с боями проложить себе путь на юг и ускользнуть через Карпаты в последние дни января. Генералу Рыбалко также не удалось ликвидировать все немецкие плацдармы на восточном берегу Одера. Бреслау так и остался костью в горле у Конева, как и Глогау у Жукова[128].

Еще 23 января Конев приказал Рыбалко держать оборону вдоль оси Лигниц – Бунцлау и повернуть массу своих танков назад в юго-восточном направлении, чтобы ликвидировать немецкие силы, группировавшиеся, как считали, вдоль левого берега Одера. Та же самая обеспокоенность флангами заметна в приказах Рокоссовскому и Черняховскому очистить Восточную Пруссию. Для этой цели было выделено не менее пяти мотострелковых армий, действиями которых координировал Василевский как личный представитель Ставки, тогда как у Жукова и Конева было всего только четыре армии. Удобство коммуникаций тоже сыграло свою роль, потому что было гораздо проще направлять медленно двигавшуюся пехоту на север, чем прямо на запад через опустошенные территории Польши и Померании. Но не было и сомнений в том, что эти диспозиции стали результатом политики, задуманной Ставкой до начала наступления, которой она продолжала держаться, несмотря на полученный опыт и, вероятно, вопреки рекомендациям боевых командиров.

Та же осторожность, которая понуждала Сталина даже в самое тяжелое время сохранять в своих руках резерв из 10–20 дивизий, теперь заставляла его действовать с особой осмотрительностью. Вероятно, этому способствовали три фактора. Во-первых, само упорство сопротивления немцев в Курляндии и Венгрии могло служить признаком какого-то зловещего хитрого плана, в существование которого было куда легче поверить, чем поверить правде – безумной, отчаянной иррациональности, не нуждавшейся ни в каких планах. (Должно быть, в Ставке было много людей, помнивших свою радость осенью 1942 года оттого, что немцы принялись разрежать свою линию перед армиями Голикова и Ватутина под Воронежем.) Во-вторых, советские армии уже дважды были застигнуты врасплох, будучи чрезмерно растянутыми. Им сильно досталось от Хоссбаха в Восточной Пруссии в октябре 1944 года, и еще более серьезное поражение они понесли во время контрнаступления Манштейна в феврале 1943 года, когда немцы вновь овладели Харьковом. Причиной обеих неудач стали самонадеянность и отставание снабжения. Их стратегическое значение было непомерно преувеличено, что вызвало какой-то «комплекс неполноценности», заставлявший Ставку переоценивать возможности немцев вплоть до самого конца войны. В-третьих, в расчетах русских присутствовал политический элемент. Они считали, что, если им придется потерпеть даже небольшой отпор – например, снова отойти на территорию Польши, – их влияние за столом мирных переговоров может сильно пострадать. Западные союзники еще не начали свое наступление. Если бы русским удалось закрепиться на Одере, менее чем в 40 милях от Берлина, они могли бы позволить себе ждать, пока их соперники не пересекут Рейн, и только тогда сделать последний рывок. Проявленная немцами в Арденнском наступлении сила удивила Ставку меньше, чем Верховное командование союзных экспедиционных сил, и подтвердила их мнение, что отныне Восточный и Западный фронты должны оказывать согласованное давление.

Такой ход мыслей, результатом которого стало намеренное уменьшение сил на верхушке русского выступа, был на руку Гудериану. Или, чтобы быть точнее, в пользу его надежд самому провести операцию. Ибо цели Гудериана были четко ограничены. Ударить по клину Жукова, сделать предупреждающий жест, выиграв не столько территорию, сколько время – может быть, месяца два, и за это время Восточный фронт может быть перегруппирован, а западные союзники «могут одуматься». Вот чего он пытался достигнуть.

На первой неделе февраля средства достижения этого плана практически находились в руках Гудериана. Еще две слабые танковые дивизии были отведены с Западного фронта и сосредоточены в учебном городке в Крампнице. Там их оснастили достаточным количеством «тигров» и даже несколькими «истребителями танков», что позволило придать по дополнительной роте каждому батальону. Таким образом, каждая дивизия состояла теперь из четырех рот «пантер» и двух – «тигров», кроме большого количества самоходной артиллерии, приданной гренадерскому батальону. Далее, дивизии СС из 6-й армии Зеппа Дитриха еще не были назначены окончательно в Венгерский сектор и находились на отдыхе в Бонне и Витлихе (район Трабен-Трарбаха).

Считал ли Гудериан, что он сможет преодолеть сопротивление Гитлера и уговорит его отдать ему армию Зеппа Дитриха, или он желал усилить свои резервы за счет самого очевидного источника, но он начал возвращаться к своему больному месту – бессмысленной и дорого обходившейся оккупации Курляндии. Новая буйная сцена произошла 8 февраля, как обычно, на вечернем совещании у фюрера.

По словам Гудериана, он сказал Гитлеру следующее: «Поверьте моим словам, что это не ослиное упрямство с моей стороны, которое заставляет меня продолжать настаивать на эвакуации Курляндии. Я не вижу никакого другого способа, остающегося у нас для накопления резервов, а без резервов мы не можем и надеяться защитить столицу. Уверяю вас, что я действую исключительно в интересах Германии».

На что Гитлер, «дергаясь всей левой стороной тела», вскочил на ноги и закричал: «Как вы смеете так говорить со мной? Вы думаете, я не сражаюсь за Германию? Вся моя жизнь – это долгая борьба за Германию».

Он все еще продолжал вопить на своего начальника штаба с такой «необычной яростью», что Герингу пришлось развести их, что он и сделал, взяв под руку Гудериана и уведя его в соседнюю комнату, где он дал ему чашку черного кофе. Пока они сидели там при открытых дверях, Гудериан увидел в коридоре Дёница и позвал его. У гросс-адмирала были свои причины не поощрять эвакуацию Курляндии, но Гудериану удалось выжать из него признание, что место на кораблях имеется. Однако Дёниц стал уверять, что тяжелую технику придется бросить на берегу (прекрасно зная, что Гитлер никогда не позволит этого сделать). Пока они таким образом спорили, Гитлер, остававшийся в конференцзале с Йодлем, Геббельсом и двумя адъютантами СС, услышал голос Геринга в соседней комнате и крикнул, что хочет опять собрать всех в зале. Они пошли обратно (надо думать, без особого желания), так как было видно, что дурное настроение фюрера не улеглось. Так оно и было, потому что стоило только Гудериану возобновить разговор о предлагаемой эвакуации, как у Гитлера начался новый приступ бешенства: «…он стоял передо мной, размахивая кулаками, так что мой добрый начальник штаба, Томале, вынужден был взять меня за полу мундира и оттащить назад, чтобы я не стал жертвой физического оскорбления».

Так теперь выглядела нацистская верхушка – кричащая, пихающаяся, утешающая друг друга чашечками и бокалами; кажется, они напоминают не столько приспешников двора деспота, сколько слуг, собравшихся на своей половине в свободное время. Но впечатление обманчиво. Это были все те же люди, находившиеся и до сих пор находящиеся на вершине абсолютной власти. Теперь они испугались. Потянуло холодным сквозняком, и веял он из могилы.

Такое ухудшение отношений с Гитлером исключило возможность использования Гудерианом 6-й армии СС для своего контрнаступления, и на второй неделе февраля Конев и Жуков совместно замкнули кольцо окружения и изолировали Глогау, а затем приперли группу армий «Центр» к рубежу по реке Нейсе.

Поэтому Гудериан решил отложить на время свой план атаки по сходящимся направлениям и сосредоточиться на подготовке одного удара из района Арнсвальдского леса против длинного правого фланга Жукова. Четырехугольник между Нейсе, Одером и Карпатами был занят небольшими силами, и Гудериан вполне мог думать, что вторжение Конева в этот район можно будет использовать в своих целях. Потому что, если Арнсвальдское наступление удастся, ему будет легче добиться разрешения на использование армии Зеппа Дитриха на южном фланге, а советский отход будет ограничен у Одера гарнизонами Глогау и Бреслау. Здесь характер русских диспозиций тоже казался соблазнительно уязвимым.

Для атаки из Арнсвальде Гудериану, невзирая на все трудности, удалось собрать мощный резерв. Раус вместе с тремя с половиной дивизиями 3-й танковой армии и большей частью штаба был эвакуирован из Пилау. В эти войска были введены две переформированные дивизии из Крампница. Благодаря затишью, опустившемуся на поля сражений с конца января, было собрано достаточно сил для образования новой армии СС (11-й), командующим которой назначили обергруппенфюрера Штейнера.

Но время продолжало оставаться решающим фактором. Если момент начала германского наступления будет выбран правильно, оно должно застать Жукова врасплох. И когда русские восстановят свое равновесие, можно будет надеяться на начало весенней распутицы, которая задержит их ответный удар.

Русский фронт против Арнсвальде теперь удерживался только пехотой (47-й армией), потому что танковые бригады из 2-й гвардейской танковой армии Богданова были отведены за железную дорогу между Ландсбергом и Шнайдемюле и южнее ее для отдыха и ремонта. Советы также заменяли пехотой свои танковые соединения вдоль Одера до его слияния с Нейсе. (ОКХ оценивало темп прибытия в этом секторе по 4 дивизии в день, но, наверное, это было большой переоценкой. Разумеется, их артиллерия поддержки не могла бы подходить таким же темпом.)

Когда Гудериан прибыл на совещание к фюреру 13 февраля, у него на уме было две цели, которые были взаимозависимы и достижение которых он считал жизненно важным, если война вообще должна была продолжаться. Первая – это то, что атака должна начаться не позднее следующей пятницы (15 февраля). Вторая – что он должен в какой-то мере вести личный контроль над ее ходом. Он предполагал осуществить это, придав к штабу группы армий своего личного помощника, генерала Венка, который должен «отвечать за фактическое проведение атаки».

Совещание проходило в главном конференц-зале новой рейхсканцелярии. Кроме Кейтеля и Йодля, присутствовали Гиммлер и Зепп Дитрих, а также обычные фигуры партийных прихлебателей, курьеров СС и тому подобных. В конце зала над камином висел портрет Бисмарка кисти Ленбаха, напротив него – бронзовый бюст Гинденбурга больше натуральной величины. Вместо Томале Гудериан привез с собой своего протеже Венка. Им не нужно было много времени, чтобы увидеть, как проницательно заметил Гудериан, что «…и Гитлер, и Гиммлер были против, так как оба подсознательно боялись предпринять операцию, которая непременно выявит некомпетентность Гиммлера».

Гиммлер утверждал, что группа армий не готова перейти в наступление, так как необходимые боеприпасы и горючее еще не прибыли. (В своих мемуарах Гудериан писал, что это было правдой только в отношении «небольшого количества».) Гитлер встал на сторону Верного Генриха, и произошел следующий разговор:

«Г у д е р и а н. Мы не можем ждать, пока придут последняя канистра бензина и последний снаряд. К этому времени русские будут слишком сильны.

Г и т л е р. Я не позволю вам обвинять меня в том, что хочу выждать.

Г у д е р и а н. Я ни в чем не обвиняю вас. Я просто говорю, что нет смысла ждать, пока не будет получена последняя партия снабжения, и тем самым терять выгодный момент для наступления.

Г и т л е р. Я только что сказал вам, что не позволяю вам обвинять меня в выжидании.

Г у д е р и а н. Генерал Венк должен быть прикомандирован к штабу «национального вождя», так как в противном случае не может быть и разговора об успехе наступления.

Г и т л е р. «Национальный вождь» сам способен провести наступление.

Г у д е р и а н. У «национального вождя» нет ни необходимого опыта, ни достаточно компетентного штаба, чтобы руководить наступлением в одиночку. Присутствие генерала Венка поэтому является необходимым.

Г и т л е р. Я не позволяю вам говорить, что «национальный вождь» не способен выполнять свои обязанности.

Г у д е р и а н. Я должен настаивать на прикомандировании генерала Венка к штабу группы армий, чтобы он мог обеспечить компетентное проведение операции».

Вскоре Гитлер полностью потерял самообладание. Гудериан писал, как после каждого взрыва гнева «Гитлер начинал вышагивать по краю ковра, затем внезапно останавливался передо мной и начинал выкрикивать мне в лицо свои обвинения. Он почти вопил, глаза, казалось, выскакивали у него из орбит, на висках надувались жилы». В таком духе совещание шло еще два часа. Никто не говорил, кроме Гудериана, который «твердо решил, что не позволит уничтожить свою невозмутимость и просто будет повторять свои главные требования снова и снова. Это он и делал с ледяным упорством».

Вдруг, совершенно неожиданно, Гитлер остановился перед «национальным вождем» и сказал ему: «Ну, Гиммлер, генерал Венк прибудет в ваш штаб вечером и будет руководить наступлением». Потом он подошел к Венку и сказал ему, что он должен немедленно прибыть в штаб группы армий. Вернувшись на свое обычное место, Гитлер взял Гудериана под руку и сказал: «Генеральный штаб сегодня одержал победу» – и улыбнулся «своей самой чарующей улыбкой».

Потом совещание вошло в нормальное русло, но Гудериан был настолько опустошен своей победой, что ему пришлось уйти в маленький аванзал. Когда он сидел там за столом, опустив голову на руки, к нему подошел Кейтель, сразу начавший укорять его. Как он мог противоречить фюреру в такой манере? Разве он не видел, каким возбужденным становился фюрер? Что будет, если в результате такой сцены у фюрера случится удар? Вскоре начали подходить другие члены гитлеровского окружения и присоединять свои голоса к Кейтелю. Начальник Генерального штаба оказался в абсолютном меньшинстве, и ему пришлось «снова прибегнуть к утомительным доказательствам и убеждениям, прежде чем успокоились эти робкие перепуганные души». Затем по телефону он отдал приказ группе армий «Висла», подтвердив, что подготовка к наступлению 15 февраля должна продолжаться, и, не ожидая Венка, уехал, прежде чем Гитлер смог бы передумать.

Наступил час последнего наступления, которое было суждено предпринять германской армии во Второй мировой войне. 6 танковых дивизий в переформированной 3-й армии Рауса были только тенью от силы вермахта в предшествовавших, не таких решающих боях. Потому что ни одна из танковых дивизий не имела танков больше «двухбатальонной» численности, и только три из них были оснащены по преимуществу «пантерами». Остальные три были укомплектованы танками типа IV и «усилены» изношенными «тиграми». Поддержки авиации вообще не было – «пантерам» было нужно все имевшееся горючее. Экипажи имели приказ о том, что, если танк подбит, их первой задачей является слить все топливо, «как только ослабеет огонь противника». Хотя часть машин были новые, многие экипажи непрерывно находились в боях в течение недель. Другие, прибывшие с Запада, были травмированы постоянными воздушными налетами и проявляли «сильное нежелание действовать в массе в светлое время суток». Третьи являлись спешно собранными пополнениями из люфтваффе или с полицейской службы, у которых не было ни боевого опыта, ни технического умения содержать машины в рабочем состоянии в условиях боев. Тем не менее их моральный дух, если и не был «высок» в общепринятом смысле, то характеризовался тем элементом последнего отчаяния, которое может вылиться в героический порыв – и так же неожиданно кончиться полной деморализацией.

Русские, находившиеся против них, знали, что нужно ожидать атаки, но это предупреждение было дано еще 10 дней назад, и за это время успело смениться несколько частей. Их линия удерживалась небольшими силами пехоты с легким прикрытием противотанковых пушек. Основная часть 47-й мотострелковой армии находилась дальше, а танки ИС и Т-34/85 из 2-й гвардейской танковой армии были сосредоточены в Мезерице и Швибусе. Две из танковых бригад Богданова были оттянуты назад к Познани. Что же касается большинства советских солдат, то можно с полным правом сказать, что после достигнутых побед и понесенных потерь предшествующего месяца «они овладели завоеванной страной и дали себе волю».

Немецкое наступление в первый день было успешным. Русские лишь поставили до него несколько мин вокруг деревень и на стыках дорог и с этих позиций смогли несколько ослабить напор немцев, ведя обстрелиз ПТУРСов (противотанковый управляемый реактивный снаряд и 76-мм противотанковых пушек, использовавших кумулятивные снаряды). Но на открытой местности и на лесных опушках немецкие танки вклинились достаточно глубоко. К ночи 16 февраля в плен было взято 3 тысячи русских. Самым главным для немцев было войти в соприкосновение с советскими танками и уничтожить их в первые же дни. Их собственный недостаток топлива, подготовки и выносливости диктовал необходимость добиться победы, прежде чем последует реакция Жукова. 17 февраля появились признаки того, что такой цели можно добиться. Танки 4-й дивизии СС, пытавшиеся форсировать Варту юго-западнее Ландсберга, были втянуты в артиллерийскую дуэль с группой танков ИС-2, которая появилась на противоположном берегу и вынудила их отступить. Прощупывание боем показало, что Жуков не собирается отступать из-за угрозы своему правому флангу.

Сообщение о наступлении Рауса – Венка вызвало немедленную реакцию в Ставке. Рокоссовский получил приказ усилить давление против Вейса в Померании, а 19-я армия Козлова была взята у Черняховского[129] для усиления 2-й гвардейской танковой армии. Взаимодействие между Жуковым и Рокоссовским очень облегчилось после сдачи гарнизона Шнейдемюле 14 февраля, потому что этот крупный железнодорожный узел обеспечивал коммуникации север – юг и восток – запад. Если бы только немецкое наступление началось всего на три дня раньше, город был бы освобожден, и тогда, имея в тылу все еще державшиеся Грауденц и Диршау[130], Рокоссовский был бы сильно ограничен в способности к быстрому сосредоточению.

Но вышло так, что судьба вмешалась прежде, чем русские успели пересмотреть свою диспозицию или немецкие танки вступить в сражение со 2-й гвардейской танковой армией. Несмотря на утверждения Гудериана, что вечерние «инструктажи» у Гитлера были «просто болтовня и пустая трата времени», Венк был обязан присутствовать на них вечером каждого дня. Дорога туда и обратно между Берлином и штабом группы армий у Штеттина составляла почти 200 миль. В ночь на 17 февраля смертельно уставший Венк сел за руль машины, заменив свалившегося водителя. Он заснул за рулем, и машина врезалась в парапет моста на автостраде Берлин – Штеттин.

Венк был серьезно ранен и госпитализирован, и с ним исчез последний шанс Гудериана держать под личным контролем Арнсвальдскую операцию. На следующий день Гитлер по рекомендации Бургдорфа назначил генерала Ганса Кребса (близкого друга Бургдорфа) на место Венка. Верный Генрих теперь более или менее перманентно обретался в Берлине и забросил все, кроме своей номинальной ответственности за свою группу армий, но Кребс, подобно Моделю, у которого он ранее был начальником штаба, был «нацистским генералом».

Таким образом, руководство группой армий «Висла» опять попало в руки партии, и с этого момента наступление, лишенное непрерывности направления, выдохлось. Оно продолжалось четыре дня, это самое короткое и самое неудачное наступление, предпринятое германской армией. Много факторов с самого начала поставили успех под удар – личное соперничество, административная обструкция, нехватка людей и техники – но решающий удар был нанесен самой судьбой. Как и в случае с генералом Бийотом четыре с половиной года назад, автокатастрофа обезглавила армию, подступившую к грани поражения[131].

Гитлер, на которого возлагают всю вину за военные поражения Германии во Второй мировой войне, безусловно, несет основную долю ответственности за развал группы армий «Висла» и разрушение плана контрнаступления Гудериана. Но прежде чем осудить это просто как беспомощную безответственность или продукт ненормальной психики, мы должны попытаться оценить, каковы были в это время стратегические намерения фюрера. У нас есть данные о двух его замыслах – одном военном и другом политическом. Дёниц убедил Гитлера, что подводные лодки явятся инструментом, с помощью которого Германия сможет выиграть войну, и что сохранение контроля над Балтикой совершенно необходимо, чтобы располагать спокойным местом, где экипажи этих новых лодок будут их осваивать[132].

Второй элемент в рассуждениях фюрера был более реален, хотя какой-то оттенок фантазии в нем чувствуется. Гитлер всегда считал себя ровней Фридриху Великому в сочетании военной решительности и политической хитрости, и возрастающие успехи коалиции, направленной против него, пожалуй, усиливали эту иллюзию. Хотя он никогда не показывал этого генералам (если только не говорить о его поведении), уцелевшие записи отрывков его разговоров со своими партийными любимцами подводят к мысли о том, что оголение фронта, который оборонял Берлин, было актом продуманного политического расчета. Этот разговор произошел вечером 27 января:

«Г и т л е р. Вы думаете, что англичане действительно с энтузиазмом относятся ко всем успехам русских?

Й о д л ь. Нет, конечно нет. У них совершенно другие планы. Только полное понимание этого придет позднее.

Г е р и н г. Они не рассчитывали, что мы будем защищаться шаг за шагом и сдерживать их на Западе, как сумасшедшие, в то время как русские глубже и глубже вклиниваются в Германию.

Г и т л е р. Если русские провозгласят национальное правительство для Германии, англичане начнут бояться по-настоящему. Я отдал приказ, чтобы им в руки как бы случайно попало сообщение о том, что русские организуют 200 тысяч наших людей, возглавляемых германскими офицерами и полностью зараженных коммунизмом, которые войдут в Германию… Тут они почувствуют себя так, будто их шилом уколет.

Г е р и н г. Они вступили в войну для того, чтобы не дать нам идти на Восток; но не для того, чтобы Восток пришел к Атлантике… Если это будет продолжаться (наступление русских в Германии), мы через несколько дней получим телеграмму».

Концовка вечерних рассуждений на эту тему не записана, но показательно то, что на следующий день Гитлер объявил Гудериану, что он принял решение отправить 6-ю танковую армию Зеппа Дитриха в Венгрию, вместо того чтобы прикомандировать ее к группе армий «Висла».

Если мы осознаем, что фюрер и начальник Генерального штаба замышляли и пытались воплотить в жизнь диаметрально противоположные пути действий, причем каждый верил, что именно они отвечают насущным национальным интересам, тогда странные и драматические события января 1945 года покажутся более объяснимыми.

Тщеславие и самообман – это всего лишь меньшие пороки деспотических правлений, и, собственно говоря, скорее их надо приветствовать, потому что именно на такой почве начинают прорастать семена самоуничтожения. Так и нацисты всерьез придерживались этих убеждений, и даже после четырех лет войны они все еще могли предаваться диким фантазиям, в которых союзники по одиночке или вместе вступали с ними в переговоры. В конце концов, они были избранным правительством рейха. Никакой альтернативной формы не было, а после 20 июля не было и теневых кандидатов на власть. Они все еще держали (или так считали) в своих руках сильные карты: мощную и дисциплинированную армию, преданность 80 миллионов людей и жизнь еще 50 миллионов как заложников. Во всяком случае, у них оставалась возможность уничтожать.

И прежде всего они, которые процветали, которым помогал взбираться все выше и выше тот призрак коммунизма, что так смущал и разделял их врагов, не могли освободиться от своей позы как единственной мыслимой альтернативы хаосу большевизма.

Но в последние дни февраля в Берлин начала просачиваться информация о решениях Ялтинской конференции. Стало ясно, что союзники намеревались сохранять по крайней мере видимость единства цели – и этой целью, которую они провозгласили в Касабланке, была «безоговорочная капитуляция» рейха. Последствия были ясны. Теперь нацистские вожди боролись за свою жизнь. С этого момента в их приказах не отдавать ни пяди земли звучит отчаяние, близкое к мольбе, а сражения на Востоке вступают в финальную, самую ожесточенную фазу.

Глава 22

ПАДЕНИЕ БЕРЛИНА

Измотанные танки ползли обратно в Арнсвальде, собирая за собой массу беженцев. Старики и младенцы, раненые, угнанные батраки, завербованные иностранные рабочие, переодетые во что попало дезертиры, сбившиеся в сломанных повозках, бредущие пешком, усеивали безотрадный зимний ландшафт. Земля Германии, так долго не знавшая возмездия за грехи своих сыновей, теперь видела сцены, ужас которых напоминал о Тридцатилетней войне и которые, казалось, сошли с офортов Гойи.

Насилия, грабежи, бессмысленное уничтожение мутной пеной катились с волной наступления русских. Для советских солдат убийство не было самоцелью; сама бездумность, с которой они относились к человеческой жизни, превращала убийство или пощаду в пустяк. У немцев было другое – кровожадность превращалась во все разъедающий порок, который, уничтожив так много покоренных людей, теперь начал быстро разъедать саму «расу господ». Солдаты фольксштурма, спешившие к Одеру, теперь видели, как под искореженными балками взорванных мостов болтались тела их бывших боевых товарищей, которых, как «изменников», вешали специальные военные суды, рыскавшие в районе боевых действий, вынося приговоры и тут же приводя их в исполнение. В Данциге на Гинденбург-аллее каждое дерево было превращено в виселицу, и повешенные солдаты покачивались с плакатами на груди: «Я вишу здесь, потому что самовольно бросил свой пост».

Многие из «дезертиров» были школьниками, забранными в зенитные войска. Они на несколько часов отлучились из части, чтобы с гордостью показаться перед родителями в новой форме. Но никто не прислушивался к их оправданиям в этой атмосфере, где, согласно древнегерманской традиции, истреблять родственников тех, кто сдался врагу, не будучи раненным, было актом расового долга.

В Цоссене, отмечал Гудериан, семьи дезертиров не были единственными группами немецкого населения, подлежавшими казни той страшной весной 1945 года. Дельцы черного рынка, распространители слухов, те, кто скрывал запасы продовольствия, приезжие с неудовлетворительными документами, даже люди, сменившие местожительство без разрешения гауляйтера, – все дрожали за собственную жизнь.

Тупая жестокость и хаотическое исполнение нового кодекса законов не могли скрыть первые подземные толчки грядущей отплаты со стороны иностранных рабов. По мере приближения русских концлагеря на Востоке открывали, но в водовороте бюрократического развала судьба заключенных бывала разной. Часто их выпускали на волю, и они куда-то брели под морозным ветром и охраной из нескольких тюремщиков, которые вскоре теряли терпение – а при подходе Красной армии и самообладание – и попросту разделывались со своими подопечными в каком-нибудь укромном овраге или лесочке, прежде чем скрыться самим. Получив приказы на полное уничтожение лагерей со всеми сооружениями, чтобы стереть все следы творившихся там дьявольских зверств, эсэсовцы обычно были уже слишком в большой панике, чтобы сделать предписанное по всем правилам. Хотя гигантские крематории, выстроенные в Аушвице в 1943 году, были полностью уничтожены бризантными взрывчатыми веществами, а в архиве главного управления СС и фирмы, построившей их, были уничтожены даже чертежи всех сооружений.

Рабам из других категорий, не так истощенным болезнями и голодом, часто удавалось одолеть охрану и вырваться на свободу, где они неделями блуждали между изменчивыми границами ничейной земли, между двумя армиями, опустошая брошенные дома и изливая мщение на первого попавшегося жителя. Когда надстройка цивилизации рухнула и рассыпалась, война приобрела чуть ли не средневековую окраску. Один немец вспоминал:

«…Группа иностранных батраков верхом на лошадях вломилась в покинутый замок Гогенцоллернов, который охранялся как музей, и начала грабить все подряд. Все они были пьяными. Украсившись парчовыми тканями, они взяли копья и кольчуги и потащили крытую повозку, нагруженную драгоценными картинами и предметами искусства…»

В конце февраля началась распутица, и на Одере тронулся лед. В течение нескольких дней весь протяженный и ненадежный фронт группы армий «Висла», как она оптимистически именовалась, наслаждался безопасностью, которую давала ей быстро текущая река, а дальше к северу потрепанные остатки 3-й танковой армии и ее обслуживавшие части почувствовали ослабление давления, потому что грязь начала задерживать советские танки и линии снабжения.

Весна заметно повлияла на «национального вождя». Гиммлер уже несколько месяцев страдал (или считал, что страдает) от ухудшения самочувствия и периодически посещал клинику доктора Карла Гебгардта в Хоэнлихене. Его душевное состояние определялось муками «совести» и желанием «выполнить свой долг». Этим эвфемизмом он обычно прикрывал свое желание принять меры для обеспечения собственного выживания на верхушке власти, не подвергаясь риску открытого разрыва с фюрером. Его душа сейчас находилась в состоянии непрерывного воспаления из-за постоянных понуканий Шелленберга, который теперь, не скрываясь, давил на него, убеждая захватить власть и начать переговоры с Западом. Шелленберг также считал – и не похоже, чтобы он смог скрывать это убеждение от своего шефа, если бы и хотел, – что у Гиммлера развился рак кишечника, от чего мрачность Гиммлера не уменьшалась. Единственным известным медицинским достижением доктора Гебгардта были крайне антигиппократовские подвиги, связанные с намеренным заражением польских девушек в Равенсбрюке газовой гангреной. Конечно, он был совершенно неподходящим целителем для столь мнительного пациента. Он держал «национального вождя» на курсах стрихнина и «тонизирующих» гормонов с добавлением вечного спасительного средства медиков для лечения истерического желудка – беладонала. В поисках духовной пищи Гиммлер попеременно обращался то к мистическим (и мистифицирующим) пророчествам доктора Вульфа – «знатока ядов, санскрита (древний язык индусов) и других интересных предметов» (откопанного где-то Шелленбергом и составившего многообещающий гороскоп, в котором фигурировало близкое вознесение Гиммлера на верхушку высшей власти), то к менее утешительным материям – армейским донесениям, накапливавшимся у его кровати и аккуратно доставлявшимся ему мотоциклистами связи СС каждые 12 часов.

Время от времени, до отказа накачанный медикаментами доктора Гебгардта, он делал вид, что возвращается в свою штаб-квартиру, чтобы руководить боями. Его личный распорядок дня был более чем щадящим. По утрам он поднимался в 8:30, днем после обеда спал еще 3 часа и уходил в свои покои в 9 вечера, – все совсем не так, как в рейхсканцелярии. Но, когда на Одере растаял лед, Гиммлер отказался даже от этой позы и уединился в своем любимом убежище в Хоэнлихене. Потепление сильно на него подействовало, сказал он Шелленбергу. Это было чудом. Вторым чудом (первое – нужно ли говорить? – чудесное спасение фюрера в Растенбурге), снизошедшим лично на него в этом году. И оно убедило его в существовании Всемогущего. «Бог есть, – сказал Гиммлер Шелленбергу, – и мы Его инструменты».

Принеся духовное обновление командующему, весна на Одере пришла как раз вовремя для группы армий «Висла». Ибо 9-я армия, которая удерживала центр и большую часть протяженности реки, представляла собой беспорядочную мешанину из фольксштурма и СС, причем многие из последних были непонятными, таинственными частями, вроде 5-го горного корпуса СС Крюгера, состоявшего из албанцев и словен, или силами безопасности с малым боевым опытом. И это скопище было выставлено против регулярных войск противника. В его рядах находились и закаленные мерзавцы с Восточного фронта – Бах-Зелевски, Дирлевангер и «полицейский генерал» Рейнефарт, которых будут помнить за их роль в подавлении Варшавского восстания.

Гудериан отмечал у себя в дневнике, что «моральный дух СС начинает давать трещины, хотя танковые части продолжали храбро сражаться, целые части СС, пользуясь их прикрытием, начинают отступать в нарушение приказа», и что теперь его все более беспокоят перспективы армейской группы рейхсфюрера, поскольку русские накопили достаточно сил, чтобы провести планомерную операцию против позиции на Одере. 18 марта он приехал в штаб-квартиру Гиммлера в Пренцлау, где застал обстановку «в совершенно хаотическом состоянии», и узнал, что Гиммлер уехал в Хоэнлихен, «внезапно заболев гриппом». Гудериан вернулся в свою машину и поехал в клинику Гебгардта, где нашел «национального вождя» сидевшим в постели, но, «очевидно, в полном здравии».

Среди ряда сцен, стимулирующих любопытство историков к последним неделям существования Третьего рейха, последующий разговор тоже должен занимать почетное место. Белоснежная безличная больничная палата; начальник Генерального штаба в высоких сапогах и длинной защитного цвета шинели с Рыцарским крестом на шее; в пижаме, с подпухшей физиономией рейхсфюрер СС, глава полиции, главнокомандующий Внутренней армией, главнокомандующий группой армий «Висла». Как ни уважает он способности Гиммлера, сказал ему Гудериан, безусловно, «…такое количество постов не может не превышать силы одного человека». Гиммлер молчал. Возможно, теперь рейхсфюрер понял, что командовать войсками на фронте – задача не из легких. Не было ли более уместным для рейхсфюрера отказаться от командования своей армейской группой и сосредоточиться на других обязанностях?

Гиммлер перебирал пальцами простыню. У Гудериана создалось впечатление, что он «уже не был так уверен, как в прежние времена». Затем «национальный вождь» выдвинул оправдание: «Он [Гитлер] не одобрит, если я откажусь от этого поста». Но Гудериан был на высоте положения и немедленно предложил, что сам скажет это Гитлеру от имени Гиммлера. «Национальный вождь» выразил согласие и с облегчением опустился в свои подушки, чтобы беспрепятственно размышлять о пророческих откровениях доктора Вульфа, а начальник штаба вернулся в машину и помчался обратно в Цоссен. В тот же вечер Гудериан сказал Гитлеру, что «перегруженного» рейхсфюрера следует заменить генералом Гейнрици, педантичным, профессорского склада человеком, который тогда командовал 1-й танковой армией. Гитлер, «после некоторого брюзжания», согласился, и смена караула произошла 22 марта.

На следующий день после приезда Гудериана «национальный вождь» взбодрился и выехал, но не в свой штаб в Пренцлау, а в Берлин, «разобраться в политической обстановке». Затем, вечером 21 марта, совершенно обессилевший, он приехал в Пренцлау для передачи дел Гейнрици.

Но в этот момент военная обстановка начала снова активизироваться, и вскоре ее невыносимое давление, усиливавшее клаустрофобию, охватившую нацистское руководство, подтолкнуло новый раунд увольнений и перераспределений обязанностей. Ибо Жуков сосредоточил 27 танковых бригад выше места слияния Варты с Одером, а Рокоссовский, развернувший почти столько же войск, достиг Балтики по обе стороны Кольберга и обстреливал Штеттин. Было очевидно, что полномасштабного наступления против позиции на Одере ждать остается недолго.

Встреча Гиммлера и Гейнрици (который записал, что рейхсфюрер был «необычайно бледным и обрюзглым») была прервана телефонным звонком от генерала Буссе, командующего 2-й армией, который сообщил, что 2 русских плацдарма по обе стороны Кюстрина ожили и соединились друг с другом восточнее города, изолировав гарнизон. «Теперь вы командуете группой армий, – сказал Гиммлер, вручая телефонную трубку Гейнрици, – соблаговолите дать соответствующие приказы»[133].

Но если Гиммлер был слишком поглощен – своим здоровьем, своей совестью, «глобальными вопросами» политики и примирения, – чтобы заниматься судьбой гарнизона Кюстрина, фюрер оставался на посту. Дело в том, что защитники Кюстрина были исключительно надежными войсками. Или, лучше сказать, их надежность была гарантирована судьбой, ожидавшей их от рук Красной армии. Набившиеся в город осажденные были не кто иные, как Рейнефарт и 4 батальона его корпуса армейской полиции, мундиры которых сулили им немедленную казнь, если они сдадутся. Гитлер сам занялся задачей их освобождения. Он приказал Гудериану немедленно проследить, чтобы Буссе сделал это, и, кроме того, провести отвлекающую контратаку с Франкфуртского плацдарма силами 5 дивизий.

После некоторых проволочек 26 марта Буссе начал наступление с целью деблокирования Кюстрина. Но и он, и Гудериан отказались тратить силы на попытку бессмысленной вылазки с франкфуртского периметра. К этому моменту точки опоры русских на западном берегу Одера так быстро увеличивались, что деблокирующая группа Буссе начала страдать от сильного численного неравенства и через день была отброшена назад с тяжелыми потерями. На совещании у фюрера 27 марта Гудериану с трудом удалось защитить Буссе, несмотря на то что он часто приводил цифры потерь убитыми и ранеными в этой попытке. Начальник штаба собрался в поездку на Франкфуртскую позицию на следующий же день, чтобы посмотреть, является ли предлагаемая атака «осуществимым предложением». Однако наутро Кребс доставил Гудериану предписание фюрера, запрещавшее ему посещение фронта и вызывавшее его и Буссе на дневное совещание (вместо обычного вечернего).

Чтобы не прерываться из-за воздушных налетов, за последнее время вошло в привычку проводить эти послеобеденные «брифинги», как их называли, в коридоре личного подземного бункера Гитлера. В 2 часа дня 28 марта в этом тесном помещении собрались Гудериан и Буссе, Кейтель, Йодль, Бургдорф, Гитлер, Борман и всевозможные адъютанты, штабные офицеры, стенографисты и охрана СС. Вскоре совещание приняло характер, который стал обычным для «бункерного периода» – истерического многостороннего состязания – кто кого перекричит. Едва Буссе начал свой доклад, как Гитлер начал прерывать его обвинениями в халатности и чуть ли не в трусости, против которых Гудериан протестовал накануне. Тогда Гудериан начал прерывать фюрера, прибегнув к необычайно сильным протестам, вызвав, в свою очередь, ропот упреков со стороны Кейтеля и Бургдорфа. Наконец Гитлер навел порядок, распустив всех, кроме Гудериана и Кейтеля. Повернувшись к Гудериану, он сказал: «Генерал-полковник, состояние вашего здоровья требует, чтобы вы немедленно взяли шестинедельный отпуск для лечения».

С увольнением Гудериана последнее здравое и независимое влияние на руководство военными делами в Германии растаяло. Остались только «нацистские солдаты», все старавшиеся как можно лучше соответствовать идеалу в духе Браухича – «мальчиков на побегушках», слепо выполнявших непредсказуемые решения фюрера. Это еще один парадокс русской кампании, что в конце, когда Гитлер подчинил себе Генеральный штаб и окончательно подавил непослушание и невыполнение его приказов, Гитлер сам начал приобретать все те свойства, которые генералы уже давно приписывали ему и которыми они пользовались, чтобы оправдать свое вечное неподчинение.

Ибо в апреле 1945 года Гитлер жил в мире фантазии, которую он хотел превратить в реальность, напророчив еще в 1934 Герману Раушнингу:

«Даже если мы не сможем победить, мы повлечем за собой в небытие половину мира и не оставим никого торжествовать над Германией… Мы никогда не сдадимся, нет, никогда! Нас могут уничтожить, но, уничтоженные, мы повлечем за собой мир – мир в пламени».

Но описывать атмосферу в Берлине как сумерки богов, как фантазию всеобщего уничтожения, где уже немыслимы здравые соображения, было бы грубым упрощением. Гитлер, конечно, был одержимым. Его «…страшное влечение к крови, как и к разрушению всего материального, казалось, даже растет, когда расплата пошла не на чужую, а на добрую арийскую монету». Такое отношение разделял Геббельс, и его афишировали (хотя, как потом показали события, ничуть не разделяя) многие из менее крупных фигур двора Гитлера.

Были и другие, кто задумывался над тем, как спастись, и они обдумывали это по-разному. Первые, диадохи, самые близкие и более всего зависимые от фюрера: Борман, клика Фегелейна – Кальтенбруннера, Риббентроп, Кох и некоторые старшие гауляйтеры. Этим людям приходилось возлагать надежды на мудрость фюрера, новое оружие, перспективы «дипломатического переворота», что, по уверениям Риббентропа, было еще возможно. Для их личных устремлений самым важным было оставаться как можно ближе к Гитлеру и пользоваться любыми возможностями, чтобы дискредитировать своих более независимо настроенных соперников в случае, если судьба улыбнется рейху и можно будет перераспределить теплые местечки.

Вторыми были несколько крупнейших руководителей, а именно: Гиммлер и некоторые из его приближенных в СС, такие, как Шелленберг. Они видели себя (как это ни нелепо звучит) приемлемыми в принципе фигурами для западных союзников в силу своего явного антибольшевизма и необходимыми на практике, благодаря той военной и административной силе, которую они контролировали. Можно почти не сомневаться, что именно это убеждение, равно как и тщеславие, толкали Гиммлера к приобретению столь многих дополнительных титулов и постов (точно так же, как это было идеей Бормана – вытеснить Верного Генриха из окружения Гитлера, возлагая на него все большее бремя ответственности). Успешное выполнение всех этих бесчисленных обязанностей становилось, как уже было показано, совершенно не в его силах. Вот тут и можно было бы делать весьма враждебные комментарии по этому поводу, находясь в интимном кругу фюрера.

Третью группу в нацистской иерархии составляли технократы, военные и гражданские. Это были люди, считавшие, что они отвечают за величие Германии. Они предпочитали не вглядываться в суть (сама по себе тоже достаточно тревожная позиция), игнорировать безумную, бесчеловечную жестокость, на которой основывался этот режим, и смотреть на свой долг просто – защищать народ Германии от внешних врагов и в последнее время от непредсказуемой кровожадности указов собственной власти. В последние месяцы Третьего рейха мы видим, как эта группа – генералы Гудериан, Модель, Гейнрици, промышленник Шпеер – своими личными усилиями упорно пыталась сохранить все еще высившееся здание тысячелетнего рейха в то время, как вокруг рушился фасад государства, обнажая гнилой, изъеденный каркас.

Пока все эти три группы концентрировались вокруг штаб-квартиры фюрера, они действовали приблизительно в одном направлении. Хотя члены каждой из них жаждали стать преемниками Гитлера, они не могли (или не осмеливались) сделать что-то реальное. С ухудшением военного положения и изоляцией Гитлера в Берлине многие начали ставить знак равенства между физическим отделением и административным бессилием. Они вскоре узнали, что «власть фюрера – магическая власть, и рука непосвященного не может осмелиться протянуться к ней, пока первосвященник не скончался», и что это – абсолютная истина, которую в тот или иной момент весны 1945 года, на свою погибель, пытались не заметить все диадохи (кроме Геббельса). Именно поэтому история гибели Германии расщепляется на три уровня. Первый – это последствия поражения в чисто военной сфере, накопившийся груз усталости и окончательный коллапс измотанных армий вдоль всего Одера; второй – цепь событий в штаб-квартире фюрера; и третий – неловкие и неуверенные попытки нескольких главных нацистов присвоить власть и использовать ее в собственных узких интересах.

На всем протяжении марта в Берлине слышались русские пушки. По всему городу, темно-серому, разрушенному четырьмя годами воздушных бомбардировок, окутанному пеленой дождей или утопающему в тающем снеге, знаменующем отступление зимы, днем и ночью выли сирены. Порядок оставался, но закон перестал действовать, а «летучие военные суды» СС стали источником и воплощением власти. На Восток, к фронту тек непрерывный поток пополнений – из гитлерюгенда, учеников ремесленников, иностранных «бригад», выпущенных заключенных, недолеченных раненых, которые занимали свои места в расползавшемся лоскутном прикрытии против приближавшихся армий Жукова и Конева. На Западе и Паттон, и Монтгомери форсировали Рейн на последней неделе марта, и было ясно, что вермахт больше не имеет возможности оборонять идущую по меридиану линию от Северного моря и что с военной точки зрения война проиграна.

Но для населения Берлина это мало что значило – за исключением тех (и их было немало), кто начал смотреть на англо-американцев почти как на армию, спешащую им на выручку. Берлинцы знали, что им предстоит сражаться в последней битве и со своим любимым фюрером (нет сомнений, что даже на этой последней стадии войны девятеро из каждых десяти немцев любили и почитали Гитлера), который остался с ними, они готовились к последнему страшному испытанию.

В течение марта русские ограничили деятельность, занявшись расширением и укреплением плацдармов на Одере и ликвидируя сопротивление на своем правом фланге и Балтийском побережье между Штеттином и Данцигом. Три фронта – Рокоссовского, Жукова и Конева – вместе располагали более чем 70 бригадами, из которых лишь 25 вели непосредственные боевые действия. Остальные были сосредоточены в двух боевых таранах, которые должны были нанести удары – один выше, второй ниже широты Берлина – и соединиться западнее города.

Ставка решила, что это будет последней битвой. Подобно западным союзникам на Рейне, она, по-видимому, переоценивала силы немцев и необходимую мощь сокрушающего удара. В Ялте уже была достигнута принципиальная договоренность по границам остановки армий и оккупационным зонам, так что «гонка к Берлину» больше не была нужна. Но раз союзники уже перешли Рейн большими силами, русское наступление не могло откладываться более чем на несколько дней.

Если русские переоценивали трудность своей задачи, а немцы все еще надеялись на чудо, у нейтральных стран не оставалось иллюзий, и они с едва скрываемой тревогой смотрели на перспективу коммунистического вторжения в Западную Европу. В феврале 1945 года, в качестве предварительного шага к своему «дипломатическому государственному перевороту», Риббентроп подготовил меморандум, который передал Ватикану и правительству Швейцарии. По-видимому, этот документ был изрядно путаным, потому что он одновременно «угрожал» «передать Германию» в руки русских и предполагал, что Германия сдастся Западу и перенесет весь вес вермахта на организацию «преграды потоку большевизма». Хотя нейтральные посольства и хотели добиться успеха в переговорах, они не питали иллюзий, и Риббентроп был вынужден присовокупить целый ряд дополнений, обещавших (хотя неизвестно, от имени кого), что «…национал-социалистическое правительство подаст в отставку» и что «…прекратятся преследования евреев и политических противников».

Это последнее дополнение вызвало искру интереса у швейцарцев, которые пожелали получить «более весомые гарантии по вопросу о евреях и концентрационных лагерях». Так как швейцарцы подчеркнули, что ждут этих гарантий от СС, Риббентропу пришлось, к своему огорчению, обратиться к рейхсфюреру и отправиться по дороге, истоптанной в марте уже столькими ответственными нацистами, в клинику доктора Гебгардта в Хоэнлихен.

О реакции Гиммлера на подходы министра иностранных дел ничего не известно, но, наверное, справедливо будет предположить, что она свелась все к той же успокаивающей уклончивости, к которой диадохи прибегали в отношениях друг с другом (и с которой оба – и Риббентроп, и Гиммлер отвечали Гудериану, когда он обращался к ним зимой) в тех случаях, когда поднимался вопрос о «самостоятельных» мирных переговорах. Самое последнее, чего хотелось бы Гиммлеру, – это чтобы Риббентроп вмешивался в переговоры, которые он, рейхе – фюрер, уже почти организовал. Гиммлер согласился только на то, чтобы некий Фриц Хессе (именуемый «референтом по Британии» на Вильгельмштрассе) отправился в Стокгольм для поддержания связи.

Убедился ли Гиммлер (как он утверждал Шелленбергу) или нет в существовании Бога, но совершенно очевидно, что усвоить христианскую этику он не мог, потому что в зимние месяцы 1944/45 года он продолжал торговаться со швейцарцами и шведским Красным Крестом по вопросу о жизни более миллиона евреев, находившихся в гетто и местах «окончательного решения». Первое зондирование произошло летом 1944 года, когда массовая депортация венгерских евреев превысила производственную мощность крематориев в Аушвице настолько, что идея продавать их жизнь за деньги и товары пришлась по душе высшим эшелонам СС, как весьма приемлемое предложение. Переговорами занимался Эйхман через полковника СС по имени Бехер, который до этого доказал свои способности, приобретя племенного жеребца барона Оппенгейма для кавалерийской школы СС. Была назначена цена около 700 швейцарских франков за голову. (Удивительно, какой постоянной остается на протяжении веков стоимость человеческого существа как товара. Эта цифра почти в точности равна 200 долларам конфедератов, цене раба перед Гражданской войной в Америке, или 40 талантам, за которые покупали раба в Римской империи.) Первая сделка была на 30 тысяч венгров за 20 миллионов швейцарских франков, которые должны были быть перечислены на анонимные (номерные) счета СС в Цюрихе. Однако дело двигалось очень медленно, потому что, хотя мировое еврейство достаточно быстро собрало выкуп, им не хотелось отдавать деньги, не имея гарантий, что немцы сдержат свое обещание. Только два поезда с евреями были «поставлены» в Швейцарию: один в августе, и один в декабре 1944 года. Затем поставки полностью прекратились, так как банкиры СС сообщили, что пока не получено никакого выкупа. Тем не менее главная цель Гиммлера – наладить прямой контакт с главами иностранных государств – была достигнута, так как в феврале 1945 года первые 5 миллионов франков были выплачены президентом Швейцарской республики, «на том условии, что они будут использованы для финансирования дальнейшей эмиграции через Красный Крест».

Идея Красного Креста самому участвовать в этих делах не могла не вызвать у Гиммлера противоречивых чувств. Еще в январе профессор Карл Буркхардт, глава швейцарского Красного Креста, предлагал открыть концентрационные лагеря для доступа инспекторов Красного Креста. Нечего и говорить, что это был крайне скользкий вопрос, так как смертность в лагерях достигала 4 тысяч человек в день. Однако Гиммлер отчасти сам навлек эту опасность себе на голову своей практикой «откладывать на хранение» тех евреев, за которых выкуп был обещан или уже выплачен. «Хранили» их в лагерях в Штрасхофе, в Австрии, и в печально известном Бельзене (Берген-Бельзене), которые вскоре не пощадила эпидемия сыпного тифа. Бюрократическая машина Эйхмана, работавшая со своей обычной пунктуальностью, фиксировала все это на перфокартах. Имена евреев из этой категории попали в ряде случаев в Красный Крест, который после этого выступал уже в роли их опекунов и в этом качестве имел право входить с ними в контакт и проводить инспекции. Нескольких швейцарских представителей с крайней неохотой допустили к инспектированию Ораниенбурга, который сам по себе являлся скорее «трудовым лагерем», хотя и находился в опасной близости от газовых печей и камер пыток Заксенхаузена. В доказательство своей «доброй воли» нацисты одновременно отправили третий поезд эмигрантов в Швейцарию.

Однако к тому времени слухи об этом прискорбном деле начали доходить до Гитлера и все открылось, после того как кто-то[134] ознакомил его с сообщением из швейцарской газеты о прибытии этого поезда. Как Гиммлер остался цел после этого, будучи снова пойман на месте преступления, навсегда останется загадкой. И тем не менее с ним опять ничего не случилось, как это было и после дела Лангбена. Он легко отделался, получив только приказ – который он, разумеется, не собирался выполнять – о том, что «ни один заключенный концентрационных лагерей не должен попасть живым в руки союзников».

Тем временем Риббентроп, который был весьма расстроен, узнав, что рейхсфюрер ведет параллельные переговоры, расширил базу своих поисков, приказав Хессе обратиться к представителю Всемирного еврейского конгресса в Стокгольме с предложением передать «всех евреев на германской территории или распространить на них защиту нейтральной стороны». Это поставило рейхсфюрера в крайне трудное положение. Ибо цель Гиммлера, разумеется, не имела никакого отношения к благополучию евреев – как, впрочем, и Риббентропа, – но состояла в установлении «дипломатических» контактов на более высоком и плодотворном уровне. Предложение Риббентропа было «совершенно безответственным». Намерение же министра иностранных дел заключалось в том, чтобы экстравагантностью своих обещаний снова поставить себя в центр внимания; это должен быть его ход – какова бы ни была цена. После этого положение стало очень неудобным для Гиммлера, который только что встретился с Бернадотом (главой шведского Красного Креста) по наущению Шелленберга и который уже провел с ним «тренировочный бой», касаясь назревших дипломатических вопросов.

Теперь стала маячить опасность, что «тонкость» (иначе говоря, нереальность) этих подходов «повиснет на волоске» (другими словами, откроется) крайне шокирующими фактами германской политики «окончательного решения». Развернулась бешеная активность в попытках скрыть ужасы лагерной системы. Гиммлер отправлял циркуляры Кальтенбруннеру, Полю[135] и Глюксу[136] и послал меморандум Гравитцу (который в своем лице сочетал внешне несовместимые обязанности главы медицинской службы СС и начальника германского Красного Креста), настаивая на мерах борьбы с эпидемией тифа в Бельзене. Надо думать, что теперь они отличались от прежних способов борьбы посредством огнеметов и «изоляции». Ужасно и то, что в СС было много людей, которые либо из убеждений, либо из личной зависти к Гиммлеру были настроены на разрушение этого плана. Кальтенбруннер и Эйхман, вдвоем (последний, как всегда, повинующийся любому приказу сверху, даже если они противоречили друг другу), начали превращать Бельзен в Дантовскую расчетную палату для всей лагерной системы. По всем измученным железнодорожным путям Германии нескончаемым потоком шли составы с еврейскими семьями, создавая везде пробки, притягивая бомбежки союзных самолетов-охотников, тратя драгоценное топливо и подвижной состав, прежде чем выгрузить свой на три четверти мертвый груз в Бельзене, «транзитном лагере», где, как невозмутимо повествовал его комендант Хёсс в Нюрнберге, «повсюду лежали десятки тысяч трупов». С момента первой выплаты 5 миллионов швейцарских франков в феврале почти 50 тысяч заключенных и «прибывших» умерли только в одном Бельзене. Однако «национальный вождь» безо всяких угрызений совести написал Гиллелю Шторху, что освобождение трех швейцарских поездов было «лишь продолжением его работы с целью оказания помощи эмиграции евреев, которую он начал в 1936 году».

В сущности, вся эта деятельность Гиммлера была не нужна. Все, к чему стремились нейтральные стороны, было установление контакта и, желательно, договоренности между Западом и каким-нибудь достаточно представительным лицом в Германии. Единственным человеком, имевшим реальную возможность для ведения подобных переговоров, был рейхсфюрер. Однако, как ни настойчив был Шелленберг и как ни осмотрительно поощряющ Бернадот, Гиммлер не решался связывать себя обязательством. Он встречался с Бернадотом четыре раза, и каждый раз Гиммлер в последний момент увертывался от ответа. Его нерешительность частично была характерной для диадохов чертой, но отчасти под ней было подведено и рациональное основание. Он и так был естественным наследником; зачем тогда делать что-либо, ведь из-за спешки события могут пойти не в ту сторону и испортить его шансы. Подобно каждому из диадохов (за исключением Шпеера), Гиммлер просто не видел, как близок окончательный коллапс. Но даже у него были моменты мрачных предчувствий. После одной из своих многих уклончивых и многословных «бесед» Гиммлер повернулся к своему адъютанту и обронил: «Шелленберг, я страшусь будущего».

Приближалось, а потом и миновало весеннее равноденствие. Дни стали длиннее, и время начало отсчитывать последние часы существования германской армии, пока русские доводили до совершенства свой план наступления. А на фронт текли свежие пополнения и все необходимое, начиная от только что сошедших с конвейера САУ со 122-мм пушкой и приборами ночного видения (самоходное орудие, намного превосходившее все то, чем располагала НАТО в первые 18 лет своего существования) до винтовок времен Первой мировой войны, захваченных из арсеналов французской армии в 1940 году. Пополнения состояли из фольксштурма, фольксгренадер, остатков полевых войск люфтваффе, особых полицейских рот, охранников концлагерей, всевозможных иностранных «легионов», гитлерюгенда, гауляйтеров и их штабов. Ночью русские патрули не давали покоя немцам на Одерской позиции. Днем по фронту то и дело проносился ураганный залп – это «отмечалась» вновь прибывшая батарея русских и замолкала.

Затем, 16 апреля, германский фронт испытал потрясение двойного удара Жукова и Конева, развернувших более 3 тысяч танков по сорокамильному фронту между Шведтом и Франкфуртом и между Форстом и Гёрлицем. По численности советских танков было меньше, чем в некоторых гигантских битвах 1943 года и сражениях на Висле в прошлом январе, но то были шедевры танкостроения. «Сталины» (ИС), Т-34/85 и смертоносные самоходные установки со 122-мм пушками, с которыми не мог сравниться ни один германский танк, по вооружению превосходили немецкие танки, рассыпанные в оборонительном порядке по всей длине фронта и внушительно выглядевшие на карте в ОКВ, но в действительности являвшиеся не более чем жалкими остатками когда-то славных и грозных дивизий. За два дня русские танки прорвались и вышли на открытый простор Померании, оставив стрелковые части за собой для ведения арьергардных боев, конца которым пока не было видно. Ein Volk! Ein Reich! Ein Fuehrer! – теперь все трое шли ко дну вместе.

Нет сомнений, что присутствие Гитлера в Берлине вдохновляло германскую армию, тогда как для его двора и советников это было источником тревоги и раздражения. Вначале фюрер намеревался выехать в Оберзальцберг в день своего рождения, 20 апреля, и за десять дней до этого многие из его личного штаба были направлены заранее, чтобы подготовить дом к его приезду. Но в последующие двое суток русские танки захватили Эберсвальде на севере и Коттбус на юге от Берлина. Они почти свободно действовали на просторе позади германских линий, а так как войска Эйзенхауэра уже были в пяти точках на Эльбе, было ясно, что Германия будет вот-вот разделена на первые две, а потом еще и на несколько частей.

Многие приехавшие в бункер, чтобы поздравить фюрера с днем рождения, были, разумеется, встревожены. Они хотели, чтобы Гитлер немедленно выехал в горы, где будет обеспечена его личная безопасность (и при переносе местопребывания правительства, и их собственная). Как, должно быть, были расстроены эти радетели[137], узнав, что фюрер все «еще не уверен» и что не принято никакого решения по вопросу эвакуации. Гитлер был любезен, но неопределенен. Единственное, что он сделал, признавая обстановку, – это назначил двух командующих, Дёница на севере, и Кессельринга на юге, которые будут нести полную ответственность, подчиняясь ему, за военные операции в своих районах[138]. Русские «встретят свое самое кровавое поражение перед воротами Берлина», сказал он своим гостям, и он уже лично спланировал контратаку, которая отбросит их к Одеру, а затем и за него. Вечером гости разошлись, и хотя их чувства были разными, они не могли быть радужными. Грузовики, полные документов, штабные машины с личным багажом, вереницы конвоев пробирались через горы щебня с затемненными фарами и пускались в свой путь на юг по последней оставшейся открытой дороге.

У некоторых были неотложные дела. Гиммлер должен был вначале провести встречу с Норбертом Мазуром из Всемирного еврейского конгресса, затем успокоительную ночь у доктора Гебгардта, а утром встретиться за завтраком (организованным пришедшим в отчаяние Шелленбергом) с графом Бернадотом. Геринг, собиравшийся лететь в Оберзальцберг, должен был проверить последние приготовления к отправке своего личного багажа, в котором было немало драгоценных произведений искусства. Борман, Геббельс и Риббентроп оставались в Берлине. Только один человек ушел из бункера со спокойной душой. Это цельный и хладнокровный Альберт Шпеер, который с замечательной целеустремленностью саботировал гитлеровскую политику выжженной земли. Он взял свободный день, чтобы побывать у всех командиров на передовой и заручиться их поддержкой в предотвращении взрывных работ. Ему также удалось уговорить Геббельса сохранить берлинские мосты в целости и разместить гарнизон так, чтобы свести к минимуму уличные бои в центре столицы.

После окончания праздничного приема будущее Гитлера или, скорее, его решения, касавшиеся будущего, стали зависеть от судьбы «наступления Штейнера», назначенного на 22 апреля. И здесь фюрер пал жертвой своих собственных иллюзий. Ибо силы Штейнера были далеко не мощными. То, что на карте ОКВ выглядело как 5 гренадерских дивизий, в большинстве случаев соответствовало скорее полкам, и из их количества только 2 дивизии были немецкими, остальные представляли собой случайное сборище иностранных СС, некоторые даже не нордические по своему составу, которые хотели как можно быстрее сбросить с себя когда-то вселявшие страх черные мундиры, теперь, как печать Каина, делавшие их ненавистными для всех. Русские расстреливали эсэсовцев на месте. Штейнер уже ввел в бой те немногие из своих надежных частей, у которых еще оставалось горючее. Он пытался с их помощью сдерживать южный край советского прорыва, отводя поток советских танков от окраин Берлина. Его собственный штаб утратил связь с большей частью подчиненных войск, у него не было артиллерии, не было контакта с люфтваффе, и к тому же он получал по очереди приказания (противоречивые) от Гейнрици и Дёница, кроме тех, что исходили из бункера.

Нечего удивляться тому, что «наступление Штейнера» так и не осуществилось. День прошел в получении ряда разобщенных донесений от разных частей вплоть до батальонного уровня, показывавших постепенное, необратимое размывание фронта вокруг Берлина. Русские танки вели обстрел Ораниенбурга, откуда в спешке эвакуировался инспекторат концентрационных лагерей, а южнее города вышли к Эльбе у Торгау.

С осознанием того, что день прошел, а его приказы – самые решающие приказы, как ему казалось, какие он когда-либо отдавал, – не были выполнены, Гитлер впал в пароксизм ярости. По всем воспоминаниям, сцена, устроенная в конце этого дня на совещании, вероятно, заставила побледнеть все предшествующие беснования Гитлера. В течение трех часов присутствовавшие дрожали.

Кейтель, Йодль, Бергер, два адъютанта Гитлера, даже доктор Морелль («Я не нуждаюсь в ваших препаратах и смогу продержаться», – сказал ему Гитлер), все они покинули бункер в последующие сутки, чтобы больше не вернуться. Геббельс по радио возвестил, что «фюрер в Берлине, что он никогда не покинет Берлин, и что он будет защищать Берлин до последнего». В этот вечер сотрудники штаба, оставшиеся в бункере, начали жечь там документы.

Худшее было еще впереди. Рейхсмаршал Геринг, услышав об истерической сцене 22 апреля и ухватившись за какую-то фразу, якобы о «переговорах», которую Гитлер адресовал Кейтелю и Йодлю, начал энергично действовать и послал телеграмму в бункер. Несмотря на верноподданную фразу, добавленную, очевидно, по зрелому размышлению, что «слова не повинуются мне, чтобы выразить…» и т. п., смысл послания был болезненно ясен. Геринг входил в наследство: «…Полное руководство рейха со свободой действий как внутри, так и вовне… Если от вас не последует ответа до десяти часов вечера сегодня, я буду считать, что свобода действий у вас отнята и что условия вашего указа[139] выполнены, и буду действовать на благо нашего отечества и нашего народа».

Шпеер сказал о Гитлере после войны: «Он мог свирепо ненавидеть и в то же время прощать почти все тем, кого он любил». И узы прежнего товарищества оказались для него слишком прочными, чтобы он смог полностью изменить свое отношение к закадычному приятелю с двадцатилетним стажем. Этим делом занялся Борман, приказавший службе СС в Оберзальцберге немедленно арестовать Геринга, но фюрер настоял на том, чтобы ему была сохранена жизнь в виду его прежних заслуг перед партией. Это решение фюрера было должным образом передано Борманом рейхсмаршалу по телеграфу в тот же вечер.

Все желания рейхсляйтера Бормана начали осуществляться с леденящей точностью. Всего через несколько дней последовала вторая часть – устранение Верного Генриха. Дело в том, что «национальный вождь» решился наконец взять на себя задачу формирования нового правительства, партии национального единства (название было придумано Шелленбергом), состоящего главным образом из высших чинов СС, которые должны были заняться административными делами, в то время как Гиммлер, Шелленберг и Шверин фон Крозиг будут ведать дипломатией.

28 апреля новость об этих делах Гиммлера достигла бункера. Гитлер уже не мог больше ничего сказать. Он уже излил всю свою жалость к себе, говоря с Ханной Рейч 26 апреля:

«Теперь ничего не осталось! Не сохранили ни верности, не посчитались с честью; нет такой злобы, нет такого предательства, которые бы не навалились на меня. Это конец».

Сам Берлин был обречен с момента назначения Дёница и Кессельринга. Ибо это было молчаливым признанием того, что отныне Германии придется сражаться – если она вообще сможет это делать – двумя частями, и раз эти части все время сокращались, находившийся между ними город должен был неминуемо пасть. Гейнрици и группа армий «Висла» быстро оттягивали назад свой правый фланг, чтобы образовать южную стенку «квадрата», опирающегося на Балтику и Эльбу. Шёрнер, с самыми сильными войсками, оставшимися у рейха, прочно завяз в Карпатах. Венк, назначению которого так энергично сопротивлялся в январе Гитлер и который теперь командовал армией против американцев, получил личное послание, написанное от руки вечно покорным фельдмаршалом Кейтелем. Он умолял Венка повернуться спиной к Эйзенхауэру и двигаться на восток, на спасение Берлина. Венк двигался крайне медленно. Гарнизон же Берлина, если не считать кое-как вооруженные нерегулярные войска, насчитывал уже менее 25 тысяч человек: 57-й корпус Муммерта из двух регулярных, но малочисленных пехотных дивизий; дивизия СС «Нордланд»; батальон французских СС («Шарлемань») и охранный батальон СС Монке.

Гром артиллерийского обстрела русских теперь слышался в тоннелях самого бункера, и к 27 апреля советские танки прорвались к Потсдамской площади. Из сада рейхсканцелярии сквозь треск стрелкового оружия слышался грохот их танков. Под землей человек, заставивший содрогнуться мир, сам трясся от подавляемой истерики и мук отказа от привычных успокоительных лекарств. Его приказы теперь могли доходить только до нескольких частей, среди которых фанатичный гитлерюгенд продолжал оборонять мосты через Шпрее в надежде на ожидаемый подход «деблокирующей» армии Венка и французов, трое из которых – такова ирония истории – были последними, кого Гитлер успел наградить Рыцарским крестом. Фюрер, у которого под ружьем еще было почти 6 миллионов человек, мог распоряжаться едва ли одной дивизией. Ни одно восхождение в истории не было таким бравурным, ничья власть так абсолютна, ни одно падение так стремительно.

Но по крайней мере, осталась одна черта характера Гитлера – его личная храбрость. Он сказал, что останется в Берлине и умрет в нем. Так он и сделал. Гитлер мог презирать прусскую аристократию, но было мало уходов со сцены истории, при которых так скрупулезно был соблюден рыцарский кодекс.

Гитлер написал свое завещание, сказал несколько слов каждому из окружавших его людей, прощаясь с ними, отравил свою верную собаку. Затем на официальной церемонии «сделал честной женщиной» свою любовницу, удалился в аванзал и застрелился.

Он сам написал свою эпитафию за двадцать лет до этого:

«В редкие моменты человеческой истории иногда происходит так, что в одном человеке соединяются практический политик и политический философ… Такой человек стремится к целям, которые постижимы только для избранных. Поэтому его жизнь разрывается ненавистью и любовью. Протест современного поколения, которое не понимает его, борется с признанием будущих поколений, для которых он также работает».

В течение нескольких часов магия еще не исчезала. Борман, справедливо опасаясь, что известие о самоубийстве фюрера лишит бункер всякого ореола власти, продолжал слать телеграммы Дёницу, Кессельрингу, Шёрнеру, не упоминая о смерти Гитлера. Тела Гитлера и Евы Браун были вынесены по аварийной лестнице в сад, где совсем недавно бегала и принюхивалась Блонди на своих ежедневных прогулках с сержантом-эсэсовцем, и опущены в воронку от бомбы. На них вылили несколько канистр бензина и подожгли.

Когда пламя взметнулось к небу, напряжение повиновения, окутывавшее бункер и сам рейх, ослабло. В когда-то священном зале для совещаний курили. И когда это известие распространилось повсюду, огромная структура германской военной машины рассыпалась. В безумном порыве «спасайся, кто может» люди сбрасывали мундиры, сбривали усы, прятали золото и документы, жгли все, что могло навредить им, – от флагов до любительских фильмов. Только германская армия сохраняла до конца видимость дисциплины, иногда даже обмениваясь выстрелами с эсэсовцами[140]. Но внушавшие ужас «черные ландскнехты» были готовы на все, лишь бы спасти свою шкуру.

Некоторым это удалось. Другие встретили позорный конец вроде группенфюрера СС Пауля Грейзера, которого возили в клетке напоказ всей Познани, прежде чем повесить, или Ганса Прюцмана, главы полиции СС на Украине, умершего в агонии от цианида на пустой желудок. Начальник Прюцмана Эрих Кох, гауляйтер Украины и Восточной Пруссии и один из самых ненавидимых людей, всплывших на поверхность в эру нацизма, выжил. Он ухитрялся избегать депортации в Польшу до 1950 года и, по-видимому, так никогда и не был привлечен к суду. Другая фигура, Генрих Лозе, который пытался основать наследственное маркграфство Белоруссии и письменно выяснял, должен ли он отбирать евреев для умерщвления, «невзирая на потребности промышленности», получил небольшой тюремный срок и еще в 1964 году получал пенсию от боннского правительства.

Конечно, настоящих злодеев больше спаслось, чем было поймано. У них был слишком большой запас времени, чтобы подготовить бегство, открыть анонимные счета в Цюрихе, купить на имя подставных лиц недвижимость в Испании, Южной Америке, Ирландии и Египте.

Среди них были группенфюрер Глюке, начальник инспектората концлагерей; Вирт, командовавший системой истребления в Плашуве, в Польше; Гейнц Ламмердинг, начальник штаба группы армий «Висла» Гиммлера и один из высших офицеров СС (он был ответственным за «ликвидацию» французской деревни Орадур-сюр-Глан, когда его дивизия «Рейх» двигалась через Францию в 1944 году).

Вообще говоря, тем, кто был замешан в зверствах только на Востоке, сильно повезло, если они не попали под первую волну экстрадиций, потому что скорое начало «холодной войны» ослабило и затормозило процессы привлечения их к ответу. (Генерал Рейнеке, лично ответственный за смерть 3 миллионов русских пленных, был приговорен к пожизненному заключению.) Если же удавалось затянуть процесс достаточно долго, то обычно его рассматривали в германском суде с точки зрения теории генерала Клея. Так, Бах-Зелевски был осужден на 10 лет (условно) мюнхенским судом. Макс Симон, командир «Мертвой головы» до 1943 года, был вообще оправдан, а Готтлоб Бергер, приговоренный к 25 годам, отсидев два года, был освобожден.

Вероятно, самый мерзкий из всего скопища, Дирлевангер, был окружен с остатками своей бригады у Хальбе в апреле 1945 года. Вся эта часть и много гражданских лиц были расстреляны русскими. Говорят, что сам Дирлевангер спасся, спрятавшись под грудой трупов. В 1955 году он всплыл в Египте, и живет припеваючи на своей вилле в Каире, хотя, по слухам, израильтяне периодически присылают ему бомбы в посылках.

Зловещий доктор Гебгардт, который предвидел «неприятности» и поэтому уговаривал Гитлера сделать его главой германского Красного Креста и специально ездил в бункер, чтобы официально получить иммунитет по долгу службы, обнаружил (и это приятно отметить), что англичане попросту проигнорировали это и после весьма тяжкого для него двухлетнего периода повесили его. Штурмбаннфюрер Рашер, отвечавший за проведение «опытов» по влиянию высоты и замораживания (включая печально известные эксперименты с «человеческим теплом» от обнаженных девушек-цыганок) уже был ликвидирован Гиммлером в ходе недолгих попыток «почистить» лагеря во время консультаций рейхсфюрера с Бернадотом. Генерала Бласковица, одного из командиров германской армии в Польше, порядочного человека, несколько раз поднимавшего в ОКХ вопрос о поведении СС, арестовали американцы, а в лагере его задушили охранники СС, которых комендант нанял на работу в качестве якобы «надежных» людей.

Самой бесславной и, вероятно, одной из самых мучительных, была смерть «национального вождя». После нескольких неприятнейших дней в Фленсбурге, где он пытался подольститься к Дёницу и вернуть себе былое величие, испытывая унижения, которые все время ставили в тупик его штаб, его бросили многие из его ближайших компаньонов. Они уже спешили по своим новым адресам на скотоводческие ранчо Аргентины или собирать бабочек в Швейцарии. Гиммлер незаметно исчез. Чисто выбритый, в форме рядового, с черной повязкой на одном глазу, он был пойман англичанами, признался, кто он есть, но потом, потеряв самообладание, разжевал капсулу с цианидом, спрятанную за десной.

Что касается русских генералов, то бедный Власов, который кончил свою военную карьеру, как и начал ее, сражаясь с немцами в рядах словацких партизан, сдался Паттону. Его препроводили в Москву и через год повесили. Большинство его прежних коллег, с честью вышедшие из суровых испытаний 1941 года, стали старшими командирами в самой мощной армии, которую когда-либо видел мир. Жуков, Конев, Рокоссовский, Толбухин, Малиновский – все командовали фронтами. Другие, как Рябышев и Катуков, были во главе танковых армий. Некоторые, как Черняховский, погибли в бою. Большинство ушло в тень с усилением влияния Сталина и гегемонии партии, которые последовали за окончанием войны.

Старые маршалы – Буденный и Ворошилов, – давно задвинутые на задний план, время от времени фигурировали в официальных мероприятиях в качестве увешанных орденами символов, имевших некоторую церемониальную ценность. Солдаты вмешивались в политику на свою погибель. Жуков и Ворошилов оба пытались встать на пути Хрущева – хотя и с разных сторон, – и оба вследствие этого оказались в опале. Малиновский, отважившийся на это позднее, был более удачлив и в 1964 году являлся министром обороны.

Для Чуйкова, героя Сталинграда, судьба припасла особую награду. Не столько назначение главнокомандующим, хотя и это пришло к нему в свое время, сколько ту особую роль, которую он сыграл 1 мая 1945 года. Ибо именно Чуйков, специалист по уличному бою и его 8-я гвардейская армия (прежняя 62-я в битве на Волге) возглавили наступление на Берлин. В этот день к нему прибыл генерал Кребс, который, еще с тремя офицерами, выбрались из бункера под белым флагом, чтобы вести переговоры о капитуляции.

Кребс немного говорил по-русски и на каком-то этапе своей карьеры даже «был обнят» Сталиным, но как человек он был «ловким, всегда выплывающим» типом. С откровенной невыразимой наглостью он попытался заговорить с Чуйковым на равных, начав разговор с общих тем: «Сегодня Первое мая, великий праздник для обеих наших наций…»

Семь миллионов погибших русских, половина России опустошена, с каждым днем открываются новые свидетельства невыразимых зверств, которые творили немцы над советскими военнопленными и мирными людьми… И все же ответ Чуйкова был образцом сдержанности, доказательством хладнокровия и саркастического юмора этого человека. Он сказал: «У нас сегодня великий праздник. А как там у вас – трудно сказать!»

Приложение

БОЕВОЕ РАСПИСАНИЕ ГЕРМАНСКИХ АРМИЙ на 22 июня 1941 г.

ДИСПОЗИЦИЯ СОВЕТСКИХ АРМИЙ на 22 июня 1941 г.

Примечания

1

Генерал-полковник Франц Гальдер назначен начальником Генерального штаба в 1938 году, снят в сентябре 1942 года.

2

Oberkommando des Heeres – Верховное командование сухопутных сил, далее везде ОКХ.

3

Шпеер Альберт – личный архитектор Гитлера. Стал министром вооружения и военного производства в 1942 году.

4

Диадохи – полководцы войск Александра Македонского, которые после его смерти враждовали из-за передела империи. Некоторые современные авторы (например, Тревор-Рупер и Александр Даллин) используют это слово для обозначения высших нацистских вождей.

5

Борман Мартин – глава руководства нацистской партии после побега Гесса на самолете в Британию в мае 1941 года; личный секретарь Гитлера с апреля 1943 года. Исчез в апреле 1945 года после самоубийства Гитлера.

6

Гиммлер Генрих – рейхсфюрер СС с 1929 года; полицай-президент в Баварии в 1933 году; глава политической полиции рейха в 1936 году; министр внутренних дел в 1943 году; главнокомандующий внутренними войсками с июля 1944 года; главнокомандующий армией Рейна и Вислы с 1944-го по март 1945 года. Совершил самоубийство в британском центре допросов в Люнебурге.

7

Геббельс Пауль Йозеф – министр пропаганды, гауляйтер Берлина, полномочно отвечавший за «тотальную войну». Совершил самоубийство в Берлине 1 мая 1945 года.

8

Геринг Герман – премьер-министр Пруссии с 1930 года; главнокомандующий ВВС; председатель Совета обороны рейха; имел звание рейхсмаршала – высшего офицерского звания в вооруженных силах. Совершил самоубийство в Нюрнберге 15.10.1946.

9

Риббентроп Иоахим фон – посол в Лондоне в 1936–1938 годах. Министр иностранных дел в 1938–1945 годах. Повешен в Нюрнберге в октябре 1946 года.

10

Розенберг Альфред – глава отдела иностранной политики в партии. Министр восточных территорий с апреля 1941 года. Повешен в Нюрнберге в октябре 1946 года.

11

Кох Эрих – гауляйтер Восточной Пруссии в 1930–1945 годах. Рейхскомиссар Украины в 1941–1945 годах. Выдан Польше в 1950 году и исчез.

12

Сект Ганс фон – генерал-полковник, главнокомандующий германской армией в 1919–1930 годах.

13

Гинденбург Пауль фон (1847–1934) – фельдмаршал, начальник Генерального штаба в 1916–1919 годах; президент Германии в 1925–1934 годах.

14

Шлейхер Курт фон – генерал-полковник, министр обороны в 20-х годах и канцлер в 1932 году. Советовал Гинденбургу не иметь дел с Гитлером.

15

Бредов Курт фон – генерал-майор, преемник Шлейхера в министерстве обороны в 1932 году, человек аналогичных политических взглядов.

16

Рундштедт Карл Рудольф Герд фон – «фельдмаршал, который не проиграл ни одного сражения (кроме Нормандии в 1944 году)». Командовал группой армий «Юг» в России в 1941 году.

17

Самое наглядное описание того, как возникали эти директивы, дано профессором Тревор-Рупером:

«Ежедневно в полдень у Гитлера проходило совещание по текущему положению, на котором Йодль [начальник штаба] читал доклад, подготовленный для него Варлимоном [заместителем начальника штаба в ОКБ]. Гитлер слушал, обсуждал положение и затем после завершения дебатов отдавал приказы. Эти приказы вместе с полным протоколом обсуждения затем передавались Йодлем Варлимону для переработки их в официальные документы и потом вручались по назначению».

Это верно, что главнокомандующий Браухич имел доступ к Гитлеру. Он, а иногда и отдельные командующие армиями вызывались в штаб-квартиру фюрера. Но, как указывает профессор Тревор-Рупер, «…их появления не были регулярными, и они не могли соперничать с постоянными придворными. Кроме того, Гитлер предпочитал иметь дело с ними через Кейтеля и Йодля. Он не любил новых лиц. Ему нравились Кейтель и Йодль, которые постепенно превратились в нечто вроде ординарцев… а Кейтелю и Йодлю нравилась та монополия власти, которую им обеспечили их старательность и раболепство. Вследствие этого Кейтель и Иодль, становясь все более необходимыми фюреру, были все более ненавистны генералам в ОКХ и в войсках».

18

Бек Людвиг – генерал-полковник, начальник Генерального штаба в 1935–1938 годах. Позднее выдвинут в качестве главы нового Германского государства заговорщиками 20 июля; совершил самоубийство после провала заговора.

19

Этот разговор взят из Меморандума Джона, приведенного Уилер-Беннетом в «Немезиде власти». Обстановка иллюстрирует удивительную свободу, с которой мятеж обсуждался в высших кругах армии. Попитц (Иоханнес Попитц, 1884–1944, прусский государственный министр и министр финансов, близкий друг генерала фон Шлейхера, убитого СС в 1934 году, и один из самых старых участников «кружка Сопротивления») посетил Браухича осенью 1939 года и «упрашивал его прибегнуть к действию ради чести армии и спасти Германию из когтей черных ландскнехтов СС». Браухич «практически молчал» в продолжение всего разговора, но в конце спросил, есть ли еще шанс обеспечить приемлемый для Германии мир. Позднее генерал Томас приехал к нему, чтобы передать некоторые детали «условий», на которых папа был готов действовать в роли посредника в переговорах с Британией. Реакция главнокомандующего была неожиданно спокойной. Хотя он с сокрушением признал, что «все это – чистая государственная измена», но ограничился тем, что сказал Томасу, что, «если тот будет настаивать на встречах с ним по этому вопросу, он посадит его под домашний арест».

20

Гудериан Гейнц – генерал-полковник, ведущая фигура в танковых войсках германской армии. Командующий 2-й группой бронетанковых войск в 1941 году; генерал-инспектор бронетанковых войск в 1943 году; начальник Генерального штаба сухопутных войск в 1944 году.

21

Йодль Альфред – генерал-полковник, начальник штаба в ОКХ в 1938–1945 годах.

22

Это фиглярство было усугублено костюмом Геринга. На нем была белая рубашка с отложным воротником под зеленым камзолом, украшенным крупными пуговицами, обтянутыми желтой кожей. Кроме того, на нем были серые шорты, выставляющие напоказ его увесистые ляжки. Это великолепие оттенялось парой здоровенных шнурованных ботинок. В довершение всего его пузо было стянуто красной портупеей, богато инкрустированной золотом, на которой болтался узорный кинжал в здоровенных ножнах из того же материала.

«До сих пор я думал, что мы тут собрались с серьезными целями, – ядовито комментировал эту картину Манштейн [в тот момент полковник в отделе планирования], – но Геринг, видно, принял это за бал-маскарад».

23

Гудериан в связи с этим приводит один эпизод: «Весной 1940 года Гитлер приказал, чтобы русской военной миссии показали наши танковые училища и заводы; в этом приказе он настаивал, чтобы от них ничего не скрывали. Русские офицеры наотрез отказались поверить, что TIV является нашим самым тяжелым танком. Они не раз повторяли, что мы, по-видимому, прячем от них самые последние модели, и жаловались, что мы не выполняем приказа Гитлера показать им все. Они так много говорили об этом, что мало-помалу наши конструкторы и специалисты из артиллерийско-технического управления пришли к выводу: «Наверное, у русских уже есть более тяжелые и лучшие танки, чем у нас». В конце июля 1941 года на фронте появился танк Т-34, и загадка новой русской модели разрешилась».

24

Троцкий Лев – военный нарком в марте 1918 года. Снят в 1925 году; изгнан из страны в 1928 году; убит в 1940 году.

25

Тухачевский М.Н. – маршал, начальник штаба Красной армии в 1926–1928 годах. Уволен в мае 1937 года, казнен в июне 1937 года.

26

Мадам Табуи – журналистка, вращавшаяся в высшем парижском обществе в 1930-х годах и ухитрявшаяся с одинаковым успехом играть роль «роковой женщины», сводни и оракула (она также баловалась астрологией). Собранные повсюду крохи информации фигурировали в ее публикациях в виде откровений или «предсказаний».

27

Капитан Б. Лиддел-Гарт и генерал-майор Дж. Ф.Ч. Фуллер – стратеги применения бронетанковых войск. Их работы оказали большое влияние на создание первой бронетанковой дивизии в германской армии (хотя вначале германский Генеральный штаб не особенно интересовался их концепцией).

28

Фактически этот танк стал рабочей основой знаменитой «тридцатьчетверки», «лучшего танка в любой армии вплоть до 1943 года», как сказал Гудериан.

29

Эта операция, осуществленная после семи лет кровопролитных конфликтов между Россией и Японией на Дальнем Востоке, наконец решила вопрос в пользу России. Несмотря на участие в ней более четверти миллиона человек, она не привлекла особого внимания на Западе, так как совпала по времени с нападением Гитлера на Польшу и началом Второй мировой войны. Но она имела глубокое стратегическое значение. Японцы больше не выступали против России, даже в самые тяжелые дни ноября 1941 года. Они усвоили горький урок недооценки Советов и, в отличие от других, не желали повторить его.

30

Более точный текст этих приказов можно найти в параграфе два введения «Временного полевого устава Рабоче-Крестьянской Красной армии» (Наркомат обороны, 1937 год): «Постоянное стремление схватиться с врагом с целью его уничтожения должно лежать в основе подготовки и действий каждого командира и бойца Красной армии. Безо всяких дополнительных приказов враг должен быть смело и решительно атакован в любом месте, где бы его ни обнаружили».

31

Генерал Гюнтер Блюментритт, начальник штаба у фельдмаршала фон Клюге, приводит ответ из русского штаба: «Вы с ума сошли. И почему ведете переговоры открытым текстом?»

32

Большинство русских танков были снаряжены бризантными боеприпасами для «непосредственной поддержки» пехоты, и замена их на бронебойные снаряды для борьбы с танками только что началась.

33

Это были 5-я (генерал-майор танковых войск М.И. Потапов), 6-я (генерал-лейтенант И.Н. Музыченко), 26-я (генерал-лейтенант Ф. Костенко) и 12-я (генерал-майор П.Г. Понеделин).

34

24 июня Гальдер отметил в дневнике: «Интересное историческое совпадение – Наполеон овладел Вильной тоже 24 июня» и приписал (подчеркнув эти слова): «Новый тяжелый танк у противника!»

Танк Т-34 поступил в отдельные танковые бригады в мае 1941 года и участвовал в боях уже в первую неделю кампании. Отнюдь не в битве под Москвой, как иногда утверждают.

35

Это сокращение от Oberst des Heeres, главнокомандующий сухопутных сил – именно так Гальдер всегда называл Браухича в своем дневнике.

36

Баке Герберт – министр продовольствия и сельского хозяйства.

37

Со временем одна из «блондиночек» Кубе подложила противопехотную мину ему в постель, и его разорвало на куски.

38

Ламмерс Ганс – глава Верховного суда рейха в 1933–1945 годах.

39

26 августа 1941 года Геринг писал Гиммлеру: «Я просил рейхе-комиссара восточных территорий отнестись с должным пониманием к вашим требованиям в деле снабжения и распределения военных материалов и потребительских товаров…»

40

Гизевиус в своей книге «То the Bitter End», London, 1948, пишет, как, будучи гауляйтером Восточной Пруссии, Кох организовал «Институт имени Эрика Коха» и «непринужденно изымал средства из его фондов, когда нуждался в деньгах для своих дворцов или прочих развлечений…».

41

Не путать с его родственником графом Фрицем фон дер Шуленбургом, заместителем полицай-президента Берлина. Оба стали впоследствии участниками заговора 20 июля.

42

За неделю до вторжения Риббентроп направил напыщенную ноту Ламмерсу: «Территория, которая будет оккупирована германскими войсками, будет со многих сторон граничить с иностранными государствами, чьи интересы будут тем самым значительно затронуты… Мининдел не может согласиться с отсутствием на месте его представителей, глубоко разбирающихся в делах иностранной политики и хорошо знающих местные условия».

43

В апреле 1942 года министр иностранных дел устроил «конференцию» в отеле «Адлон». Присутствовало около 40 человек, членов всяких правительств в изгнании отовсюду вплоть до Анкары, в том числе граф Геракл ее Багратион – претендент на трон Грузии, а также внук кавказского бандита Сайд Шамиль.

44

Это отношение к Гёпнеру определило и его последующую судьбу: в 1941 году он был уволен, в 1944-м – казнен.

45

Генерал-майор танковых войск Потапов, командующий 5-й армией.

46

В Вязьме находились дивизии: 64-я, 53-я, 19-я, 120-я, 124-я, 129-я, 29-я, 158-я и 128-я; в Брянске – 132-я, 6-я, 160-я, 55-я, 56-я, 1-я Рабочая, 148-я, 145-я, 135-я, 140-я, 232-я и 46-я.

47

Раздражение Гальдера против Гитлера стало отражаться в его записях через несколько дней после его фатально не точного прогноза 3 июля. Он ворчал, что «верховный командующий не доверяет своим полевым командирам и уровню образования и подготовки старших офицеров!». Его мнения относительно спора о нанесении удара в центре таковы, что Директива № 33 приведет к тому, что «теперешние успешные операции захлебнутся» и что «операции, предписанные фюрером, вызовут разбрасывание сил и застой на решающем направлении к Москве. Бок будет настолько ослаблен, что не сможет атаковать».

Гальдер, по-видимому, решительно изложил свои взгляды Браухичу, но оба проявили некоторую робость в своих протестах Гитлеру. Находясь на вершине руководства сухопутными силами, они, по-видимому, выражали мнение большинства. Один Рундштедт, настаивавший на наступлении только на Северном фронте, и Клюге (который не переносил Гудериана) были против, хотя, вероятно, командиры в группах армий «Север» и «Юг» – Лееб, Рейхенау, Клейст и Гёпнер – не возражали против предлагаемого увеличения численности личного состава, предлагаемой Директивой № 33.

48

«План Гудериана был очень смелым, – сказал он Лиддел-Гарту. – Был большой риск в обеспечении пополнениями и снабжением. Но это было бы меньшим из двух рисков. Масса времени была бы потеряна на совершение поворотов танковыми войсками для замыкания кольца вокруг обойденных ими вражеских сил».

49

На самом деле «более ожесточенное сопротивление», о котором говорил Блюментритт исходило от двух небольших ударных сил, образованных из элементов тыловых войск, которыми командовали два генерала, имена которых позднее стали грозно звучать для немцев, – Конев и Рокоссовский.

50

Гудериану пришлось долго ждать, прежде чем он смог отомстить Клюге. 21 июля 1944 года (на следующий день после покушения) он был выдвинут на пост начальника Генерального штаба лично Гитлером. После полудня, по словам Гудериана, «разговор пошел об отдельных людях. Мои просьбы [относительно некоторых других назначений] получили одобрение. В этой связи я заметил, что новый главнокомандующий группой «Запад» [Клюге] лишен дара управления крупными танковыми соединениями, и поэтому я предложил дать ему другое назначение».

51

Гальдер приводит следующую численность войск в секторе группы армий «Центр» на 1 августа.

Со стороны Германии 42 пехотные дивизии, 9 танковых, 7 моторизованных, 1 кавалерийская.

Со стороны России 26 стрелковых дивизий, 7 танковых (неполного состава, сосредоточенных в основном в Смоленском котле, откуда были эвакуированы люди, а не техника), 1 кавалерийская дивизия.

52

Приказ 137-й пехотной дивизии 02:30, 2 августа 1941 года: «продолжать наступать в течение ночи с тем, чтобы как можно скорее достичь главной дороги на Москву». Гудериан 3 августа генералу Гейру (командиру 9-го корпуса): «Я указал ему на огромную важность удержания шоссе на Москву».

53

В заговоре активно участвовали два личных адъютанта Бока – граф фон Гарденберг и граф Генрих фон Лендорф. Также активны были полковник барон фон Герсдорф, полковник Шульце-Брюттгер, подполковник Александр фон Фосс, майор Ульрих фон Эртцен, капитан Эггерт и лейтенант Ганс Альбрехт фон Боддин.

54

Пример «реализма» Бока в политических делах. В 1943 году, когда к нему прямо обратился Томас за поддержкой, он заявил, что окажет ее только в случае, если Гиммлер тоже будет участвовать в заговоре.

55

Хойзингер – полковник, начальник оперативного отдела в ОКХ, который представлял Гальдера.

56

Именно в этот вечер Гальдер сделал свою широко известную запись в дневнике: «Мы рассчитывали на 200 русских дивизий. Теперь мы уже насчитали 360. Наш фронт на этом широком пространстве слишком тонок, он не имеет глубины. Вследствие этого неприятельские атаки часто бывают успешными».

57

39-й, состоявший из 12-й танковой и 18-й и 20-й моторизованных дивизий.

58

Кингисеппский сектор: генерал-майор В.В. Семашко – три стрелковые дивизии и береговая артиллерия;

Лужский сектор: генерал-майор А.Н. Астанин – три стрелковые дивизии;

Восточный сектор: генерал-майор Ф.И. Стариков – одна «ополченская» дивизия и одна горная бригада с артиллерией.

59

Существовало три рода таких организаций. Самая крупная – ополчение, или Народная армия, собранная из более или менее воодушевленных широких слоев населения, плохо вооруженная и практически не имевшая средств связи. (Сирота пишет, что кроме «нескольких» винтовок и пулеметов «…рабочие были вооружены в основном «молотовским коктейлем» и ручными гранатами; кроме того, у них было около 10 тысяч дробовиков и около 12 тысяч мелкокалиберных и учебных винтовок, отданных жителями».)

Сливки ополчения были сформированы в дивизии и имели улучшенное вооружение. Этим соединениям Ворошилов дал название «гвардейские» дивизии. (Почти в то же время при реорганизации Красной армии отбирались части, особо отличившиеся в боях. Они получили название «гвардии». Поэтому вначале могла быть путаница, но в дальнейшем гвардией назывались только регулярные части.)

Третью группу составляли так называемые «заградительные батальоны», состоявшие из членов партии, комсомола и служащих НКВД. Эти части были сформированы для борьбы с немецкими парашютистами и были хорошо вооружены. Судя по политическому элементу в их составе, они, по-видимому, использовались для обеспечения «внутренней безопасности».

60

«Земляные валы» свыше 620 миль длиной; более 400 миль противотанковых рвов; 185 миль засек; 5 тысяч земляных, деревянных и бетонных огневых точек; более 370 миль проволочных заграждений.

61

В качестве первого заместителя наркома обороны в 1940 году Буденный прибыл в только что аннексированную провинцию Бессарабии, и в Кишиневе в его честь было устроено празднество на винном заводе. К концу банкета устроители сняли полотно с огромного чана, на полтора метра наполненного красным вином. Внутри в теплой красной жидкости плескались обнаженные девушки. Без всяких проволочек Буденный и его адъютанты скинули одежду и присоединились к нимфам в винном бассейне. Вакханалия стала набирать темп, пока еще один гость, огорченный тем, что не смог вскарабкаться в чан, не дал по нему длинную очередь из пистолета-пулемета Томпсона. Трое купавшихся были ранены, а вино, хлеща из дыр, залило весь пол. После этого оргия передислоцировалась в более удобные помещения завода.

62

Тем не менее советские источники утверждают, что эти контратаки задержали 1-ю танковую армию на несколько дней и позволили 6-й, 12-й и 18-й армиям избежать окружения.

63

Текст обращения Военного совета Юго-Западного фронта Сталину, датированного 11 сентября 1941 года, гласит:

«Военный совет Юго-Западного фронта считает, что в сложившемся положении необходимо разрешить общий отвод фронта на тыловую линию».

Начальник Генерального штаба маршал Шапошников от имени Ставки Верховного командования в ответ на это предложение дал приказ отвести две стрелковые дивизии из 26-й армии и использовать их для ликвидации врага, прорвавшегося из района Бахмач – Конотоп. В то же время Шапошников дал понять, что Ставка Верховного командования считает отвод сил Юго-Западного фронта в настоящее время преждевременным.

64

Советские специалисты заявляют, что численность войск Юго-Западного фронта перед началом сражения за Киев была 677 085 человек и что 150 541 солдат были выведены. Таким образом, они допускают потери в 527 тысяч человек, но отрицают, что взятых в плен под Киевом могло быть гораздо больше, чем одна треть немецкой оценки в 665 тысяч, которая вполне могла быть увеличена из-за включения в статистику ополченцев.

65

Гудериан вспоминал: «Я составил доклад о данной ситуации, которая для нас является новой, и направил его в группу армий. Я в понятных терминах охарактеризовал явное преимущество Т-34 над нашим T IV и привел соответствующие заключения, которые должны были повлиять на наше будущее танкостроение. Я заключил призывом немедленно прислать комиссию на мой сектор фронта, которая состояла бы из представителей артиллерийско-технического управления, министерства вооружения, конструкторов танков и фирм-производителей танков… Они могли бы осмотреть подбитые танки на поле боя… и выслушать советы людей, которым приходилось ездить на них, относительно того, что должны учесть в конструкции новых танков. Я также просил об ускорении производства тяжелого противотанкового орудия с достаточной бронебойной мощностью против Т-34». [Примечание автора: эта комиссия действительно была очень быстро организована и приехала в штаб Гудериана 20 ноября.]

66

Всего с войсками, переброшенными с Дальнего Востока зимой 1941 года, было доставлено 1700 танков и 1500 самолетов. Состав войск был следующим:

Забайкалье: 7 стрелковых, 2 кавалерийские дивизии, 2 танковые бригады;

Внешняя Монголия: 1 стрелковая дивизия, 2 танковые бригады; Амурский округ: 2 стрелковые дивизии, 1 танковая бригада; Уссурийский округ: 5 стрелковых дивизий, 1 кавалерийская дивизия, 3 танковых бригады.

67

Рассказ генерал-майора А. Сурченко об этом развенчивает легенду о «рабочих с молотками». Согласно ему, прорыв произошел в секторе 5-й армии, и, так как она не имела резервов, Жуков выделил ей из своего фронтового резерва 180-ю отдельную стрелковую бригаду (командир – Сурченко), 22-й и 23-й лыжные батальоны, 140-й и 136-й танковые батальоны (всего 21 танк плюс 9 танков из 5-й танковой бригады). Прорыв был остановлен танковым батальоном 20-й танковой бригады и оттеснен назад смешанными силами. Сурченко утверждает, что бои продолжались с 1-го по 5 декабря. Две дивизии Московского ополчения (110-я и 113-я) обороняли речной рубеж по реке Наре, но не ясно, участвовали ли они в боях.

68

В силу меньшей численности русских дивизий их «армии» редко превышали эквивалент корпуса в вермахте.

69

Буквально «приказ есть приказ». С начала войны немцы подвели под свои зверства рациональную основу на трех уровнях. Первое: цель оправдывает средства, целью в данном случае считалась «новая Европа». Второе: жертвы – это в любом случае коммунисты, и поэтому их ликвидация означает защиту «свободы». И третье: необходимость выполнять приказ освобождает исполнителя от прямой ответственности за свои действия. Эти аргументы можно регулярно слышать, когда судят военных преступников, и они часто цитируются в печати, хотя были ли они в те времена настолько тщательно продуманы – это уже совершенно другой вопрос.

70

Огоркевич приводит следующие цифры: 5258 танков было поставлено из США, 4260 – из Британии, 1220 – из Канады. Большая часть поставок была выполнена летом и осенью 1942-го и 1943 года, но представляется вероятным, что не менее тысячи были доставлены к началу кампании 1942 года.

71

С севера на юг: 2-я армия (Вейхс), 4-я танковая (Гот) и 6-я армия (Паулюс). Паулюсу предстояло блокировать Сталинград, и он имел необычайно сильную армию из 11 дивизий и танкового корпуса. В нее входили 29-й корпус (генерал Обстфельдер), 17-й корпус (генерал Холлидт), 7-й корпус (генерал Гейтц), 30-й танковый корпус (генерал Штумме) и 51-й корпус (генерал фон Зейдлитц).

72

Эта 16-я моторизованная дивизия была направлена к Элисте, где она шесть месяцев пребывала почти в полном покое и где ее тревожили только патрульные облеты легких самолетов. Как будет видно, ее присутствие стало причиной значительных трений между различными заинтересованными командирами в критические периоды после контрнаступления русских.

73

Паулюс утверждал в своих «Записках»: «И генерал Вейхс, и я обратили внимание на очень длинный и недостаточно хорошо удерживаемый Донской фронт и на таящиеся в этой ситуации опасности». Однако это утверждение следует принимать критически, так как оно не подтверждено другими командирами, присутствовавшими на этом совещании 12 сентября. Далее, «таящиеся опасности» в этот период были в значительной мере воображаемыми, поскольку у немцев имелись еще неиспользованные резервы, и танковые дивизии еще не были перемолоты в трехмесячных уличных боях.

74

Форт Во – центр французского оборонительного периметра под Верденом. Описание его осады (и вероятно, лучшее индивидуальное описание ближнего боя в Первой мировой войне) см. в книге Алистера Хорна «Цена славы» (Alistair Home, The Price of Glory).

75

Практически каждый старший немецкий командир на южном театре после войны демонстрировал свою дальновидность. На самом деле ее проявили или Шведлер, или Блюментритт. Блюментритт был направлен в инспекционную поездку на Донской фронт между Воронежем и Клетской и в докладе высказал мнение, что «было бы опасным держать зимой такой длинный оборонительный фланг». Герлитц приурочивает время этой поездки к началу августа, но сам Блюментритт на допросе показал, что это был сентябрь.

76

Обычно утверждается, что снятие Гальдера произошло из-за его отказа разрешить дальнейшие наступательные операции под Сталинградом, пока не укреплен донской фланг (Лейдеррей, Гёрлитц, Блюментритт, сам Гальдер и т. п.). Однако цепь аргументов в пользу этой версии не кажется достаточно убедительной. См. показания Варлимона Лиддел-Гарту: «Именно из-за этого вопроса [действия русских против группы армий «Центр» у Ржева] произошла последняя ссора между Гитлером и Гальдером, которая привела к снятию последнего».

77

Танки были разделены на 4 танковых корпуса, 3 механизированных корпуса и 14 «отдельных» танковых бригад. Атакующими армиями являлись 5-я танковая армия, часть 1-й гвардейской армии и 21-я армия. На юге – 57-я армия, 51-я и возрожденная 64-я армии.

78

На самом деле это было серьезной недооценкой. К 25 ноября ОКХ установило наличие 143 «соединений». Этот термин обозначает дивизии в пехоте (русская стрелковая дивизия, конечно, была меньше немецкой) и бригады в приложении к танкам и кавалерии. Мрачное упоминание генералом Клюге кавалерии – еще одно доказательство того впечатления германской армии от искусства, с которым русские использовали этот анахронизм на родной почве.

79

Этот корпус состоял из двух дивизий. Одна – румынская танковая дивизия, в основном неподготовленная и оснащенная захваченными французскими танками. Немецкий компонент – 2-я танковая – имел недокомплект, и многие танки были обездвижены из-за того, что мыши прогрызли электроизоляцию. (Это очень странное объяснение подтверждено двумя независимыми источниками.) Вместо того чтобы поставить многие вопросы к осуществлению ухода и обслуживания, на которое это курьезное объяснение не дает ответа, Манштейн ограничивается констатацией, что дивизия, «очевидно, не отвечала требованиям в техническом отношении». Это дело не становится понятнее и от его следствия. Командир корпуса генерал Гейм был немедленно подвергнут военному суду, в котором трибунал возглавлял Геринг, и приговорен к смерти. Но позднее он был реабилитирован на том основании, что «его силы были действительно недостаточны для поставленной перед ним задачи».

80

До образования группы армий «Дон» у Вейхса под командованием были, с севера на юг, 2-я армия, 1-я венгерская, 8-я итальянская, оперативная группировка Холлидта, 3-я румынская и 4-я танковая армии.

81

Как раз перед началом русского контрнаступления ходили слухи, что маршалу Антонеску могут дать группу армий. Полковник Эберхард Финкх, один из лучших начальников транспорта в германской армии (казнен в 1944 году за подозрение в участии в заговоре 20 июля; он был заместителем начальника штаба у Клюге), возглавил генерал-квартирмейстерскую службу.

82

В окружении под Сталинградом находились:

– штабы и вся командная организация 6-й армии;

– штабы пяти армейских корпусов (4-го, 8-го, 11-го, 14-го танкового и 51-го);

– 13 пехотных дивизий (44-я, 71-я, 76-я, 79-я, 94-я, 100-я егерская, 113-я, 295-я, 305-я, 371-я, 376-я, 389-я и 397-я);

– три танковые дивизии (14-я, 16-я и 24-я);

– три моторизованные дивизии (3-я, 29-я и 60-я);

– одна противовоздушная дивизия (9-я).

Кроме того, был ряд специальных саперных частей, две неполные румынские дивизии и хорватский полк. Там должны были также находиться около 8–10 тысяч войск германского второго эшелона, что составляло (исключая союзников) 220–230 тысяч немцев.

83

8-я итальянская армия (генерал Гариболди). Участок итальянцев перекрывался участком 2-й венгерской армии на севере и также включал несколько слабых частей 3-й румынской армии.

84

О полевых дивизиях люфтваффе Балк сказал: «Через несколько дней их не стало – кончились, – несмотря на хорошее техническое оснащение. Их подготовка была абсолютно недостаточной, и у них не было опытных командиров. Это детище Германа Геринга, не имевшее никакого здравого военного обоснования, – за этот абсурд рядовые платили своими жизнями».

85

Нетрудно читать между строк комментария Манштейна по поводу этой дилеммы командования: «Вообще говоря, это нехорошо – подчинять армию или группу армий штабу, имеющему одинаковый статус. Однако в данной критической ситуации это, вероятно, имело бы свои преимущества, конечно, если не будут добавлены какие-нибудь условия. Необходимо было подчеркнуто исключить любую возможность вмешательства Гитлера или группы армий «А». Однако Гитлер не хотел принять мои условия, и в силу этого группа армий «А» осталась автономной».

86

Клейст дал свою версию событий января 1943 года на допросе в конце войны:

«Когда русские были только в 40 милях от Ростова, а мои армии в 390 милях восточнее Ростова, Гитлер прислал мне приказ, что я не должен отходить ни при каких обстоятельствах. Это выглядело как смертный приговор. Однако на следующий день я получил свежий приказ – отступать, беря с собой всю технику. Это было бы достаточно трудно в любом случае, особенно в разгар русской зимы.

Оборона моего левого фланга от Элисты к Дону вначале была доверена румынской группе армий под командованием маршала Антонеску. Сам Антонеску не появился на сцене, благодарение богу! Вместо этого сектор был подчинен Манштейну, группа армий «Юг» которого включала часть румынских сил. С помощью Манштейна нам удалось отойти через Ростовскую горловину, прежде чем русские могли отрезать нас… Но противник оказывал на Манштейна такое большое давление, что мне пришлось послать ему несколько моих дивизий помочь сдерживать русских, которые наступали вниз по Дону на Ростов. Наиболее опасным временем отхода была вторая половина января».

87

Гитлер трижды обращался к истории женщины, совершившей самоубийство. Его первый рассказ значительно отличается от того, что он рассказал Йодлю (после того как ушел Цейцлер) позднее:

«Такая красивая женщина она была, в самом деле – первоклассная. Всего из-за пустяка, оскорбившись на несколько слов, она сказала, «Тогда я могу уйти, я не нужна». Ее муж ответил: «Ну и уходи». Она ушла, написала прощальные письма и застрелилась».

88

На самом деле Шмидт был одним из очень немногих старших офицеров, взятых в плен в Сталинградском окружении, который оставался верен Гитлеру на протяжении всего плена.

89

Энгель Герхард – подполковник, армейский адъютант Гитлера в 1937–1944 годах.

90

Первое выступление по радио произошло 28 мая 1943 года. Но Шмидта Гитлер оценил неправильно.

91

Ешоннек Ганс – генерал люфтваффе, начальник штаба ВВС в 1942–1943 годах.

92

Это впечатление выглядит контрастом со стенографической записью реакции Гитлера на только что услышанную новость, хотя, конечно, это не исключает того, что он испытывал муки совести позднее.

93

Для кампании 1942 года танк III был перевооружен 50-мм пушкой L60, которая пробивала броню Т-34 на близких и средних расстояниях. Танк IV был оснащен 75-мм пушкой L46, которая была аналогична 76-мм пушке, которой был оснащен советский танк, но уступала ей в плане подвижности. Эти модификации вводились на новых танках и на присылаемых для ремонта в Германию машинах, но в конце 1942 года в войсках оставалось много устаревших машин.

94

Лучшим примером этого и, как ни странно, самым долговечным мемориалом Порше является модель «фольксваген», которая, будучи блестяще оригинальной по своему замыслу, потребовала десяти лет детальной доработки, прежде чем смогла выйти на рынок.

95

После ареста (в 1944 году) Шлабрендорфа привезли в тюрьму гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. «Однажды ночью меня вывели из моей камеры… В комнате, куда меня привели, было четверо – комиссар Хабекер, его секретарь-женщина, сержант СД в форме и помощник в гражданском… Пытку проводили поэтапно. Сначала связали мне руки за спиной, затем наложили приспособление, зажавшее все десять пальцев по отдельности. Внутри этого инструмента имелись острия, упиравшиеся в кончики пальцев. Поворот винта заставил инструмент сжаться, и острия впились в пальцы.

Вторая пытка состояла в следующем: меня привязали лицом вниз к раме, напоминавшей кровать, и накинули на голову одеяло. Затем голые ноги засунули в инструменты вроде печных труб, усаженных внутри гвоздями. Снова винтовой механизм сжал эти трубы, так что гвозди впились в бедра и голени».

96

В 1942 году производство танков в Германии было равно 4280, в 1943-м – 6 тысячам. В 1944 году, когда реформы Шпеера и Гудериана дали результат (несмотря на тяжелые бомбежки союзников), производство танков возросло до 9161. Русские в 1943 году произвели 11 тысяч; в 1944-м – 17 тысяч. Но в последнюю цифру могли быть включены самоходные пушки, и если они были включены и в суммарные данные немцев, то разница между двумя этими рядами не так уж выражена, как часто утверждают. Уровень производства самоходных артиллерийских установок и самоходных противотанковых пушек в Германии был на уровне 778 в 1942-м, 3406 в 1943-м и 8682 в 1944 году.

97

Читателям будет интересно узнать, что Бах-Зелевски судили только в 1951 году. Германский суд в Мюнхене дал ему 10 лет «условного заключения».

98

В начале 1917 года новый главнокомандующий французской армией генерал Нивелль начал составлять планы нанесения атаки против уязвимого сектора германской линии фронта, удерживаемого девятью германскими дивизиями, силами 44 французских дивизий. С этими планами войска были ознакомлены вплоть до сержантского состава, и некоторые в феврале попали в руки немцев. В марте немцы отошли от своего уязвимого выступа и встали за линией Гинденбурга, усилив войска еще 34 дивизиями. Несмотря на опасения во французском кабинете министров и среди своих коллег, Нивелль настоял на том, чтобы начать наступление непосредственно против новой германской позиции, не внеся практически никаких изменений в тактические планы. Результатом был полный разгром французов.

99

В возрасте 29 лет Шелленберг блестяще осуществил операцию по похищению двух агентов британской разведки, капитана Пейн-Беста и майора Р.Х. Стивенса в Венло, в Голландии. За это Гитлер лично наградил его Железным крестом.

100

Профессор Тревор-Рупер считает, что преданность Шелленберга Гиммлеру исключает это. В эпизоде с Лангбеном все еще много невыясненного. Но может быть, ключ к позиции Шелленберга может быть найден в его поведении в деле о «еврейских поездах» (см. гл. 22).

101

Некоторое представление о душевном состоянии несчастного Попитца в это время можно получить из собственного свидетельства Гиммлера: «…C этого времени… господин Попитц выглядит как сыр. Когда вы смотрите на него, он белый как стена; я бы назвал его живым воплощением нечистой совести. Он шлет мне телеграммы, он спрашивает меня, что с д-ром X, что с ним случилось; а я отвечаю ему как сфинкс. Так что он не знает, имею ли я какое-нибудь отношение к тому, что произошло, или нет».

102

«Наступление» относится к операции 3-го танкового корпуса против Миусского плацдарма Малиновского.

103

Здесь в записи ошибка: не существовало германских армий с номером больше 25. Вероятно, он имел в виду 4-ю армию, которая вела бои в этом районе.

104

Генерал-полковник Модель был тогда командующим 9-й армией, входившей в группу армий «Центр» Клюге.

105

Последующее обсуждение относится к темпу немецкого отхода от Орла до зимних позиций вдоль Днепра, так называемой линии Гагена. Сначала предполагалось, что это будет постепенный отход от Орла к Карачеву, от Карачева к Десне и от Десны к Днепру, с конца августа до конца осени 1943 года. Для того, чтобы высвободить войска для использования в Италии, Гитлер хотел заставить Клюге начать свой отход гораздо раньше и отходить с большей скоростью, чем планировалось вначале. Германская линия установилась на Днепре в конце сентября. Отход германских войск характеризовался методичностью; с 5 августа по 22 сентября ежедневное расстояние составляло от 1,5 до 3,5 миль.

106

Это наступление было второй из двух операций, запланированных Манштейном на конец июля против плацдарма Конева за Донцом под Изюмом. Как уже было видно, оно так и не состоялось.

107

3епп Дитрих – оберстгруппенфюрер СС, командир танковой дивизии СС «Лейбштандарте», позднее 5-й и 6-й танковых армий.

108

Дивизии СС, 9-я и 10-я, были организованы во Франции зимой 1942/43 года.

109

Генерал-фельдмаршал фон Клейст командовал группой армий «А», которая после отхода с Кавказа удерживала самую южную часть германского Восточного фронта. Новороссийск, порт на восточной стороне Керченского пролива, все еще был в это время в руках немцев.

110

Исключения составлял ряд типов самолетов, а именно «мустанг» и средний бомбардировщик «митчелл». Было поставлено определенное количество транспортных самолетов «дакота», и русские сами сделали по лицензии несколько их вариантов.

111

Самые важные совещания были проведены 27 августа в Виннице, 2 сентября в Растенбурге (Клюге также присутствовал на этом совещании), 8 сентября (с Клейстом) в Виннице и 15 сентября в Растенбурге.

112

Генерал-полковник Гот, один из самых опытных командиров танковых войск в германской армии и человек, непрестанно находившийся в сражениях на Восточном фронте с 22 июня 1941 года, был снят с командования 4-й танковой армией после падения Киева.

113

Эти дивизии были намного ниже (номинальной) численности германских дивизий. На поздней стадии к ним присоединились еще 36 дивизий. С точки зрения соотношения сил у русских было преимущество 4:1 по людскому составу и 6:1 по танкам.

114

Лучшее описание этих событий дано сэром Джоном Уилер-Беннетом в книге «Немезида власти» (Nemesis of Power). Еще одно прекрасное изложение можно найти у Честера Уилмота – «Борьба за Европу» (The Struggle for Europe).

115

То, что Рузвельт намеренно или по легковерию предал Восточную Европу, является настолько печально известным фактом, что не нуждается в повторении. Но следует привести два примера, подтвердившие худшие опасения лондонских поляков.

Когда Рузвельт согласился на признание старой русско-германской границы 1940 года (воскрешенной теперь как линия Керзона), вероятно одним ухом прислушиваясь к реакции собственного народа, он предложил «отдать» Львов новой Польше, «так как это окажет благотворное влияние на американское общественное мнение». Однако, как ни мала была эта уступка, президент с готовностью отказался от нее, сказав, что «…он предлагал это просто для обсуждения, но не собирался настаивать на этом».

Спустя два дня, когда Черчилль в одиночку старался не дать русским навязать новой Польше Люблинский комитет – образованное ими марионеточное правительство из польских коммунистов, – Рузвельт за спиной британского премьер-министра послал Сталину личное письмо, в котором говорилось: «Соединенные Штаты никогда и никоим образом не станут оказывать поддержку временному правительству в Польше, которое было бы враждебно вашим интересам».

116

Широко распространено и мнение, согласно которому русские намеренно приостановили свое наступление, чтобы немцы сделали работу за них (ликвидацию Армии Крайовой). Но это скорее приписывание мотивов (которые вполне могли быть) обстоятельствам, которые сложились в основном случайно. Отношение Рокоссовского к борьбе АК было с самого начала недоброжелательным. Но если бы он вознамерился возобновить стратегическое наступление, он ни в коем случае не позволил бы, чтобы ее существование помешало ему.

117

Оберфюрер СС Оскар Дирлевангер был старым приятелем Готтлоба Бергера, устроившего его на офицерскую должность в легион «Кондор» еще в 1935 году. Когда через два года Дирлевангер вернулся из Испании, пристроить его все еще было трудно из-за его судимости и двухгодичного тюремного срока за преступления против несовершеннолетних девушек в Германии. Однако с помощью всяких темных связей его удалось устроить в войска СС для подготовки первого батальона из уголовников, который должны были включить в состав дивизии «Мертвая голова». Можно проследить, как в ходе войны «отличалась» часть, подчиненная Дирлевангеру, что отражено в делах (и так не особо щепетильного) военно-судебного ведомства. Его пришлось срочно убирать из Кракова, затем из Люблина, где его эксперименты на польских девушках едва ли отличались от садизма и изнасилований в извращенной форме. Он был награжден германским Золотым крестом за свою роль в подавлении Партизанской республики озера Пелик в 1943 году, где было убито 15 тысяч «партизан», но захвачено только 1100 винтовок и 326 пистолетов в качестве «партизанского вооружения». К слову сказать, Дирлевангеру удалось подкупом спастись из лагеря союзников после войны, и в 1963 году он еще жил в Египте.

118

Некоторые исследователи утверждают, что Фегелейн первым обратил внимание на зверства Бах-Зелевски.

119

Эта идея обсуждалась в ОКВ, но от нее отказались из-за близости линии фронта и нехватки нужных самолетов.

120

Бургдорф занимает особое место в мифологии германской армии, потому что именно он приехал домой к Роммелю 14 октября и вручил фельдмаршалу коробочку с ампулами яда. Бургдорф предложил Роммелю сделать выбор – покончить жизнь самоубийством или ехать в Берлин и «сотрудничать» со следствием в связи с информацией, добытой под пытками у Цезаря фон Хофакера, относительно роли Роммеля в заговоре 20 июля.

121

Поведение Рузвельта в дипломатии представляется почти непостижимым. Примером может служить его письмо Черчиллю: «…Я думаю, что могу лично договариваться со Сталиным… он на дух не выносит людей из вашей верхушки. Он думает, что я лучше, и, надеюсь, будет продолжать так думать».

122

Германские оценки были немного завышены, когда говорилось о 225 дивизиях. В действительности у русских было 180 стрелковых дивизий, с 4 танковыми армиями, по 1200 танков в каждой, и дополнительно 23 отдельные танковые бригады. Кроме того, было развернуто только три кавалерийских корпуса.

123

Высокое мнение Гудериана о Гелене, «одном из моих лучших штабных офицеров», по-видимому, разделили и американцы, которые после войны поручили ему возглавить особое управление почти с тем же названием, что и его прежнее, – иностранные армии Востока. Это учреждение впоследствии перешло к боннскому правительству.

124

Теперь мы знаем, что это последнее наступление практически поглотило все вооружение и все людские ресурсы, остававшиеся у Красной армии. Ибо впервые после 22 июня 1941 года Сталин выделил все из своего резерва. Отчасти это диктовалось стратегической необходимостью – русские хотели завладеть как можно большей частью Западной Европы, прежде чем начать мирные переговоры, а отчасти – понятным тактическим просчетом. В разговоре уже после войны Жуков сказал бригадиру Сперлингу: «…Когда мы достигли Варшавы, мы не знали, как сможем продвинуться за Вислу, если только немецкие силы на нашем фронте не будут значительно ослаблены». Русские считали, что Гитлер всегда будет поддерживать максимальное сосредоточение войск против них, даже если это ставило бы под удар его другие фронты.

125

Гудериан прокомментировал это замечание сухим юмором: «На самом деле необходима почти чугунная нервная система, чтобы вести эти зондирующие переговоры с надлежащим спокойствием и ясностью мысли».

126

Позиция Риббентропа при этом разговоре не лишена лицемерия, ибо его личный секретарь фрейлейн Маргарет Бланк, давая показания на Нюрнбергском процессе (27 марта 1946 года), рассказала, как министр иностранных дел лично выбрал своего сотрудника, некоего господина Биргера, для обращения к испанскому послу в Швейцарии. Министр попросил его «выяснить относительно возможности понимания, хотя бы временного характера» со стороны Запада. Дата этого демарша приведена как «зима 1945 года», то есть по крайней мере за несколько недель до его разговора с Гудерианом.

127

Головным элементом у Жукова была 5-я ударная армия (Берзарин), усиленная 2-й гвардейской танковой армией Богданова, которая была выведена из боев в Восточной Пруссии и переправлена через нижнее течение Вислы, хотя, как можно предположить, она не имела полной численности, так как ее пехотный компонент (47-я армия) все еще находилась вокруг Познани.

128

Глогау продержался до 17 апреля, Бреслау – до 6 мая. Советская официальная история войны утверждает, что 1-й танковой армии дали ускользнуть намеренно, так как «ликвидировать ее в этом угледобывающем районе значило бы нанести серьезный ущерб благосостоянию и экономике нашего союзника Польши». Но советские командиры не утруждали себя подобными соображениями, сражаясь даже на собственной территории, как, например, в Донецком бассейне, и весьма маловероятно, чтобы они стали считаться с ними, находясь на чужой земле, если бы располагали средствами и возможностями уничтожить врага на месте.

129

Черняховский был убит снайпером 18 февраля.

130

Грауденц продержался до 6-го, Диршау – до 13 марта.

131

Генерал Бийот был командующим англо– французских армий в Бельгии во время германского прорыва под Седаном в мае 1940 года.

132

На самом деле это не было здравой стратегической оценкой, потому что война на море уже потеряла былое важное значение и Верховное командование союзников считало «более чем вероятным, что противнику удастся снова взять инициативу на море – весной».

133

В своем рассказе об этой встрече Гейнрици вспоминал, что Гиммлер закончил разговор, высказав мнение, что «пришло время вступить в переговоры с нашими западными соседями. Я предпринял шаги. Мои агенты установили контакт». Однако этому очень трудно поверить, потому что только накануне Гудериан, прохаживаясь с Гиммлером в саду рейхсканцелярии, предложил ему пойти к Гитлеру и убедить его заключить перемирие. По словам Гудериана, Гиммлер на это ответил: «Мой дорогой генерал, для этого еще не пришло время».

134

В письменных показаниях под присягой полковник Бехер после войны утверждал, что этот «кто-то» был Шелленберг. Утверждение, возможно бросающее свет на загадку «преданности» Шелленберга Гиммлеру и на его роль в происшедшем раньше деле Лангбена.

135

Поль Освальд – генерал СС, глава управления экономики СС.

136

Глюкс Рихард – группенфюрер, глава инспектората концентрационных лагерей.

137

Главным авторитетом по истории праздничного приема в бункере и последующих событий остается профессор Тревор-Рупер. Он приводит список гостей 20 апреля: Гиммлер, Геринг, Геббельс, Борман, Риббентроп, Шпеер, Кейтель, Йодль, Дёниц, Кребс, Бургдорф и Аксман (преемник Шираха в гитлерюгенде), кроме обычного секретарского состава, СС, докторов и т. п.

138

В действительности Кессельринг уже вел переговоры о капитуляции через группенфюрера Карла Вольфа, еще одного из «действующих лиц» дела Лангбена.

139

Указ от 29 июня 1941 года, в котором Геринг был назван заместителем Гитлера.

140

Когда телохранители Гиммлера, батальон Монке, прибыли в Берлин, они больше старались заниматься ловлей дезертиров, чем выступать против русских танков. Командир 57-го корпуса генерал Муммерт заявил, что «дивизия, в которой больше всего людей, награжденных Рыцарским крестом с дубовыми листьями, должна быть неподвластна этим молодым скотам».

Content

Алан Кларк
План «Барбаросса». Крушение Третьего рейха. 1941–1945

Предисловие

Часть первая «ВОСТОЧНЫЕ МАРШАЛЫ»

Глава 1 СОСТОЯНИЕ ВЕРМАХТА

Глава 2 МАТУШКА-РОССИЯ

Глава 3 ВООРУЖЕННОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ

Глава 4 ПЕРВЫЙ КРИЗИС

Глава 5 РЕШЕНИЕ В ЛЁТЦЕНЕ

Глава 6 ЛЕНИНГРАД: ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ

Глава 7 КРОВОПРОЛИТИЕ НА УКРАИНЕ

Глава 8 НАЧАЛО НАСТУПЛЕНИЯ НА МОСКВУ

Глава 9 БИТВА ЗА МОСКВУ

Часть вторая СТАЛИНГРАД

Глава 10 ПЛАНИРОВАНИЕ И ПОДГОТОВКА

Глава 11 ВЕРМАХТ НА ГРЕБНЕ УСПЕХА

Глава 12 ВЕРДЕН НА ВОЛГЕ

Глава 13 ПОГРЕБЕНИЕ 6-й АРМИИ

Глава 14 ПРИШЕСТВИЕ ГЕНЕРАЛА ФОН МАНШТЕЙНА

Часть третья «ЦИТАДЕЛЬ»

Глава 15 КРИЗИС И ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Глава 16 ПЕРИОД ЗАКРЕПЛЕНИЯ ЗАХВАЧЕННОГО

Глава 17 ВЕЛИЧАЙШАЯ ТАНКОВАЯ БИТВА В ИСТОРИИ

Глава 18 ПОСЛЕДСТВИЯ

Часть четвертая НЕМЕЗИДА

Глава 19 ШЛЮЗЫ ТРЕЩАТ

Глава 20 ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА ПЕРЕХОДИТ В ДРУГИЕ РУКИ

Глава 21 ЧЕРНЫЙ ЯНВАРЬ

Глава 22 ПАДЕНИЕ БЕРЛИНА

Приложение

Примечания